Evensong. художник Timothy Martin

Андрей Медведев

Только жизнь

Смерть за царя, предательство из веры,
Дворец и собственный кордебалет,
Престиж поста,   величия химера –
Всё это есть, а может быть, и нет…

Любовь и Бог, Отчизна и граница,
Мосты и храмы,  власть и  крутизна–
Всё это нам, возможно, и не снится –
Реально  существует, но как знать…

Иллюзия,  прожект  и вероятность,
Мираж, которым потчует кальян–
Казалось бы, их нет, но что занятно –
Без них не составляется пасьянс.

Болота и пески,  луга и  пашни,
Край света, но на нём родимый дом,
И сожаление  о нас вчерашних,
И вера в то, что завтра заживём…

Ощупать  мир в его простых  деталях–
Там – выпороть, а здесь –  поцеловать,
Вбить в стену гвоздь,  в кювет слететь на ралли –
И всё сквозь слоги, буквы и слова.

Ослепнуть вдруг, забыть  долги и лица,
Крест-накрест  руки на груди сложить…
Открыть глаза,  прозреть  и убедиться –
Нет ничего,
есть только наша жизнь.

«И дольше века длится день»

В форме, суров и смутен,
Честь отдаёт исправно
День – лупоглазый унтер –
Века былого правнук.
Мимо плывут кортежи,
Воют клаксоны страстно,
Слух  диссонансом  режет
Грубая лесть согласных…

Горьких минут упрёки,
Всхлипы  мгновений нежных –
Вечер – угрюмый рокер, -
Живо умчит в безбрежность.
Будет на скользкой трассе
Пиво глотать без страха
И   мотоцикл украсит
Черепом перед  плахой.

Ночь – королева бала,
Даст  разгуляться тайне –
Гейшей в одежде алой
Выйдет на дивный танец.
Только лишь ритм ускорит,
Станет мечтать о браке,
Как  пробудится в море –
Утро – ленивый  кракен.

Всё

Всё прошло как нельзя лучше –
Проявилось – смело небыль,
Отогрело златым пуншем
Со стола самого Феба.

Всё пришло, но ушло тут же,
Разбросав, как всегда, знаки –
Во дворе – без дождя – лужи,
Средь полей – в конопле – маки…

Всё спасло до зари многих,
И в прихожей легло даром;
Вытер гость об него ноги,
И подумал: «Ковёр старый!»…

Двери

Боязнь пространства. Небо за стеклом
Холодное. За дверью – коридоры
Сплетаются запутанным  узлом,
Сжимая  безобразные  узоры
На теле анаконды. Пью озон.
Толкаю ручку. Прыгаю. В полёте
Мычу, как в стойло загнанный бизон,
И падаю на самой низкой ноте.

Глаза не приоткрыв, ползу кротом,
В конвульсиях презрев ориентиры.
Бьюсь  больно телом о дверной проём
На выходе из собственной квартиры…

Пусть…

Пусть небо льёт, пусть ветер бьёт,
А холод  птиц сгоняет в стаи…
как   тает на ладони  лёд,
Так год след года заметает…

Всё что прошло – всё заросло,
И быть ослом – мечтать о сене,
Вчерашний день пустить на слом,
Но гром не позабыть  осенний…

И если жив, тогда держи –
Куль ржи к весенним караваям,
Для чая – мёд, к столу – ножи
И дай пожить ещё, родная…

В чертогах (Ледяное озеро)

Метели  стены  возвели,
А вьюги – залы.
Вошли свирепые ветра
Через порталы.
Стоят из льдинок корабли,
В холодных доках,
Сосулька времени остра –
Пронзает  роком.

Зерцало разума несёт
Геометричность.
И королева  похвалить
Изволит  лично –
За глубину и твёрдый лёд,
За чёткость граней.
Как хорошо лишённым быть
Воспоминаний.

В сиянье северном искрюсь –
Сверкаю чисто.
Сюда добраться бы не смог
И сам Нечистый.
А мальчик ползает и пусть…
Смеюсь беспечно.
Пока он тёплый и не бог,
Но  строит  «вечность»…

Воды жизни

Прозрачной как слеза мечтой,
Пьянящим ароматом  воли
Струится  Молодость. Густой,
Тягучей смесью  вязнет в поле,
Болотами, седая Зрелость;
Здесь верность обрела покой,
Но здесь же утонула  смелость…

И где то – Детство:  у истока,
Весёлым вьется ручейком,
Шалит,  не ведая порока,
Сил набирается.  Песком…
Колодцами   встречает Старость;
А в них,  без жизненного сока,
Скучают мудрость и усталость…

Но море… Под землёю! Море –
Вне времени и вне пространства.
Всё высыхает. Больно. Горе…
Но вновь с завидным постоянством
Вода сквозь камень бьёт проходы
И глину размывает в споре
За чьи-то дни… недели… годы…

Небу (акмеистический этюд)

Спой,  древнее чудовище:
О жизни до пришествия,
О ветре до безветрия,
О брошенной луне;
Излей в словах  симметрию,
И выдай за сокровище –
Индифферентность к бедствиям
Без истины в вине.

Спой песню, невозможное!
Спой песню, синеглазое!
Сынишка-император
Предложит, как всегда,
Для  подданных – фарватер
От грешного до должного,
А для борцов со стразами –
Дорогу  в  никуда.

Я плохой…

Я плохой – убей веслом!..
Звёздной ночью или утром,
Водкой,  камнем,  топором,
Если хочешь – Кама-сутрой…

Всё равно. Когда и как:
На трибуне и в постели,
Сытым  или натощак,
В день любой  среди  недели…

Замахнись – не отшатнусь.
Потянись – придвину шею.
Будет  больно? Ну и пусть –
Я от острого  хмелею.

Я плохой.  Меня убей!
Ну, куда же ты прохожий? –
Неизвестный лиходей,
Слишком на меня похожий…

Тюк!.. И снова не по мне.
Издеваешься! Ну, ладно –
Я к тебе приду во сне
Туарегом шоколадным.

Как порядочный  имгад*
Барабаном растревожу,
Говорил тебе,  я – гад…
Нужно было бить по роже…

Убежала?.. Тварь с косой –
И не знаешь, с кем связалась!
Жизнь, не прячься ты за мной –
Выпить дай – пускай и малость…

*. Имгады – каста туарегов,  Коз разводят. В барабаны стучат.

Left Behind. Художник Pomm Hepner

 Валерий Румянцев

Прыжок в рай

Молодая женщина, облокотившись на подушку, сидела  на диване и  рассматривала  книгу большого  формата.  Похожие  картинки  перескакивали со страницы на страницу, местами переплетаясь с текстом, чтобы  потом опять  воспроизвести щеки очередного улыбающегося  голыша-карапуза.

«Почему на всех фотографиях новорожденных изображены как минимум трех- месячные  дети? – подумала Надежда,  листая страницы.

-  Потому что именно таких, упитанных и умильно улыбающихся, всегда представляют в своем воображении будущие мамы, – вспомнился  ей ответ  подруги.

Ещё месяц ожидания  – и она  наконец-то  встретится со своей малышкой. И слезы умиления будут наворачиваться на глаза от взгляда на  своего ребенка, а не чужого. Такого бесконечно родного, теплого и беззащитного. Он будет прижиматься к ней своим маленьким тельцем,  и  просить  защиты  от  внешнего  мира,  а  она  сама  будет  для  него целым  миром.

Надежда  взволнованно положила  руки на сильно выступающий вперед живот  и прислушалась. Малыш спал.

«Вот всегда так, я бодрствую – он спит,  я сплю – он бодрствует, – подумала она и  поставила стакан с соком на живот. -  Ну, надо же, помещается, стоит и не падает.» Ее веселили свои собственные ребячьи выходки.  Она прикладывала к огромному животу плеер со звучащей музыкой Баха и Моцарта, нараспев декламировала стихи английских классиков, водила перышком по голому животу и визжала от восторга, когда пинок изнутри откликался на ее позывы. Они были одним целым.  Кислород, которым насыщались их организмы, входил через единые легкие, а витамины и минералы из материнской аорты щедро  перетекали в еще не до конца сформировавшийся детский клубок жизни. Один щедро отдавал – другой жадно брал, чтобы,  взяв  авансом, со временем отдать. Закон круговорота.

« Ну, спи-спи, – поглаживая живот, думала она. -  Вот здесь мамочка  поставит тебе кроватку, сверху повесит полог такой розовый-розовый, что каждый будет знать заранее: здесь  живет  самая  настоящая  принцессочка.»

Тем временем солнце  разлилось по всей комнате, наполнив время полуденной дрёмой. Надежде захотелось прилечь. Она понимала, что путь до их встречи  еще не пройден, и  идти по нему нужно предельно осторожно, оберегая свою драгоценную ношу. Она себя баловала.

Сон накрыл Надю как легкое пуховое одеяло в тот самый миг, когда ее голова коснулась подушки. Усталость растворилась в призрачном мире сновидений, и отголоски сознания стали балансировать на грани полубытия. Грани мира отголосков  призрачно переливались от дремотной  радости до тягучей грусти, то  раскачиваясь на волнах эфемерности, то дыбясь пиком вверх. Сон становился неспокойным.  Пучина  ирреальных волн все сильнее затягивала тревожностью, зов настойчивой стихии стал  ощущаться  инстинктами и  прорвался  острием  вверх.

-Больно-о, дерешься-то зачем?! – завопила спросонья будущая мама и закашлялась от  горького  дыма.

«Пожар!» -  сквозь  слёзный кашель  поняла  Надежда.

Буйный  пузожитель колотил что есть силы материнское чрево. Горький дым создавал недостаток кислорода, и  единый организм матери-ребенка  отреагировал на нехватку.

«Надо открыть окно,- подумала она и метнулась в сторону света. – Нет! Нельзя! Огонь же разгорится сильнее, – опомнилась она. – Так, надо успокоиться.»

Дрожащие  руки опустились на живот. «Нужна мокрая тряпка, точно, нужно дышать через мокрую тряпку.» Первый попавшийся кусок ткани был намочен водой и  приложен к носу.  «Так.  Нужно выбираться.  Быстро.  Думай.  Думай как.»

Надежда попыталась подойти к входной двери, но узкий  коридор с деревянными антресолями  утопал  в  ядовитом  дыму.  «Нужно пройти по коридору. Как? Думай. Думай быстро. Нужно обернуться в мокрую тряпку.»

Надежда  резким движением открыла шкаф, сорвала  с вешалки  пальто и потащила  его  в ванну. Включила  душ  -  и  вода  хлынула  на  одежду.  «Надо быстрее идти.  Идти в пламя страшно, хоть на тебе и мокрая одежда. Дышать нечем. Где дверь? Наконец-то. Горячая ручка, черт бы ее побрал». Рукав пальто спускается на кисть руки, обнажив плечо,  которое  тут же  дрогнуло  от  ожога  Нажим – не открывается, еще нажим – не открывается, еще…еще..еще… больно-о…еще…нет.. дверь заклинило.

«Дышать нечем.  Надо все-таки открыть окно, тряпка уже не спасает. Хорошо,  живот затих.»

Воздух! Жадные глотки воздуха через щелку окна. Огню этого оказывается достаточно, он дышит так же, как и люди.  Пламя  с треском захватывает все большую  территорию. Оно воюет со стенами, шкафом, паркетом, одеждой. Здесь должна была стоять детская кроватка с розовым пологом  -  теперь  пламя.  Здесь диван с пуховым одеялом… был. Вместо  него  свирепствует  огонь  и  чад.

«Что делать?.. Думай… Думай быстро…. Но ведь выход  через дверь отрезан…»

Надя нараспашку открыла окно и попыталась перегнуться через карниз. Высоко. Третий этаж. Рывок назад.

«Что делать?  Думай.  Быстро!  Надо  лезть…  Туда…»

Превозмогая  головокружение, Надя лезет на подоконник, преодолевает оконную раму и оказывается снаружи. Пятки устройчиво стоят на карнизе. Дрожащие руки пытаются держаться за  раму. Жарко. Дурно. «Почему нет пожарных? В фильмах всегда есть пожарные. У них есть пожарная лестница. Лестница приставляется к  горящему окну, и дядя в каске протягивает руку помощи. Так всегда показывают по телевизору.  Почему нет дяди в каске? Жарко… На  улице  тихо  как  в  гробу,  даже  нет  зевак.»

Уже  заполыхала  рама.  Язык  пламени  лижет спину  и  настойчиво  толкает  вниз. Долго не выстоять. И Надежда принимает решение. Она на мгновение отрывает руки от оконной рамы и складывает их лодочкой.  Толчок неуключего тела,  и оно отрывается от карниза. Так ныряют в море… головой вниз.

«Так у  ребенка будет шанс, – промелькнуло в  голове. – Я попаду в рай? Или  это самоубийство?»

Каждый сантиметр, приближающий ее  тело к земле, отзывается в ее памяти вспышками  прожитых  мгновений.

Кучерявые  волосы  мужа…

Белоснежная  свадьба…

Первое  «люблю»…

Школа…

Двоечник  Сашка,  дёргающий  ее  за  косу…

Привязанная  банка  к  березе,  полная  сока  дерева…

Руки  бабушки…

Мамин  запах…

Ее жизнь в сантиметре от земли.

«Я попаду в рай?»

Легкий взмах крыльев, и белоснежный ангел смотрит на нее своими огромными прекрасными глазами.

«Я  уже  в  раю?»

Боль.

Темнота.

  ****

Свет.

Лучи прожекторов.

Они  беспощадно выжигают глаза до самого дна.

- Уберите свет! – крикнул  кто-то.

-  Надежда,  простите,  освещение  сейчас  отрегулируют.

Множество телевизионщиков толпятся вокруг стульев. Их работа – охота за сенсациями.

- Надежда, скажите, что Вы чувствовали в тот момент, когда принимали решение  прыгнуть  головой  вниз?  Вам  было  страшно? – послышался  первый  вопрос.

На принесенном оборудовании прокручивается любительская съемка:  располневшее тело летит головой вниз с расставленными руками. Так воздевают руки  в молитве к небу, только вверх. Все-таки  улица  была  не  до  конца  безлюдна.

Слезы нескончаемым ручьем текут по ее щекам.  Прошло  восемь лет, но  счастье  невозможно осознать, потому что тот,  кто видел глаза ангела  при жизни, счастлив уже сам по себе.
- Я…- слезы  неиссякаемо бегут по ее лицу, -  я до сих пор не могу поверить, что я жива. Я  живу  и это все благодаря моему ангелу-хранителю. -  Она обнимает дочь и плачет навзрыд.
- Она -  мой ангел-хранитель, я живу благодаря ей, – говорит Надежда и заглядывает в  глаза дочери. Дочь смотрит на нее своими огромными прекрасными глазами, точь-в-точь такими же, какими она их и запомнила тогда, когда легкокрылый ангел прикоснулся к ней своим  крылом.

Март  2010  г.

Охота

У  каждого  человека  есть  небольшой  круг  людей,  с  ними,  в общем-то,  и проживается  жизнь.  Вокруг  сотни  и  тысячи,  с  которыми  ты  связан  тем  или иным  образом,  но  они  не  являются  участниками  твоей  жизни;  они  могут  быть, а  могут  и  не  быть.  Но  есть  единицы,  в  крайнем  случае,  десятки,  без  которых не  было  бы  и  твоей  жизни  в  том  виде,  в  котором  она  состоялась  и  ещё  будет продолжаться.

Для  бывшего  колхозного механика  Григория  Свиридова  одинокая бабка  Авдотья,  живущая  по  соседству,  -  человек  из  его  жизни.  А  свою  жизнь не  любить  и  не  ценить  нельзя.  Ибо  любить  себя  -  это  не  право,  а  почётная  обязанность.   Хотя  теперешнюю  жизнь  Свиридов  и  не  ценил,  и  не  любил, но у  этой  нелюбви  уже  другой  смысл.  Когда-то  он  был  в  колхозе  механиком, и  все  машины  и  трактора  были  его  гордостью.  Их  железное  здоровье  зависело от  него,  -  и  поэтому  он  с  утра  до  вечера  крутился  как  белка  в  колесе.  Потом  пришли  другие  времена,  и  не  стало  в  их  селе  ни  колхоза,  ни  автомашин,  ни тракторов.  Да  и  сам  Свиридов  стал  никому  не  нужен.

Вот  и  вчера,  в  новоявленный  праздник – День  единения  России – никакого  единения  Григорий  не  почувствовал. И  это несмотря  на  то,  что  СМИ  и  чиновники  самых  разных  рангов  наперебой  уговаривали  его  почувствовать  это  самое единение    с  Гайдаром,  который  бесцеремонно  залез  в  его  карман  и  вытащил деньги,  собранные   на  ремонт  дома;  с  Чубайсом,  который  отдал  нефть  будущим  олигархам,  а  ему дал  фантик  и  сказал,  что  это  и  есть  его  собственность;  с  Ельциным, который  пропил  Союз  и  расстрелял  Конституцию и   Верховный  Совет;  с  Ходорковским,  который  хотя  и пребывал ныне  в  тюрьме,  но  почему-то  совершенно  не  вызывал  у  Григория  сочувствия.  Даже  в  своём  селе  Свиридов  ни  с  кем  не  чувствовал  единения;  жил, так  сказать,  анахоретом.  Он  был  бы  рад  осязаемо,  грубо,  зримо  ощутить единение  и  поднять  стопку с хорошей  водкой или,  хотя  бы, плохого самогона  с  друзьями  юных  и  поздних  лет,  но  все  они,  увы,  так  далеко,  что  ни  доехать,  ни,  тем  более,  долететь  нет  никакой  возможности.  Сейчас  бы  Минин  не смог  собрать  ополчение,  потому  что  кони  остались  только  в  конюшне  Лужкова, а  проезд  на  других  видах  транспорта  оказался  бы не  по  карману  ополченцам.  Приехал  бы один  Пожарский,  князь  всё-таки…

Примерно  так  второй  день  размышлял Григорий,  перебирая  в  памяти  беды  последних  пятнадцати  лет,  которые  сыпались  на  головы  его  односельчан.  Очередной  день  уходил,  оставляя  призрачную надежду  на  утро.

А  утро  принесло  новую  беду.  Ночью  волки  снова  задрали  теленка,  теперь  уже у  бабки  Авдотьи;  того  самого  телёнка,  которого  она  собиралась  за  лето  вырастить  и  осенью  продать,  чтобы  хоть  как-то  свести  концы  с  концами.  Одна  надежда  была  у  неё,  на  телёнка,  и  того  лишилась.  Свиридов,  увидев  зарёванную  соседку,  твердо  решил  поквитаться  с  хищником.  Бабку  Авдотью  Григорий  знал  с  детства,  много  добра  она  сделала  для  него,  хотя,  если  разобраться,  чужой  человек. Впрочем, раньше отношения между людьми были намного добрее, не то, что теперь.  Сейчас  насаждается совсем  другая  философия:  все  только  для  себя,  человек  человеку  –  волк.

«Вот и посчитаемся с волками», – усмехнулся про себя Свиридов.

Он  взял свою старенькую  «ижевку» и  вышел  из  дома.  Проходя  мимо  полуразрушенного  строения, которое  в  советские  времена  было  детским  садом,  Свиридов  отметил,  что  летом  ещё  были  целы  двери  и  окна.  Сердце непроизвольно сжалось  от  мысли,  что  доламывают  свои  же, сельские. Возле  территории  тракторного  отряда  грустно  подумал  о  том,  что  уже  много  лет там  не  слышно  веселящего  душу  рокота  моторов;  вспомнил,  как  летом  цыгане вывозили  отсюда  на  прицепе  металлолом.  Повернул  на  окраину  села  к  бывшей  ферме, от  которой  остались  одни  стены.  Прошёл  мимо,  осматривая  эти  стены,  и,  ещё более  озлобленный,  зашагал  к  лесу.

