Может быть, более всеохватна страсть повелевать, чем совокупляться.
Умберто Эко. Баудолино

Меньше месяца осталось до триумфального возвращения отца-батюшки нашего свет красно солнышко на заботливо согреваемое усердными почитателями место на троне. Что произойдёт в 2018 году, по истечении 6 предстоящих лет, догадаться нетрудно, поэтому до 2024 года будущее, в общем-то, известно: оно светло и безмятежно, ибо предсказуемо. Холопам светит прожить грядущую дюжину лет под теми же лозунгами, что и прошедшую, и примерно в том же состоянии. В общем, будет и сыро, и тепло.

В такой обстановке художнику становится грустно, и он начинает чувствовать себя обязанным противопоставить гнетущей безысходности собственные творческие силы. От ощущения липкой лжи и мерзкого предательства, которыми отравлена теперешняя действительность, у него начинают чесаться руки. Труднопреодолимое желание сделать хоть что-то, пусть бессмысленное и бесполезное, и оттого нерациональное, но хотя бы способное унять нестерпимый гражданский зуд, толкает его на поиск себя в новых формах.

И тут выясняется, что политическая сатира полнится неисчерпаемым потенциалом в форме старой доброй карикатуры. Оказывается, этот жанр социально наполненного изобразительного искусства прекрасно реализуется средствами компьютерного монтажа. На языке филигранного коллажа и выразительных искажений можно придать такое мощное звучание собственному возмущению, добиться такого яркого воплощения абсурдности происходящего, что зритель, пусть даже и телевизионно зомбированный, окажется грубо низринут в яйцещемящую бездну прозрения и – кто знает! – быть может, даже именно из-за этого всё-таки доползёт до избирательного участка и черкнёт в бюллетене свою галочку назло неизбежности.

А король-то Голлум!

А король-то Голлум!

Не Крошка Цахес, и не Карлик Нос,
Не Чёрт из табакерки, не Кощей
А Голлум – злобен и редковолос –
В карикатуре смотрится смешней.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Dmitry Laudin
Название изображения: «2018 ?»
Источник изображения

Почему именно Голлум? Потому что это актуальное явление если не культуры, то культурной среды текущего момента. Его образ понятен и узнаваем, его поведение объяснимо и манеры пробуждают сочувствие. Он вцепился в кольцо – «Моя прелесссть!» – и никому ни за что его не отдаст, пока есть силы цепляться и не отпускать. Невзирая на политические пристрастия и личные избирательные планы, следует признать, что благодаря найденному сочетанию символов, слитых в почти виртуозной художественной манере, художник достиг своей сатирической цели: его мысль абсолютно понятна, вызывает эмоции и заставляет задуматься. А это значит, что искусство и сегодня остаётся той силой, которая делает будущее непредсказуемым.

Все мы неудачники; все мы умрём.
Фаулз. Аристос

Логика современных инженеров такова: чтобы сделать автомобиль безопаснее, его нужно разрушить. Оценив повреждения, полученные манекенами, специалисты определяют, какие элементы конструкции требуется усилить, чтобы они защитили водителя, а какие – ослабить, чтобы они, разрушаясь при аварии, приняли на себя энергию удара и тем помогли устоять усиленным элементам. А если повезёт, то изучение последствий разрушения может натолкнуть и на принципиально новые идеи, сулящие технологический прорыв и победу в конкуренции с другими брендами. Одна из таких идей, например, привела к тому, что тяжёлый мотор, при лобовом столкновении оказывавшийся в салоне, у современных автомобилей в такой критической ситуации уходит под днище, благодаря чему у пассажиров возрастают шансы попасть на больничную койку, а не на железный стол.

Эта логика – не плод гениального открытия, а всего лишь заимствование у природы. Правда, эволюция куда более безжалостна, чем даже самый изощрённый маньяк-потрошитель. Перебирая тысячи форм, жертвуя мириадами живых существ, она прокладывает дорогу самым совершенным механизмам приспособляемости и выживаемости, какие только могут возникнуть у живого существа, наделяя ими всё, сущее ныне, в том числе человека. Это означает одно: те, кто придёт вслед за нами, будут отличаться от нас и будут совершеннее нас только потому, что мы жили, страдали и умерли. Если с нами этого не произойдёт, то после нас не будет никого. Но, чёрт возьми, как же трудно себе представить, что через сто лет никто из ныне живущих не будет ходить по земле! И если бы каждый из нас тайно не надеялся превозмочь безвременье своими деяниями, то что, кроме надежды, питало бы нас жизненной силой?

Но эта надежда имеет свои пределы: в повседневности мы с радостью освобождаем себя от страданий, тревог и боли, если только это освобождение становится возможным. Технический прогресс паразитирует на этом стремлении: смысл каждого нового научного изобретения, каждой технической новинки, каждого достижения цивилизации сводится к тому, чтобы облегчить человеку его земной путь, доставить ему максимум комфорта при минимуме усилий. Ведь это же естественно, правда? Но тут есть одна проблема.

