Пауки

Особый взгляд Юрия Роста...

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sun, 02 Feb 2020 11:26:00 +0000

Сегодня уникальному фотографу, журналисту и писателю исполняется 81 год

"Функция человека на земле — жизнь. Она же является и смыслом. Поиски иного смысла жизни — лишь попытка оправдания своего существования в то время, когда ушла любовь и ты более не нужен природе. Задача человека — если он, во спасение, полагает себя уместной частью созданного не им мира, — это поиск и сохранение любви..."

Юрий Рост. Групповой портрет на фоне мира

У ежедневного вранья

Краду я правды день.

Меня светлее тень моя,

Меня счастливей тень.

Мы с нею (я не утаю)

Друг другу не рабы.

И я бросаю тень свою

На произвол судьбы.

Пусть, кому надо, подберет

И должное воздаст,

Она хоть малость и соврет,

Но точно не продаст.

Нравственность как орудие мести

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Fri, 31 Jan 2020 14:34:00 +0000

Лев Шестов

Отрывок из книги "Апофеоз беспочвенности"

Нравственные люди - самые мстительные люди, и свою нравственность они употребляют как лучшее и наиболее утонченное орудие мести. Они не удовлетворяются тем, что просто презирают и осуждают своих ближних, они хотят, чтоб их осуждение было всеобщим и обязательным, т. е. чтоб вместе с ними все люди восстали на осужденного ими, чтоб даже собственная совесть осужденного была на их стороне. Только тогда они чувствуют себя вполне удовлетворенными и успокаиваются. Кроме нравственности, ничего в мире не может привести к столь блестящим результатам.

Ее поэтическое мастерство высоко ценили такие поэты, как Блок, Бунин, Бальмонт

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Fri, 31 Jan 2020 12:00:00 +0000

Наталья Крандиевская

Ей досталась нелегкая участь - быть в тени своего мужа - знаменитого писателя, а между тем стихи ее уникальны, лиричны, ярки, они поражают своей пронзительной глубиной и искренностью чувств.

Бунин вспоминал о Наталье Крандиевской: «Наташу Толстую я узнал ещё в декабре 1903 года в Москве. Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее, — иней опушил всю её беленькую шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, — и я просто поражён был её прелестью, её девичьей красотой и восхищён талантливостью её стихов, которые она принесла мне на просмотр, которые она продолжала писать, будучи замужем за своим первым мужем, а потом за Толстым, но всё-таки совсем бросила ещё в Париже. Она тоже не любила скудной жизни, говорила: — Что ж, в эмиграции, конечно, не дадут умереть с голоду, а вот ходить оборванной и в разбитых башмаках дадут…»

Наталья Васильевна Крандиевская, дочь известной в своё время писательницы А. Р. Крандиевской, была талантливым человеком: писала стихи, сочиняла музыку, до революции занималась живописью и скульптурой в студии Е.Н. Званцевой в Петербурге, в том самом угловом доме с башней на Таврической улице, где находился литературно-художественный салон Вячеслава Иванова — знаменитая «башня Иванова». (Студию Званцевой одно время посещал Марк Шагал, где обучался рисунку у Мстислава Добужинского и живописи у Леонида Бакста).

Наталья Крандиевская-Толстая послужила прототипом для создания образа Кати Булавиной в романе «Хождение по мукам». Всего лишь небольшая цитата из него:

«Каждый вечер сёстры ходили на Тверской бульвар слушать музыку. Духовой оркестр играл вальс «На сопках Маньчжурии». «Ту, ту, ту — печально пел трубный звук, улетая в вечернее небо. Даша брала Катину слабую, худую руку. «Катя, Катюша, - говорила она, глядя на свет заката, проступающий между ветвями, - ты помнишь: «О, любовь моя незавершённая, в сердце холодеющая нежность»? Я верю, - если мы будем мужественны, мы доживём — когда можно будет любить, не мучаясь... Ведь мы знаем теперь, - ничего на свете нет выше любви...»

Слова Даши - это отрывок из стихотворения самой Натальи Крандиевской. Она была третьей женой Алексея Толстого. Их семейное счастье длилось 20 лет — с 1915 по 1935 год. 14 февраля 1917 года родился их общий сын Никита, позже, уже в эмиграции — Митя. Это был и многолетний творческий союз.

«Сейчас ночью читаю твои стихи — ты жизнь, мука, свет мой тёмный и ясный, с тобой бессмертие, вечное странствие, без тебя я труп. Жизнь моя, любовь, душа моя. Ты наполняешь меня болью и трепетом. Никогда так не страдал, не любил, не терпел. Всё, что есть живое на земле, всё только сон. Ты одна живая. Ты тело и дух и то, для чего я живу. А.Толстой», - это надпись Алексея Толстого на книге стихов Натальи Крандиевской.

Когда ей исполнилось сорок семь — в её семью вошла разлучница, дочь наркома Крестинского Людмила Баршева, которая была на 21 год моложе её мужа. Из дневника Крандиевской: «Случившееся с нами было неизбежно, и сетовать на это так же неумно, как грозить небу кулаком за то, что в нём совершаются космические процессы и в определённое время восходит и заходит солнце. Что же осталось от прошлого?»

Я люблю Вас

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Wed, 29 Jan 2020 07:21:00 +0000

Даниил Хармс

Я люблю Вас. Я вчера, даже, хотел Вам это сказать, но Вы сказали, что у меня на лбу всегда какая-то сыпь и мне стало неловко. Но потом, когда Вы ели редьку, я подумал: "Ну хорошо, у меня некрасивый лоб, но зато ведь и Тамарочка не богиня". Это я только для успокоения подумал. А на самом деле Вы богиня, – высокая, стройная, умная, чуть лукавая и совершенно не оцененная! А ночью я натёр лоб политурой и потом подумал: "Как хорошо любить богиню, когда сам бог". Так и уснул.

Женщина никогда не любит книг

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Mon, 27 Jan 2020 19:32:00 +0000

бескорыстной любовью: она видит в них или соперниц, или любовников. Когда девица или женщина читает, она предается любви и обманывает мужчину. Поэтому, заставая нас за чтением, она вопит об измене.

Ромен Роллан

«Поэзия… ее ищут повсюду… а находят в траве…»

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Mon, 27 Jan 2020 19:25:00 +0000

Пирожкова А.Н. «Воспоминания о Бабеле»

В 1935 году в Париже проходил Международный конгресс писателей в защиту культуры. Организаторы наставали, чтобы от России обязательно были Бабель и Пастернак. Борис Леонидович был болен и наотрез отказался ехать. Состоялся телефонный разговор с секретарем Сталина Поскребышевым. Пастернак отговаривался болезнью, заявил, что ехать не может и не поедет ни за что. На это Поскребышев сказал: «А если бы была война и вас призвали – вы пошли бы?» – «Да, пошел бы». – «Считайте, что вас призвали».

Бабель рассказывал, что всю дорогу Пастернак мучил его жалобами: «Я болен, я не хотел ехать, я не верю, что вопросы мира и культуры можно решать на конгрессах… Не хочу ехать, я болен, я не могу!» В Германии каким-то корреспондентам он сказал, что «Россию может спасти только Бог».