Пройдя  через  луг,  схваченный  первым  морозцем,  он  бегом  пересек  еще укутанный туманными клочьями овраг, миновал песчаный пригорок и очутился в дубовой роще. В  прозе  жизни  всегда  найдётся  поэтическая  строка.  Лес встретил его свежестью и ничем  не  нарушаемой  тишиной. Стояло ясное  утро. Солнце еще только чуть-чуть поднималось  над  лесом,  и приятно было ощущать  на  лице  прикосновение  его  мягких лучей. Озлобленность  стала  притупляться;  наверное,  потому,  что  самые  лучшие  соседи  -  это  лес,  река  и  поле,  граничащее  с  горизонтом.  Двигаясь  вдоль  узкого  ерика,  Свиридов  подошел  к  Волчьему броду.  Здесь  он остановился,  поудобнее  укрепил  на  спине  рюкзак  и,  уже  осторожнее,  держа «ижевку»  наизготовку, направился  к  зарослям  камыша и тальника. Он долго пробирался  сквозь  эти  заросли,  перемешивая  ногами  тонкий  ледок  с  поблескивающей среди  кочек  водой. Когда, наконец, он  вышел  на  остров,  то  уже  порядком  устал  и почти  жалел,  что  потащился  в  такую  даль.  Немного  отдохнув,  он  осторожно  пополз  вдоль  кустов ивняка  к  старой  горелой  иве,  туда,  где,  по уверениям  опытного  охотника  Семёныча, находилось  волчье  логово.

« Ты  уж,  Гриша,  смотри,  не  оплошай.  Постарайся, – говорил  Семёныч Свиридову,  когда  узнал,  что  тот  собирается  на  волков. – Я  бы  сам  пошел,  да  занемог  чтой-то.  Значит,  как  пройдешь  на  остров,  так  и  дуй  вдоль  ивняка,  не сумлевайся.  Как  раз  на  логово  и  выйдешь».

Логово было под старым поваленным деревом, недалеко от берега. Его обитателей не оказалось, и  Свиридов решил подождать их тут же. Он старательно замаскировался в кустарнике, положил ружье в развилку и стал ждать. Время как будто застыло  на  месте. Хотелось  закурить. Пошарив рукой  в  кармане, убедился,  что  пачка «Примы»  и спички на месте. Однако  курить никак нельзя: волки почуют. От резиновых сапог заныли пальцы на левой ноге. Снять бы, но и этого делать нельзя: портяночный дух тоже может отпугнуть хищников. Придётся терпеть. Вспомнил безутешные глаза бабки Авдотьи. Чем же ей помочь? А чем поможешь, если сам на мели? Просидев так больше часа, Григорий задремал.

Проснулся он от  какого-то беспокойного чувства: было такое ощущение, что он не один на этой полянке. Свиридов  осторожно выглянул из куста и сразу же увидел волков. Их было двое: стройные и ловкие, они весело гонялись друг за другом и издавали какое-то неуклюжее, до смешного непохожее на  собачье, тявканье.   Звери настолько увлеклись игрой, что не замечали ничего вокруг.

Стараясь  не  дышать,  Свиридов  осторожно  взвел  курок.  Прицелился  в  более крупного  зверя  и,  услышав  стук  своего  сердца,   выстрелил.  Оглушительный  звук оборвал  веселую  игру.  Крупный  поджарый  волк  на  бегу  вздрогнул  всем  телом  и медленно  повалился  набок.  Он  был  убит  наповал.  Второй  волк  в  первое  мгновение кинулся  бежать,  но,  оглянувшись  и  увидев,  что  его  товарищ  остался  неподвижен, нерешительно  остановился.  Он  пережил  уже  не  одну  зиму,  не  раз  слышал  звук  выстрела  и  прекрасно  понимал,  что  этот  звук  означает. Слепой страх и сознание своей слабости, своего бессилия перед людьми и их оружием гнали его вперед, дальше отсюда, призывали укрыться от этого ужасного грома, забиться куда-нибудь в чащу и замереть. Но, видно, было в его неискушенном зверином мозгу еще что-то, что не давало волку послушаться своего инстинкта. Это необъяснимое чувство  толкало его к неподвижно лежавшему товарищу, навстречу смерти.

И оно победило. Зверь медленно подошел к телу убитого и, даже не взглянув на кусты, в которых притаился охотник, стал подталкивать лежащего волка мордой, словно призывая его подняться. Он все еще на что-то надеялся. Хотя откуда он мог знать, что мертвые не возвращаются. Его товарищ продолжал неподвижно лежать на земле. Тогда волк медленно поднял голову и завыл протяжно и отчаянно.

Свиридов вновь прицелился, но не смог выстрелить. Этот ужасный вой проник ему в душу, и охотник не выдержал. Он опустил ружье и, не оглядываясь, не думая об опасности, зашагал прочь. Он шел напрямик, спотыкаясь и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви кустов. Сердце колотилось почти у самого горла, а Свиридов хотел только одного: оказаться как можно дальше от этого места. И долго, долго вслед ему несся горестный волчий вой.

Март 2006 г.

Фотогалерея художника Владимира Щербинина

[Просмотр из PicLens]

Фёдор Мешков

Федор Мешков ( в юности) (работа автора)

На днях зашел к своему знакомому Николаю, что живет в части деревянного дома со своей женой Нэляшей.

День был по-весеннему теплый, хотя до Нового года оставалось не более десяти дней.

Во дворе залаяли собаки, оповещая, что пришел еще один гость.

В комнатёнку вошел небольшой старик-бурят лет семидесяти, в очках. Обращало на себя внимание его пальто, сшитое из добротного армейского сукна. Из такой ткани в армии шьют шинели для офицеров.

Старик подал руку, представился, что зовут его Фёдором Мешковым, разделся и сел за стол. Нэляша налила чаю, и мы продолжили беседу.

Фёдор был коротко подстрижен, по-армейски подтянут и аккуратен. Он стал сетовать, что отдал сто пятьдесят тысяч рублей зятю своей гражданской жены, с которой проживает уже девять лет. Переехал в Иркутск из Улан-Удэ, а зять оформил дом на себя, и ныне его выгоняют из дома, хотя он там прописан. В милиции его слушать не стали, а отправили в суд. Я спросил Фёдора, почему у него такая фамилия и откуда у него такое пальто. Он ответил, что родился в Иркутске, где многие буряты обрусели и носят фамилии Ивановых, Сидоровых и Мешковых. Это там, за Байкалом, Базарсадыковы и Топхаевы. А пальто сшил из сукна, которое выдавали им в армии. Служил в Риге, где и окончил авиационное училище, но затем перебрался обратно в Сибирь. Дети его живут в Улан-Удэ. Он оформился в дом престарелых, но гражданская жена позвала его к себе, переехал к ней, да вот случился такой казус.

Провожая меня, Фёдор вышел из дома. Яркое солнце освещало его короткие седые волосы, глубокие морщины на мужественном лице. Глядя на меня усталыми глазами через стекла очков, он сказал, что люди стали хищниками, а мы еще, может быть, встретимся.

23.12.2006

Карлыч

Волей судьбы мне пришлось работать у водных путейцев – так иногда называют тех, кто обеспечивает безопасность и необходимые условия для судоходства: расчистка русла рек, установка указателей для движущихся судов…

На этом предприятии я познакомился с инструментальщиком Карлычем. Это крупный человек, похожий на борца; так оно и оказалось – в молодости он занимался борьбой. По национальности Карлыч – немец. В начале войны его с родителями, как и других немцев Поволжья, выселили в Казахстан, где он испытал много лишений.

Карлыч любит свою работу – все инструменты у него находятся в хорошем состоянии, на своем месте.

Страх получить проблемы из-за своей национальности он сохранил на всю жизнь – впечатления детства живучи, часто уходят в область подсознания.

Карлыч с грустью говорил, что настоящее его призвание быть моряком, но из-за возраста работает инструментальщиком.

(На обед он часто покупает консервированную фасоль.)

27.12.2006

Юлька

Юлька (работа автора)

C Юлькой я познакомился около шести лет назад – это была полногрудая, розовощекая деревенская девица семнадцати лет от роду.

Мы вместе ходили на пляж, в гости к моим знакомым, пили вино, пиво. По окончании школы она поступила в педагогический институт, но после первого курса его бросила и не знала, чем заняться. Болталась по остановкам, знала всех кондукторов и водителей троллейбусов и мечтала устроиться кондуктором, но частые пьянки и безалаберный образ жизни были препятствиями для воплощения этой заветной мечты.

Вышла замуж за иркутского парня (говорила, что у него есть справка о нарушенной психике, что справка липовая, полученная для того, чтобы получать льготы). Ребенок их был предоставлен сам себе. Кончилось тем, что родители Юльки через суд лишили свою дочь материнства и забрали внучку в деревню на воспитание.

После рождения ребенка Юлька заметно изменилась: бабочка превратилась в куколку. И без того крутые бедра стали еще круче (она с трудом проходит в межкомнатные двери моей квартиры), плечи – еще шире (говорит, что это в отца), пышет здоровьем. О таких на Руси говорили, что «коня на ходу остановит и в горящую избу войдет». Одним словом, вылитая кустодиевская героиня.

Юлька иногда дает о себе знать неожиданным телефонным звонком, но под всякими предлогами уклоняюсь от этих романтических встреч. Что, прочем, не помешало мне выполнить несколько работ с ее натуры в стиле ню.

28.12.2006

Поездка из Магистрального в Иркутск

Поездка из Магистрального в Иркутск (работа автора)

В Магистральном я был недолго – приехал на Новый год к своей дочери Дарье. Она живет там третий год в своей новой семье. Магистральный – это поселок, который был образован в результате строительства БАМа.

На станции стоит несколько пятиэтажных благоустроенных домов; в самом поселке – деревянные дома, магазины, школы. Одним словом, вся необходимая инфраструктура. Перед взором открывается красивая панорама – бесконечная гряда горных хребтов, покрытых хвойным лесом. Все это завалено девственно белым снегом. По поселку то там, то здесь бегают собаки, редко встретишь жителя. Чистый воздух и звенящая тишина в ушах преследуют тебя повсюду. Водка дорогая, самая дешевая – 120 рублей бутылка.

В Иркутск добирался на микроавтобусе. Выезд был назначен на 8 часов утра, еще не рассвело. Ночью ударил мороз, градусов тридцать, по местным меркам небольшой, но водитель беспокоился, что можем в горах заморозить солярку (там холоднее). Из темноты неожиданно вышли пассажиры, набралось человек семь. Заняли места в салоне и отправились. В начале пути попадались разрозненные участки леса, очень редко – небольшие полузаброшенные деревеньки, пустые дома тоскливо смотрели темными глазницами оконных проемов без стекол и рам.

Водитель сказал, что начинается дорога в горы и продлится она километров тринадцать. Через некоторое время начался крутой подъем, вдоль дороги стояли вековые ели, кедры, сосны. Не только крона деревьев, но и стволы были в снегу. Где-то далеко из-за горизонта поднималось солнце, его лучи проходили через снежные шапки этих гигантов, зимний лес засверкал, посыпались искры, вся эта снежно-световая паутина меняла представление о привычном восприятии среды. Ты словно оказался в сказочном мире, даже самое буйное воображение вряд ли могло нарисовать  подобную картину.

Но вот горный участок пути закончился, мы спустились в русло Лены. Дорога шла в основном по левому берегу реки– здесь открывалось другое зрелище. Местами берег состоял из слоеного камня и поднимался на большую высоту. Время и стихия сотворили причудливые фигуры, пещеры. Казалось, что в этих местах время остановилось.

Уже часам к 7-ми вечера, когда уже стемнело, над дорогой показалась большая вывеска «Иркутск».

07.01.2007

Улицы Иркутска

Улицы города Иркутска (работа автора)

Сегодня пришлось побродить по Иркутску. Мороз, белая мгла. Солнце запуталось в ватных облаках. Город еще не отошел от праздничного похмелья. Настроение плохое (может, утром переел за завтраком).

Бросались в глаза названия улиц. Любили раньше градоначальники воспевать революционное былое: улица Желябова, Пролетарская, Декабрьских событий, Бабушкина, Марата, Польских повстанцев, Красноармейская, Халтурина, Володарского, Октябрьской революции, Урицкого, Литвинова… Этот барабанный бой можно продолжать, и продолжать и всё это в центе города.

Вот стоит дом на улице Польских повстанцев, в нём жила моя знакомая, с которой я лет тридцать назад крутил любовь. То была хрупкая девушка из семьи преподавателей вуза, иногда мы с ней делали пробежки по набережной Ангары.

Не успел я вспомнить это, как увидел её. Она шла из магазина с покупками, солидная дама в норковой шапке. Сделала вид, что не узнала меня.

Вот дом на улице Декабрьских событий. Здесь жила моя знакомая художница. Я как раз в то время развелся и с мешком картошки перебрался к ней на временное проживание. (Сейчас она живет в Омске.)

Вот дом на Пролетарской. Здесь в тесной комнатушке коммунальной квартиры жила спортсменка Лена. Моё жилье находилось недалеко.

Вот дом на улице …

Революционные названия улиц у меня вызывают совсем другие ассоциации.

08.01.2007

Люди из «Клетки»

Люди из клетки (работа автора)

Сегодня ночью позвонила Люция и спросила, может ли она приехать в гости со своей новой подругой, с которой познакомилась в «Клетке». Тем более, что сегодня у нее день рождения и идти им некуда. «Клетка» – это ночной клуб, где собираются представители нетрадиционной ориентации (или, по-простому, лесбиянки и гомосексуалисты) да, может, еще любопытные…

…Люция училась в физкультурной академии. Ей двадцать один год, и она двойной ориентации. Но за объяснения в любви не только к сокурсницам, но и к преподавательницам на дипломе её завалили. Теперь она будет сдавать экзамен в этом году.

Люция занимается аэролифтингом (силовой гимнастикой), у неё спортивная фигура, круглая упругая попка. У себя дома показывала мне медали, полученные на соревнованиях.

С Люцией легко общаться, она не ревнует, с ней можно обсуждать любые темы, кроме того, ее подруги охотно мне позируют (о них, я может быть, расскажу в следующих рассказах). Свои любовные неудачи Люция переносит бурно и эмоционально: вскрывала себе вены, пыталась выбросится из окна с четвёртого этажа (это было окно моей квартиры), несколько раз приходила ко мне в слезах, рассказывая мне о своих страданиях. Но она быстро забывала неудачи и строила новые планы.

Её новой подругой оказалась студентка Наташа, с короткой стрижкой чёрных волос, милым личиком и подозрительным взглядом. Выделил им постель, они были изрядно поддатые, быстро разделись и уснули в крепких объятиях друг друга; вскоре раздался их дружный храп.

Утром сварили суп с грибами, пили ячменное пиво. Мне была интересно, что за человек –новая подруга Люции. Наташа сказала, что ее ориентация проявилась в пятнадцать лет. На вопрос, видит ли она во сне эротические сны с мужчинами, ответила утвердительно, но наяву мужчины ее раздражают. А как будущее, семья? Ответила, что родит ребенка и сама его воспитает. Мало ли семей без отца. Заметив небольшие утолщения на кистях ее рук, характерные для тех, кто занимается каратэ, я спросил, не увлекается ли она этим видом спорта. Наташа удивилась, подтвердила мою догадку и сказала, что может за себя постоять.

Телефонный звонок прервал нашу беседу, на другом конце провода напомнили о предстоящей деловой встрече, надо было спешить. Девушки быстро навели макияж, собрали свои вещи.

На лестничной площадке мы заметили укоризненный взгляд соседки.

Мне почему-то их жалко: нет, чтобы измениться и быть как все, Люция же считает, что она такая есть, это внутри неё.

22.01.2007

Рыночная стихия

Рыночная стихия (работа автора)

Регулярно отправляюсь на центральный рынок за продуктами и впечатлениями, это для меня что-то вместо театра. Во-первых, покупаю свежие продукты, а во-вторых, здесь я не только зритель, а могу стать и участником неожиданного спектакля. Можно встретить старого знакомого и выпить живого пива без консервантов, заодно обсудить последние новости, понаблюдать сцены драк или мошенничества.

Постоянно вертятся рыночные проститутки, они могут предложить свои услуги, например, в парке сделать минет за 150-200 рублей. Когда ты отмахиваешься, то просят хотя бы купить пива или бутерброд с кофе. На втором этаже рынка открылись многочисленные кафе с разными национальными кухнями – сербской, таджикской, киргизской… Готовят неплохо, и стоят блюда относительно недорого. Например, порция баранины с жареным картофелем – около 60 рублей, порция поз (бурятское мясное блюдо) – около 40 рублей.

Можно выпить красного живого вина, которое нальют прямо из бочки – стакан обойдется в 25 рублей.

Вот мясные ряды, за ними стоят в основном бурятские женщины, привозят мясо из своих селений. Говядина – 180 рублей без костей и 100 с костями; свинина дороже – 210.

При входе расположены ряды с корейскими салатами: грибы, папоротник, уши свиней, проросщенная фасоль, и чего только нет ещё…

Можно пройти во вьетнамское кафе, где тебе быстро принесут какое-нибудь экзотическое блюдо: грибы в прозрачных рисовых трубочках или свинину со сладким соусом…

Фруктовые ряды заполонили выходцы из Закавказья и Средней Азии: азербайджанцы, узбеки, таджики, киргизы (армян и грузин почти нет). Недавно приняли закон о рынках, по которому иностранцы должны иметь разрешение на торговлю, и ряд других правил, после этого их ряды значительно поредели.

Фрукты в основном везут из Китая, а перепродают выходцы. Яблоки – 35-60 рублей, лимоны – 60, апельсины – 35-50, виноград – 70, бананы – 30-40.

Выходцы продают и местные продукты: картофель – 20 рублей, капуста – 20, морковь – 20.

Но вот, наконец, ты сыт, продукты куплены, впечатления получены, надо добираться домой. Поездка в трамвае и троллейбусе – 6 рублей, в маршрутном такси – 10, пешком – бесплатно.

24.01.2007

Микрорайон Солнечный

Микрорайон Солнечный (работа автора)

Микрорайон Иркутска Солнечный расположен в удобном месте для проживания, он окружен водой, рядом небольшие леса, поля, на которых выращивают капусту, морковь, свёклу.

Зимой жители катаются на лыжах, коньках или просто гуляют по льду заливов. Летом рыбачат, купаются и загорают на их берегах, оставляя после себя большое количество пустых бутылок из-под спиртного, использованные презервативы, одноразовую посуду…

Осенью микрорайон – рай для грибников: в лесу растут грузди, маслята, подосиновики, сыроежки… Малоимущие жители (а таковых немало) по ночам отправляются за овощами, в основном за капустой.

Мой знакомый Сергей не имеет работы, поэтому воровство капусты и других овощей для него – основной источник дохода. Овощи он обменивает на другие продукты либо продает, чтобы купить обувь и одежду. Поля раньше охраняли казаки, теперь нанимают охранников из охранных агентств.

Его с овощами несколько раз ловили казаки, мешок забирали, били палками и отпускали на все четыре стороны.

Он видел, как по ночам со стороны города подплывал небольшой катер, люди быстро загружали трюм капустой, и катер исчезал в темноте ночи.

В микрорайоне – небольшой базарчик, набор продуктов тот же, что и везде, только немного дороже.

24.01.2007

В Грузии

В Грузии (работа автора)

В Грузию первый раз я приехал на поезде из Сочи. Из окна вагона можно было видеть горные реки, дома с террасами, которые гармонично вписывались в местную панораму.

Тбилиси – удивительный город, многие улицы выложены каменным булыжником (еще с XVIII в.), фасады домов отделаны розовым туфом, многочисленные фонтаны, скульптуры, памятники национальным героям, ночная жизнь, красивые женщины… Я не видел ни одного пьяного, хотя вина там много, в том числе и очень дешевого и в большом количестве, при желании можно пить с утра до вечера.

Тбилиси – это музей под открытым небом. Там много интересного и диковинного: воды Логидзе, Черепашье озеро, кладбище Вакке, разнообразие вин, чача (виноградная водка), национальная кухня, грузинское гостеприимство…

Уже в первые часы приезда у тебя появляются новые друзья (монахи, художники, таксисты), и ты уже с ними общаешься, пьешь вино, ведешь беседу.

На следующий день я отправился в институт психологии им. Д.Н. Узнадзе. В приемной секретарша сказала, что директор занят, у него посетители и много работы, что он меня не сможет принять. Когда я сказал, что из Сибири, – меня сразу приняли. Состоялась длительная душевная беседа. Директором оказался мужчина пятидесяти лет, лысый, с орлиным профилем и пронзительным взглядом. Его звали Шота Александрович Надирашвили.

