* * *

Цвирк воробьиный днём заснуть мешает,
Ход яви сильно хочется прервать.
Она не очень балует, играет
С тобой в непонимание опять.
А воробьи резвятся, день весенний,
Как счастье принимая, так бы ты

Сегодняшнее видел воскресенье
Под синевой пространной высоты.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ ЧАШ

Индивидуальность наших чаш.
Сколь судьба, повисшая над бездной,
Измениться в следующий час
Может, не представишь даже, бедный.
Мчатся в неизвестность поезда
Мало обоснованных мечтаний.
Наслоились долгие года
Поисков, страстей, огней, метаний.
Всё же индивидуальность чаш
Чувствуешь: определима силой
Неизвестной — от любви до чар —
Или — безголосой перспективой.
Чаша, мощно поднятая к небу,
И другая, брошенная зло
В яму — никогда иначе не было,
Но для всех, коль день стоит, светло.

КАКОЕ СЧАСТЬЕ, ЧТО ЕЩЁ ЖИВОЙ!

(стихотворение в прозе)
-Сижу на рыбалке, один, любуюсь — зелёнкой всякой, рекой, и вдруг думаю: Какое счастье, что ещё живой!
Ему под шестьдесят, и его жизнь не назвать лёгкой: кавторанг, подводник, переживший тяжёлую катастрофу в одном из плаваний, катастрофу, о какой умолчали, а ему перебило обе голени, и долго-долго валялся по госпиталям.
Он был элитой советских войск — и оказался за бортом реальности, когда вышел в отставку: пробовал зарабатывать разным, но потом пенсию прибавили и стало спокойней жить.
Он вырастил двух сыновей.
Он мой двоюродный брат.
А об этой его фразе мне рассказала мама, чаще бывающая в Калуге, где он живёт…
Навещает родных: кто ещё остался.

МИМОЛЁТНОЕ ОЩУЩЕНИЕ

(стихотворение в прозе)
-Такая красота опасна, и я, любуясь дочкой, переживаю за неё — как сложится жизнь… — Говорила маленькая женщина, у которой остановились в Бургасе, показывая фотографии маме.
Подросток тоже видел — действительно красавица.
Ездили в Болгарию в советские годы — море солнца и Чёрное море соединялись в сознание в сплошное ощущение счастья (Щастья — как писали когда-то: более выразительно)…
…близкий к старости, седобородый, много переживший человек вдруг вздрагивает от осознания-ощущения, что этой красавице сейчас под шестьдесят, и, вспомнившееся, мимолётное — равно, как и то, что он никогда не узнает судьбы этой женщины — обжигает чем-то странным, невыразимым.

* * *

Старик протягивает вам
Великолепный одуванчик,
И улыбается, как мальчик,
К природной сути близок сам,
Раз к смерти подошёл впритык,
А одуванчик нежно-дымчат.
А жизни так объём велик,
Что новый не заметит вычет.

* * *

Процесс кусания локтей
С иллюзиями связан тошно.
Ах, ошибиться так возможно,
Коль соблазнительных ломтей
Полно в действительности. Но
Проходят мимо вас узоры,
Как сопоставите которые
С тем, что вновь предлагает дно.

* * *

Метафизические корни,
Объединившие всех нас —
Не зримы, хоть на колокольню
Взбирайся в предрассветный час.
И, тем не менее, конкретны
Они, как дом, и всё, что в нём.
Сама действительность, как вектор,
Свет — направление при том.