Человечество катается на своих безлошадных телегах уже более ста лет, а жертв – в относительном пересчёте – меньше, вроде бы, и не становится. Грубо говоря, сколько смертей на сотню автомобилей в год приходилось, столько, похоже, и приходится. Дело тут в том, что как только автомобиль становится безопаснее, водитель тут же притапливает педаль газа. Малейшее усиление безопасности немедленно компенсируется новыми возможностями, которыми – таково правило прогресса – каждый обязан сразу воспользоваться. Ответ на вопрос «Почему?» очень прост: это эволюция человеческого вида продолжает отрывать нам головы в автомобильных авариях, впрыскивать героин в вены, заражать вирусом иммунодефицита, поражать мозг телевизионной пропагандой и творить с нами прочие мерзости, от которых весь наш комфорт и вся липовая безопасность катятся к чёртовой бабушке. Жизнь – это непрерывный краш-тест человека во имя сохранения вида. Поэтому, когда бездушные эксперты эволюции в виде безличных статистических механизмов будут с невозмутимым видом замерять смещение позвонков и фиксировать форму разрыва селезёнки у вашего трупа, выковыриваемого из груды искорёженного металла, не смущайтесь: это необходимо для того, чтобы ваш праправнук получил шанс родиться и пожертвовать собой во имя человечества – так же, как это обязательно сделаете вы.

Краш-тест

Краш-тест

Что жизнь твоя? Сражение
За первенство в судьбе:
Успей своё движение
Облечь в изображение
На финишной стене.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Павел Соло
Название изображения: «The Winner Takes It Wall»
Источник изображения

Что до художника, то его положение и тут разнится с участью соплеменников: сотворяя небывалое ценою ослепляющего и крайне болезненного прозрения, пусть ненадолго, но всё же, он получает божественную возможность сопричастия свершающемуся на небе и на земле посредством творческой энергии, в каждом акте своего творения постулируя недоступное прочим: «Я есмь, ибо свидетельствую сущее перед лицом грядущего». Конечно, ни один художник не избегнет участи размазаться о стену конечности существования. Но мысль о том, что его личный краш-тест предстанет в виде самого настоящего схождения с облаков, наполняет горечь его существования неизъяснимым блаженством.

Зачем затрачивалось столько сил и жизней, чтобы соорудить то, о назначении чего веками даже не будут догадываться?
Стоунхендж

Мечтая об уединении, мы редко задумываемся о том, чего же ищем в нём на деле. Возможность уединиться представляется несбыточной, а потому – гипотетической. И, предаваясь воздыханиям в адрес этой возможности, человек идеализирует её и начинает воспринимать в качестве некоего рая, способного разом избавить от всех проблем, недостижимого, но уже самим существованием своим согревающего сердце. Точно так же на месте уединения может оказаться любой другой миф, вплоть до пули в висок. В данном случае важно одно: где-то там, за облаками, есть свобода, справедливость, ответы на все вопросы и вечность, наполненная блаженством. Там, но ни в коем случае не здесь и не сейчас. А раз так, то можно жить предощущением возможного, не делая ему навстречу ни шагу.

С другой стороны, если бы мы совершали поступки, приближающие нас к уединению, то пришли бы к одиночеству: ценность уединения именно в его недостижимости. Оказавшись же наедине с собой в действительности, большинство из нас почувствует себя запертыми в клетке, из которой во что бы то ни стало необходимо вырваться. Это противоречие перерождает наше представление о мире и о самих себе в ещё одну иллюзию. Она кружится очередным мыльным пузырём среди прочих, образующих пену той пустоты, которую мы привыкли считать собственной личностью. На практике это приводит к тому, что никакого уединения, кроме как в туалетной кабинке, мы себе и помыслить не в состоянии.

А ведь уединение – величайшая движущая сила искусства. Художники творят в уединении, философы в нём сосредотачиваются на осмыслении сущего, поэты высекают созвездия слов, писатели взращивают соцветия вымыслов. Да и любому человеку уединение необходимо для разговора с собой, но это возможно лишь в мире, где ещё не разучились молчать и слушать тишину. Мельтешение суррогатов, в которое технический прогресс превратил человеческую жизнь, не позволяет нам сохранить этот навык. Однако уединиться с собой или с другим и можно, и должно в любой ситуации, даже среди беснующейся толпы или в потоке равнодушных лиц. Для этого не нужно лезть в горы, уходить в леса или погружаться на дно. Для этого достаточно не позволять субстанции своей личности смешиваться окружающим гвалтом, отгородиться от истерики сиюминутности созерцательной отстранённостью. Искусство представляет собой простой и эффективный инструмент, которым можно для этого воспользоваться.