– Я замучился с ним, – говорил Бабель, – а когда приехали в Париж, собрались втроем: я, Эренбург и Пастернак – в кафе, чтобы сочинить Борису Леонидовичу хоть какую-нибудь речь, потому что он был вял и беспрестанно твердил: «Я болен, я не хотел ехать». Мы с Эренбургом что-то для него написали и уговорили его выступить. А когда вышел Пастернак, растерянно и по-детски оглядел всех и неожиданно сказал: «Поэзия… ее ищут повсюду… а находят в траве…» – раздались такие аплодисменты, такая буря восторга и такие крики, что я сразу понял: все в порядке, он может больше ничего не говорить.

Эссе «Трофейное», 1986 год

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Mon, 27 Jan 2020 10:36:00 +0000

Иосиф Бродский

Авторизованный перевод Александдра Сумеркина

"В начале была тушенка. Точнее — в начале была вторая мировая война, блокада родного города и великий голод, унесший больше жизней, чем все бомбы, снаряды и пули вместе взятые. А к концу блокады была американская говяжья тушенка в консервах. Фирмы "Свифт", по-моему, хотя поручиться не могу. Мне было четыре года, когда я ее попробовал.

Это наверняка было первое за долгий срок мясо. Вкус его, однако, оказался менее памятным, нежели сами банки. Высокие, четырехугольные, с прикрепленным на боку ключом, они возвещали об иных принципах механики, об ином мироощущении вообще. Ключик, наматывающий на себя тоненькую полоску металла при открывании, был для русского ребенка откровением: нам известен был только нож. Страна все еще жила гвоздями, молотками, гайками и болтами — на них она и держалась; ей предстояло продержаться в таком виде большую часть нашей жизни."

“If winter comes,

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Thu, 23 Jan 2020 20:19:00 +0000

can spring be far behind?” ― Percy Bysshe Shelley,

Из писем А. Ф. Тютчевой

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Thu, 23 Jan 2020 15:02:00 +0000

1850 год

Я бы посоветовала любому, кто раздражен против кого-либо, взять лист красивой бумаги in quatro, доброе перо и записать все свои претензии и упреки к виновнику.

Первая страница будет дышать местью, на второй вы искренне пожалеете себя, на третьей начнете испытывать презрительную снисходительность к противнику, на четвертой задумаетесь, что, возможно, и сами немного не правы, и когда вся бумага будет исписана, вы успокоитесь и слегка устыдитесь, что придавали слишком большое значение такой ерунде, и в конце концов философски заключите, что каждый в этом мире не прав по-своему.

18 января 1943 года была прорвана блокада Ленинграда

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sat, 18 Jan 2020 09:07:00 +0000

Эдвард Радзинский

«Сталин. Жизнь и смерть»

Три города стали символами этой войны: Москва, Сталинград и город имени предыдущего Богочеловека - Ленинград, прежняя столица прежней Империи.

У стен Ленинграда завязались жестокие бои. Атакуя, фашисты придумали

гнать перед собою захваченных в плен женщин, детей и стариков. Солдаты не решались стрелять. Немедленно Сталин отдал приказ: «Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или невольными врагами»...

Дети, старики, ценность человеческой жизни - как давно все это

изжито... Он знает только - цель и победу.

Уже в июле 1941 года немцы вышли к окраинам Ленинграда и Ладожскому озеру. Город был взят в кольцо, только по льду озера текла жалкая струйка продовольствия. Начались 900 дней блокады. Но город Хозяин не сдал...

Профессор Ольга Фрейденберг, пережившая блокаду, писала в те дни в

дневнике: «В лютый мороз люди стоят в ожидании привоза ужасного хлеба - сырого и мокрого, по 10 часов на жгучем морозе. Электричество давно отключено, не ходят трамваи, квартиры, аптеки, учреждения - все покрылось тьмой. Заходят в магазины - в полном мраке руками ощупывают последнего в очереди или идут на голос. При вонючей коптилке работают продавцы. Пользуясь темнотой, обкрадывают умирающих от голода людей... в городе нет спичек, давно не действует водопровод и уборные. Нет топлива и тока. Бомбардировки ежедневно, беспрерывно - сутками с малыми перерывами... Под круглосуточные

взрывы бомб сходят с ума».

Голодные люди падали на улицах тысячами каждый день.

«Заходили в гости на полчаса, садились и умирали. Входили в лавку и

умирали. Деловито уходили из дома и по дороге умирали. Тысячи людей, присев на землю, не могли встать и замерзали. И тотчас милиция похищала их продуктовые карточки».

Эти еле передвигавшиеся тени записывались в добровольные батальоны ополчения.

«Их вызывали и предлагали стать добровольцами. Страх был сильнее

немощи. И они маршировали, падали в колоннах и умирали... Советский человек обладал неизмеримой емкостью и мог растягиваться, как подтяжка. И никакие муки живых людей... ничто никогда не заставило бы власти сдать город. Это был обычный закон всевластия и истаптывания человека, который называют патриотизмом и геройством осажденных».

Этот монолог отчаяния не был до конца справедлив. Если бы Сталин сдал

город - это не сохранило бы жизни осажденным.

«Фюрер решил стереть с земли Санкт-Петербург. Цель состоит в том, чтобы подойти к городу и разрушить его до основания посредством артиллерии и непрерывных атак с воздуха. Просьбы о капитуляции будут отклонены... мы не заинтересованы в сохранении даже части населения этого большого города», - говорилось в директиве немецким войскам от 29 сентября 1941 года.

Другой вопрос: мог ли Хозяин раньше прорвать блокаду?

Мог. Но во имя тактических задач 900 дней и ночей он использовал

покорный патриотизм безропотно умиравших людей.

Пожалуй, все это не смог бы вынести ни один народ в мире...

Константин Коровин о Врубеле

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sat, 18 Jan 2020 06:18:00 +0000

«Огромную зависть вызывал М.А Врубель своим настоящим гениальным талантом. Он был злобно гоним. Его великий талант травили и поносили и звали темные силы непонимания его растоптать, уничтожить и не дать ему жить. Пресса отличалась в первых рядах этого странного гонения совершенно неповинного ни в чем человека. М.А.Врубель, чистейший из людей, кротко сносил все удары судьбы и терпел от злобы и невежества всю свою жизнь. Врубель был беден и голодал, голодал среди окружающего богатства. В моей жизни великое счастье – встреча и жизнь с этим замечательным человеком возвышенной души и чистого сердцем, с человеком просвещенным, светлого ума. Это был один из самых просвещенных людей, которых я знал. Врубель ни разу не сказал о том, что не так, что не интересно. Он видел то, что только значительно и высоко. Я никогда не чувствовал себя с ним в одиночестве.

…Закупочная комиссия Третьяковской галереи не приобрела у Врубеля его картины «Демон», находившейся на выставке «Мир искусства» в Петербурге, при жизни Врубеля. Но после смерти та же комиссия перекупила его в Третьяковскую галерею от фон Мекка и заплатила в пять раз дороже, чем просил за свою картину Врубель.

Врубель поразительно рисовал орнамент, ниоткуда никогда не заимствуя, всегда свой. Когда он брал бумагу, то, отметив размер, держа карандаш, или перо, или кисть как-то в руке боком, в разных местах бумаги наносил твердо черты, постоянно соединяя в разных местах, потом вырисовывалась вся картина. Меня и Серова поражало это.

- Ты знаешь костюм и убор лошади? – спросил я, увидев средневековую сцену, которую он поразительно нарисовал.