Он интересовался, как мы живем, БАМом, нашей природой, какой у нас климат, какие бывают морозы, нашим образом жизни… Я рассказал о своих планах, что занимался психологией, изучал и работы грузинских психологов Узнадзе, Прангишвили, Нотадзе… Сказал, что подготовил научный труд, и спросил можно ли защитить диссертацию в Тбилиси.

Директор ответил, что всё будет зависеть от уровня работы и моей подготовки. И что надо еще предварительно сдавать экзамен, чтобы подтвердить уровень. Шота Александрович показал на круглый большой стол, за которым мы сидели, и пояснил, что это стол основателя школы грузинской психологии – Дмитрия Николаевича Узнадзе…

Защита проходила при большом количестве людей, собралась профессура из других университетов.

Перед защитой ученый секретарь, молодой парень Акакий, принес какие-то бумаги для заполнения, сообщил, что многие еще не пришли, ибо у них считается хорошим тоном опаздывать, мол, человек очень занят и не может везде успеть вовремя. Предложил национальные вкусные пирожки с острой мясной начинкой, но мне было не до пирожков – волновался…

После защиты мой оппонент Зураб Бигвава привез хорошего вина, накрыли богатый стол. Я сидел в окружении новых друзей, напряжение спало, был очень им благодарен – одна поставленная цель достигнута.

Шота Александрович вызвал главного бухгалтера института и велел мне помочь, так как мною истрачены деньги на гостиницу, дорогу…

Мне выдали запечатанную пачку денег, на которые я купил не только билет на самолет через Москву до Иркутска, но и много подарков – платье жене, игрушки детям, овечьего сыра (в Иркутске в то время не было никого), язычковой колбасы, рюкзак вина (в камере хранения Москвы мне его ополовинили). Себе – карманные часы, на крышке которых были выгравированы волки, бегущие по лесу.

В следующий раз по Грузии я путешествовал с женой. В Иркутске мы познакомились с грузинской девушкой Дали Габисония, она жила в городе Зугдиди, оставила нам адрес и просила обязательно приехать, когда будем в Грузии.

Вначале мы посетили древнюю столицы Грузии – Мцхету (основана в I тысячелетии до нашей эры). Там в усыпальницах покоятся былые правители – царица Тамара, другие члены династии Багратионов.

В Зугдиди приехали рано утром поездом. Когда искали улицу Папанина, где стоит дом Дали и ее отца, под ногами хрустели многочисленные яблоки, груши, сливы. Дворники разметают эти вполне спелые и съедобные плоды курчавыми вениками с тротуаров, чтобы не мешали ходьбе.

Дали не ожидала нашего приезда, искренне обрадовалась, позвонила отцу на работу. Это был небольшого роста, обаятельный простой человек, он сразу расположил нас к себе. Мы ощущали их теплоту, радушие и чувствовали себя как дома.

Как раз в это время была пора сбора винограда, и я стал помогать собирать спелые гроздья, но отец вначале возражал: соседи могут подумать, что заставляют гостей работать. Я убедил его, что мне это очень интересно и что я не могу сидеть без дела.

Дали попросила Свету не ходить в брюках по улице, поскольку у них не принято женщинам выходить в таком виде, и мы достали платье.

Нам решили показать местную природу, своих родственников, и мы в маленьком рейсовом автобусе поехали в отдаленное селение.

Узкая дорога вилась по дну ущелья, с обеих сторон наступали горы, густой лес, водопады… На одной остановке в автобус впорхнули две молодые женщины, которые сразу привлекли мое внимание. Хотя они были одеты так же, как и местные грузинки, – в длинные черные платья, всё же отличались грациозными движениями, горделивой осанкой; изящные головки, непривычно длинные шеи. «Горные дикие лани», – подумал я.

Тихо спросил у Дали: «Кто это такие?»

– Это черкешенки, они живут в горах, – сказала  Дали.

Родственники её жили в доме на сваях, хотя кругом не было воды. Так раньше строили дома по всей Грузии. Посреди дома стоял камин. Никто из родственников не понимал по-русски, переводчиком выступала Дали.

Крепкая виноградная водка и вино сделали свое дело – из процесса общения я вскоре выпал до утра.

26.01.2007

Пианистка

Пианистка (работа автора)

На самом деле она не пианистка, а скрипачка, но так уж повелось, что мы зовём её Пианисткой. Может потому, что слово «пианистка» звучит приятней, чем слово «скрипачка». Прозвище, как шрам на теле, – получить легко, а избавиться от него трудно, оно остаётся надолго, чаще всего, как и имя, на всю жизнь. Но как бы то ни было, Пианистка, и всё, хотя она окончила музыкальное училище по специальности «Скрипка», и ей присвоена квалификация преподавателя по классу скрипки и артиста оркестра. Об этом говорит и ее диплом, который сейчас лежит передо мной. Пианистка около двух-трех лет назад говорила мне, что потеряла все документы и не знает, что делать, я, правду говоря, забыл про это…

На днях встретил своего знакомого Серёгу Колесникова, он вырезает из корней и сучков разные декоративные вещи: чаши, скульптуры и прочее, и продает их возле памятника Ленину, где торгуют своими работами уличные художники. Это он меня познакомил с Пианисткой, откликнувшись на мою просьбу о необходимости иметь натурщицу, и высказал при этом пожелание, чтобы я подкормил её, поддержал, поскольку она бедствует и наверняка голодает. И действительно, Пианистка была высокого роста, но непомерно худа. Светлые волосы, голубые умные глаза; цитировала наизусть Ахматову, Блока и других поэтов, что не сочеталось с ее неопрятным видом, поношенной одеждой. В беседе она показывала эрудицию, острый ум, чувство юмора.

Рассказала, что окончила школу с золотой медалью и среди студентов музыкального училища была первой. На вопрос, почему находится в таком бедственном положении, ответила, что вначале давала уроки игры на скрипке детям состоятельных родителей, хорошо платили, но с началом перестройки стало трудно находить работу, при полном отсутствии у неё практической хватки. С рождением ребёнка начались другие трудности, развод с мужем, проблемы с жильём.

Второй брак также оказался неудачным, ребёнка забрал к себе отец, и они живут где-то на берегу Байкала.

Ее дочери от первого брака Кате уже шестнадцать лет, она очень красива. Но как ей помочь? Воспитанием в основном занимается её бывший муж, отчим Кати. Он зарабатывает на жизнь установкой телевизионных антенн.

Встретив Сергея, я поделился, что Пианистка была беременна и уже, видимо, родила – она была влюблена в какого-то военного. Сергей вспомнил, что нашел при переезде красную папку с её документами – паспорт, диплом, ордер на жильё и другие. (Эти документы она прятала у Сергея от своего мужа до развода, но они затерялись.) Сергей собирался съездить на длительное время на Байкал для сбора сырья для своей работы и просил меня передать найденное.

Получив документы я с хорошим настроением отправился, чтобы обрадовать нашу знакомую находкой, она находилась в это время в больнице на улице Советской. В регистратуре мне сообщили, что Наташа перенесла тяжелую операцию, чудом осталась жива, ребенка спасти не смогли.

В палату меня не пустили.

А я все думал, как и на что будет она растить ребенка – без жилья, работы, поддержки – тот военный ее бросил.

28.01.2007

Eclipse. художник Yarek Godfrey

Оксана Волковницкая

Глаза цвета неба

Как нехватка кислорода, только удушливее. Как ампутация, только необратимей. Как прожигающий нервную систему взрыв неоновой бомбы в перенасыщенной одиночеством бесцветной пустоте. Каждый раз при подключении к сети ее не покидало ощущение, будто из-под нее рывками вырывают землю. И, потеряв равновесие, удерживать которое ей и без того стоило невероятных усилий, она начинает медленно, словно сквозь фрагменты старого черно-белого кино, падать вниз. Замутненное снотворным сознание давно перестало воспринимать все события вне этих ночей. Бессвязные серые образы растекались ртутью между пальцев и растворялись на фоне бесцветия дня. И она снова посылала все к черту: навязанные родителями и школой правила функционирования, работу всей своей жизни, перенятые из глянцевых журналов со звездами Oxygenium-сити на обложках и освещенных светом прожекторов бигбордов вдоль ночных дорог модели поведения. Она всегда ходила по самому краю карниза над опутанным его сетью городом, и каждую бессонную ночь она оступалась. Она срывалась в пропасть крайностей, сливаясь с небом устремленными в него увлажненными переизбытком ощущений глазами. Улавливая за спиной его тихие шаги, она оборачивалась, глядя на него снизу вверх подведенными хромированным стержнем глазами. В них, как в шейкере, смешались в единый коктейль жестокость желания, боль нереализованности в его жизни, окатывающий дыхание прилив внезапной нежности, ненависть тех вечеров, когда он забывал о ней, безумие любви и холод от кубиков льда на дне. Она смотрела на него глазами дикого животного, парализованного на пустынном ночном шоссе светом фар стремительно приближающейся машины.

- У тебя глаза цвета неба, – сказал как-то он.

Вся в отблесках лазерных вспышек очередного разыгрываемого квеста, сидела она на карнизе за созданной им иллюзией грозы в галерее главного сервера. Прописанный в бродилке кем-то дождь отражался в ее огромных глазах, скулы и изображающие одними лишь кончиками усталую улыбку губы воспламенялись азартом неуемных кладоискателей, а на лбу отображались совершенно нелепые идеи по поводу того, как использовать найденный выпрямитель – такой он впервые увидел ее. Свою девочку с глазами цвета неба.

Уставший после тяжелого рабочего дня он шел по лабиринтам коридоров главного сервера. Словно огромный, обладающий высшей электронной осознанностью кубик-рубик трансформировался тот под его ногами, перестраивая артерии ходов в поисках максимально короткого пути достижения выхода. Вдруг его внимание привлек образ, запечатленный на карнизе за созданной им иллюзией заброшенного промышленного объекта. Не говоря ни слова, он подошел и остановился за ее спиной.

Она обернулась и, встретившись с ним глазами, вздрогнула. Как разряд тока, ее пробило осознание того, что сегодня она еще сильнее увязла в зависимости от бессонницы и этих ночей на карнизе над городом. Увязла в его взгляде. Но все это казалось ей таким пустяком, ведь что-то внутри нее вдруг снова стало на место. Пусть лишь на то мгновенье, которое он был рядом. Потому, что уже в следующее мгновенье он уйдет, чтобы раствориться в мерцающих огнях этого города, и какая-то часть ее снова сместится.

Снова и снова прописывала она себя в его системе. Оминая переходники-адаптеры, врубалась она непосредственно в самую суть, при этом нещадно, нейрон за нейроном, выжигая свою нервную систему силой мироощущений. В немыслимой концентрации содержались они в эластичных стенках разветвленных сосудов его сети, прогибаемых под ее целенаправленными перемещениями. Она гуляла по туго натянутым магистралям сети, переключаясь на перекрестках логических взаимосвязей в поисках точек соприкосновения двух жизней, через которые было бы возможным провести прямую последовательность событий.

За ночь не сомкнула глаз. Спать не давала эта давящая пустота, засыпанная тоннами битого стекла. Она сидела на карнизе и всматривалась в газовое иноцветие раскинувшегося внизу города. Иногда в такие минуты ее манили неоновые огни ночных клубов, манила ночная жизнь этого города, пахнущая им. И порой этот запах усиливался настолько, что ей казалось, что она уже чувствует его терпкое прерывистое дыхание на своей коже. Для нее он всегда был где-то там, растворенный в головокружительном водовороте пульсирующих огней ночного города. Он даже ассоциировался у нее с ночным городом. Иногда ей хотелось набрать его номер, чтобы просто услышать его «Не исключено» и тихий смех. Иногда ей снова хотелось бежать и становилось вдруг совсем неважно, что он ее не примет. Просто прикоснуться к его груди, удержать проскальзывающие между пальцами биения сердца, вступить с ними в резонанс и, воспламенившись желанием, рассыпаться порохом у его ног. Странно, но когда небо вдруг озарялось салютами, она почему-то всегда была уверена, что в этот момент он находится в той точке Вселенной, где палят пушки.

- У меня болят крылья.

- Они не могут болеть. У тебя нет крыльев.

- Но они болят.

- Это фантомная боль. Побочный эффект от грубого врубания в сеть. Тебе говорили, что это неправильно?

- Плевать.

- Глупая. Не трансформируя свою сознательную сущность через переходник-адаптер инфропространства в ряд логически верных видений при подключении образа к сети, ты выжигаешь свою нервную систему.

- Но ведь это единственный способ почувствовать тебя.

Она вдруг поймала себя на мысли, что совсем не знает его вне бессонных ночей и этого карниза над утопающим в холодных огнях ночным городом, и что-то во всем этом ее глубоко зацепило и поразило одновременно.

- Я хочу тебя увидеть вживую, – произнесла она.

- Я вживую очень интересный, – он тихо рассмеялся.

Переведенный главным архитектором в режим ожидания для обновления визуального восприятия монитор ночного неба сотрясло волновое эхо отдаленных раскатов грома.

Она почему-то вспомнила, как их с ним серо-зеленый город заливали потоки небесной воды, а затем сбегали по тротуару. Расплавленное температурами небо пронзали вспышки молний, силой разряда прожигая жидкие кристаллы и осыпая их на землю, вновь и вновь сотрясаемую раскатами грома. Возможно, где-то в тот момент горели блоки питания и рушились сети. И ей отчего-то вдруг ужасно захотелось рассказать ему, как она пережидала дождь у зеркальной витрины магазина. О том, как, всматриваясь в отражение своих глаз, выводила пальцем с красным ногтем на их фоне на запотевшем стекле имя своего мобильного телефона. Но она так и не смогла найти точку соприкосновения и понять, зачем, собственно, ему все это знать. Она молчала.

Он почему-то вспомнил ту грозу, разразившуюся пару дней назад. Залитый водой их с ней серо-зеленый город. Он возвращался с места воскрешения сгоревшего сегмента своей сети. Покрытая антеннами причудливых форм крыша одного из серых домов спального района, с которой открывался вид на мокрые крыши гаражей. Он шел по улице, огибая стекающие по тротуару потоки воды, которые несли в себе частицы небес, мимо зеркальных витрин магазинов. И ему отчего-то вдруг ужасно захотелось рассказать ей, как он уловил взглядом на запотевшем стекле одной из них уже растекшееся по запечатленному на зеркальном отражении неба дыханию собственное имя. Но он так и смог найти точку соприкосновения и понять, зачем, собственно, ей все это знать. Он молчал.

- Скажи мне что-нибудь приятное на ночь, – попросила она.

- На ночь? Ну стандартное. Спокойной ночи…

- Пойду спасть.

- Ну и я тогда тоже.

- Спокойной ночи.

- Спокойной ночи…

Она хотела сказать ему еще кое-что. А потом подумала о его серых глазах и тех бессонных ночах на карнизе над ночным городом, в которых окончательно увязла. И что в одну из них, вдохновленная какой-нибудь иллюзией в его галереи и объятая очередным приступом нежности, она плюнет на нехватку точек соприкосновения их жизней. И поломав все прямые последовательного хода событий, просто скажет, что любит его.

7. 06. 2009 г.

WWW. …больше.Net

В какой-то момент трепетный страх, возникающий от внезапно приходящего осознания того, что ты реально начинаешь подмечать качественную разницу в управлении опробованных на ДОПах машин и поведении попробованных в сексе мужчин проходит – и ты становишься филосОФФом. И если качество боевых машин сформировало в Ней ценителя, то количество мужчин, которые у Нее были – определенно мыслителя. Глупенькая, – скажет Она себе, как только за очередным из Ее промежуточных мужчин захлопнется дверь проходного двора Ее души. – Все так просто. Никто никому/ничего не нужен, все без всех могут жить, обходиться, функционировать. Любовь затрагивают/затрахивают на шелковых простынях в постелях с умелыми нелюбимыми, с секса по любви соскакивают на полноприводный класс боевых авто, боль растворяют в полном антидепрессантами желудке, бессонницу топят в остатке/осадке зимы на дне синего алкоголя, которым запивают таблетки снотворного, навязчивые мысли накручивают на обутую на размер меньше пару обуви. И Ей уже по большому счету пофиг, что он простудится и сколько там у него будет, 37 или 38 женщин после Нее.

Там, в офисе на синем диване среди раскиданных по полу подушек и расставленных по полкам коллекций автомобилей и авиамоделей, Она делала все по-другому. Так, как у него еще никогда не было. Она ложилась на спину и топила его во взгляде. Он не целовал Ее, он просто хотел видеть Ее глаза – в них боль, нежность и удивительная жестокость. Там в офисе он стал для Нее концентрированным воплощением всего, чего Она так хотела от жизни, но что не могла получить, всего, что достигала, но что не могла удержать в руках. Там в офисе Она понимала все без слов и просто выгибала спину, заставляя его гореть от стыда за свои мысли.

Вдох_Выдох. Не включая в комнате свет, стояла Она возле окна и наблюдала за тем, как, объехав Ее дом, он оставляет машину во дворе соседней многоэтажки, выключает габаритные огни и выходит из машины. Вдох. Силуэт еще помнящей сплетение Ее ног его сутулой спины, на которую он закидывал рюкзак, резанул никотиновым замыканием по болезненным сплетениям межреберной невралгии. Выдох. Так что у его обязательной подружки есть все шансы раскрыть преступление с помощью намагниченных частиц/снять с его рук отпечатки замысловатого рисунка резинок Ее чулков – не смытые с подушечек пальцев вещдоки.

Их сцена действия начиналась привычным диалогом в прихожей

- «Ты куришь?

- А что, слышно?

- Нет.

- …Нет, не курю…», перебиралась в секс на кровати, а потом влазила в душу и топталась там. Ведь циничные и самодостаточные, они наверняка снова не смогли так, чтобы не нагрубить друг другу, и Она все-таки уедет первым рейсом в свой город, в котором его наверняка убили бы небезуспешно защищающие свое неверие в дружбу между мужчиной и женщиной Ее друзья-мужчины. Уйдет по одной из ста улиц еще до восхода солнца, оставив на капоте его машине царапины по небесно-голубой краске по металлу, от которых будет веять холодом вокзалов, с них навсегда отправляются рейсы в города южнее/для Нее нужнее. Города, в которых он никогда не побывает/не встретит (уже не вернет) Ее. Полшестого утра, он спит, и на лице у него нет Ее рыжих волос. А за опущенными в спальне шторами на улице еще совсем темно, тухнет перегоревший неон витрин и у редких похожих резко падает градус алкоголя в крови. И где-то там такая растрепанная, движущаяся в хаотичном беспорядке собственных мыслей Она уже подписывала на память о себе его будни выруливания по сплетениям улиц этого так и не ставшего Ей родным промозглого вечно сырого серого города под аккорды ТекилаДжаз автографом безупречности с примесью свежести ветров с моря, к которому Ее повезет новый бойфренд.

Из-за Нее резали вены модные дома Парижа и Милана, на Нее выдвигались объективы камер андеграундных киноплощадок Берлина, по Ней жгли топливо где-нибудь в Монте-Карло боевые авто WRC, по Ней сгорали огни ночного Шанхая, Ей жаждал рассказать все наболевшее герр доктор Фрейд. А Она просто ловила себя на мысли, что начинает задумываться о следующей, еще не докурив предыдущую, и случившийся этой ночью становился для Нее воплощением той необходимой Ей для ориентации во времени и пространстве своей жизни истины. Она будет путаться мыслями в невозмутимой привычности действий, с которой он застегивал ремень на брюках и рвать на него ментоловыми кольцами никотинового откровения. Но он не ангел-хранитель, он не будет Ее оправдывать и не психоаналитик, и едва ли Ей станет легче от того, что выплеснет на него все недоотболевшее. Он просто очередной из Ее промежуточных мужчин, и он будет трахать Ее всю ночь до потери пульса и сознания, до онемения сердца и души. Глупенькая, – скажет Она себе потом.