Другой вопрос, что пребывать в уединении не каждому по силам. Самосознание иных настолько огрубело, что сквозь роговую толщу условностей к себе уж не протиснуться. И тогда собственное душевное благополучие начинает казаться избушкой лесника в глухой тайге, палаткой на вершине горы или подлодкой на дне моря – чем угодно, лишь бы оно было недостижимо и не имело никакого отношения к собственному сердцу. А ларчик, тем не менее, открывается просто, и ключи от замка всегда под рукой у тех, кто создаёт и созидает. Художники – в их числе. И они, исследуя уединение, имеют полное право утрировать, объединяя в символ и безмолвие водной пучины, и неприступность каменных уступов, и мечтательную пастушечье-избушечную идиллию. И строить этот символ на основании тайны, предназначение которой неизвестно.

Уединение

Уединение

Наедине с собой побыть непросто:
Для этого потребуется нам
Необитаемый уединённый остров,
Надёжный дом, устойчивый к штормам,
Запас продуктов, рация и яхта,
Электрогенератор, Интернет,
С ракетой ядерной на всякий случай шахта,
Асфальт до пляжа и кабриолет,
Хороший повар, массажисток пара,
Охрана, горничная, личный вертолёт,
Бассейн с купальщицами, полки с антикваром…
Теперь себя лишь нам недостаёт.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Виктор Перякин
Название изображения: «Жили-были…»
Источник изображения

Истинный смысл уединения в том, чтобы найти душевный покой, обрести гармонию, понять себя. Если помнить, что любые атрибуты, кажущиеся необходимыми для этого, на самом деле и есть главные препятствия на пути к себе, то для осмысленной жизни монастырь не потребуется. Достаточно соприкосновения с произведениями искусства, поддерживающими связь человека с самим собой. В контексте сказанного эта способность картины, музыки или стихотворения осуществлять такую связь и есть основной критерий их художественной ценности.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Подсознательное кусает и своих надсмотрщиков.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Замечено, что часто, если не всегда, диалог оказывается феноменальным концентратом противоречия: общаясь во имя обмена мнениями, информацией или настроением, собеседники слышат не то, что им говорится, а то, как они интерпретируют услышанное. Причём, чем выше интеллект, тем глубже эта интерпретация и тем глуше мы в разговоре. В словах другого люди склонны искать подтверждения своему мнению, осведомлённости или настроению, и исключения из этой склонности редки даже среди психологов. Заранее сложившийся взгляд на вещи продиктован нам обстоятельствами, при которых у нас не было возможности высказываться в ответ: впиталось то, чему нельзя было противопоставить свою значимость. Книги, фильмы, Интернет, телевизор или даже подслушанный разговор влияют на нас больше, чем общение с мудрецом, по той простой причине, что внимая мудрецу, каждый всё же заботится о том, чтобы не выглядеть в его глазах идиотом. Полученное же безответным путём внедряется в голову подспудно, минуя этот барьер.

Вот почему электронные коммуникации с таким успехом отгрызают у реальности огромный кусок: виртуализация избавляет нас от тягостной необходимости заботиться об имидже. Но – не освобождает этим, как может показаться на первый взгляд, а напротив, порабощает информационным давлением, от которого нельзя защититься, поскольку тогда уже просто не возникает нужды в этом. Чиновник в мэрии вынужден значительную часть своих доходов и времени тратить на то, чтобы выглядеть и слыть презентабельным и компетентным. Но стоит ему уволиться и стать фрилансером, как труд в пижаме и поедание супа непосредственно из кастрюли быстро снизят его сопротивляемость информационному прессу.

К чему приводит снижение такой сопротивляемости? К тому, что всякое явление реального мира человек становится склонен воспринимать в качестве подтверждения своим костенеющим установлениям, полученным из непроверенных источников. Если же реальность вступает в противоречие с убеждениями, то она игнорируется. Так появляются теории заговоров, эзотерические учения и философии успеха. Те, кто попроще, начинают искать подтверждения приметам, изучать фэн-шуй и обсуждать битвы экстрасенсов. Художники же к этой категории не относятся, и поэтому пытаются обратить открытые ими законы себе на пользу. Но фикус в том, что творить-то приходится для тех, кто засыпает под ящик, утомлённый научно обоснованным передвижением мебели в пределах своей квартиры. Как быть?

Выход напрашивается сам собой: чтобы тебя ценили, подыграй ожиданиям толпы, надели свои работы тревожной символикой, внедри знамения в свои работы, и пусть у каждого твоего зрителя останется свобода личной интерпретации, а у каждой группы – свобода мировоззренческого толкования. А сам с таинственным видом стой в сторонке, никогда не раскрывая рта по поводу того, что это было и как это было на самом деле. Народ любит читать знаки и ощущать себя сопричастным таинственным истинам. Задача художника – всего лишь пробудить это чувство в зрителях и не дать ему угаснуть своей неуместной болтовнёй. И если он последует по этому пути, то может стать пророком.