- Как сказать, - ответил Врубель, - конечно, знаю в общем. Но я ее вижу перед собой и вижу такую, каких не было…

Врубель рисовал женщин, их лица, их красоту с поразительным сходством, увидав их только раз в обществе. Он нарисовал в полчаса портрет поэта Брюсова, только два раза посмотрев на него. Это был поразительный рисунок. Он мог рисовать пейзаж от себя, только увидав его одну минуту. Притом всегда он твердо строил форму. Врубель поразительно писал с натуры, но совершенно особенно, как-то превращая ее, раскладывая, не стремясь никогда найти протокол.

Особенно он оживлял глаза. Врубель превосходно рисовал и видел характер форм. Он как бы был предшественником всего грядущего течения, исканий художников Запада…

Врубель мог жить месяц на 3 рубля, ел один хлеб с водой, но никогда ни у кого, кроме меня, не брал взаймы. Врубель много рисовал, делал акварели-фантазии, портреты и бросал их там, где рисовал. Я никогда не видал более бескорыстного человека…

Врубель говорил на восьми языках он окончил Петербургский университет».

Бог

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sun, 12 Jan 2020 05:25:00 +0000

Ян Твардовский

«Бог мой» написал он. И зачеркнул подумав

настолько же мой насколько я эгоист

Написал «Бог людей» но прикусил язык вспомнив

что ещё есть ангелы и камни похожие в снегу на зайцев

Наконец написал просто «Бог». Больше ничего

И то написал слишком много

«Он не делил людей на лучших и худших, важных и менее важных, верующих и неверующих. Важнейшим критерием для него было человеческое сердце – чуткое, ищущее истину, доброту, любовь. Будучи католическим священником, он не навязывал своих взглядов, оценок и убеждений. Он просто провозглашал то, во что верил сам. Он говорил о вере, о Боге, живом и всегда пребывающем рядом с нами. Его признания были убедительными, искренними, прежде всего потому, что в них выражалась его личная вера».

Внешность

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Fri, 10 Jan 2020 05:46:00 +0000

Рената Литвинова

«Внешность – тут у меня «раскосяк». Заниматься оболочкой, при этом ночами писать сценарии и пьесы – как это совмещать? Вы видели, как выглядят писатели или сценаристы – все пишущие? Это реально вредная для внешности профессия. И я никогда не разбиралась в моде, не знала, как одеваться, – этому меня учили фильмы. В героинях Антониони я нашла выход, стиль и видела свою униформу. Как он одевал своих актрис! Так просто, словно вставлял картину в рамку. Я помнила лицо актрисы и не помнила, во что она одета. И это так правильно. Антониони научил меня: одежда – не главнее человека и не имеет права затмевать меня, мешать, отбирать мою силу».

Серебряная метель

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Tue, 07 Jan 2020 08:24:00 +0000

В. А. Никифоров - Волгин

«...До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной "Христос рождается, славите" и снится по ночам в виде веселой серебряной метели....

Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелят половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его...

Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал : необыкновенный снег... как бы святой ! Ветер, шумящий в березах, - тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те...

Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово - "Рождество". Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками... ».

Берлинское рождество

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Tue, 07 Jan 2020 08:12:00 +0000

Саша Черный

Было это бесконечно давно: в тысяча девятьсот двадцать втором году. Снег продавали только в лавках — в пакетиках, на улице ни одной снежинки не было. Я долго выбирал на перекрестке елку подешевле. Втащил на третий этаж, поставил на стол и воткнул в старый тяжелый вазон (вазон нашел на балконе). Не зажигал свечей, не вешал пестрых хлопушек. Открыл дверь в коридор и свистнул. На свист из чулана вприпрыжку прибежала белка, пушистый вертлявый комок. Села на пороге, потянула носом смолистый дух, нервно пискнула и вскочила ко мне на плечо. Я сел в кресло и ждал. Мой маленький друг и приемыш никогда не видал елки, вырос он в клетке, — а я уж догадался, когда зверек попал ко мне, забросить клетку с глупым колесом на антресоли: в чулане все же свободней.

Под елкой стояла тарелка с орехами, на блюдце — мандарин, на подносе — каштаны. Все для белки. Она перелетела с плеча на стол, поставила передние лапки на вазон, повела усами — что это такое? — и вспрыгнула на нижнюю ветку. Целый мир, — и какой душистый, темно-зеленый и дремучий! Прижимая белое брюшко к колючей и гибкой ветке, она доползла до кисточки с почками, вылущила их и жадно стала обнюхивать каждую хвоинку… Перебралась выше, жмурилась, внюхивалась в незнакомый чудесный запах. Забиралась все выше и выше и уселась, качая гибкую верхушку, под самым потолком в своей любимой позе, как ее рисуют во всех хрестоматиях всего мира. Она наслаждалась своей маленькой зеленой прародиной. Пусть она ничего о ней не знала, но, быть может, в этот тихий час все лесные голоса, шорохи и шелесты, укачивавшие ее предков, проснулись в ней…

В дверь постучались. Пришел пятилетний Макс, сын прачки. Вежливо шаркнул ножкой… Бог мой, как его разодели! Башмачки блестели, словно большие лакированные жуки, из пиджачка торчал углом небесный платочек, от светлых расчесанных волосков цвета гогель-могеля исходил терпкий помадный чад.

И глаза у него были праздничные: сияющие, беспечные, доверчивые — настоящие детские глаза.

Он сел рядом, облокотился о стол и тоже стал смотреть на белку.

— Она довольна, господин Черный?

— Да, господин Макс. Она очень довольна. Первая очередь ее: она маленькая, в чулане ей скучно и тесно — пусть порадуется. А потом мы с тобой зажжем свечи, а белку уложим спать.

Мы достали сигарную коробку со старыми почтовыми марками. Макс ничего в них не понимал, но, подражая всей улице — от ночного сторожа до мальчишки-газетчика, — наклеивал их в тетрадку. Не по странам, а по цветам: на одной страничке голубые, на другой — оранжевые… Что ж, может быть, он был прав.

Он жадно выбирал марку за маркой — в. пять лет трудно быть дипломатом. Но потом, спохватившись, вежливо дергал меня за рукав и спрашивал:

— Можно еще, господин Черный?

Разве откажешь детским сияющим глазам? Для кого же я и держал в столе этот пестрый бумажный хлам?

И вдруг — трах! Белка в два прыжка слетела с верхушки на плечо и на стол: лестница знакомая.

Как забавно она ест! Быстро-быстро вертит в скрюченных лапках мандарин, отдирает коричневатыми зубами желтую корку, даже все белые жилки и ниточки одну за другой снимает с сочного мяса — и только тогда ест. Макс и марки бросил. Но мандарин уже на столе… Много ли ей надо? Щелкнул орех и опять (не так, как у нас, у людей) быстрые зубы осторожно снимают с ядра темную кожуру… Вот гастроном!..

Я беру ее в ладонь. Белка сжимается в теплый пушок и немигающими лакированными глазками смотрит на знакомое лицо человека, склонившегося над ней: я, вероятно, так же смотрел бы на огромную морду мамонта, если бы он поднял меня хоботом к своим клыкам.

— Вы не боитесь, господин Черный?

— Нет, господин Макс. Она меня никогда не кусает.

Уношу белку в чулан, — и пока несу, она засыпает под моими пальцами, словно под веткой на родном дереве.

Мы зажигаем свечи: оранжевые глаза переливаются на темной зелени. Пьем какао, едим булку с гусиным салом. Макс вымазался до ушей и сияет… И елка сияет. И звезды над занавеской сияют. Им-то что?