Перекручивает так, что все охреневают. Даже таких, как Она. Выворачивает наизнанку, как кардиохирург выворачивает свои перчатки после восьмичасовой операции с пониманием того, что медицина оказалась бессильна. И понадобится уже вся возможная сила, чтобы на скорости, которую Она набрала, не дать кому-то размазать себя остатками гордости по крестам кладбищ, церквей и серым фасадам наркодиспансеров, которые Она будет проезжать. И какая разница в направлении чего, главное чтобы не свернуть в грязные переулки общего с кем-то пошлого прошлого и не вляпаться в пустоту FM-частоты чьей-то обостряющейся на тебя любовной аритмии, а просто ехать навстречу ветру с открытым окном и понимать, что надо все с начала. Лишь бы мысли в ритме забившегося в Ней чуть ниже руля, путаясь в оборотах двигателя, сердца. Он непременно завещает сыну коллекцию машинок из своего офиса.

 24. 03. 2011 г.

Мюнхенские сердцебиения

Бога тошнило дождем на силиконовую долину Германии. Наверное, он отравился грехами и болью, пропитавшими земли Баварии. Под этим разбитым, стертым в серый цвет небом люди совсем разучились испытывать радость без алкоголя в крови, мечтать вне наркотических грез и сближаться без глубоких затяжек тяжелых сигарет. Среди беспокойных душ темный силуэт на полуночном вокзале. Бредущая по скользкому перрону на тонких каблуках девушка в облепившем стройную фигуру черном платье. Всего лишь волею судьбы случившаяся свидетельница процесса творения истории. Прокуренная дымом из труб крематориев, пропитанная запахом лекарств из разрушенных аптек, пропитая дешевым шнапсом, проросшая вьющимся до самой крыши плющом, изрезанная прямыми стратегических маршрутов, истощенная голодом история здесь и сейчас просачивалась сквозь тонкие белые пальцы этой девушки.
Увы, но сегодня не она выбирала цвет неба и оттенок глаз любимого. Ее город превратился в руины, и с каждым потушенным бомбардировкой рассветом каждого нового дня отмирала вера в лучшую жизнь. А прошлое умирало, отваливалось кусками, отслаивалось отторгаемым мирозданьем строем. Так кончился февраль, март 1945-го. Наступил апрель. Иссякли силы раздеваться, дарить улыбки немногочисленным посетителям и заглядывать в грустные глаза карликовому гермелину. Казалось, даже любить своего Дмитриха больше нет мочи. Оказалось, есть.
Его глаза небесных цветов неба стали совсем серыми, а проступившая на руках сеточка сосудов пульсировала тем, о чем он оглушал ее сердцебиением. Она напивалась и просила у него любви. И уже в который раз она велась на ночной звонок, срывалась на конспиративную квартиру, чтобы потом в который раз вернуться в свою комнатку под крышей и сползти по стене на пол с пустотой в сердце и ранами на лице от недельной щетины любимого.
Промчавшийся по сонным улицам Мерседес остановился у привокзальной площади. Она держала его за руку и видела отражение рассвета в окнах замка Вевельсбург в глазах своего Дмитриха. Он был влюблен в нее, но женат на Германии. И тем ранним утром Дмитрих спешил в составе своего засекреченного отряда выполнять приказ Зиверса.
А она, как всегда, уедет в свой неукоснительный город. Этот город был только ее. Он никогда не изменит ей с ним, в глазах которого почти не останется голубого. В этом городе ее встретят поздняя ночь, переходящая в раннее утро, запотевшие стекла ж/д вокзалов, грязный дождь, ветер, обрывки газет на пустынных перронах и зависимость от сигарет. Дмитрих запрещал ей курить, но с каждой встречей становилось все сложнее сближаться без сигарет. Уходя после каждой встречи все дальше, она спешила по ломаным маршрутам улиц, перепрыгивая на своем пути переполненные стоки, и надеясь, что булыжники не поцарапают каблуки дорогих туфель. Промокшая до нитки, она мечтала о сцене Мулен Руж и пентхаусе с начищенным шестом в спальне. А будет все как всегда – рано темнеет в марте, сложенный диван, гуляющий по полу сквозняк, текущие краны и ноющие на сердце зарубки от лезвия бритвы по венам.
Она опрокинет их – его и шнапс. Но сначала его. Затем опустеет бутылка шнапса, и иссушаемая жаждой откровений, она сорвется и будет танцевать на надрыве. Она уже почти не будет дышать, а только плакать, когда на ней почти не останется одежды. Она будет искать его «люблю» в похотливых взглядах посетителей. Не найдет и оступится. Обнажая поражающие правильностью нордические черты, она пройдет в своем танце весь тот путь, по которому потребность в его руках переходила для нее в жизненную необходимость. И раскручивая мысли и чувства в головокружительной крутке сползала все-таки к ногам своего Дмитриха. Он никогда не говорил ей «люблю», не пускал в душу, десятки раз переоценивая ее целиком и полностью. Ну что за болезненное счастье. Ведь он любит ее и хочет быть с ней.
В ту ночь ей показалось, что среди посетителей она заметила американцев. Конец был близок. С каждым днем их настоящее отмирало историей. Она обязуется целовать его шрамы и снимать тех, кто будет танцевать на его надгробии.
23 апреля 1945-го в разбомбленном, голодном и охваченном хаосом Мюнхене встретились «Бавария» и TSV-1860. Среди собранных матчем почти 25 тысяч болельщиков она нашла его, своего Дмитриха. Потухший взгляд, жесткая щетина, тугие повязки на венах и рваные раны на сердце.
30 апреля американские войска вошли в Мюнхен. Без боя и взрывов мостов.
Ее уже давно перестала пугать тишина. Рядом с ним она не слышала своего сердца. То ли у нее уже срабатывал рефлекс глохнуть рядом с ним, то ли она давно оглохла от собственного сердцебиения. Но она больше не чувствовала ритма. Мулен Руж, прости.

7. 07. 2011 г.

Легенды Oxygenium-сити: LED-Нирвана или Девочка, которая стала светом

- Она позвонит. – Это отдающее металлической терпкостью неестественности на кончике языка понимание пришло к нему, когда он увидел Сапфира, переступающего порог бара. Пробирающее газовым холодом, его будто всадили ему в голову неоновой иглой. – Она определенно позвонит.

Протирая бокал отработанными до того уровня, на котором мастерство переходит в тошнотворное состояние банальной привычки, движениями, НеОн с интересом поглядывал на посетителя. Было в поведении Сапфира что-то такое, что не вписывалось в рамки здравого смысла. Что НеОн просто не мог осмыслить в полном объеме посредством собственной логики. Возможно, эта противоестественная привычность, с которой Сапфир вошел в бар и, отыскав желаемое место за стойкой неподалеку от прожектора, плюхнулся в него так, будто и не было вовсе этих долгих месяцев. А ведь он, как и в один из тех снежных дней, выбрал себе место с расчетом на то, что бьющий в спину свет прожектора скроет лицо. Отхлебывая мелкими глотками пиво из бокала, сидел он сейчас за стойкой, привороженный светом от световодного жгута, оформившего освещение шеста, вокруг которого извивали свои собранные из популярнейших фрагментов тел звезд Oxygenium-сити тела танцовщицы.

- Она позвонит, – произнес НеОн.

Сапфир вздрогнул и, совершив на стуле оборот в сто восемьдесят градусов, посмотрел на бармена влажными от слез глазами, которые буквально на мгновенье озарила вспышка зеленого лазера у сцены.

- НеОн, ее больше нет. Она умерла. Ее тело кремировали, – произнес он шепотом, где-то даже с некоторым раздражением в голосе.

- Но ты ведь чувствовал ее?

Тяжелые колебания во взгляде Сапфира и слабый кивок в ответ.

- Просто прими, что какая-то ее часть теперь там, растворенная в потоке из ледяного света, запаха бензина, незнакомых духов, чужых чувств, мыслей, страхов, теней в зазеркалье витрин, и ощущение смерти в каждом пропитанном отбросами и разложением глухом переулке.

- Боже, это ведь всего лишь ночной город…

- Нирвана электрического света, к слиянию с которой она всегда стремилась.

- А ведь я даже не знаю ее имени. И кем она в действительности была, – печально улыбнулся Сапфир. – А ведь мы…

- Она позвонит, – заверил его НеОн. – Профессор Литтл говорит, что их фонари передают информацию.

Сапфир узнал ее еще на подъезде, озаренную сотнями тысяч холодных газовых огней. Он узнал бы ее даже среди всех мегаполисов мира. Ее, на частоте пульса которой осуществлялась передача данных ночного города. Касания кожи свежестью наполняющего салон машины воздуха, который пробирал насквозь целой гаммой различных мироощущений, волнующе перехватывающих дыхание. Как будто миллион чужих жизней, которые ты переживаешь в себе, осмысливая огни ночного города. Наверное, нечто подобное она испытывала каждый раз перед тем, как в очередной раз подключить к голове троды, и после последующей неудачи снова поклясться себе, что это было в последний раз. Но, кажется, в такие минуты, где-то там на подъезде, он действительно понимал ее. Понимал даже ту, которая, перебарывая дикую боль, вновь натягивала троды на сплошь покрытую ужасными ожогами голову, на которой уже не оставалось ни одной волосинки из некогда роскошной копны.

- Той ночью, когда она впервые появилась здесь, разыгралась сильная гроза. Намокшие волосы, вода с которых стекала по многочисленным желобкам шрамов причудливых форм на ее шее, насквозь промокшая одежда, потекшая тушь – в целом довольно жалкое зрелище. И обожженные искрящимся от перенапряжения светом прожекторов глаза. Вряд ли кто-то, кроме нее самой, смог бы с уверенностью сказать, сколько на ее теле было шрамов от ожогов. Ха! Хотя тебе, наверное, виднее, не так ли? Ее необычайно заинтересовал тот хлам, что за ящик пива притащил сюда Хотспот. И она умоляла меня взять ее осветителем. Богом клянусь, она была лучшим мастером по старине DMX из всего того сброда, что здесь ошивается. Что она здесь вытворяла со светом! Да ты и сам видел это собственными глазами. – НеОн сделал паузу, облокотился о стойку и, приблизившись к посетителю, произнес, внимательно всматриваясь в его глаза. – Знаешь, это я уже потом понял. Я и этот бар, мы были всего лишь средствами в той непрерывной борьбе, что она вела. Борьбе против темных городов, судьбы и времени. Ей просто было необходимо специализированное поле для проведения своих экспериментов.

- Экспериментов?

- Трансформация. Передача памяти, сознания системе ночного города. Она всегда любила ночные мегаполисы. Они и ты заставляли ее испытывать самые сильные чувства. Это были две самые главные в ее жизни любви. Но ты никогда не принадлежал ей по-настоящему в силу обстоятельств, заставляющих тебя двигаться дальше, так же как она никогда не могла принадлежать этому городу, подобно миллионам поглощенных им душ. А ей мало было физического контакта. Он лишь подчеркивал ее чужеродность. Яркие ощущения всегда отторгают тебя от того, под действием чего ты их испытываешь. Ты отдалялся, и она отказалась спать с тобой…

Как фрагменты улиц ночного города за окном, в голове Сапфира замелькали воспоминания. …Отражение ее усталых глаз в лобовом зеркале. Она внимательно изучала его с заднего сиденья. За всю дорогу не проронила ни слова. Войдя в свою тесную капсулу на самом последнем этаже, она не включала свет, потому что устала от звонков и сообщений почти не- знакомых и псевдо- родных. Сапфир просто лег рядом с ней. Он слышал ее неровное дыхание на своем плече. Слышал все ее чувства и мысли. Она думала над схемой, которую продал ей Хотспот. Новый проект профессора Литтла, который еще не успел выйти за пределы его мысли. Это определенно был LED-светильник. Но что-то в его устройстве не давало ей той ночью покоя. Вновь и вновь прокручивая схематическое изображение, которое набросал профессор в своей голове усилиями многомерной фантазии, она чувствовала это. Некое подводное течение. Наэлектризованный вакуум, пробирающий до костей газовым холодом аргона, не то он заполнял тебя, не то ты его.

Неестественная искренность, достойная ночного города, раскрывалась газовым льдом голубой боли. Более нелепой и противоестественной картины придумать было невозможно. Соприкасаясь лишь мыслями, они лежали в кромешной темноте на одной кровати, отделенные от целого мира толстыми шторами. Где-то там за окном разыгралось ночное буйство неона. И вся-то проблема этих двоих была в том, что, сгорая от безумного желания, они просто лежали рядом, больше всего на свете боясь снова отдалиться друг от друга, спустившись на уровень вниз до банального физического контакта.

- Поле, через которое она могла бы выйти в общую систему освещения города. А ведь ей просто был нужен доступ к куче сваленной Хотспотом электроники в подвале. Теряющий свою актуальность в городе с передачей информации при помощи светильников, этот парень тащил все, что мог унести на своих двоих, поворачивая при этом вентили слива информации на каких только можно магистралях. Но, пожалуй, в том-то и основная идея, заложенная в образ Хотспота, что он реально может продать тебе абсолютно все. Нет ничего такого, что он не смог бы достать, когда на кону кругленькая сумма. За пару хрустящих купюр он вполне может залезть в чью-либо голову и, перерыв в ней все вверх дном, достать из нее любые, даже самые сокровенные мысли и фантазии. Для этого человека не существует ничего святого.

- Он достал для нее из головы профессора Литтла проект моргающих LED-светильников накануне того дня, когда тот был визуально оформлен и представлен на рассмотрение главному архитектору города. Той ночью она не сомкнула глаз.

- В тот день, когда ты уехал, проект был одобрен. Началось строительство коммуникационной сети на светодиодах с низким потреблением электрической энергии и высокой надежностью на базе существующей сети освещения, в которой удалось бы избежать электромагнитной интерференции. Но таким образом, все то, что касалось непосредственно аппаратуры, оставалось неизменным. – НеОн потратил наступившую паузу на то, чтобы заполнить опустевший бокал Сапфира пивом, а по ее истечению произнес. – И она знала это.

- Знала, – сказал Сапфир, принимая очередную порцию. – Когда она решила, что я уснул, она встала с кровати. Всю ночь она курила на подоконнике. Я слышал, как пустые упаковки из-под сигарет падали на пол одна за одной. Семь или восемь. Глядя на ночные улицы, на которых газовым льдом взрывались фонари в процессе реконструкции, она думала о той куче технике в системе освещения бара.

- Светодиодный проектор. Это оказался светодиодный проектор. Хотя, нет никаких сомнений в том, что она знала это с самого начала, еще с того самого момента, когда впервые увидела гору необработанного материала в подвале бара. Один из тех проекторов, которые использует профессор Литтл для освещения города. То, посредством чего она могла бы выйти в общую систему. Ведь этот бар, хоть и имеет автономный комплект оптоволоконного освещения, как и все в Oxygenium-сити включен в единую энергосеть, которую контролирует возглавляемый Томасом Литтлом университет. Это необходимо для поддержания им световой гармонии в системе освещения города.

- Я бросил ее. Я уходил. Уходил еще до запуска режима жизни. Я торопился по вскрытым улицам, чтобы успеть исчезнуть к тому времени, как главный архитектор обновит визуальное восприятие. Был зверский холод. В последние истекающие до становления на небе нуля газового света минуты, когда все механизмы приостановлены, здесь всегда так. Только эти строители роются в распоротом городе, подчищая претерпевшую реконструкцию систему. Ночные призраки, они всегда работают в этих защитных костюмах, потому что при оголении организма Oxygenium-сити им приходится иметь дело с разъедающей кислотой, заполняющей улицы из его разорванных артерий. Гнойные хирурги, работающие только по ночам. Незримые, неуловимые, неощутимые, затерянные в ядовитой темноте, они есть боги этого города. Еще не до конца устраненные ими снежные помехи, проскальзывающие в системе, затирали мои следы. А она сидела на подоконнике и по мере того как я стирался из ее памяти, выбирала себе смерть. – Сапфир горько усмехнулся и поднял влажные глаза с бокала, который обвил руками, на бармена. – Скажи, НеОн, что она все-таки выбрала? Разбиться о тротуар, смешавшись с разводами бензина, или задохнуться от переизбытка света после взрыва прожектора?

- Тем утром она пришла раньше, чем обычно. Сказала, что надо заменить лампу в проекторе. Она заставила себя поверить в то, что перерезала себе вены. Она умерла от потери крови, хотя не потеряла ни грамма. Вся ее кровь вместе с той информацией, которую она в себе несла, трансформировалась в свет. Она воткнула в свою вену оптический световод с кососветной насадкой, направив свою освободившуюся от телесности сознательную сущность в проектор…

Внезапно освещение вспыхнуло с такой силой, что из коннекторов трещащим водопадом посыпались искры, и погасло, отдав бар в распоряжение кромешной темноты. НеОн тихо выругался. Максимально напрягши зрение, Сапфир уловил во мраке его размытый силуэт, одним прыжком преодолевающий барную стойку. Скрипнула дверь в подвал, щелкнула зажигалка. И на фоне звуков отдаляющихся по лестнице шагов, Сапфир слышал затихающий голос НеОн-а:

- Она сбила напряжение. Тем мощным импульсом света, который посредством оптоволоконного световода передала в проектор, она вывела из строя стабилизатор. Теперь напряжение все время скачет. Это напоминало взрыв сверхновой внутри человеческого тела. Я нашел ее с пустыми глазницами. Ее глаза треснули. Они попросту взорвались голубым светом. Тем газовым светом, которым прошит наэлектризованный вакуум ночного города. И объятому экстазом от слияния с ним, тебе тяжело понять, он заполняет тебя или все-таки ты его…

Чувства, мысли, память, сознание. Да так, всего лишь нейрохимические процессы, протекающие в мешке мяса и костей. Но как раз именно то, что является смыслом нашей телесности. Разве мы по своей сути не есть упорядоченно движущиеся электроны? Электрические и химические импульсы, еще меньше минуты назад осознававшие себя творением своего божества, были доставлены из проектора путем перехода через оптический порт в уникальную часть системы, именуемую световодным жгутом, в которой было осуществлено распределение в один из концов оптоволоконного световода. Распространяясь внутри волокна благодаря явлению полного внутреннего отражения, то, что некогда любило сладкое, испытывало грусть на вечерних вокзалах, задыхалось на подъезде при виде озаренных миллионами огней ночных мегаполисов, кончиками пальцев ощущало холод запотевшего стекла и возводило абстракции, оказалось вдруг причудливо перераспределено в пространстве светового потока, источаемого оптоволоконным световодом. Созданная декоративной насадкой причудливая иллюзия света вспыхнула и без остатка растворилась в нирване света ночного города. Как будто дыхание, замирающее каждый раз при погружении в его лед, полностью раскрылось внутри тебя инертным оргазмом, поглощающим покруче Черной Дыры. Искусственная жизнь, существующая неотделимо от пульсирующих информацией на частоте, неуловимой человеческому глазу, светильников в организме Oxygenium-сити.

Сапфир вышел из бара и направился вниз по улице, с трудом переставляя распухшие ноги. Изнемогая от смертельной усталости, шел он по измазанному разводами бензина тротуару, старательно избегая островков света, которые создавали вокруг себя уличные фонари. Тело ныло, отказываясь ему подчиняться. Сапфир чувствовал, как с каждым пройденным метром с пугающей неизбежностью теряет над ним контроль. Подчиненное всей той дряни, что он в него ежедневно вкачивал, тело представлялось Сапфиру обременяющим куском мяса. Чем-то инородным. Совершенно чужим, как этот город. Чему ты никогда не будешь всецело принадлежать. И Сапфир продолжал двигаться дальше скорее по инерции, описывая заданную траекторию. Неожиданно артерия улицы дала резкий поворот вправо и, не успевший перестроиться, он попытался заставить свое тело остановиться. Мысли, вступившие в резонанс с совершаемым действием, вызвали полнейший ступор. Тело парализовало, и, не в состоянии управлять им, Сапфир упал на колени. Медленно подняв голову со свезенных в кровь рук, он вдруг обнаружил, что его колени вошли в зону света одного из этих LED-фонарей. Сапфир тихо заплакал. Эхо от звонка телефона в кармане прокатилось по пустынным улицам Oxygenium-сити.

 30. 11. 2008 г.

Дети урбанизации

Обыкновенная история.