Знамение

Знамение

Судьба стучится в двери, лезет в окна,
Забилась в уши, ноздри и глаза,
Налипла на ноги, испачкав потолок, но…
Намёк не ясен. Вот так чудеса!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Ящук
Название изображения: «Скворцы улетают»
Источник изображения

Бесценное «Ага, я же говорил!» должно прозвучать в жизни каждого человека хотя бы раз. Художник, уже в силу самого рода своей деятельности, наделён средствами спровоцировать это восклицание в устах зрителя. И тут уже неважно, что будет предметом его творческого внимания: апокалипсические завывания или ловко подмеченный ракурс, главное – суметь это преподнести с самым таинственным видом. Упустить такую возможность непростительно для художника. И в этом смысле представленная работа, конечно же, ни в коем случае не имеет права быть перечеркнутой с такой безжалостной прямолинейностью: «Скворцы улетают». Куда элегантнее было бы, всё-таки, «Знамение».

Но как вы думаете, что делала все эти двадцать лет бедная Пенелопа в Стратфорде за ромбиками оконных переплётов?
Джеймс Джойс. Улисс

Хитроумному Одиссею не сиделось дома: сердце его рвалось на просторы, душа просила подвига, а разум – пищи для мудрости. Жена его, Пенелопа, хоть и была предметом мечтаний сотни изнемогающих от страсти женихов, всё же, будучи всегда под боком, в число его приоритетов не входила. И даже с малолетним сыном Телемахом на руках она не стала препятствием для самого известного путешественника в истории человечества. Он уехал на долгие годы, чем обрёк жену на оборонительную войну против досаждающих женихов, которые, к тому же, ещё и объединились, решив действовать сообща, в расчёте на то, что уж кому-либо из них она таки достанется.

Образ действий ими был избран не бесприятный – гостить в доме Одиссея, вкушать его пищу и поглощать его вино до тех пор, пока либо дом не разорится, либо Пенелопа не уступит одному из них. Конечно же, такой способ осады мог прийти в голову только демократически настроенным древним грекам. Проявив чудеса выдержки и великомудрия, Пенелопа дождалась мужа неосквернённой, сумела убедить его в своём целомудрии, а вдобавок ещё и помогла разделаться с женихами, да так, что взбунтовавшиеся горожане не смогли наказать мстителя за массовое убийство виднейших своих представителей.

С тех про минуло около трёх тысяч лет. Но мотив поступков Пенелопы до сих пор остаётся загадкой для каждого, кто потрудился задуматься над смыслом этой истории. За истекшие годы им дано множество оснований, но у них нет объяснения. Потому что приоритеты интерпретаторов меняются от эпохи к эпохе, а Пенелопа всё сидит у своего ткацкого станка, то сплетая, то расплетая нити обещаний и надежд. И у того, кто вглядится в её жесты, не хватит сноровки уловить, чем же она поглощена: то ли снимает с ветки загадочный, никому не видимый плод, то ли простирает руку вслед Одиссею в прощальном и безнадёжном зове.

Истолкование Пенелопы

Истолкование Пенелопы

Одиссея нет дома. Итака дичает роскошно.
Пенелопа в красном с порога зеленеющего дворца
Дурманит мужчинам взоры мечтой о возможном,
Тревожа умы надеждой, и негой размягчая сердца.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Шакина
Название изображения: «***»
Источник изображения

В этом портрете Пенелопы известный шарм и гармония достигнуты тщательной ретушью: зелень и красный на бархатной черноте, ограниченные снизу гранитной фактурой, а сверху ничем не ограниченные, так выгодно оттеняют центральную фигуру, что просто поглощают всю двусмысленность её жеста. И эта скрытая, не осознаваемая зрителем двусмысленность (срывает плод или молит вернуться?) порождает в восприятии работы то самое ощущение неудовлетворённости, которое, будучи смешанным в удачной пропорции с цветом и фактурой, дразнит, манит, не отпускает. О, Пенелопа, зачем ты играла со своими женихами, как с куклами, зачем дождалась Одиссея, зачем ты была?

При взгляде на эту картину язык не поворачивается назвать её фотографией. Хотя так оно и есть, это именно фотография. Пусть тщательно обработанная, отретушированная, местами коллажированная, переработанная из исходных материалов до уровня оригинального изображения, но всё же – фотография. Не возникает никаких сомнений, что перед нами – художественное произведение. Высокого уровня художественности, если можно так выразиться. При ответе на вопрос «Почему?» придётся перечислить несколько причин и осмыслить роль каждой. Однако если прочитавший эти строки новичок в фотоискусстве попытается проследовать обратным путём и достичь художественности в своей работе подведением её под перечисленные критерии, у него ничего не получится. Потому что художественная сила изображения никогда не исчерпывается соответствием формальным признакам, но обеспечивается пропорциями, в которых эти признаки смешиваются и взаимодействуют. Тем не менее, всё-таки очень интересно заглянуть в тайны художественного эффекта, достигнутого автором сегодняшней работы. Хотя бы для того, чтобы разобраться в основах, от которых всё равно приходится отталкиваться художнику, пусть и без всяких гарантий достичь желаемой цели. В нашем случае сам процесс этого движения не менее важен, чем достижение цели. Впрочем, он важен в любом движении.