Потом — подарки. Мальчик принес мне смешного глиняного человечка и коробочку с какими-то катышками. Если катышек вставить в зад человечку, чиркнуть спичкой и поднести огонь, то из фигурки лезет длинная вьющаяся колбаска. Не совсем прилично, но мы оба счастливы и хохочем. Я, конечно, более практичный человек и дарю Максу лиловый шарфик и перчатки: маленькие перчатки величиной с мышь.

Мы оба растроганы, трясем друг друга за руки и рассыпаемся в китайских любезностях.

Я, еле касаясь пером струн, играю на мандолине и тихонько подпеваю:

«Ходыть сон по улонци,

В билесенькой кошулонци…»

Под песню эту маленького Гоголя когда-то укачивали в колыбели.

— Это ваш рождественский гимн, господин Черный?

— Приблизительно. Хочешь халвы?

А за стеной солидный хохот, миндальная женская воркотня и иные песни, — поют о мопсах, которые лают, о шуцмане, который не лает, и прочие милые глупости. Звенят стаканы. Пусть. Пьют за фатерланд. Пусть…

По коридору грузные шаги. Стук в дверь. В дверь заглядывает семейство моих хозяев, красное, потное и веселое, за ними гости. Все в пестрых бумажных колпачках и шапочках… В руках стаканы, в глазах прочное веселье и благодушие. Мы чокаемся, давим друг другу руки. Что еще надо сделать? Не поцеловать ли хозяйку?..

Уф! Ушли… У Макса слипаются глаза, — перед ним давно уже две елки. Шарф лежит на паркете, перчатки — на тарелке с пряниками. Звезды сияют, но свечи уже догорели.

Руки не попадают в куцее пальтишко, вязаный зеленый колпак наползает на нос. Я беру мальчика в охапку и несу домой: соседний переулок, третий дом направо — огромный дом-улей, набитый прачками, вагоновожатыми и маленькими Максами. Рождество кончено…

Все это было бесконечно давно: в тысяча девятьсот двадцать втором году в Берлине.

<1924>

Сладкие воспоминания

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Mon, 06 Jan 2020 07:13:00 +0000

Надежда Тэффи

Рассказ нянюшки

Не наше здесь Рождество. Басурманское. На наше даже и не похоже.

У нас-то, бывало, морозище загнет - дышать трудно; того гляди - нос отвалится. Снегу наметет - свету Божьего не видно. С трех часов темно. Господа ругаются, зачем керосину много жжем — а не в жмурки же играть. Эх, хорошо было!

Здесь вон барышни в чулочках бегают, хихикают. Нет, ты вот пойди там похихикай, как снегу выше пояса, да ворона на лету мерзнет. Вот где похихикай.

Смотрю я на здешних детей, так ажно жалко! Не понимают они нашей русской елочки. Хороша была! Особливо ежели в деревне.

Помню, жила я у помещиков, у Еремеевых. Барин там особенный был. Образованный, сердитый. И любил, чтобы непременно самому к елке картонажи клеить. Бывало, еще месяца за полтора с барыней ссориться начинает. Та говорит: выпишем из Москвы - и хлопот никаких. И - и ни за что! И слушать не хочет. Накупит золотых бумажек, проволоки, все барынины картонки раздерет, запрется в кабинете и давай клей варить. Вонища от этого клея самая гнилая. У барыни мигрень, у сестрицы евоной под сердце подкатывает. Кота и того мутило. А он знай варит, да варит. Да так без малого неделю. Злющий делается, что пес на цепи. Ни тебе вовремя не поест, ни спать не ляжет. Выскочит, облает кого ни попадись и - опять к себе клеить. С лица весь черный, бородища в клею, руки в золоте. И главное, требовал, чтобы дети ничего не знали: хотел, чтобы сюрприз был. Ну, а дети, конечно, помнят, что на Рождество елка бывает, ну и, конечно, спрашивают. Скажешь "нет" - ревут. Скажешь "да" - барин выскочит, и тогда уж прямо святых выноси.

А раз пошел барин в спальню из бороды фольгу выгребать, а я-то и недосмотрела, как дети - шмыг в кабинет, да все и увидели. Слышу визг, крики.

- Негодяи! - кричит. - Запорю всех на конюшне!

Хорошо, что евоная сестрица, в обморок падаючи, лампу разбила - так он на нее перекинулся. Барыня его потом успокоила.

- Дети, говорит, может и не поняли, к чему это. Я им, говорит, так объясняю, что ты с ума сошел и бумажки стрижешь.

Ну, миновала беда.

А потом начали из школ старшие детки съезжаться. То-то радости! Первым делом, значит, смотреть, у кого какие отметки. Ну, конечно, какие же у мальчишек могут быть отметки? Известно - единицы да нули. Ну, конечно, барыня на три дня в мигренях; шум, крик, сам разбушуется.

- Свиней пасти будете! К сапожнику отдам...

Известно, отцовское сердце, детей своих жалеет - кого за волосы, кому подзатыльник.

А старшая барышня с курсов приехала и - что такое? Смотрим, брови намазаны. Ну - и показал он ей эти брови!

- Ты, говорит, сегодня брови намазала, а завтра пойдешь, да и дом подожжешь.

Барышня в истерике, все ревут, у барина у самого в носу жила лопнула.

Ну, значит, повеселились, а там смотришь — и Рождество подошло.

Послали кучера елочку срубить.

Ну кучер, конечно, напился, да вместо елки и привороти осину. Спрятал в амбар, никто и не видел.

Только скотница говорит в людской: "Странную, мол, елку господа в этом году задумали".

- А что? - спрашивают. - А, - говорит, - осину.

И такое тут пошло! Барин-то не разобрал толком, кто да что, взял да садовника и выгнал. А садовник пошел кучера бить. Тот, хоть и дюже пьян был, однако сустав ему вывернул. А повар, Иван Егорыч был, смотрел, смотрел, да взял да заливное, все как есть, в помойное ведро вывалил. Все равно, говорит, последние времена наступили.

Н-да, весело у нас на Рождестве бывало.

А начнут гости съезжаться - тут-то веселье! Пригласят шесть человек, а напрет - одиннадцать. Оно, конечно, не беда, на всех хватит, только барин у нас любил, чтобы все в аккурате было. Он, бывало, каждому подарочек склеит, какой-нибудь такой обидный. Если, скажем, человек пьющий, так ему рюмочку, а на ней надпись: "Пятнадцатая". Ну, тому и совестно.

Детям - либо розгу, либо какую другую неприятность. Ревут, конечно, ну да нельзя же без этого.

Барыне банку горчицы золотом обклеил и надписал: "От преждевременных морщин". А сестрице своей лист мушиного клею "для ловли женихов".

Ну, сестрица, конечно, в обморок, барыня в мигрень.

Ну, в общем-то, ничего, весело. Гостям тоже всякие штучки. Ну, те, конечно, виду не показывают. У иного всю рожу на сторону сведет, а он ничего, ногой шаркает, веселится.

Ну, и нам, прислугам, тоже подарки раздавали. Иной раз и ничего себе, хорошие, а все-таки осудить приятно. Как бывало свободная минутка выберется, так и бежим в людскую либо в девичью — господ ругать. Все больше материю на платье дарили. Ну, так вот, материю и разбираем. И жиденькая, мол, и цвет не цвет, и узкая, и мало, и так бывало себя расстроим, что аж в ушах зазвенит.

- Скареды!

- Сквалыги!

- Работай на них, как собака, ни дня, ни ночи. Благодарности не дождешься.

Очень любили мы господ поругать.

А они, как гости разъедутся, тоже вкруг стола сядут и гостей ругают. И не так сели, и не так ели, и не так глядели. Весело! Иной раз так разговорятся, что и спать не идут.