ПАРК ДЕТСТВА

(стихотворение в прозе)
Парк детства изрезан траншеями, ограждён дощатыми и матерчатыми заборами, высятся и металлические ограждающие сетки…
По мосткам, что пружинят и прогибаются под шагами, спускаешься в низину, и вместо пруда — когда-то кормили уток, грёб на лодках в детстве, тяжело ворочая вёслами — желтеющая яма, экскаватор, не работающий в данный момент, какие-то непонятные баллоны.
Можешь прочитать табличку, извещающую о том, какие работы здесь ведутся, и когда закончатся, но — зачем?
Иные части парка сквозяще зеленеют в начале мая, белеют сквозные ротонды и беседки, и старик делает китайскую гимнастику, плавно поднимая и опуская руки, странные движения производя ногами.
Мама ведёт мальчишку, воркуют голуби…
Парк маленький, уютный, скоро кончается его пространство — эстрада пуста, рядами стоят лотки, торгующие мороженым и всякой мелочью, и… словно мальчишка, некогда бывший тобою, идёт с отцом, ведя по мелкому песку, каким посыпаны дорожки, длинной палкой…

* * *

Воробьиное влажное утро.
Начинается май — серый цвет
Неба — признаком даден абсурда,
Вариантов реальности нет.
Первомай ныне праздник условный,
Но тепла независимо от
Всё же хочется…
Серый, огромный
Не даёт его нам небосвод.

* * *

Показывала фото дочки —
-Её опасна красота, —
Так говорила… Очень сочно
Сияло небо-высота.
В Бургасе с мамой были — детство
Советское. Болгарский рай.
Красавица на фото. Резво
Проедет прошлого трамвай.
Под шестьдесят теперь должно быть
Той девушке. Как жизнь прошла?
Представить праздно хоть попробуй —
Сам стар, и тяжела душа.

* * *

Мерцательная аритмия —
Название красиво, но
За ним страдания такие,
Что чёрным станет вдруг окно,
Через которое в реальность
Глядишь… Глядишь в который раз?
Болезнь банальность, жизнь банальность,
О чём вести ещё рассказ?

СТРАННОЕ ОЩУЩЕНИЕ

(стихотворение в прозе)
Голубь, совершив плавный разворот в воздухе, сел на плитки парковой дорожки, и пошёл к скамейке, на которой сидели мать с сыном.
Сын глядел, как переливается изумрудно тугая шея, как забавно переваливается голубь…
-Прилетел? — сказала мать птице. — Нет у нас ничего, дорогой, извини.
-Думаешь, просить приземлился?
-Конечно, они всегда подлетают к новым людям, севшим на скамейку.
Навстречу этому голубю шёл другой — коричневый, с белым хвостом, переваливался, толстый.
-Сытые какие, — произнесла мама.
Они возрастные оба: сыну пятьдесят, а матери… Но — бодра, деятельна, не смотря на возраст.
Сын сморит через опушённые ранней майской зеленью ветви, смотрит вверх, где они путаются славно, созидая прихотливый узор, видит, как ещё один голубь садится на фонарный матово-белый шар.
Потом говорят с мамой о родственниках, каких навещала недавно, о возрасте, о болезнях…
Напротив на скамье — очевидно муж с женой, относительно молодые, шарпей их привязан к ножке скамейки, большая бутылка воды прозрачно мерцает на недавно покрашенных досточках, а муж встаёт, отходит говорить по телефону, возвращается, садится, гладит собаку.
Многое можно делать на скамейке — просто отдыхать, выпивать, болтать с приятелем… или с мамой, только ничего таинственного, запредельного, мистического в этом не будет, как не найдёшь оного в банальной повседневности…
…на обратном пути зашли в магазин, купили мороженное, и сын, проводив маму домой, пошёл ещё побродить — дворами, не имея чёткой цели.
На светофоре, ожидая зелёного глаза, вздрогнул, дёрнулся, показалось, когда глянул вверх, видит собственные волосы — растрепавшуюся прядь — а на деле: ветви тополя.
Странное ощущение…
С ним и возвращался домой.