Итак, перед нами хвост железнодорожного товарного состава, голова которого скрывается в туманном повороте. Корма вагона занимает четверть площади изображения. Рельсы проложены в поле, поросшем пожухлой травой. Пространство вокруг поезда усеяно десятками брошенных чемоданов, в основном закрытых. Из-под серого неба пробивается свет, но его источник скрыт вагонами, из-за чего поезд оказывается в туманном ореоле. Больше на картине ничего нет. Несмотря на это, картина притягивает взгляд, как магнитом, от неё просто невозможно оторваться. Причин этому несколько. Прежде всего, загадочна композиция работы, и ответа на естественный вопрос: «Что произошло?» картина не содержит. Зато она заставляет зрителя задаться этим вопросом и начать строить предположения. Это – наиболее сильный ход автора. Но он не единственный, иначе тут не о чем бы было говорить.

Второй признак художественности в работе – её лаконичность. Было бы естественно разбросать по полю содержимое нескольких открытых чемоданов, но это навело бы зрителей на определённые мысли и сузило бы пространство интриги. Автор не сделал этого намеренно, не боясь потерять естественности. Этим словно говорится: то, что произошло, невероятно, этого не могло быть. Как невероятно было бы застать посреди океана пассажирский лайнер с дымящимися чашками кофе на столах, но при этом – ни единой души на борту. Кстати, следующий шаг автора – отсутствие на картине людей – силён лишь из-за того, что пространство усеяно их чемоданами. Безмолвие товарного вагона тому залогом – людей в таких вагонах перевозили туда, где личные вещи уже не понадобятся; налицо вынужденное, если не насильственное, бегство. А что может быть в дороге более личного, чем чемодан? Его бережно упаковывают, складывают туда тщательно отобранное и необходимое, он как идентификационный код человека в пути, свидетельство целенаправленности его перемещения. Пока ты при чемодане, ты можешь оставаться самим собой и чувствовать себя защищённым этим сознанием. Это прекрасно знают все, кому случалось терять ручную кладь в аэропорту: стоит лишиться поклажи, как возникает ощущение, будто твой дом сгорел. А тут продемонстрирован разрыв такой связи в массовом порядке.

Но это ещё не всё о чемоданах: здесь они все однотипны, и это следующий ход автора. Чемоданы, как и вагон, наделены признаками времени: сейчас такие чемоданы встречаются лишь у дедушки в кладовке. Да и вагоны такие уже почти вышли из употребления. Середина чудовищного двадцатого века, эпохи первых четырёхосных вагонов и деревянных шпал, уложенных военнопленными или каторжанами. Фактура предметов, цветовая гамма, туманный свет, крадущаяся перспектива – всё сосредоточено на формировании ощущения тягостной загадочности, мрачного предчувствия, гнетущей безысходности. Недаром автор назвал свою картину «Последний поезд»: в символическом плане ведь вполне можно воспринимать её в качестве приговора сущему в самых погребальных тонах.

Эвакуация

Эвакуация

Пути за спиной разобраны, мосты сожжены,
Воспоминанья раздробленны: начало войны.
Опасная ситуация, тревожное ожидание, мрачный рассвет…
Объявлена эвакуация, но гражданского населения больше нет.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Edvaldas Ivanauskas
Название изображения: «The last train»
Источник изображения

Эмоциональный посыл картины мрачен: если обычный переезд с одного места жительства на другое по силе стресса не уступает пожару, то внезапная эвакуация больше похожа на смерть. Не надо забывать, что началась эпоха, в том числе, и покинутых городов (в России их сейчас около 20). Некоторые из них эвакуировались насильственно. Компьютерный сбой или псих за пультом – это ведь гораздо более вероятно и куда боле внезапно, чем, например, приход Гитлера к власти? Вот почему впечатление от этой работы столь тягостно. Она создана грамотно, талантливо и своевременно. В дверь барабанят кованым сапогом. Личных вещей не брать.