Ну, я, как все время в комнатах, тоже какое словечко вверну. Иногда и привру маленько для приятности.

А утром, в самое Рождество, в церкву ездили. Ну, кучер, конечно, пьян, а как садовника выгнали, так и запрячь некому. Либо пастуха зови, либо с садовником мирись. Потому что он, хотя и выгнан, а все равно на кухне сидел и ужинал, и утром поел, и все как следует, только что ругался все время. А до церкви все-таки семь верст, пешком не сбегаешь. Крик, шум, дети ревут. Барин с сердцов принялся елку ломать, да яблоко сверху сорвалось, по лбу его треснуло, рог набило, он и успокоился. Оттянуло, значит.

За весельем да забавой время скоро бежит. Две недельки, как один денек, а там опять старшеньких в школу везти. За каникулы-то разъедятся, разленятся, в школу им не хочется. Помню, Мишенька нарочно себе в глаза чернила напустил, чтобы разболеться. Крик, шум, растерялись. Не знают, что прежде - пороть его, аль за доктором гнать. Чуть ведь не окривел. А Федю с Васенькой в конюшне поймали - хотели лошадей порохом накормить, чтобы их разорвало и не на чем было бы в город ехать. Ведь вот какие!

Вот и кончилось Рождество, пройдут празднички и вспомнить приятно. Засядешь в сугробах-то, да и вспоминаешь, новых поджидаешь. Хорошо!

Правила жизни Антона Павловича Чехова

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sun, 05 Jan 2020 04:23:00 +0000

Esquire

В работе надо быть смелым. Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять — и лаять тем голосом, какой господь бог дал.

Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять еще трудней.

Если бы я не был хохол, если бы я писал ежедневно, хотя бы по два часа в день, то у меня давно бы была собственная вилла. Но я хохол, я ленив. Лень приятно опьяняет меня, как эфир, я привык к ней — и потому беден.

Я того мнения, что истинное счастье невозможно без праздности. Мой идеал: быть праздным и любить полную девушку. Для меня высшее наслаждение — ходить или сидеть и ничего не делать; любимое мое занятие — собирать то, что не нужно (листки, солому и проч.), и делать бесполезное. Между тем я литератор и должен писать даже здесь, в Ялте.

В Ялте нельзя работать, нельзя и нельзя. Далеко от мира, неинтересно, а главное — холодно.

Здесь все нет дождей. Вот где сухо, так сухо! Бедные деревья, особенно те, что на горах по сю сторону, за все лето не получили ни одной капли воды и теперь стоят желтые; так бывает, что и люди за всю жизнь не получают ни одной капли счастья. Должно быть, это так нужно.

Если буду жив, я уже не стану зимовать в Москве ни за какие пряники. Как октябрь, так и вон из России.

Никогда больше для театра писать не буду. Для театра можно писать в Германии, в Швеции, даже в Испании, но не в России, где театральных авторов не уважают, лягают их копытами и не прощают им успеха и неуспеха.

Если человек присасывается к делу, ему чуждому, например, к искусству, то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником. Сколько людей таким образом паразитирует около науки, театра и живописи, надев вицмундиры!

Кому чужда жизнь, кто неспособен к ней, тому больше ничего не остается, как стать чиновником.

Тля ест траву, ржа — железо, а лжа — душу.

По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем… И короче, как можно короче надо писать.

Вычеркивайте, где можно, определения существительных и глаголов. Понятно, когда я пишу: «человек сел на траву», это понятно, потому что ясно и не задерживает внимания. Наоборот, неудобопонятно и тяжеловато для мозгов, если я пишу: «высокий, узкогрудый, среднего роста человек о рыжей бородкой сел на зеленую, уже измятую пешеходами траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь». Это не сразу укладывается в мозгу, а беллетристика должна укладываться сразу, в секунду.

Нет ничего легче, как изображать несимпатичное начальство, читатель любит это, но это самый неприятный, самый бездарный читатель.

В природе из мерзкой гусеницы выходит прелестная бабочка, а вот у людей наоборот: из прелестной бабочки выходит мерзкая гусеница.

Как люди охотно обманываются, как они любят пророков, вещателей, какое это стадо!

Нет ничего пошлее мещанской жизни с ее грошами, харчами, нелепыми разговорами и никому ненужной условной добродетелью. Душа моя изныла от сознания, что я работаю ради денег и что деньги центр моей деятельности. Ноющее чувство это вместе со справедливостью делают в моих глазах писательство мое занятием презренным, я не уважаю того, что пишу, я вял и скучен самому себе, и рад, что у меня есть медицина, которою я, как бы то ни было, занимаюсь все-таки не для денег. Надо бы выкупаться в серной кислоте и совлечь с себя кожу и потом обрасти новой шерстью.

Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во‑первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во‑вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться.

Наука и техника переживают теперь великое время, для нашего же брата это время рыхлое, кислое, скучное, сами мы кислы и скучны, умеем рождать только гуттаперчевых мальчиков (Намек на рассказ Д. В. Григоровича «Гуттаперчевый мальчик». — Esquire), и не видит этого только Стасов (Владимир Стасов, русский критик и историк искусств, современник Чехова. — Esquire), которому природа дала редкую способность пьянеть даже от помоев.

Причины тут не в глупости нашей, не в бездарности и не в наглости, а в болезни, которая для художника хуже сифилиса и полового истощения. У нас нет «чего-то», это справедливо, и это значит, что поднимите подол нашей музе, и Вы увидите там плоское место.

Ах, какая масса сюжетов в моей голове, как хочется писать, но чувствую, чего-то не хватает — в обстановке ли, в здоровье ли.

На Сахалин еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Я хочу написать хоть 100—200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу.

Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные Сахалину, мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку, а моряки и тюрьмоведы должны глядеть, в частности, на Сахалин, как военные на Севастополь.

Отрывок из книги Натальи Романовой «Гефсиманский сад» – о святой великой княгине Елисавете Феодоровне и алапаевских мучениках

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Thu, 02 Jan 2020 10:05:00 +0000

– Говорите: «Здравствуйте, Ваше высочество!» – и целуйте ручки. Запомнили? «Здравствуйте, Ваше высочество!» – и целуйте ручки. Не перепутайте! – наставляла начальница приюта своих маленьких воспитанниц – девочек от 5 до 7 лет. Те покорно кивали.

– Здравствуйте… Ваше высочество… И целуйте ручки, – повторяла про себя каждая из девочек по нескольку раз.

Сейчас-то они запомнили, а вот бы завтра от волнения не перепутать, что за чем. Здравствуйте, Ваше высочество, и целуйте ручки. Здравствуйте, Ваше высочество, и целуйте ручки.

А назавтра намечалось большое событие для приюта. Все готовились к этому дню, ждали его, радовались, что сама настоятельница Марфо-Мариинской обители великая княгиня Елизавета Федоровна навестит их.

...

– Едет, едет! – в здание приюта вбежали запыхавшиеся девочки, караулившие возле ворот. Всем было велено построиться возле дверей. Каждая из воспитанниц норовила встать поближе к выходу.

– Не толкайтесь! – укорила их тетя Глаша. – Не пройдет мимо вас матушка.

«Всего же паче убогих не забывайте, но елико могущих, по силе кормите, и сироту придайте». Великой княгине Елизавете Федоровне пришли на ум строки из «Поучения Владимира Мономаха», как только она переступила порог дома призрения и увидела два десятка пар детских глаз, с удивлением и желанием глядевших на высокую гостью.