Весна… опять надежда на любовь и счастье. Весна! Теперь с весёлой наглостью можно показать язык плачущим сосулькам – сталактитам и останкам  грязной кучки снега у автобусной остановки: «Ну, чья взяла? Мы – с Солнцем, мы – с Праздником Света и Тепла, мы – за Жизнь, Радость и Равенство на Земле! ».

Ну, это так, о состоянии души. Теперь – к прозе. Тогда я училась на первом курсе Политеха на АФ,  и Ирка, подружка по группе, пригласила меня  поехать с её компанией выгуляться  на природе:  «Шашлыки приготовим, вина попьем, оторвёмся, не дома  же сидеть в такую погоду, тем более в Пасху?!». «И то верно, конечно, запросто!». «Встречаемся  на вокзале «под табло» (обычное место встречи минчан) в воскресенье в 9.00,  с собой – всё что хочешь-можешь, только не опаздывай, ждать и догонять…, ну, сама знаешь!». «Ок!»

В воскресный день, встав пораньше, что случается со мной редко,  я начала подготовку к пикнику. Обула любимые Форестом Гампом и мной кроссовки «Найк», напялила спортивный костюм , прихватила ветровку, на всякий случай упаковала запеченные бутерброды и курицу «гриль»  в пластиковые емкости, –  и отправилась на вокзал. Как я и предчувствовала, «под табло» меня никто не ждал. Прождав полчаса, я растерялась: «Может быть,  я ночью телепортировалась в параллельный мир или  мне всё  приснилось?». Уточнив  у встречающих-провожающих  граждан  число, месяц и год, и уже всерьёз подумывая,  не сошла ли я с ума,  вдруг разглядела в толпе рыжую веснушчатую рожицу Митяя. Я обрадовалась ему, как родному, он даже опешил немного и растерянно объяснил: «Мы всегда так собираемся, спокойно, шоу только начинается!». И действительно, в течение часа подтянулись все остальные участники шоу.

Сорри, но здесь я должна сделать некоторое отступление и описать всех действующих лиц. Сразу скажу, что все мы были шапочно знакомы ещё  с архитектурно-строительного техникума, но не общались, т.к. они были на год младше меня и притом депешниками, а я считала себя  заскорузлой андеграундной рок-Н-рольщицей, хоть и латентной. Странно, но люди на пару лет старше, с которыми мне приходилось общаться, все сплошь поклонники «Queen», загадка, не правда ли? Но сейчас не об этом.

Начну с Митяя, раз уж он пришёл первым… Невысокий субтильный  юноша  с ясными голубыми глазами,  с невнятным стёбом и  непонятным мне мировоззрением, улыбчивый и  позитивный, герой не моего романа, в общем. Впоследствии он стал крутым ди-джеем. Кто бы мог подумать!

Ира. Я помнила её с техникума, вечно визжащую  и гогочущую розовощёкую Piggy ,  несущуюся по слабоосвещённым коридорам учебного заведения, плечистую пулю, самовлюблённую,  и уверенную, что всё будет так, как она захочет. И, как не удивительно,  всё складывалось именно так. Она,  внешне откровенно неинтересная провинциалка,  вышла замуж за минчанина Пашку, самого красивого и загадочного мужчину нескольких потоков техникума. Ей, конечно, было нелегко жить  под одной крышей  с родителями Пашки, но, как известно, цель оправдывает средства, она выдержала и гнусный характер свекрови, и измены мужа, и безденежье;  выжила, взбила-таки лягушечьими лапками масло, где и пребывает до сих пор в качестве сыра.

Пашка, муж Ирки (они расписались-повенчались сразу после техникума),  представлял собой  креативного, с  немного расфокусированным взглядом на мир человека, несомненно  талантливого, с «металлическим» стержнем  HAVE  и HARD рока внутри и  с отличным от других чёрно-реалистичным чувством юмора.

Антошка. О! Об этом человеке нужно рассказать подробней. Внешне он был похож на располневшего Летова  в нелепых круглых очках, только без хайера.  Когда я с ним познакомилась, то была в шоке от его пофигизма, внутренней свободы и  индифферентного  отношения  к  происходящему вокруг. О его приключениях и высказываниях ходили легенды. Кто ещё мог процитировать  с отстранённым выражением лица известные пословицы: «Не так страшен чёрт, как его малюнки» или «Не мечи бисер в мои ворота»?

Ирка с Пашкой часто вспоминали  историю об их совместном походе на реку Березино и она настолько врезалась в мою память, как будто я сама там побывала. Начну   опять-таки  с неизменного «утро- вокзал-табло». Антошка к месту встречи прибыл, как всегда, с большим опозданием и с рюкзаком невероятных размеров, из которого торчал рулон кальки. В электричке всю дорогу  Ира и Пашка с  Митей его дразнили и прикалывались: «Ты что так долго собирался, дурачок? Кальку  чё ли  искал?  Зачем  она тебе в лесу?!   Курсовой проект  собираешься передирать на травке?». «Ну…, нет, просто лень было доставать из рюкзака»- вяло оправдывался опоздавший. Прибыв на место пикника, компания установила палатку на симпатичной полянке и занялась костром. День  выдался  великолепным, солнечным, компания отдыхала, купалась и веселилась.  Гидрометцентр обещал все выходные ясную погоду без осадков и навальниц,  и,  как всегда, соврал. Когда вечером приступили  к жарке шашлыка на углях, вдруг тучи сгустились и на тёмном горизонте появились сверкающие молнии. «Гроза мимо пройдёт, вот увидите» – уверенно сообщил Антошка. Дождь хлынул через секунду после сказанного,  и налетел ураганный ветер. Раскаты грома оглушали, а разряды молнии сверкали nonstop  в ультрамариновом небе, как светодиодная дискотечная подсветка. «Антошка, где там твоя калька? Тащи скорее!»- орали  Пашка с Митей из насквозь промокшей  палатки.  Быстро соорудив поверх брезентового шалаша водозащитный слой и выстелив пол укрытия калькой, вымокший до нитки народ, сидел в палатке и стучал зубами от холода и страха. Такого грохота и неистовства природы никто никогда не видел и не слышал. «Эх, шашлычок пропадает…» – высунул из палатки свой любопытный нос Антошка. Молния ударила в метре от убежища,  и, как потом очевидцы рассказывали, разряд был такой силы, что все тут же поверили в неминуемый Апокалипсис. Три пары рук синхронно схватились за джинсы любителя шашлыка и быстро оттащили его вглубь палатки от греха подальше. Упаковывая «зависшее на паузе» тело Антошки в спальный мешок, на него орали так, что заглушали бушующую в лесу стихию. А он приоткрыл замок кокона – спальника и задумчиво произнёс: «Ну, и кто тут дурачок?  Калька-то моя пригодилась!».

Ну, вернёмся на вокзал в то Пасхальное праздничное утро…  Ирка с Пашкой прибыли через 15 минут, ещё через 15 – подтянулся Антошка с какой-то дылдой. И почему я была уверена, что он не пользуется популярностью у женщин? Наконец компания была в сборе и когда я всех увидела, у меня испортилось настроение. Они были одеты, как активные фанаты «Depeche mode», в ярких футболках, разноцветной джинсе, коже и высоких  “ковбойских”  сапогах. Я пожалела о старой косухе и драных джинсах, оставленных в шкафу, но не решилась  сказать, что возвращаюсь домой для перевоплощения. Ладно, и так сойдёт.

После приветствий и взаимных обвинений  на счёт опоздания выяснилось, что Ирке нужно купить сигарет, Мите – минералки, Пашка пошёл посмотреть аудиокассеты в ларёк, а Антошка с девицей отправились за билетами. Я опять осталась одна в роли «фонтана  встреч»,  и происходящее уже начинало медленно бесить. Через минут 20 все собрались, кроме Антошки, естественно. «Он стал в очередь за билетами и исчез…»- чуть не плача сообщила девушка Антошки  Лена, тут же вызвав в моей душе отклик и  сочувствие. «Эй, people, быстрее, до отправления электрички – 5 минут, бежим!» – издалека кричал красный от напряжения  Антошка – «Go, go! Вперёд на баррикады!». Отдышавшись после  спринтерского забега и придя в себя в вагоне поезда, мы начали решать,  куда собственно едем. Все ругались и, перебивая друг друга, расхваливали  свой вариант места пикника. Я предложила выйти на станции «Минское море» и сориентироваться на местности. Так и сделали. Проверив, не остался ли Антошка  в электричке, компания двинулась  к водохранилищу.

Мы бодро шагали гуськом по тропинке вдоль мелкого ручья, вглядываясь  в зелёные заросли, часто останавливались и шумно обсуждали место пристанища. И обязательно кто-то был против: полянка то слишком маленькая, то слишком открытая, то  грязная, то без кострища, а там семейство с детьми расположилось, т. ч.  без милиции  не обойдётся и т. д. Мнения за и против  делились 50 на 50, и мы, ворча, что всем не угодишь, продолжали путь. Мы шли около 40 минут, я проклинала тот день и час, когда согласилась поехать на природу с сумасшедшими депишниками,  и вдруг тропинка круто свернула вправо,-  и нам открылся потрясающий вид. Небольшая зелёная лужайка, обрамлённая  корабельными соснами с одной стороны, с другой – искрящаяся на солнце гладь воды, а прямо по курсу – постмодернистское железобетонное строение, в стиле кубического функционализма, достойное творчества Ле Корбюзье и Фрэнка Ллойда Райта. «Вот это да! Нашли! Уррааа!»– закричали мы все в один голос  и, не сговариваясь, устремились к фантастическому объекту.  «Класс! Я знаю, кто мы! Мы – Дети Урбанизации и асфальтовых джунглей! Ура!» – во всё горло орал Митя, и обгоняя ветер,  бежал первым.

Это оказалась  брошенная лодочная станция. Во времена Перестройки начатые в совковый «Застой»  стройки к сожалению, оказались никому не нужны, и они медленно умирали, так и не получив достойной  финиша отделки.  Устроившись на причале,  мы накрыли стол на  гигантских каменных скамьях и приступили к поеданию крашеных  пасхальных яиц и бутербродов. Правда,  радость была не долгой. Мало того, что мы находились в эпицентре – пересечении  восьми  ветров, а  от воды и от каменных скамеек шёл такой нестерпимый холод, что сидеть было невозможно;   возникла ещё одна проблема. «Послушайте, народ, а костёр для шашлыков,  где будем разводить, прямо на бетонных плитах?» – резонно спросил Пашка. Мы огляделись в поиске более подходящего места. Нас ждал ещё один сюрприз. Только сейчас мы заметили в кустах за сетчатым  ограждением несколько лодок и пыльных катамаранов, спутанных цепочкой и оставленных зимовать практически под открытым небом. Девушки переносили сумки с продуктами в новое тихое место и восстанавливали стол, а ребята принялись вызволять водный транспорт из плена. Разложив костёр,  и быстро опустошив несколько бутылок вина, мы решили: « А теперь кататься!».  Катамараны были взяты на буксир и  торжественно спущены на воду, мы расселись по местам,  и началась водная вакханалия. На двух суднах, хохоча и обливаясь водой,  мы устроили настоящие гонки и веселились от души. Лена  с Антошкой остались следить за костром и  готовить шашлыки, мы то и дело поглядывали на два ярких  пятна на берегу и ждали условного сигнала. Флаг – белая   джинсовка – был выброшен и мы поспешили в порт. «Ух, вкуснотища! Будем здоровы! Христос воскрес!» – наперебой произносили мы мажорные тосты, расхваливали сочное мясо и поднимали полные пластиковые  стаканы с красным вином. Я отлично пообедала, и меня разморило;  я постелила  ветровку  и  развалились на зелёной травке, нежась в лучах яркого весеннего солнца.

Разбудил меня шум и крики, я долго не могла понять, где я и что происходит вокруг. А дело было так. В светлый  день Пасхи жители окрестных деревень и дачных посёлков празднично завтракали, потом долго обедали и, решив прогуляться, высыпали на улицу  и отправились к морю. Только так я могу объяснить относительную безлюдность в первую половину дня. Кто-то увидел наглую резвящуюся молодёжь  на катамаранах,  и донёс местному начальству. Прибежала толпа плечистых мужичков,  и начались разборки. Хоть архитектурным шедевром футуризма никто не пользовался, лодочная станция была всё-таки действующей…. Нас обвинили во всех смертных грехах: в алкоголизме и чревоугодии, непочтении старших, в  воровстве, порче государственного  имущества и т.д. Мы пытались объяснить, что ничего плохого не сделали, сейчас водные велосипеды будут доставлены на место и точно так же обмотаны цепочкой. Но один самый борзый лох не унимался, он рванул к очкарику Антошке, который  спокойно сидел и молчал, поднял его с покрывала и ударил в лицо. Мы с девчонками начали визжать и вскочили на ноги. Двухметровый качёк Пашка не отреагировал никак. Я была неприятно удивлена, но ещё больше удивлена, когда мелкий Митя рванул к обидчику друга с кулаками, не преминув употребить пару ёмких выражений. Мужичонка присел и попятился,  тут заорали остальные представители начальства и двинулись к нам. «Ну, всё, сейчас начнётся…»- мелькнула мысль. «Э, мужики, не в Пасху же друг другу морды бить….» – рассудительно произнёс  Пашка и встал во весь свой  богатырский рост. Это произвело впечатление, обвинители замерли на секунду  и  тут же  согласились.

Конфликт был улажен, но настроение было безвозвратно испорчено. Мы оттащили катамараны под навес и опять расположились на лужайке, делая вид, что ничего страшного не произошло. Тишина было оглушающей.  Все  украдкой поглядывали на Антошку, который вытирал кровь с лица и доставал осколки стекла из оправы, повторяя: «Ну, козлы, вчера только новые очки купил, тьфу, и за что, спрашивается, я в нос получил?».  «Да ладно тебе, Антошка, в первый раз, что ли?»- своеобразно успокаивал Митя. «Но в первый раз так обидно, ведь я даже не катался!»- бубнил пострадавший. Потом Антошка замолчал, водрузил на посиневшую переносицу очки без стёкол, посмотрел вдаль и со вздохом произнёс: « Эх, сейчас бы ТЕХНО каши!». Мы покатились со смеху. Техно каша – это внутренний прикол компании депишников, а поедание любой массы чёрно-смолистого цвета, черничного варенья или искусственной икры, для фанатов техноПОПрока – священная  инсталляция. «Ну, что, дети урбанизации, поехали домой!» – предложил Митя и все с радостью согласились. Мы торопливо семенили по тропинке к станции, думая о случившемся и о скором возвращении в родные каменные джунгли, где всё знакомо и понятно, каждый  к своей любимой ТЕХНО каше.

Дин Сухов

Пролог
Когда Неопределенная реальность предстанет передо мной,
То, отбросив всякую мысль о страхе и трепете перед всеми видениями,
Да сумею я понять, что они – лишь отражения моего собственного ума,
Да сумею я понять, что по природе своей – это лишь иллюзии Бардо,
И в решающее мгновение возможности достижения великой цели
Да не убоюсь я сонмов Мирных и Гневных Божеств – ран-нан.

Тибетская книга мертвых (Бардо Тедол).

—————————————————————-

Из секретного доклада капитана британского легкого крейсера HM Wogsalg (21) Ульфа Диккинсона начальнику управления военно-морскими операциями.

…30 июня, после получения значительных повреждений при перестрелке с немецкими береговыми батареями северо-западнее Шербура, крейсер HM Wogsalg (21) выбыл из состава Западного соединения и получил приказ прибыть в Белфаст на ремонт.

В этот же день крейсер подвергся атаке с воздуха двумя немецкими ракетоносцами типа DO-27. Атака была отбита успешно при помощи нашей корабельной зенитной артиллерии. Один вражеский самолет был нами сбит на второй заходе. Второй самолет успел сбросить корабельную управляемую ракету «Henshel Hs 293» и благополучно ушел из под обстрела. Ракета взорвалась под левым бортом крейсера, повредив рулевое управление.

Итак, получив ранее у Шербура попадания в надстройки в районе ангара и кормы с повреждением электрических кабелей и оборудования управления огнем, крейсер, после атаки немецких ракетоносцев, вынужден был перейти на скорость с 32 до 6 узлов в час. После доклада штурмана корабля, я принял решение встать на короткую стоянку для срочного осмотра и ремонта ручного управления в бухте Лок около острова Saligia (координаты 49 градусов 43 минуты северной широты, 2 градуса 27 минут западной долготы). Остров находится в 19.5 км от Олдерни и входит в группу Нормандских островов. По нашим разведданным на Saligia не было замечено каких-либо баз или артиллерийских батарей противника. Реальную опасность для нас могли представлять три немецкие батареи (15-17 см орудий), расположенные на Олдерни и немецкие 305-мм артиллерийские батареи «Мирус» на острове Гернси. Но все же я рискнул отдать приказ встать якорем в бухте острова Saligia. Кроме того, я связался по радио с командованием 1-й военно-морской группы и попросил о помощи.

Ночь прошла без происшествий, если не считать, замеченных нашими вахтенными офицерами неопознанных блуждающих огней на берегу. На всякий случай, я приказал усилить ночную охрану и контроль над береговой полосой. Ремонтная команда работала в две смены, торопясь устранить повреждения и неполадки. По моим расчетам, к обеду следующего дня, мы должны были сняться с якоря и продолжить путь.

В 7-00 утра мы получили сообщение по радио о том, что нам придан для сопровождения легкий крейсер HMS Retse (62). Ко времени нашего отправления, он должен был с нами встретиться.

В 8-30 утра радист доложил мне, что получено странное сообщение с берега. Привожу его дословное содержание: «Мы поданные британской короны просим о помощи всех кто нас слышит. Спасите наши души». Посовещавшись с офицерами, я отдал приказ поднять в воздух наш гидросамолет «Supermarine Walrus» и произвести разведку острова с воздуха. По нашим проверенным данным на острове располагалось единственное небольшое поселение, в котором проживало около сотни фермеров из Франции и Англии. Кроме того, на скалистом берегу, около  бухты стоял заброшенный бенедектинский монастырь. Теретически, при грамотном использовании его стен, в нем можно было бы оборудовать достаточно удобный наблюдательный пункт и установить огневые пулеметные и артиллерийские точки. Монастырь стоял на высокой скале, и прекрасный  обзор из него позволял контролировать практически весь отров и бухту.

В 9-30 гидросамолет вернулся с разведки. Летчики принесли данные о том, что в селении ими не было замечено каких-либо признаков присутствия людей. И, напротив, во дворе заброшенного монастыря ими было зафиксировано заметное движение неопознанных лиц, одетых во все черное. Кто это были: мирные фермеры или же солдаты противника мы не могли знать. Поэтому, мною было принято решение произвести дополнительную разведку острова.

Произвести разведку вызвался лейтенант Уоррент Смит со своими молодцами из батальона Королевских морских коммандос.

В 10-00 две шлюпки с двадцати пятью коммандос отплыли к берегу. Отряд был вооружен винтовками «Enfield», пистолетами-автоматами «Sten» и легкими пулеметами «Bren». Прибыв на берег, коммандос разделились на две группы. Одна направилась в сторону селения фермеров, другая под предводительством лейтенанта          Уоррента стала подниматься к стенам монастыря.

11-00 утра мы получили сообщение от первой группы коммандос. Они тщательно обследовали все селение, но не обнаружили никаких признаков жизни. Фермеры либо покинули его сами, либо кто-то им в этом помог. После осмотра селения, первая группа направилась в сторону монастыря, намереваясь обьедениться со второй группой.

Вторая группа тем временем обнаружила в старом монастыре несколько десятков монахов преклонного возраста. К удивлению лейтенанта Уоррента монахи совсем не говорили на английском. Они изьяснялись между собой на северном нормандском диалекте. И так как в отряде никто хорошо не владел французским языком, было неясно кто эти монахи и откуда.

11-25 утра группы вновь обьденились в отряд. Не смотря на явные протесты монахов, лейтенант приказал начать обыск в монастыре. Радиосообщение пришло с острова, а значит, где-то на нем и прятался радист с радиостанцией и поэтому, его нужно было найти и подробно допросить.