Какая связь между страхом смерти и стремлением иметь детей? Прямая и непосредственная. Воспитание собственного ребёнка – традиционный способ наделить осмысленностью собственную жизнь. Но это и нечто большее, гораздо большее. Это единственная возможность включить себя в цепь эволюционного развития вида. Причём, единственная – и для родителя, и для ребёнка. Если у вас нет детей, вы – тупиковое звено в эволюции, Ваш хромосомный набор не получит ни продолжения, ни развития, и как бы вы себя ни оправдывали, какие аргументы в обоснование своей бездетности ни приводили бы, ваше существование не имеет смысла, потому что оно останется за пределами вида, не привнеся в него и не получив от него, не причастившись Вечности через Жизнь. Но страшно и обратное: если у вас нет родителей, то где вам взять основания для собственного существования, как оправдать своё появление на свет, не имея источника, как передать себя Вечности, если некуда оглянуться и не на что опереться? Именно эта тягота в форме невысказанного страдания довлеет над сиротскими приютами и детскими домами. Там – общность маленьких людей, чьё существование не обосновано никаким оправданием: они есть, и в то же время их нет, ибо каждый их вдох отравлен ощущением изначальной случайности.

Сироты, не знающие родителей, поставлены судьбой в ужасное положение: жизнь, которую они проживают, семьи, которые они создают, дети, которых они рождают и воспитывают – всё это носит на себе отпечаток отчуждения от основного эволюционного потока. Они словно оставлены стоять на обочине в безуспешных попытках вскочить в проносящийся мимо поезд, вскочить самим или хотя бы подсадить на подножку вагона своего ребёнка. Удаётся редко. И вот это предчувствие грядущей тщеты читается в глазах каждого такого маленького человека, оно терзает любое сердце, способное к состраданию, и жжёт тем сильнее, чем определённее осознаётся бесполезность сочувствия, выраженного в какой угодно форме, от простого поглаживания по голове вплоть до усыновления. Обычно это не помогает. И именно это ужаснее всего.

Вот почему благотворительные акции и волонтёрство в детских домах проходят под таким психологическим прессингом, что начинают требовать от благотворителей и волонтёров не столько душевного тепла и участия, сколько силы воли, умения владеть собой, и даже, в определённой степени, сухости, психологического профессионализма и артистизма. Обычному человеку такая деятельность не под силу. И если уж среди этих людей появляется человек с фотоаппаратом, ждите пощёчины: он не даст вам усидеть на месте, он выжмет из своего зрителя чувство вины и скорби, обратившись к его вниманию со всей своей творческой энергией и, не дай бог, художественным талантом. Хотите, чтобы было больно? Тогда смотрите.

Дети и смерть

Дети и смерть

Можно погладить ребёнка по голове.
Можно на праздник ему подарить конфет.
Сглотнув отчаянье, выдавить: «Как дела? Привет».
Выдать сочувствие за надежду, которой нет.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Гульнара Вышку
Название изображения: «Сирота»
Источник изображения
Литературная иллюстрация

Природа этой боли в безнадёжности. Кадр прекрасно акцентирует внимание даже самого толстокожего зрителя на том, что никакие конфеты и прочая благотворительность не меняют сути вещей: ребёнок всё равно остаётся безродным сиротой, с рождения выброшенным за обочину жизни и всем своим существом ощущающим это. Закушенная губа, запрещающая литься бесполезным слезам, которые всё равно упрямо прорываются наружу – как удар хлыста по той самой возможности наделить осмысленностью собственную жизнь через преемственность поколений, которой лишён персонаж фотоснимка. Зритель-то этой возможности не лишён, но укол фотографа состоит в том, что зрителю недвусмысленно напомнили о случайности и непостоянстве этой глупой надежды. Смерть ощущается не там, где лужи крови и горы трупов, а там, где лишают надежды на вечную жизнь, пусть даже в эволюции вида. Там, где кусает губы одаренная конфетами сирота.

Как рождаются изображения, закрытые от внешней интерпретации? Очень просто: либо идея, вдохновившая художника, никому, кроме него, недоступна, либо творческий акт подразумевал сознательный уход от возможных ассоциаций и толкований. Примером первого порядка может служить творчество душевнобольных или вдохновлённых химическими стимуляторами мозга, примером второго – творческий эксперимент, игра, озорство, а также глубоко осмысленное стремление к эпатажу. В результате на выходе оказывается нечто, о чём трудно что-либо сказать. А нечто, не поддающееся осмыслению, в человеческом восприятии приблизительно то же самое, что ничто. Так уж устроен разум: для того чтобы понять что-то, усвоить новое знание или сделать выводы из наблюдения, необходимо связать поступающую информацию с уже имеющейся системой ценностей и знаний. Если установить такие связи не удаётся, то информация не усваивается, а сознание делает вид, что ему ни о чём не говорили и вообще, оно не в курсе.

Но – ведь говорили! Тогда зачем? Вероятно, функция таких «высказываний» в том, чтобы на языке искусства дать понять зрителю собственную ограниченность. Согласитесь, это очень изящный ход – создать работу, которой можно продолжительно любоваться, но которая ускользает от восприятия только лишь за отсутствием ассоциативных связей. Каждое мгновение этого процесса обещает, будто ниточка вот-вот протянется, а за нею начнёт распутываться клубок, и произведение можно будет подвергнуть осмыслению, квалифицировать, определить ему место в каталоге и, в конце концов, художественную ценность. Но лишь до тех пор, пока этого не произошло, творение художника не осквернится ярлыками и не покроется архивной пылью. Получается, что обессмысливание для него – отличный способ удержаться наплаву и не быть списанным со счетов в восприятии зрителя.