Работницы приюта замерли в глубоком поклоне. Начальница, склоняясь, тихо скомандовала:

– Девочки, хором!

– Здравствуйте, Ваше высочество! – дружно и громко выговорили воспитанницы. – И целуйте ручки! – 20 детских рук выросли навстречу Елизавете Федоровне – у кого левая, у кого правая.

Было видно, что взрослые опешили. Да и сама высокая гостья замешкалась в растерянности. Но не долго. Улыбнулась ласково, подошла к первой девочке в ряду и поцеловала ей крохотную ручку.

Тетю Глашу трудно было чем удивить, но видя это, казачка схватилась за сердце, правда, не проронив ни звука. Великая княгиня тем временем склонилась в поцелуе над второй детской ручкой. Потом над третьей, четвертой… Она целовала их так, словно то были не ручки пятилетних пигалиц, а знатных господ. И при этом так ласково, так нежно, будто каждая из девочек была ее собственной дочерью. Она приникала к детским рукам так, как может только мать, истинно и трепетно любя свое чадо..

Новогоднее письмо Антона Павловича Чехова - Лике Мизиновой.

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Thu, 02 Jan 2020 08:39:00 +0000

"Теперь в Москве Новый год, новое счастье. Поздравляю Вас, желаю всего самого лучшего, здоровья, денег, жениха с усами и отличного настроения. При Вашем дурном характере последнее необходимо, как воздух..." ⠀

1897 год

Пустой день

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Wed, 01 Jan 2020 10:47:00 +0000

Татьяна Толстая

Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.

Ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно. Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.

Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет. Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние — ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.

Этот день — лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать — неизвестно. Этот день — короткий, короче всех остальных в году. В этот день не готовят — всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору: ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались. То ли это завтрак — но с водкой и селедкой; то ли обед, но без супа. Этот день тихий: отсмеялись вчера, отвеселились, обессилели.

Хорошо в этот день быть за городом, на даче, в деревне. Хорошо надеть старую одежду с рваными рукавами, лысую шубу, которую стыдно людям показать, валенки. Хорошо выйти и тупо постоять, бессмысленно глядя на небо, а если повезет — на звезды. Хорошо чувствовать себя — собой: ничьим, непонятным самому себе, уютным и домашним, шестилетним, вечным. Хорошо любить и не ждать подвоха. Хорошо прислониться: к столбу крыльца или к человеку.

Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? — ничего. Куда ходили? — никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.

Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!

Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, — Благодать.

Плошка собы – новогодняя сказка по-японски

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Mon, 30 Dec 2019 20:18:00 +0000

Для японцев гречневая лапша соба – такой же обязательный пункт новогоднего меню, как для нас – салат оливье. Длинные макаронинки символизируют долголетие. Именно поэтому все те, кто хотят в новом году быть здоровыми и энергичными, провожая уходящий год, ставят на праздничный стол плошки с собой или идут в ресторанчики, которые на этом блюде специализируются.

В 1989 году Рёхэй Кури написал рассказ «Плошка собы». Говорят, история основана на реальных событиях. Это самая настоящая новогодняя сказка, которая, к сожалению, почти не известна за границей.

Добро пожаловать на заснеженный Хоккайдо, в самую волшебную ночь в году!

Далее мой вольный перевод в сокращении. ***

В канун Нового года соба-я* всегда сталкиваются с наплывом посетителей. Лавка «Хоккайтэй» не была исключением — 31 декабря здесь с самого утра кипела работа. Поздним вечером, когда посетителей почти не осталось, хозяин с хозяйкой отпустили работников домой, вручив им новогодний бонус и подарки. Хозяин лавочки собирался было закрыть двери, когда на пороге показалась женщина с детьми. Два мальчика шести и десяти лет были одеты в новенькую спортивную форму, а их мать — в клетчатое полупальто явно не по сезону.

— Добро пожаловать! — поприветствовала троицу хозяйка.

В ответ женщина замялась и, наконец, произнесла:

— Нам… какэ-собу… ** Одну.

— Ах, да… Да… Прошу… Пожалуйста, сюда.

Хозяйка проводила посетителей за второй столик, рядом c батареей, и скрылась за стойкой.

— Одна порция какэ-собы, — крикнула она мужу.

Хозяин бросил взгляд на троицу.

— Заказ принят! Одна какэ-соба.

В кипящую воду он бросил полторы порции лапши.

Троица сидела вокруг одной плошки. Обрывки разговора были слышны и за стойкой.

— Вкусно! — сказал старший брат.

— Мама, ты тоже попробуй, — младший протянул палочки матери.

Поев, они заплатили 150 иен по счету и, опустив головы, вышли.

— Большое спасибо! Счастливого Нового года! — прозвучало им вслед.

В следующем году, как и прежде, в лавке «Хоккайтэй» дела шли хорошо. Год пролетел незаметно, пришло 31 декабря. Работа кипела. Шёл одиннадцатый час, хозяин готов был закрыть лавку, но тут заскрипела дверь — на пороге появилась женщина с двумя детьми.

Увидев клетчатое полупальто, хозяйка узнала посетительницу, ту самую, что пришла в «Хоккайтэй» ровно год назад.

— Нам… Какэ-собу… Одну… Можно?

— Конечно-конечно! Прошу сюда! — хозяйка, как и год назад, провела троицу за второй столик и крикнула мужу. — Одна какэ-соба!

— Будет сделано! — ответил хозяин и зажег газ на только что выключенной конфорке.

— Слушай, может, обслужим всех троих за счет заведения? — прошептала хозяйка.

— Нет. Они могут почувствовать себя неловко, — отрезал хозяин и добавил в кипящую воду еще полпорции лапши.

За стойкой был слышен разговор троицы, сидевшей вокруг одной плошки собы:

— Как вкусно!

— И в этом году мы смогли поесть собу из «Хоккайтэй»!

— Было бы неплохо и в следующем году сюда прийти!

Поев, они заплатили 150 иен по счету и вышли.

— Большое спасибо! Счастья в новом году! — прозвучало им вслед.

В следующем году, 31 декабря, поздним вечером в «Хоккайтэй» царило беспокойство. Летом цены поднялись, и теперь порция какэ-собы стоила 250 иен. Проводив последнего посетителя и отпустив работников домой, хозяин принялся торопливо переворачивать дощечки с ценами*** той стороной, на которой значились старые цены — всего 150 иен за какэ-собу. На втором столике стояла табличка «Заказан» — полчаса назад ее водрузила туда хозяйка.

В одиннадцатом часу в дверях появилась женщина с двумя детьми. Старший сын был одет в школьную форму, а младший — в джемпер, в котором в том году в «Хоккайтэй» пришел его брат. Оба так выросли, что их сложно было узнать, но мать узнать было легко — она была все в том же выгоревшем клетчатом полупальто.

— Добро пожаловать, — расплываясь в улыбке, поприветствовала их хозяйка.

— Можно нам… две какэ-собы?

— Конечно-конечно! Прошу за мной! — засуетилась хозяйка и провела их за второй столик, незаметно убрав оттуда табличку «заказан». — Две какэ-собы! — крикнула она мужу.

— Будет сделано! — крикнул из кухни хозяин и положил в кипящую воду три порции лапши.

Услышав радостные голоса посетителей, хозяин с хозяйкой обменялись довольными взглядами.

— Дети, я бы хотела поблагодарить вас сегодня.

— За что?