В 12-00 со стороны монастыря неожиданно послышалась сильная стрельба из английского стрелкового оружия. Я приказал запросить по радио группу. Но только в 12-20 мы получили короткое сообщение от командира отряда Уоррента. Оно гласило: «Вызываю огонь на себя. Цель-монастырь. Прощайте джентльмены». Честно говоря, сообщение лейтенанта легендарного батальона повергло меня в легкий шок.

В 12-25 я отдал приказ готовиться к спуску второму отряду, состоящему из смешанного взвода коммандос и моряков.

В 12-30 вахтенный офицер Слейд увидел в бинокль  бегущего по берегу к воде человека. Это был один из коммандос Уоррента Смита. Он бросился в воду и быстро поплыл к нашему крейсеру.

В 12-40 обессилевший боец был поднят на борт корабля. Он был в очень плохом состоянии. Кроме глубоких ссадин и ран на груди и животе, у него был сильно разворочен бок. К тому же парень был явно не в себе. Он что-то все время бессвязно бормотал, и все время пытался вырваться из рук, державших его моряков. Не смотря на это, я все же смог добиться от него вразумительного ответа. Его содержание было невероятным и поистине ужасным. Перед тем как потерять сознание от ран и пережитого, он поведал мне и моему первому помощнику лейтенанту Рэю Старджесту о том, что при обыске монастыря, бойцы отряда наткнулись на охраняемую странными монахами запечатанную комнату.  Сначала один из монахов принялся знаками убеждать бойцов не входить в запретную комнату, так как там их якобы ждала страшная расплата за непослушание. Но бойцы лишь посмеялись над ним и посоветовали уйти с дороги и не мешать их обыску. Тогда служители монастыря попытались силой отогнать элитных бойцов от двери таинственной комнаты. После ожесточенного сопротивления монахи разбежались в разные стороны, а бойцы, сбив массивный замок и взорвав запечатанную входную дубовую дверь, оббитую железными полосами, смогли проникнуть внутрь комнаты. Но если бы они знали, что может их ожидать в комнате, они бы сто раз подумали перед тем как приближатся к ней. Внутри располагался внушительного вида алтарь, обставленный восковыми свечами и предметами какого-то древнего культа. В первую минуту бойцам показалось, что в комнате никого не было, но они ошиблись. И эта ошибка, явившаяся роковой, стоила им жизни. Кто-то или что-то напало на бойцов и в считанные секунды превратило их в бесформенные куски мяса. Кто-то из бойцов успел выстрелить, кто-то закричать, но выскочить живым из комнаты успел только наш рассказчик. Не смотря на страшную неведомую опасность, остальные бойцы поспешили на выручку погибающим товарищам, но и их, по-видимому, постигла та же участь. Расказ был довольно интригующим, но не прояснил ситуацию и нагнал на наши головы еще больше тумана тревоги.

Теперь я не знал, как поступить: высылать на выручку бойцам Уоррента второй отряд или последовать его последней радиограмме и уничтожить злополучный монастырь залпами наших 152 мм / 50 орудий? Стоило ли жертвовать жизнями парней второго отряда или же рациональнее было размозжить снарядами головы нескольким десяткам полоумных монахов в отместку за гибель наших лучших солдат и убратся восояси?

Решение пришло в 13-00, а именно, со стороны монастыря в нашу сторону по воздуху стала двигаться непонятная темная субстанция. Она одновременно напоминала и тучу, и… живое существо!  На крейсере поднялась паника. Особо набожные матросы стали падать на колени и призывать Иисуса и Богоматерь на помощь. Я понял, что если не предпринять срочных решительных действий, то через минуту другую, ситуация на боевом корабле может полностью выйти из под контроля. И я принял единственное, как и теперь считаю, на тот момент решение, открыть огонь из орудий главного калибра по стенам монастыря.

13-05 начался артиллерийский обстрел.

13-20 я приказал прекратить обстрел монастыря и прилегающей к нему территории. Зловещая туча на небе рассеялась так же внезапно, как и появилась до этого.

13-30 в бухте появился легкий крейсер HMS Retse (62) и я почему-то понял, что больше нам здесь ничего не грозит.

14-00 наш крейсер снялся с якора и в сопровождении систершипа отправился курсом на Белфаст. Дальнейший наш путь прошел без происшествий и 3 июля мы прибыли в Тайн и встали на ремонт на верфи Palmer,s Yard в en: Hebburn. …

Выдержка из статьи английской газеты «Illustrated London News» под заголовком «Уничтожена секретная немецкая база» на острове «Saligia».

… 15 мая на остров Saligia, входящий в группу Нормандских островов, при огневой поддержке легкого крейсера HM Wogsal (21), высадился английский морской десант. В ходе ожесточенного боя, королевскими морскими пехотинцами были уничтожены все курсанты из секретной диверсионной школы, расположенной в древнем бенедектинском монастыре. После тщательной проверки найденных документов уцелевшего архива базы выяснилось, что почти все погибшие курсанты были выходцами из Украины и Грузии ранее захваченные в плен на Восточном фронте. Сначала они содержались как «добровольцы» на острове Олдерни в лагерях для военнопленных в Борнуме и Гельголанде, а после отбора переведены в секретную диверсионную школу на Saligia.

Безвозвратные потери с английской стороны: двадцать четыре морских пехотинца против семидесяти двух иностранных диверсантов.

«Не смотря на всю безнадежность положения, бывшие «красноармейцы» отказались капитулировать и дрались как настоящие львы. Этим и обьясняются столь высокие потери личного состава штурмовой роты морской пехоты».- Так прокоментировал нашему корреспонденту минувшие события боя капитан Ульф Диккинсон капитан легкого крейсера HM Wogsal (21), с борта которого и производилась атака морской пехоты Ее Величества. …

(1 сентября 1945 г. Лондон).

—————————————————————-

Отрывок из стенограммы, записанной со слов доктора психиатрических наук Питера Стендаля и его подопечного бывшего рядового (marine) батальона Королевских морских коммандос Сэм-Юнга.

-Сэм расскажи мне, пожалуйста, что тебе приснилось прошлой ночью. …Не волнуйся. Не торопись. …Говори, когда сможешь, я подожду. …

-Док, я снова был там. Черт побери, каждую ночь я попадаю в это проклятое темное место!

-Хм, ну в первый раз ты мне говорил, что там достаточно светло и светит яркое солнце! Что не так на этот раз?

- Все не так док, все не так. Солнце или то, что там ярко светит и в самом деле присутствует, но оно… оно злое!

-Почему ты так решил Сэм?

-Оно не светит. Оно жжет. Жжет до самых костей. Лучи его сжигают мою память и душу. Я начинаю забывать кто я такой на самом деле.

-А кто ты Сэм на самом деле?

-Я…я рядовой батальона Королевских морских коммандос. Моя миссия уничтожать фашистких ублюдков и их приспешников. Уничтожать без суда и жалости. Всех до одного! Всех до одного к черту! К черту! …Но почему в это место попал именно я, а не кто-то из убитых мною врагов? Вы даже не можете представить себе док как мне страшно! Мне очень страшно, док!

-Я пытаюсь тебе помочь Сэм. Ты только доверься мне и делай то, что я говорю.

-Ты, дурак док и ровным счетом ничего не знаешь о том, что со мной происходит. Я участвовал при высадке в Дьеппе. Да в сорок втором, будь он проклят этот сраный Дьепп и наши глупые самоуверенные штабисты. Да, да, я был в Дьеппе и выжил в отличие от многих других бедняг, которые шли со мной на убой.

Я был в Италии в сентябре сорок третьего. Участвовал в боях при Салерно и в Калабрии. Было ли мне страшно тогда? Конечно, мне всегда было страшно. Я живой человек и вид сотен изувеченных, орущих от невыносимой боли товарищей не может не подействовать на здоровую психику. Чтобы совсем не сойти с ума в этом Аду, я много пил. И это мне помогало, но не всегда. Память солдата трудно залить спиртным.

-Ты устал от войны Сэм, ты устал от войны.

-Да, я устал док. Я смертельно устал. Так устал, что забыл даже о женском смехе и ласке. Все это для меня теперь находится по другую сторону стеклянной стены. Здесь покой и белая тишина, а там где я провожу свою ночи лишь кипящая тьма, которая пожирает меня изнутри. Я больше не принадлежу этому миру док  потому, что он забрал его у меня.

-Кто Он, Сэм? Кто такой Он, ответь мне?

-Дуднагчун!

-Не понял, повтори, пожалуйста, еще раз Сэм.

-Повторяю док, Дуднагчун, Дуднагчун!

-Это Он? Это Он, Сэм?

-Да это Он, тот, кого я больше всего боюсь. Тот, кто забрал в плен мою душу и медленно сжигает ее, превращая в горсть серого пепла. Это то, что нельзя преодолеть и сравнить с тем, что я пережил на войне.

-Сэм, успокойся Сэм! Это просто твои страхи, обличенные в образ, придуманный тобой. Это просто аккумуляция твоих страхов, Сэм!

-Пошел вон, вон отсюда, дурак! Какой же ты дурак док! Какой же ты дурак, о боже!!! …

1 февраля 1946 г. Гринвичский королевский военно-морской госпиталь (Royal Naval Hospital).

—————————————————————-

—————————————————————-

…Моя увеселительная поездка в Нью-Йорк обломилась на неопределенное время. Солнце померкло в моих глазах, и вокруг сгустился свинцовый туман обреченности. Всего сутки назад мне казалось, что моя мечта сбылась и я, наконец, смогу побывать в андеграундном музыкальном клубе CBGB и воочию узреть восходящих звезд американской нью-вейф и панк-сцены! И вот, как назло, перед самой моей поездкой из Боливии звонит моя мать и просит навестить моего родного отца на Saligia. Якобы у него случился сердечный приступ, он лежит при смерти и все такое!

Отец. …Отец. Последний раз я видел своего отца ровно десять лет назад. С тех пор минула почти половина моей жизни и у меня все как – то не получалось навестить своего старика. Жизнь в Манчестере бурная и я часть этой бурной жизни. Мне нравится мой разноликий город и я никогда не понимал своего родного отца с тех пор, как  он поселился в такой глуши, как остров  Saligia.

Мои родители развелись, когда мне не было еще и пяти лет. Мы всегда жили на западе, в

живописном пригороде Манчестера и для отца он тоже когда-то был любимым городом. Здесь он родился и здесь же начал заниматься живописью. Моя мать окончила Манчестерский университет и со временем стала известным археологом и специалистом по древним народам Южной Америки. Я плохо помню из за чего именно разбежались мои старики, но то, что одной из веских причин стали длительные экспедиции моей матери в Перу, Боливию и Мексику, это я знаю точно. В отличии от непоседливой и деятельной матери, мой старик всегда был заядлым домоседом и его меланхоличный склад характера лучше всего отображался в его депрессивных и мрачных полотнах в стиле раннего импрессионизма. Но все же творчество моего отца пользовалось некоторой популярностью не только в Манчестере, Бирмингеме и Лондоне, но и за пределами туманного Альбиона. Я слышал от матери, что отца почитали в парижской богеме и называли «новым гением 60-хх». О боги, но как давно все это было!

Прожив вместе около шести лет, мои предки мирно разбежались. Отец неожиданно прекратил свою творческую деятельность и к недоумению многих своих друзей и коллег переехал на новое место жительства на крохотный остров Saligia, что находится в проливе Ла-Манш между Бретанью и Нормандией. На деньги, скопленнные от продажи своих картин, он приобрел себе курортный отель «Golden beach» с видом на глубоководную бухту Лок. В Манчестер отец приезжал лишь однажды по какой-то финансовой надобности. Все же остальное свое время он теперь проводил в пределах Нормандских островов, впрочем, посещая иногда Францию.

Мать моя горевала недолго и уже через год вышла замуж за профессора-археолога из Манчестерского университета, в котором преподавала с некоторых пор в ранге доктора исторических наук. Этот выбор матери, как мне всегда казалось, был наиболее удачным, чем предыдущий опыт замужества за унылым меланхоличным гением склонным к занудству. Грех конечно говорить так о родном отце, но сэр Рэйли выглядел просто суперменом на фоне моего блеклого отца. Высокий, стройный с копной непослушных пшеничных волос, всегда веселый и дружелюбный, иногда он напоминал мне вымышленного героя из приключенческих романов Майн Рида и Фенимор Купера. Мой отчим был одновременно похож как на бывалого ковбоя, так и на лощенного джентельмена из палаты лордов. В Америке таких роковых красавцев называют «мачо».

Мать от него была без ума и это чувство, как я видел, было взаимным, так как моя мать, по мнению сэра Рэйли была настоящим воплощением богини инков Мамы-Киль. Я никогда не видел богини Луны инков, но судя по тому, как трепетно отчим относился к моей матери, думаю, он говорил правду!

Мать с отчимом были просто помешаны на истории инков, моче, уари, чиму, наска и пукину и нередко участвовали в экспедициях в Южную Америку, финансируемых Манчестерским университетом и Британской археологической ассоциацией. Сотни километров по непроходимой сельве, по гниющим тропическим болотам и коварным горным кручам нельзя было назвать тихой и спокойной прогулкой и поэтому, я нередко волновался за своих одержимых родителей.

Однажды я и сам принимал участие в одной из их научных поездок в столицу Перу-Куско. Мы приехали по приглашению одной местной общины на празднование  «Инти Райми». Этот красочный традиционный фестиваль приурочен к дню зимнего солнестояния, которое происходит около двадцать четвертого июня. Праздник длится, целые девять дней и сопровождается церемониальными условными жертвоприношениями, народными танцами, песнями и обильными пиршествами. В Куско в эти дни приходят и приезжают жители со всех земель Тауантисуйу, а именно из Перу, Болии и Эквадора. Также там бывает немало туристов практически со всех стран мира.

Древний город поразил мое сознание и за две недели я облазил его практически сверху донизу. Я посетил Морай-памятник инкской культуры, что находится недалеко от столицы Перу, а также видел геоглифы на склонах окружающих гор, созданные руками перанской армии. Я вдыхал древность храма солнца Кориканча и обещал себе обязательно вернуться сюда когда-нибудь. В Куско путешествуя по местным шумным базарам и магазинчикам, я приобрел немало интересных сувениров, но особенно я был рад, когда купил инкскую трехступенчатую чакану (ритуальный крест) с изображениями змеи, пумы и кондора. Вот уже несколько лет как она занимает почетное место в моей комнате, наряду с другими занимательными сувенирами и безделушками, привезенными моими родителями из многочисленных экспедиций. После полной впечатлений поездки в    Куско я твердо решил пойти по стопам матери и отчима и стать археологом. Поэтому, я и поступил год назад в Манчестерский университет, на факультет археологии и антропологии. Учеба мне нравится и мои предки тем более, с радостью поддержали мой выбор.

Единственное в чем у меня назрели в последнее время разногласия с ними, а точнее с матерью, это мои музыкальные предпочтения. На дворе шел семьдесят шестой год: время расцвета альтернативной рок-музыки в Америке и Англии. Моя занятая мать кое-что слышала о панк-роке и «новой волне» и называет это «чумой для ушей». Поэтому, день моего признания в любви группам Ramones,Stooges, Sex pistols и MC5 стал для нее началом моего нравственного падения. А революционные изменения в моем внешнем виде стали приводить ее к вспышкам кратковременного бешенства, сопровождаемые крепкими ругательствами на языке древних инков-кечуа. Отчим был более снисходителен к моим юношеским увлечениям и лишь слегка усмехался, когда слышал из открытых дверей моей спальни энергичный драйв «боевиков» Ramones»: «I wanna sniff some glue», «Judy is a punk», «Beat on the brat». Семьдесят шестой год стал для меня годом длинных немытых волос, драных джинсов, кожаных курток, мексиканских кед, и началом посещения местных, бирмингемских и лондонских рок-концертов и тусовок. В начале семьдесят шестого я открыл для себя ЛСД и марихуану, и знаете, был весьма счастлив этому факту! И если моя мать еще и не пронзила меня разноцветной стрелой из индейского лука, то только благодаря моей высокой успеваемости в университете.

4 июня и 20 июля я удачно посетил концерты,  набирающих обороты «Sex pistols» и новой манчестерской панк – команды «Slaughter and the dogs» во Фри Трейд Холле.

А четвертого июля этого года случился один из самых заметных для меня, после давней поездки в Куско, дней: я побывал в Лондоне на живом выступлении «Ramones». Вернувшись в Манчестер, я  загадал на каникулах, обьдинившись с друзьями, поехать в Нью-Йорк на Манхэтем и там посетить клуб CBGB. Один из моих лондонских знакомых очень лестно отзывался о молодой группе «Television» и его пылкие рецензии в  адрес их первого сингла очень меня заинтересовали. Итак, панк и нью-вейф отныне рулят мной!

Первого августа, в день окончания 21-х Олимпийских игр в Монреале, мои предки отправились в очередную научную поездку на север Боливии, хотя с девятого июня там было очень неспокойно. В ответ на стихийные забастовки в горнорудных раойнах страны, президент Боливии Уго Бансер для подавления мятежа поднял на ноги правительственные войска. Перед отьездом, нагнав на себя серьезный вид, мать наказала мне – «Ама суа, ама льулье, ама келья», что на языке кечуа обозначает главные жизненные принципы – « Не воруй, не лги, не ленись».

На что я пожелал Пача-Маме и Инти (иногда я называл свою мать и отчима именами индейских главных богов) обязательно найти таинственный  город инков Пайтити и привезти мне оттуда  подарок в виде золотого изображения Виракочи.  На том мы и расстались и обещали друг другу встретиться не ранее начала сентября в Лондоне.

В воскресенье восьмого августа, после телефонного разговора с матерью, я купил авиабилет компании  Aurigny Air Services и с тяжелым сердцем, вылетел на злополучный остров Saligia, который последний раз посещал, когда мне было девять лет.

Что я помню о  Saligia? Я помню скалистую бухту Лок и десятки малых лодок, прогулочных яхт и пароходиков в порту, песчаный белый пляж перед отелем моего отца и конечно же старую церковь Св.Иакова. У отца был свой двухэтажный роскошный дом на главной улице королевы Анны, в котором он и проживал до сего времени в покое и довольстве. Его отель приносил неплохой доход и учитывая, что отец не был обременен семейными и иными обязательствами, могу сказать, что он мог считать себя далеко не бедным человеком. Главным его увлечением после живописи был гольф и насколько мне известно, он был одним из почетных членов местного гольф-клуба. Также, насколько я помню, у него была небольшая яхта, на которой он любил выходить в открытое море на ловлю макрели, камбалы и устриц. В общем, жизнь у моего папаши протекала как в инкубаторном уголке земного Рая: тихо и без происшествий.

Дин Сухов

начало: часть 1

Сразу же за алтарем, я увидел дверь, вероятно, ведущую в еще один зал. Мое сердце больно екнуло. Я понял, что это именно то, что мне было нужно, точнее нужно больше не мне, а моему черному мучителю. Железная дверь была не заперта и, по всей видимости, ранее ее пытались взорвать. Об этом свидетельствовали многочисленные отметины от стальных  осколков на покореженном косяке и железной створке двери. Затаив дыхание, я с усилием распахнул тяжелую дверь и тихо вошел в таинственный темный зал без окон. Меня тут же окутала непроницаемая тьма, сдавив тисками страха мое трепещущее сердце. Я торопливо извлек из кармана куртки карманный фонарик и надавил на круглую кнопку включателя. Пучок яркого света, кинжалом прорезав невесомую плоть тьмы, осветил часть зала с низким потолком. Дрожа от суеверного страха, я стал осматриваться. Со всех сторон со стен на меня смотрели десятки оскаленных пастей каменных драконов с ощетинившимися крыльями. Их глаза, выкрашенные в красный цвет, злобно щурясь, посматривали на меня. Казалось еще секунда и эти кошмарные гады оживут и дружно вонзят в меня свои кривые изогнутые когти. В первые мгновения, пораженный реалистичностью каменных монстров, я чуть было не выбежал из страшной комнаты. Но помня строгий наказ черного Дингира, я прикрыл глаза и постарался взять себя в руки. Немного успокоив взбесившееся сердце, я продолжил свой осмотр. Ступая по серым каменным плитам, я все время натыкался на старые стреляные гильзы от автоматического оружия и тарелкообразные английские шлемы, времен второй мировой войны. Вероятно, здесь тоже был жестокий бой, о чем и свидетельствовали сотни стреляных гильз и фрагменты брошенной воинской амуниции.