Но вот что интересно. Изобразить что-нибудь непонятное несложно – достаточно брызнуть краской на полотно, чтобы был повод выискивать среди клякс знакомые контуры. И совсем другое дело, когда кропотливым трудом и безусловным мастерством художник создаёт реалистичное изображение, смысл которого не удаётся подцепить на крючок интерпретации, когда ни у кого не возникает сомнения в том, что изображено, но никто (или мало кто) никогда (или достаточно долго) не сможет увязать увиденное с какой-либо художественной идеей. Ощущение растерянности и осознание своей ограниченности в этом случае и есть тот самый смысл, который вкладывает в свою работу художник и который передаётся зрителю. Бесценный дар для всезнаек и снобов.

Застыть и перестать

Застыть и перестать

Скользят сквозь взгляд и кровь, и молоко.
Застыло время: воздух – как стекло,
Мгновенье – вечность… И скользят сквозь взгляд
Отныне только гипс и шоколад.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: daunhaus
Название изображения: In Emptiness»
Источник изображения

Персонаж работы застыл вне времени. На это отчётливо указывает тщательная штриховка поверхностей бороздами-царапинами. Благодаря тому, что ими испещрены не только кисть и лицо, но и белая горизонтальная плоскость, создаётся впечатление, что всякое движение, возможное по инициативе персонажа, навечно исчерпано, и теперь лишь грубыми песчинками времени оно может веками подтачиваться извне. Следы этого воздействия белой пылью покрывают плечи и грудь. Густые вертикальные струи навсегда обратились решёткой. Пузыри у груди никогда не лопнут, и не растечётся бордовой бабочкой в молоке капля остекленевшей крови. Смерть преодолена остановкой времени. Жизнь прекращена ею же. Движение застыло, и вместе с ним всё в мире перестало быть. Утвердились безмолвие и пустота. Недоумение зрителя воплотилось в осязаемую форму, свободную от толкования в силу своего внебытийного естества.

Мы не боги, в самом деле, чтобы страдать всеми страданиями мира, печалиться всеми его печалями!..
Сергей Снегов. Люди как боги

В мире человеческих взаимоотношений подарки обратились в ритуал и обросли корыстью: они либо вынужденны, во имя соблюдения приличий, либо подразумевают ответную благодарность в различных формах. И только Бог, казалось бы, бескорыстен: он наделяет без разбору подарками судьбы любого, взамен не требуя отдачи и не боясь показаться бестактным. Ещё бы, зачем Ему это, если Он абсолютен? А молитвы придуманы церковью, это всего лишь ритуал, обычно не осмысляемый. Но это только на первый взгляд так. В действительности, всё гораздо хуже: человек, получая от Бога подарок, проявляет свою неблагодарность не тем, что не выражает благодарности, а тем, что втайне надеется быть сверх того вознаграждённым за праведные порывы, вызванные высокими помыслами. Вот это уж и в самом деле свинство. Причём, не в отношении Абсолюта, Он необидчив, а по отношению к себе.

Но, увы, такова природа веры, да и человеческого в целом: Бог, Абсолют и Высшая истина в нашем понимании – всего лишь вершина иерархической лестницы, что-то вроде стратегического ориентира в карьерном росте. Если не позволить людям задуматься над ответом, а только констатировать ощущения большинства, то Бог у нас окажется всего лишь тем, у кого всё есть, и кто может себе позволить всё, что пожелает. И вот, возможность обустроить собственную судьбу в этой плоскости представляется, как способ зарекомендовать себя в глазах высшей инстанции, договориться о ренте и получить в иерархии наивысшее из возможных мест при наименьших усилиях для его получения. Чтобы, в результате, у тебя было, по возможности, всё, и чтобы с этим всем ты бы мог, по возможности, делать то, что тебе заблагорассудится.

И очень редко кому приходит в голову, что приближение к истине, как и расширение возможностей, возлагает на приближающегося и располагающего такое бремя, которое с каждым шагом всё сильнее придавливает и, в конце концов, расплющивает. Это та самая печаль, что кроется во многом знании, та самая ответственность, что налагается свободой, и та бездна греха, что отравляет любую власть. Так не разумнее ли было бы вначале распробовать то, что и так подарено каждому – жизнь собственную, прежде чем неизбежно подавиться безграничностью манящих перспектив? Пьянящим ароматом свежих яблок страсть к жизни врывается в наши ноздри, и мириады сочных плодов, разбросанных по саду судьбы у нас под ногами, так соблазнительно отвлекают нас от одного-единственного, лежащего перед нами, одного – но единственного своего.