— По правде говоря, в той автокатастрофе, что произошла по вине вашего отца, пострадали 8 человек. Страховка не покрыла всех расходов. Я была вынуждена каждый месяц выплачивать компенсацию — 50000 иен.

— Мы знаем, — перебил ее старший сын.

Хозяин с хозяйкой внимательно слушали разговор.

— Платить надо было до марта следующего года, — продолжила женщина, — но сегодня я смогла погасить весь долг.

— Ого! Правда, мама?

— Правда-правда! Ты разносил газеты, а Дзюн помогал с готовкой. Благодаря вашей помощи, я смогла сосредоточиться на работе. Я работала усердно, и компания выплатила мне бонус. Им-то я и погасила долги.

— Мама, брат! Как же я рад! Но я и впредь буду помогать с готовкой!

— А я и дальше буду разносить газеты! Мы будем стараться!

— Спасибо, дети. Огромное вам спасибо!

— Есть кое-что, что я хотел бы тебе рассказать, — вдруг начал старший сын. — Есть кое-что, что мы с Дзюном от тебя держали в секрете…. В ноябре в школе было собрание — нам присылали приглашение. Было еще и письмо от учителя. Сочинение, которое написал Дзюн, будет представлять Хоккайдо на всеяпонском конкурсе. На собрании Дзюн его читал. Если бы мы показали тебе письмо от учителя, тебе бы пришлось взять отгул на работе, поэтому Дзюн его спрятал. А я сходил на собрание вместо тебя. Вот такие дела…

— Вот оно как… А поподробнее?

— Учитель попросил написать сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту». Дзюн назвал свое сочинение «Плошка собы». Он прочитал его на собрании. Как только я услышал фразу «плошка собы», я сразу понял, что речь пойдет о «Хоккайтэй». «Как он может писать такие вещи?» — подумал я. Стыдно ведь! В сочинении Дзюн рассказал, что папа погиб в автокатастрофе, что остались большие долги, что тебе пришлось работать с утра до ночи, а мне — разносить утренние и вечерние газеты. Он все это прочитал на собрании! Еще он написал, какой вкусной была та плошка собы, которую поздним вечером в канун Нового года мы разделили на троих. Мы не могли заказать больше одной порции, но дедушка и бабушка, что держат это место, сказали нам: «Большое спасибо! Счастья в новом году!» В их голосе слышалось: «Не сдавайтесь! Крепитесь! Жизнь продолжается!» В общем, Дзюн на весь класс продекламировал, что когда вырастет, хочет открыть лучший в Японии ресторан собы, где он будет благодарить посетителей так, чтобы «Большое спасибо!» звучало как «Не сдавайтесь! Будьте счастливы!».

За стойкой, на кухне, хозяин с хозяйкой не могли сдержать слез.

— Когда Дзюн дочитал сочинение, учитель попросил меня представиться. Это было так неожиданно! Поначалу я не мог подобрать слов. Я поблагодарил всех за то, что они поддерживали Дзюна. Извинился, что из-за домашних дел он не может тратить на кружки столько времени, сколько могут его одноклассники. Я признался, что когда Дзюн начал читать сочинение, мне стало стыдно. Брат читал текст громким голосом, гордо выпятив грудь. Наблюдая за ним, я понял, что мне не должно быть стыдно за одну плошку какэ-собы. Стыдиться надо как раз таких недостойных мыслей. Нельзя забыть ту храбрость, с которой мама заказала одну плошку лапши на троих. Я сказал, что и впредь мы будем с Дзюном стараться, будем заботиться о тебе.

Держа друг друга за руки и улыбаясь, они заплатили 300 иен и вышли.

— Большое спасибо! Счастья в новом году! — прозвучало им вслед.

Прошел еще один год. На втором столике в лавке «Хоккайтэй» с девяти вечера стояла табличка «Стол заказан», но женщина с двумя сыновьями так и не пришла. И год, и два года спустя второй столик пустовал.

Заведение пользовалось большим успехом — хозяин с хозяйкой сменили интерьер, но второй столик оставили на месте. Вокруг красовались новые столы и стулья, и лишь один единственный второй столик резко выбивался, не вписываясь в новое убранство лавки.

Посетители то и дело спрашивали про старый стол, и хозяин с хозяйкой рассказывали историю про одну плошку какэ-собы. Каждый раз они признавались, что надеются увидеть женщину с двумя сыновьями вновь.

Историю о «счастливом столике» передавали из уст в уста — и старенький второй столик стал пользоваться большой популярностью.

Прошло несколько лет. В новогоднюю ночь в «Хоккайтэй» было так же людно, как и прежде. За столиками шли оживленные беседы, когда внезапно скрипнула дверь. Работники и посетители замерли и развернулись лицом ко входу. Кто зашел поесть лапши в столь поздний час? Стоило всем увидеть, что на пороге появились два молодых человека в костюмах, как разговоры вернулись в прежнее русло. Хозяйка выглядела расстроенной. Она готова была объявить парням, что свободных столиков нет, когда в двери показалась женщина в кимоно. Опустив голову, гостья зашла в лавку и встала между ребятами.

Все посетители разом замолчали и прислушались.

Женщина в кимоно тихо прошептала:

— Нам, пожалуйста, какэ-собы… Можно три?

Хозяйка изменилась в лице. В ее памяти всплыл яркий образ из прошлого — женщина с двумя сыновьями, больше десяти лет назад заказавшая в «Хоккайтэй» плошку собы. Хозяйка переводила взгляд с мужа — он внимательно наблюдал за происходящим из-за стойки — на троицу и обратно.

Один из парней нарушил тишину:

— Вы знаете, 14 лет назад, в канун Нового года мы с мамой и младшим братом заказали у вас одну плошку какэ-собы на троих. Обслужив нас тогда, вы вселили в нас надежду. Потом мы переехали в префектуру Сига. Там находится дом матери. В этом году я сдал экзамен на врача и начала работать в больнице в Киото, но в апреле меня перевели в клинику в Саппоро. Младший брат так и не открыл лавку собы — он устроился на работу в банк в Киото. Мы решили, что должны отблагодарить тех, кто в свое время сделал нам самый роскошный подарок на Новый год. Этим подарком, самым щедрым в нашей жизни, была одна плошка какэ-собы, которую мы заказали на троих здесь, в Саппоро, в «Хоккайтэй» в канун Нового года.

На глазах хозяина и хозяйки заблестели слезы.

— И чего ты стоишь?! Чего ждешь?! — собрался с мыслями хозяин. — Мы десять лет ждали это дня. Проводи их за столик! За тот, где стоит табличка «Заказан»! Проводи их!

— А-а-а… Прошу! Пожалуйста, следуйте за мной! Второй столик! Три какэ-собы!

— Будет сделано! Три какэ-собы! — крикнул из-за стойки хозяин.

* соба-я — ресторанчик, специализирующийся на гречневой лапше.

** какэ-соба — обычно самое дешевое блюдо, представленное в соба-я. Гречневая лапша в бульоне, посыпанная тонко нарезанным луком.

*** В заведениях подобного рода обычно нет привычного нам меню. Названия блюд и цены написаны на деревянных дощечках, висящих на стене.

***

Цветаева - поэт чрезвычайно искренний

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sat, 28 Dec 2019 06:07:00 +0000

... вообще, возможно, самый искренний в истории нашей поэзии. Она не из чего не делает тайны.

Цветаева-поэт была тождественна Цветаевой-человеку; между словом и делом, между искусством и существованием для неё не стояло ни запятой,

ни даже тире. Цветаева ставила там знак равенства.