Напротив двери, в которую я вошел, в стене была выбита квадратная каменная ниша, и в глубине ее я увидел, покрытый густой паутиной, трон в виде десятков каменных человеческих черепов. Я вспомнил, что видел почти такой же трон в семидесяти двух ступенчатой пирамиде, в которой обитал до недавнего времени черный Дингир. Не хватало только ягуаровой шкуры, но зато был на месте огромный дракон с расправленными стреловидными крыльями. Как будто бы насмехаясь над моей ничтожностью и слабостью, он гордо посматривал на меня свысока, всем своим видом показывая, кто в этом мире настоящий хозяин.

Мне вдруг стало дурно от всех этих тупых злобных харь, вдобавок и  воздух здесь был не такой чистый как снаружи. Но нужно было терпеть, затем чтобы раз и навсегда закончить начатое дело.

Перед каменной нишей с троном стоял удлиненный алтарь из гранита. Он был пуст, если не считать четырех черных свечей, стоящих по его острым краям. Обойдя алтарь, я подошел к нему со стороны трона и встал на колени. Сантиметр за сантиметром я стал ощупывать холодные стенки гранитного алтаря, пока не наткнулся на небольшое углубление в нем. Просунув ладонь внутрь, я нащупал плотный мешочек из холстины, плоскую флягу, обтянутую кожей и кривой нож с костяной ручкой, выполненной в виде головы уже знакомого мне кетцалькоатля. Тяжелый вздох горечи и одновременно облегчения вырвался из моей груди. Я нашел то, что искал и что так не хотел найти. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что я видел и пережил в своих снах, это не было снами. Это были вполне реальные путешествия в потустороннем царстве, приведшие меня и моих близких на край гибели. Черный Дингир оказался намного реальнее, чем я мог себе представить.

Вытащив из гранитного алтаря увесистый холщовый мешочек и флягу с плескавшейся внутри жидкостью, я сел на пол и обхватил голову руками. Волчья тоска навалилась на мою душу, объятую  тревожными сумерками.

«Вот кажется и все. Осталось только вылепить из земли и воды фигурку черного Гелема и напоить его своей молодой кровью. Вот только раввин Лев создавал его для защиты еврейского народа и глиняный Гелем подчинялся ему. Мой же Голем должен был служить Злу, а я всецело подчиняться его злой неумолимой воле».

Света карманного фонарика было не вполне достаточно для выполнения моей тайной миссии и поэтому, я зажег дополнительно четыре ритуальные свечи, стоящие на алтаре. После этого я снял кожаную куртку и закатил до локтей длинные рукава рубашки. Теперь можно было приступать к делу.

Срезав веревку с мешочка кривым ритуальным ножом, я вытряхнул из него комки отвратительно пахнущей массы на гранитную крышку алтаря и брезгливо морщась, осмотрел ее. Это была смесь земли с сухими обрывками трав, мелких камней, осколков белых костей, птичьего помета и перьев. В довершении ко всему среди всей этой мерзости копошились жирные земляные черви. Меня едва не вытошнило, когда я собирал содержимое холщевого мешочка в плотную кучу. После мне нужно было открыть плоскую флягу с жидкостью. Подняв ее с пола, я отвернул в сторону голову и, зажмурив глаза,  откупорил флягу. К моему, удивлению спертый затхлый воздух тут же наполнили приятные запахи неизвестных мне благовоний. От их терпкого аромата у меня с непривычки закружилась голова. Справившись с собой, я проделал пальцами левой руки в куче земли глубокую ямку и тонкой струйкой стал медленно заливать в нее ароматную жидкость.

Все остальное со мной происходило как в тумане. Возможно, это подействовали на меня чудесные цветочные запахи, источаемые жидкостью из фляги. Меня охватило полное спокойствие и безмятежность, словно бы я сейчас находился не внутри страшного языческого храма, а, к примеру, в Эдемском саду в компании обворожительных муз и пухлых херувимчиков.

Я с отрешенным видом наблюдал, как мои пальцы механически лепили из вязкой мокрой массы плоть моего главного врага. И это делал не я. Это делал кто-то другой за меня. Мой мозг находился сейчас в частичном состоянии анабиоза, и я не мог сам руководить своими действиями. Кто-то или что-то завладело моим разумом, пытаясь моими руками создать чудовище из моих кошмарных снов.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, пока фигура черного Дингира была полностью готова. Но я все еще не мог прийти в себя от дьявольского наваждения. И вот он стоит передо мной: мой черный мучитель и господин, силой склонивший меня на свою сторону и обещавший мне власть и могущество в моем мире наравне с ним. Осталось только напоить его своей кровью, что бы он обрел жизнь и превратился из мокрого слепка мертвой земли в жестокого демона, отравившего мою жизнь. Последний штрих был нанесен острым лезвием ритуального ножа по моей вене на предплечье левой руки. Руководимый чужой волей, я сделал глубокий надрез на коже и сцедил струю рубиновой крови на застывшие губы Дингира. Кровь, не переставая, текла из моей надрезанной вены, пока мокрая полуметровая фигура  демона, вылепленная из могильной земли, не зашевелилась. В ту же секунду кровь перестала течь из моей раны, и наваждение спало с моих затуманенных глаз. Выронив из рук окровавленный кинжал, я в ужасе отстранился назад.

-Ну, здравствуй мой верный брат. Вот мы, наконец, и встретились в твоем мире, Стэн! – Услышал я знакомый едкий птичий голосок мерзкого карлика.

Оживший демон, неуклюже сполз с гранитного алтаря и, семеня тонкими кривыми ножками, приблизился ко мне.

-Ты боишься меня, Стэн? Почему ты боишься меня, ведь это глупо? Теперь мы с тобой одно целое и отныне должны помогать друг другу.

Черный Дингир простер ко мне руки и капризным тонким голоском добавил:

-Помоги мне сесть на трон!

Переборов в себе страх и отвращение, я взял склизкого холодного демона на руки и осторожно усадил на его на каменный трон в нише.

-Да, давно я здесь не был. – Свободно откинувшись на спинку трона, произнес с легкой ностальгией в голосе Дингир. – Ну да, ничего Стэн, с твоей помощью, мы все поправим и заживем лучше прежнего.

-Неужели я еще должен что-то для вас сделать?- Недоуменно посмотрел я на пришельца из потустороннего мира.

-Стэн, ты удивляешь меня! Все только начинается или ты забыл о том, что я тебе говорил? – Насмешливо хмыкнул Дингир и, опершись узким подбородком на ладонь, посмотрел на меня пронизывающим гадливым взглядом.

-Я беспокоюсь за здоровье своего отца, господин Дингир. – Стараясь не смотреть черному карлику в лицо, выпалил я.

-Ничего с твоим отцом не произойдет Стэн. Мы теперь с тобой одна команда и между нами не должно быть недомолвок. Ты выполнил то, что обещал мне, а я в свою очередь, сделаю шаг тебе навстречу. Пока ты со мной, твоим родственникам и друзьям врят ли что будет грозить. По-крайней мере, с моей стороны.

-Спасибо вам, господин Дингир. – С облегчением выдохнул я.

-Одного спасибо мало, Стэн. Нужны конкретные действия. – Остудил мой радостный пыл неумолимый демон. – Для того, чтобы мне достичь былого  могущества и власти, ты должен еще кое-что сделать для меня, а соответственно и для себя. Так как теперь только от наших совместных действий и желаний будет зависеть наше общее благополучие. Ты меня правильно понимаешь, брат мой?

-Вполне, я хорошо понимаю, о чем вы говорите, господин Дингир. – Покорно закивал я головой, чувствуя, что  на этот раз меня ждет не менее серьезное и «черное» дело.

-Тогда слушай, слушай меня внимательно Стэн. Как ты видишь, возродившись в этом мире, я не сильно изменился внешне. Я все также слаб и болен и, не смотря на свою внутреннюю силу, мне не хватает сил физических. Кроме этого, со мной рядом нет моих верных крылатых слуг. А ведь я, перед тем как покидал их, обещал забрать их с собой в этот мир. …

-Так чем же я могу помочь вам, господин Дингир? Я не маг и чародей, чтобы посильно помогать вам в таких немыслимых вещах! – Не к месту перебил я коварного демона.

-Не перебивай меня глупый янакун, я не люблю когда меня перебивают! – Вдруг встрепенулся на троне мерзкий карлик, гневно потрясая змеевидными руками.

-Простите меня, господин Дингир, простите! – Испуганно попятился я к алтарю.

-Мне нужно чтобы ты нашел в городе одного человека. Я не знаю его имени, и где именно он живет, но я чувствую, что он где-то рядом.

-Кто это и зачем он вам нужен? – Снова не удержался я от любопытного вопроса.

-Этот человек имеет самое прямое отношение к одной очень важной вещи, сильно интересующей меня. Без нее мне будет трудно вытащить из потустороннего мира своих верных слуг и поправить свое физическое здоровье. – Выпучив водянистые жабьи глаза, Дингир с подозрением взглянул на меня. – Ты должен найти этого человека и попытаться забрать у него эту важную для меня вещь, Стэн?

-Так что это за вещь, господин Дингир? – Привалившись спиной к твердой глади алтаря, робко посмотрел я в мутные глаза Дингира.

-Это древняя книга заклинаний. Она нужна мне как воздух, Стэн! Ты должен непременно разыскать этого человека и спросить его об этой книге. – Дингир молитвенно сложил перед собой ладони и с плохо скрываемой надеждой посмотрел на меня.

- Мне нужно знать больше о цели моего будущего дела. Расскажите мне все, что вы знаете об этом, господин Дингир. – Тяжело вздохнул я, понимая, что у меня нет пока иного выхода, кроме как только помогать черному Дингиру.

-Хм, хорошо, Стэн. Тогда слушай и запоминай! …

…Заброшенный монастырь я покинул, когда было уже далеко за полночь. Получив необходимые указания от черного карлика Дингира, я оставил его наедине с самим собой. Глубоко потрясенный пережитым, я спешил поскорее выбраться из каменной темницы. Но выбравшись через пролом в каменной изгороди, я едва не наткнулся на своих новых знакомых. Это был «Панцер» и Маркус в компании ранее представленных мне миловидных мулаток Милы и Джесси. Как видно вечер у них удался на славу, и они от всей души веселились, щедро угостившись природными психотропами. Если бы не яркий свет от костра, который они разложили прямо посередине узкой площадки, я бы смог незаметно ускользнуть от их внимания. Но, к сожалению, мне это не удалось, и как только я выбрался из зарослей колючего кустарника, до меня донесся низкий грубый голос английского кокни:

-О, ребята, а кто это к нам в гости пожаловал? Да это же монастырское  привидение в образе нашего молодого кореша Стэна!

-Черт! – Вполголоса выругался я про себя, и быстро придумывая на ходу «липовую» историю о моем нелепом здесь появлении, направился в сторону весело трещавшего костра.

На меня недоуменно и слегка испуганно смотрели четыре пары, ошалевших от «чудесного дыма», глаз.

-Стэн, чувак, ты, что это забыл в такую позднюю пору в этом богом проклятом месте?! – Встречая меня с распростертыми объятиями, глупо хохотнул Маркус.

-Привет ребята! Здравствуйте девочки! – Нервно улыбнулся я своим молодым друзьям и, протянув ладони к огню, присел на корточки. – Вы давно уже здесь?

-Давно, давно, Стэн. Так ты нам не ответил, что ты тут один делал? – Не отставал от меня с расспросами Маркус.

-Долго рассказывать дружище, но можешь быть спокоен ничего криминального я там не совершал. – Отозвался я ровным голосом, не сводя глаз с тлеющих углей в костре.

-Ну-ну, а почему у тебя руки в крови? – Пьяно икая, схватил меня за рукав куртки «Панцер».

-Ерунда, порезался, да и только. Ну, не верите что ли? – С досадой в голосе воскликнул я и, чувствуя, что мне не поверили, закатил до локтя рукав куртки.

-Ой, Стэн это совсем не похоже на простой порез. – Охнули в один голос stiff kittens Мила и Джесси, со страхом рассматривая глубокий порез на моей руке, из которого проступали капли засыхающей крови.

-Ты что это сводил счеты с жизнью?! Ты не пугай нас так, чувак! – Ошарашенный увиденным, упал подле меня на колени Маркус.

-Давай мы тебя перевяжем, Стэн! – Заботливо предложил «Панцер», снимая с себя белую майку.

-Ничего не нужно, ребята! Все нормально, можете мне поверить! – Раскаиваясь за то, в какое неловкое положение поставил себя и друзей, стал отмахиваться я.

-Ты вот что, лучше снимай свою куртку и помалкивай. – Решительным движением, разрывая на части тонкую материю, оборвал меня «Панцер».

Подчиняясь настойчивым доводам друзей, я послушно снял с себя куртку и позволил перевязать себе руку. Перед этим «Панцер» промыл мою рану шотландским виски из серебряной фляжки, которую он всегда носил при себе и еще заставил меня немного выпить из нее.

Пара добрых глотков крепкого ячменного напитка марки «The famous grouse»  сделали свое дело, и вскоре я почувствовал, как меня окутывает мягкий туман хмеля. Посматривая на друзей подобревшими глазами, я добродушно произнес:

-Как я вас всех люблю, если бы вы знали ребята!

-Кто же может о тебе так позаботиться как не твои верные друзья, Стэн. – Приобняв меня за плечи, ободряюще пророкотал «Панцер». – Правда же я говорю, Маркус, девочки?

-Конечно, правда, «Панцер»! Стэн, ну неужели ты не мог сначала поговорить с нами, перед тем как совершать такой жуткий поступок? Может ты с Евой поругался, расскажи нам не стесняйся! Завтра мы с ней поговорим о тебе по душам, чувак. Надо же, такого парня едва до пропасти не довела! – Забивая очередную толстую «торпеду», громко сокрушался молодой растафари.

-Нет, нет, о чем ты говоришь Маркус? С Евой у меня все в полном порядке и она здесь не причем. – Отрицательно помотал я головой, принимая из рук Маркуса порцию «шараса».

-Ну, тогда зачем ты ходил ночью в монастырь, и как тебя угораздило порезать себе вены на левой руке?

-Маркус, милый, отстань от парня. Неужели ты не видишь, что ему еще не по себе?- Сильно пихнула в бок Маркуса  стройная черноокая мулатка Джесси.

Не удержавшись на ватных ногах, под общий смех Маркус рухнул во весь рост  на спину.

-Ладно, молчу, я не особо жадный до чужих секретов. Сам все потом нам расскажет, когда созреет, правда Стэн? – Лежа на спине, вялым голосом спросил меня Маркус.

-Расскажу, обязательно расскажу, Маркус. Только не здесь и не сейчас. – Согласно кивнул я головой, с наслаждением вдыхая в себя ароматный дым индийской конопляной смолки.

—————————————————————-

…На другое утро, проснувшись около десяти часов утра, я первым делом проведал своего отца. Но в спальне его не оказалось, и я уже было решил, что его отвезли в  Magnet hospital. Но какова, же была моя радость, когда я застал отца в гостиной на первом этаже. Удобно расположившись на кожаном кресле «честерфилд», он внимательно читал книгу в сером переплете. Он выглядел вполне бодро и совсем не был похож на человека, не далее как вчера, пережившего второй сердечный приступ. На нем был одет его любимый синий японский халат и коричневые тапочки на босу ногу. Завидев меня, отец приветливо улыбнулся мне:

-Доброе утро сынок, как спалось?!

-Здравствуй папа, я так рад тебя видеть в добром здравии! Ну как ты себя сегодня чувствуешь? – Бросаясь к отцу, радостно воскликнул я.

-Знаешь, мне кажется, как будто бы я только сегодня родился. Во всем теле такая легкость и голова такая чистая как у младенца. Никаких тебе дурных мыслей или переживаний. В общем, для доктора Кристиана мое сегодняшнее состояние здоровья будет настоящей загадкой! – Небрежно обмахиваясь открытой книгой, самодовольно рассмеялся отец.

-Слава богу, все обошлось отец, но все равно тебе нужно неуклонно следовать всем рекомендациям твоего лечащего доктора и обязательно обследоваться в Magnet hospital. – Присаживаясь на кресло напротив отца, с заботой в голосе заметил я.

-Конечно, конечно, теперь я не буду, относиться так легкомысленно к своему здоровью, как позволял это себе ранее. – Согласно закивал мне головой отец.

-Что читаешь, если не секрет, папа? – Потянулся я рукой к книге, брошенной отцом на журнальный столик.

- Мадам Агни несколько дней назад принесла ее мне для ознакомления. Мы с ней как раз спорили о корнях возникновения во Франции художественного стиля арт-брют. Вот она и решила углубить мои познания в данной области, хотя если честно, во мне эта тема уже не вызывает такого интереса, как скажем, лет двадцать назад.

-«Душевнобольной как художник» монографии психиатров Ханса Принсхорна (1920 г) и Вальтера Монгерталера (1921) г. Да, серьезная литература для такого времени суток. И как тебе тема душевнобольных, возомнивших себя художниками? – Криво улыбнувшись, негромко присвистнул я.

-Я же сказал тебе, полная ерунда. Сегодня художниками возомнили себя все кому не лень и отвратительно не то, что они малюют, а то, что к их мнению стали прислушиваться во всем мире. Какой кошмар и безвкусица все это примитивное исскуство! – С негодованием покачал головой отец, считавший себя высоким эстетом в области прекрасного.

-Да отец, каждый мнит себя Фернаном Леже и Эгоном Шиле, но на выходе лишь сплошной цветовой сброд с претензией на неповторимый шедевр.

-Вот, вот и я о том же. Все непризнанные гении якобы глубоко страдают, неизменно оценивая свои искусственные страдания кругленькими суммами. Безграничные извращения человеческого разума рано или поздно приводят к безумию, порожденному бесплотными плодами лже-творчества. Или наоборот, сумасшествие сумасшедших приведет склонное до пороков человечество к культивированию атавистических навыков, против которых оно боролось тысячи лет, пытаясь построить высокодуховное общество просвещенных людей. Черпая вдохновение со дна высохшего моря идей, ничего не обретешь кроме илистой грязи и гнили отживших организмов.

-Отец, серебряная пуля справедливого приговора для активных деятелей примитивного исскуства, выпущенная из револьвера твоего непререкаемого авторитета в области прекрасного, поразила меня в самое сердце. – Схватившись за грудь ладонью, картинно откинул я назад голову.

-Я не Понтий Пилат и не собираюсь плодить мучеников веры на идейных крестах вымышленной Голгофы. Мне достаточно того, что в моем узком кругу таких деятелей нет, и не будет. И все  попытки мадам Агни де Бусьон приобщить меня к ярым почитателям примитивного исскуства, я считаю пустым времяпровождением. – Торжественно подвел отец жирную черту  под краткими, но категоричными размышлениями о культуре арт-брюта.

-Папа, у меня к тебе есть вопрос. – Вставая с кресла, неожиданно обратился я к отцу.

-Слушаю тебя, сынок.

-Знаешь ли ты, что нибудь о близких родственниках морского капитана Ульфа Диккинсона? По моей информации, они сейчас проживают где-то на Saligia.

-Зачем они тебе понадобились, Стэн? – Настороженно отозвался отец.

-Что- то не так, папа?

-Да нет, все нормально. У тебя есть какое-то дело к Бернарду Диккинсону?

-Кто это?

-Это старший сын покойного капитана Ульфа Диккинсона. Он директор местной частной школы, кстати, когда-то построенной на деньги своего отца. Ему тридцать пять лет и он женат на уроженке Saligia Деборе Фишер. Младший сын и вдова покойного капитана проживают в Портсмуте. Это все что я о них знаю. Могу добавить, что Бернард Диккинсон весьма приятный и достойный джентльмен с хорошими манерами.

-Ты знаешь адрес, по которому он проживает? – Едва веря своей удаче, удовлетворенно потер я ладоши.