В подарок дар

В подарок дар

Судьбу любую можно примерять
К своей судьбе, и в том искать печали,
И за печалью той не замечать
Вкус жизни собственной, дарованный вначале.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Антон Сеньков-Мельник
Название изображения: «Дар»
Источник изображения

Что же это? Чья божественная кисть коснулась полотна? Дюрер? Рафаэль? Леонардо? Быть может, это Магритт скрывает под маской ренессанса свой парадоксальный подвох? Или Вермеер прокрался в современность сквозь пороги авангардизма? Почему преследует устойчивое ощущение давнего знакомства с этим сюжетом, но не удаётся найти первоисточника, с которого сделан ремейк? Женская фигура, нежность которой угадывается под барельефом грубой ткани. Полуулыбка, обращённая к яблоку, расположившемуся на фоне изобильной россыпи ему подобных. Стена с окном, отделяющая фигуру от лаконичного сада. Небесная зелень, обрамляющая обездвиженные руки. И яблоко. Нет, это не плод познания добра и зла, это – дар судьбы, который предстоит принять, сосредоточившись на нём, или отвергнуть, соблазнившись прочими дарами, преподнесёнными другим. И, похоже, уже отвергнутыми ими. Принять подарок Бога – великое искусство, доступное немногим. Ибо вкус его часто горек, а вид предназначенного другим – соблазнителен… Бесспорно, выдающаяся работа, достойная восхищения.

Иосиф Бродский. Нобелевская лекция

Искусство интерпретации художественного изображения – танец с бубнами вокруг слов, в которые способны облечься потоки мыслеобразов, проистекающие от полотна к воображению зрителя через посредство интерпретатора. Словно шаман, интерпретатор погружается в искусственный транс в попытке оседлать неизъяснимые ассоциативные течения, влезть в душу одновременно к художнику и к зрителю, чтобы связать их со своей душою и возвести на этом основании концептуальную радугу единства понимания. Она зыбка и распадается при малейшем неловком движении любого из участников процесса, и потому не представляет собой диалога. Интерпретация – это монолог интерпретатора, который можно принять или отвергнуть, но который не имеет смысла обсуждать. Моноспектакль для зрителей, не предполагающий собеседников.

С другой стороны, интерпретация художественного изображения, будучи сама по себе произведением искусства, допускает собственные толкования, ибо искусство никогда не изъясняется прямо. При этом, например, искусство литературной критики остаётся прямолинейным, потому что, в противном случае, оно окажется элитарным. Эта опасность – быть интересным лишь единицам – особенно остра для интерпретатора, и потому он вынужден облекать свои художественные намёки в намеренно категоричную форму, чтобы задеть своего читателя, всколыхнуть его чувства и спровоцировать его мыслительную активность. Впрочем, это всё равно не принесёт ему славы, даже если в своей работе он сосредоточится на эротике. Слишком уж редка порода зрителей, готовых к рефлексии по инициативе извне.

Вот и оказывается интерпретатор одиноким танцором посреди пустыни, печально кружащимся в паре с собственной тенью, с сухими ветками понимания в воздетых руках, в скользящих лучах восходящего солнца надежд, среди туманной желтизны потерявшегося в безвременье горизонта… Но кто из нас не одинок в попытке примирить себя с неизбежным, в скитаньях среди смыслов, в борьбе со страхом, болью и отчаянием, в погоне за пониманием, в стремлении быть любимым, да что там, просто – быть? Каждый. И потому любой из нас – интерпретатор жизни, толкователь бытия и одинокое дерево смыслов посреди жёлтой земли и голубого воздуха. И никому ни объяснить себя, ни выразить, ни увековечить – не дано, ибо живое пластично, и тем счастливо.

Танец с ветками

Танец с ветками

Сухое дерево похоже на тебя.
Его прекрасным подразумевая,
Я наделю пустыню бытия
Предчувствием цветения и рая.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna Shakina
Название изображения: «***»
Источник изображения

Жёлто-голубая гамма – конёк сюрреалистических полотен – оттеняет символичность, которая в другом сочетании цветов была бы неуловима. Обводы стройной, но налитой женской фигуры в максимально выгодном для чувственности ракурсе (попадание в контур тела левого соска, изгиб правого бедра, ниспадающая с бёдер линия тканевой полуобнажённости) в контрасте с убранными волосами, округлостью воздетой в руках сухой кроны, низким светом со спины, затуманенностью горизонта и полным отсутствием каких-либо ориентиров, скрадывающим масштаб – все эти элементы слиты в аккорд предвосхищения. Вот-вот на зрителя брызнет сок весны, и жажда прекрасного будет утолена. Благодаря этой иллюзии мы и не можем оторваться от созерцания этого лаконичного, и, в то же время, бесконечного в своей многозначности танца с ветками.