Крупнее Цветаевой в нашем столетии нет поэта. /Иосиф Бродский/

Как весело сиял снежинками

Ваш — серый, мой — соболий мех,

Как по рождественскому рынку мы

Искали ленты ярче всех.

Как розовыми и несладкими

Я вафлями объелась — шесть!

Как всеми рыжими лошадками

Я умилялась в Вашу честь.

Как рыжие поддевки — парусом,

Божась, сбывали нам тряпье,

Как на чудных московских барышень

Дивилось глупое бабье.

Как в час, когда народ расходится,

Мы нехотя вошли в собор,

Как на старинной Богородице

Вы приостановили взор.

Как этот лик с очами хмурыми

Был благостен и изможден

В киоте с круглыми амурами

Елисаветинских времен.

Как руку Вы мою оставили,

Сказав: «О, я ее хочу!»

С какою бережностью вставили

В подсвечник — желтую свечу…

— О, светская, с кольцом опаловым

Рука! — О, вся моя напасть! —

Как я икону обещала Вам

Сегодня ночью же украсть!

Как в монастырскую гостиницу

— Гул колокольный и закат —

Блаженные, как имянинницы,

Мы грянули, как полк солдат.

Как я Вам — хорошеть до старости —

Клялась — и просыпала соль,

Как трижды мне — Вы были в ярости! —

Червонный выходил король.

Как голову мою сжимали Вы,

Лаская каждый завиток,

Как Вашей брошечки эмалевой

Мне губы холодил цветок.

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой…

Марина Цветаева.

Декабрь 1914.

Басё 松尾芭蕉

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Thu, 26 Dec 2019 04:47:00 +0000

Ёдзаэмон Мацуо

1644 - 12.10.1694

Псевдоним: Басё （банановая пальма）

(другой псевдоним — Мунэфуса; настоящее имя — Дзинситиро) (1644, Уэно, провинция Ига, — 12.10.1694, Осака), японский поэт, теоретик стиха. Родился в семье самурая. С 1664 в Киото изучал поэзию. Был на государственной службе с 1672 в Эдо (ныне Токио), затем учителем поэзии. Получил известность как поэт комического рэнга. М. — создатель жанра и эстетики хокку. В 80-е годы М., руководствуясь философией буддийской секты Дзэн, в основу своего творчества положил принцип «озарения». Поэтическое наследие М. представлено 7 антологиями, созданными им и его учениками: «Зимние дни» (1684), «Весенние дни» (1686), «Заглохшее поле» (1689), «Тыква-горлянка» (1690), «Соломенный плащ обезьяны» (книга 1-я, 1691, книга 2-я, 1698), «Мешок угля» (1694), лирическими дневниками, написанными прозой в сочетании со стихами (наиболее известный из них — «По тропинкам Севера»), а также предисловиями к книгам и стихам, письмами, содержащими мысли об искусстве и взгляды на процесс поэтического творчества. Поэзия и эстетика М. оказали влияние на развитие японской литературы средних веков и нового времени.

***

В чарку с вином,

Ласточки, не уроните,

Глины комок.

***

Важно ступает

Цапля по свежему жниву.

Осень в деревне.

***

В чашечке цветка

Дремлет шмель. Не тронь его,

Воробей-дружок!

***

Басе обьяснял своим ученикам, что написавший три настоящих стиха, уже может считать себя поэтом, написавший же десять, и больше - признанным мастером.

Дочь Пушкина

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sun, 22 Dec 2019 18:53:00 +0000

Умерла она в 1919 году. Умерла в полном одиночестве, в маленькой комнатке, которая находилась в Москве в переулке Собачьем, в возрасте 86 лет. В "страшный" (по - цветаевски) 1919 год...

Власти приняли решение о пенсии для нее, но так долго совещались, что Мария Александровна не дождалась. Первая пенсия пошла на её похороны.

Она достаточно поздно вышла замуж - в 28 лет за генерала Гартунга, но детей у них не было.

В 1877 году её муж, обвинённый в присвоении казённых денег, застрелился.

Так в 45 лет она осталась вдовой, совершенно одна, без средств к существованию.

Сначала жила у брата Александра, воспитывая его детей (он также рано овдовел), а затем Александр II назначает ей пенсию в 200 рублей в месяц.

С приходом Советской власти она оказалась в безвыходном положении - пенсию отобрали, крыши над головой не было, все, что можно было продать, давно было продано...

Последнее время М.А.Гартунг жила у приютившей ее сестры своей бывшей горничной.

Днем она шла на Тверской бульвар, садилась на скамейку у памятника отцу и сидела там до темноты, всегда на одном и том же месте и в дождь, и в снег...

7 марта 1919 года сердце ее остановилось.

Так закончила свой жизненный путь Мария Александровна Пушкина – Гартунг (1832-1919), бывшая фрейлина Двора Ее Императорского Величества, дочь Великого Отца, который называл ее «беззубая Пускина».

Похоронили ее в Донском монастыре добрые люди.

Сказка о Красоте

noreply@blogger.com (Инна Чернышёва) — Sat, 21 Dec 2019 04:53:00 +0000

Лидия Чарская

... Красота упала на колени перед доброй волшебницей и вскричала, рыдая навзрыд: - Возьми, возьми мою красоту и надели меня другим даром - привлекать людей к себе. Сделай меня нужной и полезной, надели меня умением работать, трудиться, привлекать людей знаниями и способностями. Сделай меня нужной и полезной всему миру. Я убедилась, что одной красоты мало, чтобы заслужить на долгое время привязанность людей. Вместо всяких других достоинств надели

меня талантами.

Улыбнулась добрая волшебница. Взмахнула волшебным жезлом, и в один миг окружающие Красоту рабыни почувствовали у себя в руках кто перо, кто кисть, кто арфу, кто ноты, кто гирлянду цветов, необходимую для танца. И полились дивные звуки вокруг Красоты. Это пели, играли и плясали ее рабыни. Встали перед нею дивные образы, одни написанные в книге пером, другие нарисованные на полотне в виде картины. Каждая из рабынь обладала теперь каким-нибудь искусством,

- А мне? А мне? Что оставила ты мне, Истина? - в отчаянии прошептала

сквозь слезы зависти Красота. - Ты раздала все таланты моим рабыням.

- Тебе я оставляю самое большое: власть распоряжаться твоими рабынями, вдохновлять их. Это все, чем я могу наделить тебя, - отвечала фея. - Ты - Красота. Ты могучая, властная сила и только ты одна должна вдохновить твоих покорных рабынь искусства. Без тебя они ничто... Твоя рука должна водить ими. Ты будешь давать им мысли и изящество. А я раздвину стены твоего чертога: пусть люди входят сюда усталые, измученные жизнью и борьбой, а ты со своими искусствами будешь давать им сладкие минуты радости и забвения.

И, сказав это, Истина исчезла без следа. А Красота и ее златокудрые

рабыни остались в заповедном чертоге, чудно преобразившемся в один миг от звуков пения и музыки. И люди шли теперь в этот чертог толпами, счастливые, радостные, умиленные, благословляя Красоту, умевшую давать такое счастье...

И они не требовали больше от нее, чтобы она сама пела, играла, сочиняла стихи, танцевала. Они знали, что Красота - царица и что по ее повелениям, по ее вдохновению, по ее указаниям играют, танцуют ее рабыни. А сама она, незримая, управляет каждым шагом своих рабынь.

И Красота торжествовала...