-Я знаю адреса и имена почти всех жителей святого Иакова. Диккинсон-старший проживает на Little street-34, к северу от Hauteville museam. Не могу ручаться, что ты сможешь застать его дома именно сегодня, так как, насколько мне известно, он заядлый рыбак и яхтсмен. Впрочем, как и его покойный отец Ульф. Преинтереснейший был старик и отличный собеседник. Именно он в свое время помог мне приобщиться к яхт-бизнесу и научил многим тонкостям этого увлекательного дела. Жаль, очень жаль старика! – С грустью произнес отец, вставая с кресла.

-А что с ним произошло, и как он умер? – Поддержав отца за локоть, поинтересовался я.

-Странно, очень странно ушел из жизни капитан Диккинсон. Его нашли мертвым на палубе своей яхты, стоящей на причале в бухте. – Резко повернувшись ко мне, таинственно прошептал отец.

-Хм, я не нахожу в его смерти ничего странного. Как я понимаю, он был человеком преклонного возраста и вероятнее всего, умер в результате сердечного приступа. Тем более, он был почетным ветераном второй мировой войны, которая, несомненно, подорвала его силы. – Логично предположил я.

-Ты прав Стэн, последующее вскрытие показало, что старый капитан скончался в результате обширного инфаркта, но сам факт его смерти очень насторожил меня. – Продолжал нагонять на себя таинственность отец.

-Что именно в его смерти так насторожило тебя, папа?

-Перед самой смертью у меня был разговор со старым капитаном. Так вот, он рассказал мне, что за сутки до нашего разговора, к нему приходил ночью черный человек похожий на птицу и просил капитана вернуть ему старый долг. В противном случае, он угрожал убить его!

-Черный человек похожий на птицу?! – Не веря своим ушам, остолбенел я на месте.

Иван Славинский "Верона"

Длинные мысли

И это страшно. Страшно. Ты понимаешь?
Лопнет пружина. Винт соскользнет. Живой
станет прозрачным. Время сотрет, как Vanish,
каждое пятнышко, сброшенное тобой.

И это грустно. Вряд ли ты был живее,
чем фотография. Вряд ли уметь хотел.
Что-нибудь чистое. Яркое, как Гилея.
Что-нибудь честное. Горькое, как Бодлер.

Весь этот полдень-мир с детородной спесью,
с бомбами, бабами, клубами (все дела)
стоит гораздо меньше твоих депрессий.
Нет никакой поэзии. Умерла.

***

Мой паровозик со скользких рельсов
сойдет когда-нибудь в облака.
Стреляй — не думай.
Стреляй — не целься.
Да будет нежной твоя рука!

Да будет дом твой всем прочим равен.
Да будут дети, да будет кот.
Мой паровозик,
он так забавен,
его хоть кто-нибудь да собьет.

Так почему же — не ты?
С мишенью
гораздо легче лететь на юг.
Стреляй, не бойся,
мы только тени,
чужие тени в пустом раю.

Языковедение

От тонкого слуха дрожит шапито,
свобода играет в ручей.
Испанский я выучу только за то,
что им разговаривал Che.

От праздничных истин тревога уму.
Сбегают и сходят за край.
Французский я выучу лишь потому,
что им разговаривал Май .

Ботинки  —  идут.
Что ни бег, то полет.
Ищу то ли  —  где, то ли  —  кем.
Английский словариком в сумке живет.
Спасибо тебе, Папа Хэм.

Мой монолог

Но,
дорогой мой,
если не о любви,
о чем же тогда прикажете говорить?
От литра вина остается сухое “ви”,
поскольку мы “но” умудрились уже допить.

И мне хорошо с вами жить полтора часа.
В среднем выходит
где-то
неделю в год.
За эту неделю
вырастут небеса,
а гордость,
как и положено,
заживет.

Вырастет новая палуба
—  кораблю.
И сдастся кому-нибудь в руки щенок-Потсдам.

И мне все равно,
потому что я вас —  люблю,
И мне все равно,
потому что я вас —  предам.

И мне б не хотелось вас предавать,
но фронт
слишком запутался в сеточках стен и вен.

На этом прощаюсь.
Не забывайте зонт!
Ваша
—  подруга
—  знакомая
—  девушка
Джен.

Остаёмся!

Крысы бегут с корабля на бал.
Скромный король поправляет хвост.
Он торопился —
Он опоздал!
Мы остаемся —
до самых звезд.

Мы остаемся!
Дари поклон
каждому дереву и —
строке.
Если запойно считать ворон,
совесть
уходит
рывком
в пике.

Если дражайшим назвать цемент,
вряд ли получится сон-вода.

Милый,
смотри,
за десяток “нет”
в банке дают
броневое “да”.

Чувствуй!
Решайся!
Линкором лент!
Поездом снега!
Зонтом!
А то,
может, последнюю из комет
держишь за ломкий рукав пальто!

Как живая лиса.

Как живая лиса в меховом магазине,
как застенчивый стоик,
как битый атлет,
я дрейфую куда-то на тоненькой льдине
по бокалу плененных,
пленительных лет.

Вот выходит Булгаков.
Он в тертой шинели.
Но откуда шинель?
Гоголь-моголь.
Кресты.
Киев снова в осаде.
Творожат метели.
И безносых убийц проступают черты.

Появляется Горький.
Как бусины яда
на сливовых губах проступает рассвет.

— Оставайтесь  на Капри!
На дне, если надо.

Все равно вас затянет,
потянет на след.

Сколько вас,
непослушных,
смешных
или слабых!
Саша-Аня-Марина!
Сережа-Максим!

Пар над супом.
Закрытая в термосе правда.

Меховое манто над упругостью спин.

Некоторым людям

Вы мне не нравитесь. Ваши лица
напоминают мне сон о море,
в котором нельзя и нельзя разбиться,
нельзя приехать, нельзя повздорить.

Вы мне не нравитесь. Писем счастье
не накрывает слезами веки.
И голова рыболовной снастью
рвется на части, бруски, парсеки.

Вы мне не нравитесь. Я – подросток.
Я говорю только то, что помню.
Помню любовь свою в рифмах постных,
помню, как могут потеть ладони.

Вы мне не нравитесь.
Не звоните.
Я – эстетически годный Будда.
Сложно найти для себя эпитет.
Поэтому больше искать не буду.

(больно и тщательно)

Больно и тщательно
(мыльной водой в носу)
я выживаю из памяти бледный лик.
Чтобы не помнить —
день в молодом лесу.
Странные-странные майские напрямик.

Больно и тщательно стеклышко стеклорез
делает многочисленней и слабей.
Чтобы не помнить —
город на букву С.
Его херсонесов, бункеров, лебедей.

Больно и тщательно —
мелочно, жадно, зло.
В старых кроссовках, в берцах, на каблуках.
Так разделяет тоненькое сверло
камень на до и после.
На лепестках
не оживают пчелы.
Так Млечный Путь
движение кисти свёртывает в тупик.
Больно и тщательно!
То есть —
куда – нибудь.
В недосягаемость всех телефонных книг!

В невозвращаемость!
В нЕкуда!
В никудА!
Чтобы не помнить! Чтобы совсем не знать!
Рой твоих родинок, мыслей твоих вода.
Как это больно
(и тщательно) отдавать!

Появляешься.

Ты появляешься.
Саечкой за испуг.
Кроликом из берета.
Дырой в горсти.
Я задыхаюсь:
мне же не хватит рук!
мне же не хватит сердца тебя спасти!

Мне же не хватит дурости, счастья, зла.
Мне же не хватит храбрости замолчать.
Ты появляешься,
губы твои — смола.
Ты появляешься,
губы твои — печать.

Смотрю на тебя и думаю:
— не смотреть!

Ревнуешь меня к поэзии? Больше ври!
Даже в тебе есть неба хотя бы треть,
даже у свалки право на пустыри.

Даже у вора веры на кошелек.
Даже тюремщику снится далекий друг.
Я засыпаю. Мыслями наутек.
Ты появляешься. Саечкой за испуг.

Слова

Так одиноко,
беззвучно так.
Кажется — жизнь утекла в кулак.
Кажется — льдинка звенит во рту.
Так одиноко —
ни там, ни тут.

Письма, рассветы, печаль горой
не прорастают в душе сырой.

Так одиноко — хоть  глаз коли.
Видимо,
сталь у меня в крови.

Липнет, кусает — паук-вдова.
Так одиноко —одни слова!

Жозефина Уолл. Душа и сердце.

Ольга Почтаренко

В окне твоём зажжётся снова лампа
Осенним и холодным вечерком.
Моя душа согреется внезапно
Мерцающим, как свечка, огоньком.

Я буду ждать, когда ты позвонишь,
И я приду в надежде на любовь.
Я знаю, ты мне всё уже простишь,
Совсем не скажешь мне обидных слов.

Я буду ждать горячих поцелуев
И тихий шепот нежных, сладких губ.
И огонёк, в душе моей волнуясь,
Теперь, я знаю, не погаснет вдруг.

8.09.1999   Измаил

СВЕТ В КОНЦЕ ТУННЕЛЯ

День за днём бегут года,
Бегут, известно, в никуда
И за собой меня влекут.
И я за ними вслед бегу.
Вот впереди я вижу свет –
Это спасение от бед.

Назад боюсь я посмотреть,
Чтобы о многом не жалеть.
А свет манит к себе сильней,
Но впереди тёмный туннель.
Преграда в жизненном пути.
Как мне через неё пройти?

Укрытый чёрной пеленой,
Он власть имеет надо мной.
Холодной пропастью объятый,
В нём воздух до предела сжатый,
Пропитан мглою тёмной ночи.
Остановиться нету мочи.

И лишь надежда помогает:
В конце туннеля свет мигает.
И вот бегу я по туннелю
Наверно, не одну неделю.
И мрак колючий очи ест,
Но свет в конце туннеля есть.

Однако сил мне не хватает.
Моя надежда быстро тает,
Как снег пушистый на ладони.
Ну что же, мои ноги-кони,
Что не несёте вдаль меня,
Что, голову к земле клоня,
Вы шумно ноздрями хрипите,
Ещё чуть-чуть мне помогите.

Но не понять вам моей речи,
И мне от этого не легче.
Но знаю я: ещё немного,
Рукой подать мне до порога,
До света, Солнца, может рая,
И жизнь там новая, другая.

Но всякий так бывает раз,
Когда огонь в душе погас,
И лишь надежда слабо тлеет,
Кто верить до конца умеет,
Тому воздастся за старанья
И сбудутся его желанья.

Декабрь, 1999  Измаил

ТЕБЕ ПИШУ…

Ночное небо засыпает
Под колыбель Луны.
И в лунном свете утопают
Мои заветные мечты.

Тебе пишу. Зачем? Не знаю.
Тебе стихи я посвящаю.

Я шлю тебе своё признанье.
В ответ лишь отзвук пустоты,
А волшебство воспоминанья
Несёт мне эхом: «Только ты…»

Тебе пишу я вновь и вновь.
Пишу стихи я про любовь.

И сердце для тебя откроется,
Навстречу сделай только шаг.
В печальных строчках правда кроется,
Которой нет в твоих глазах.

Тебе пишу, тебе я каюсь.
Я от любви не отрекаюсь.

28.01.2000    Измаил

* * *

Я слышу звон колоколов –
В Покровском бьют соборе.
Воскресный день. Восемь часов,
А вся семья уж в сборе.

Поют, поют колокола,
Поют, как в хоре люди,
Зовут в собор людей с утра.
Сегодня праздник будет.

Народ идёт пешком туда,
Чтоб Богу помолиться,
Восславить Господа с утра
И в вере укрепиться.

А в храме возле алтаря
Собрались прихожане,
И стар, и млад, пришёл сюда,
И просто так миряне.

Горит свеча и льётся свет
И ладан чуть дымится.
В соборе не хватает мест
Желающим молиться.

К Творцу пришли все на поклон
Очиститься душою.
И слышен снова перезвон –
В Покровском бьют соборе.

21.02.2000  Измаил

БЕССАРАБИЯ

В эту ночь мне опять не спится,
Не могу обрести покой.
Улетают отсюда птицы,
Улетают на юг домой.

Что я здесь потеряла, не знаю.
Что искала, того не нашла.
Возвратиться к родному бы краю,
Извиниться за то, что ушла.

Бессарабия – ты моя мама,
От меня ты теперь далека.
Столько лет я потратила даром.
Я хочу на твои берега.

Я хочу вдыхать запахи поля.
Я хочу окунуться в Дунай.
Я – твоя, и зовут меня Оля.
Я люблю тебя, помни и знай.

21.02.2000  Измаил

* * *

Далеко-далёко, на краю земли
Мою душу, ангелы в храме берегли.
Берегли от грубости, берегли от зла,
Лишь её по глупости я не берегла.

Жизнь вела разгульную, полную потех.
В это время в душу мне и закрался грех.
Возопила к Богу я, руки вознеся:
«Господи, помилуй и прости меня!»

И Господь ответил: «Возвращайся в храм,
Я покой утерянный с радостию дам».
Господу поверила. Получив прощение
В вере для души своей я нашла спасение.

Февраль, 2000   Измаил

* * *

Как ясен небосвод ночной,
Сверкают звёзды жемчугами
И ветер плавною волной
Купает звёзды в океане.

Любуюсь небом каждый год,
Но этот год другой, особый.
Ночной прекрасный небосвод
Мне показался теперь новым.

Твои глаза полны любви,
Той бесконечной, необъятной.
Поют, как будто, соловьи,
Звучит в душе мотив приятный.

Волшебна ночь для нас двоих,
И ароматно пахнут розы,
И я тону в глазах твоих,
Как в океане тонут звёзды.

11.07.2000  Измаил

* * *

Медведь небесный неуклюже
Заёрзал в звёздной вышине.
Зашлёпал тихо дождь по лужам,
Ты прижимаешься ко мне.

Осенний ветер еле дышит,
Качая желтую листву.
Бегут ручьи воды по крышам,
Любовь я чувствую твою.

Это струится с небосвода
Вода любви, надежды дождь.
И только в это время года
Слегка бежит по телу дрожь.

Ты обними меня покрепче
И слушай музыку дождя.
В твоих объятьях стало легче:
«Тебя люблю одна лишь я».

Мне вторят капли дождевые,
Темнеет неба синева.
«Вы в эту ночь одни такие» –
Нам шепчет ласково листва.

Люблю я осень безгранично,
Хоть говорят: пора разлук.
Я отношусь к тому критично,
Со мною рядом милый друг.

21.08.2000   Измаил

Иван Славинский "Нить Ариадны"

Евгения Баранова

***

Сложно быть упрямым самолетом,
неуклонно в гору стервенея.
Уходить в себя как на работу.
Закрывать перед собою двери.

Сложно быть блестящим и холодным.
Сложно для души достать запчасти,
Самого себя считая годным
для чего угодно, кроме счастья.

Сложно по ночам в свою кабину
приводить молчание и осень.
Молча гнуть летательную спину,
самолетность подвигов забросив.

А потом, проснувшись перед казнью,
улыбаться -  призрачно и мнимо.
Жизнь для самолета – это праздник,
постоянно проходящий мимо.

Танжер

Мы уедем в Танжер
в это качество ливня
в этот выпивший день, утонувший в росе.
Мы уедем в Танжер
Его здания- бивни
ни на что не похожи.
— Похожи  на все!

Я куплю тебе мир и хорошие берцы
и, наверно, позволю курить коноплю.
Мы уедем в Танжер
Мы захлопнули сердце
Ненадежное сердце в режиме «люблю»

Мы уедем в Танжер!
Я оформила паспорт!
Почему ты молчишь?
Ты еще не готов?
Телефон.
Электричка.
Пакеты.
Лекарства.
И холодная пыль телефонных гудков.

13 мая 2009

Творчество: музыкант

Ни доходный дом, ни аллея лип.
Ни хороший врач – тот, который лечит.
твое дело – звон.
твое дело – скрип.
твое дело – скрипки босые плечи.

Твое дело – звон.
Твое дело – звук.
Твое дело – рук не согреть любимой.
Остается – бег. Остается – круг.
Остается музыки сердцевина.

Остается звук – как пшена посев.
Остается звон – по дороге дольней.
А тебя не ждут:
Позабыли – все!
Исключая тех, кто вообще не помнил.

Реминисценции. Февраль.

В такие дни – выпрыгивать из окон
и небо лить в фаянсовые блюдца.
И быть дождем – и от дождя промокнуть.
и камнем быть – и камнем же вернуться.

В такие дни – ворочаться в постели.
не спать, не спать, не веря валерьяне.
Достать чернил и плакать в Англетере,
писать письмо Есениной Татьяне.

В такие дни – болтать как рыба, править
души стекло холодными руками.
И чувствовать, как память убивает,
как время умирает вместе с нами.

11 февраля 2009

Под колпаком

нечитанной Сильвии Плат

Я под стеклянным колпаком.
Вокруг
снаружи
звери
люди
переставляют на потом
попытки слов и пытки судеб.

Я под стеклом.
На мне колпак.
Я дел копировальных мастер.
Пишу – не то.
Живу – не так.
Не тот формат, не тот фломастер.

Кто -
тычет пальцами:
-смотри!
Как нас смешно изображает!
Нет, ей не больно.
Изнутри
в нее зашит воздушный шарик.

Другие -
жалуют – сплеча:
(так голубей зовут к балкону)
учись терпеть.
Учись молчать.
Ведь ты не более чем клоун.

Я под стеклянным колпаком.
Как звон пощечин свеж и хлесток!
Ну разобью…
А что потом?
Кому нужна я вне подмостков?!

***

День был обычный, спокойный и хмурый.
Такой нормальный,
что даже тошнит.
Вдруг вышел Закат, разложил партитуры
и начал играть свою пьесу навзрыд.

И все зарыдало.
Рыдало.
Рыдало,
пока от росы не остыла трава.
И прямо по телу Живого Журнала
опять проступили живые слова.

И страх был казнен,
по-английски,
как Кромвель.
И ты доверял свои губы моим.
Закат доиграл и ушел к себе в номер,
оставив коньяк и сюжеты другим.

***

Читаю Толстого.
Раньше — казался скучным.
Поставила Linux .
Варю понемногу щи.
Знаешь, котенок, любовь – это меч двуручный,
поэтому глупо ее одному тащить.

Попробуй понять:
я не стала любить больнее.
Просто понятие боли теряет вид.
Соседская девочка слушает группу «Звери».
И все, что ее касается, – предстоит.

Мое поколение слишком себя жалеет.
А тем, кто нас младше, сюда уже не пройти.
Читаю Толстого:
– смотрюсь,
– становлюсь,
– старею
и перечисляю возможности не-пути.

Путешествие из.

(Поэма в четырех пересадках)

1.

Сколько страсти было? Не счесть!
Не посмеешь назвать Христовыми?!

В этом городе, бледном, как шерсть,
притворялись птенцы птицеловами.

В этом городе вещем, как дым,
где деревья не смеют вырасти,
даже тот, кто сегодня любим,
послезавтра умрет от сырости.

Даже тот, кто сегодня пророк,
послезавтра окажется пьяницей.
Под копытами века и ног
город будет, и был, и останется.

2.

Город будет и был. Но в памяти
то ли прошлое, то ли пришлое.
Его улицы пахнут  камедью,
его женщины пахнут вишнями.

Его лиц ледяная очередь
почему-то пропахла деревом.
Он не стал ни отцом, ни отчимом.
Он не стал ни волной, ни берегом.

Он не стал. Но своими стансами
я ошпарю ветров созвездия.
Этот город похож на станцию,
до которой уже не ездили.

3.

Ошпаренный ветром, и чадом, и чудом,
осмеянный криком   меня или чаек,
мой город похож на больного верблюда,
несущего лица и улиц печали.

Мой город похож на хмельного прораба
такой же промокший, такой же небритый.
Здесь пара музеев и местная Рада.
И, кажется, профиль наивного Шмидта.

Мой город устал. И я тоже устану.
Устану, как пушки потертый лафет.
Такси. Перекресток. Сухие каштаны.
Такси. Перекресток. Пустые кафе.

4.

Такси. Перекресток. – Не дальше, не ближе.
Огромный, бездомный, оранжевый шар.

Стотысячный раз перекрестки и крыши,
Стотысячный раз:

-Выходите, вокзал!

Стотысячный раз под лопатками пусто,
как будто к расстрелу доставил конвой.

Прощай, Севастополь. Мне все-таки грустно.
Прости, Севастополь. Я еду домой.

зима 2004-2005