КУДА УХОДЯТ ДУШИ…

(стихотворение в прозе)
Она была жизнерадостна, не смотря на многочисленные болезни, и очень много читала — из старой советской интеллигенции, для какой литература — высокая литература — была стержнем мировосприятия.
Я работал в библиотеке под её началом, хотя отношения начальница-подчинённый не проявились: были вполне дружескими. Я был в курсе её дел: как растила дочку, переживая за неё, как муж, много пивший и ещё больше работавший, свалился с инфарктом, потом оперировали, и проч.
Она была в курсе моих дел.
И никогда не унывала, считая, что кроме смерти всё поправимо.
Она умерла.
За несколько лет до этого похоронила мужа, но ряд лет, выйдя на пенсию, прожила счастливо: дочь закончила престижный вуз, попала на денежную работу, они много путешествовали, дочь была в гражданском брате, и матушка если о чём и сожалела, так только о том, что нету внуков.
А умирала от рака — мучительно, тяжело.
…похороны жарким московским августом на далёком кладбище; ехали долго, из центра Москвы, где двор морга выглядел, как типичный каменный мешок.
Кладбище не большое, и сосны точно рвутся в отцеженную синеву, точно указывают вектор, куда уходят души.
Должны бы уходить.
Так хочется надеяться…

* * *

Парк детства перекопан, пруд
Слит, ну а дно песком желтеет.
Необходимый, верно, труд,
От коего развалом веет.
На лодках грёб, и уток здесь
Кормил, гулял ребёнком с папой,
Что называл мальчишку лапой,
Светился тот от счастья весь.
Ротонды белые блестят,
Беседки, парк уютен дальше.
В его всмотрись опять пейзажи,
Ища былое, будто клад.

* * *

Под сводом черепа в давленье
Молитва плавится свечёй.
Когда-то ведал вдохновенье,
А ныне стар почти, больной.
И могут ли слова молитвы
Хоть как-то дело изменить?
Смерть будет поострее бритвы,
Как перережет жизни нить.

БОЖИЙ ЧАС

Сжатие предельно, цвет пространства
Неопределённый, дальше взрыв.
Взрыв, какого сущность: перспектив
Зарожденье, щедрое богатство
Будущего… Млечного пути
Призрачно-конкретное мерцанье.
И Эфирный остров, что почти
Непостижен: меры пониманья
Яви нами не хватает… Как
Нам не увидать коацервата.
Капелька белка — грядущий факт,
Жизнь взойдёт; сколь в капельке богато
Космос отражается её?
Все дворцы, соборы и музеи,
Войны и леса, герои, звери,
Детский смех… и детский плач ещё.
Всё ли отражается во всём?
Мироздания устройство в клетке,
Человек, тебе родной, в чужом,
Виденном три раза, то есть редко?
От Большого взрыва до сейчас
Промелькнул короткий Божий час.

* * *

Перерастают дружбы, и друг с другом
О чём уже не знают говорить.
Как прежде верят и дождям и вьюгам,
Начав немного по-иному жить.
Другие ракурсы, другие интересы,
Ссор и обид не знали, и порой
Воспоминанье из былого бездны
Блеснёт приятной искрой золотой…

* * *

Голубь, сделавши вираж, сел у скамьи,
Переваливаясь, шел, и отливала
Шея изумрудно: он свои
Важно совершал шаги…
Мерцало
Солнце мая… Голубь сел другой
На фонарный шар… Бульвар слоился
Зеленью, в свеченье золотой
Предзакатном, что казалось милостью.

* * *

Марево, плывущее над степью,
Изгибается игрой огней.
Только свет, и невозможны тени,
Ни к чему вообще игра теней.
Ковыли — султаны мини-войска,
Неподвижны, ожиданья труд.
Марево блистает. Беспокойства
Степь не знает, — люди им живут.

* * *

Вот и дожили, малыш мой, мы до лета —
Лето вечно радужного цвета:
Будем долго мы с тобой гулять,
По ВДНХ, иль по площадкам
Разным, наиграешься во славном
Свете лета — хорошо играть.
Подрастаешь, малышок, так быстро,
Скоро ясно и понятье «было»
Станет — мол, что было, то прошло.
А пока тебе сплошное счастье.
И условно всякое ненастье,
И смеёшься, милый, так светло.

СМЫСЛОВЫЕ ШАРИКИ

(стихотворение в прозе)
Переваливаясь, будто огромная утка, идёт черница, очевидно пожилая, ибо видит её со спины, по бульвару — по серединке его, посыпанной красным мелким гравием.
Под руку её держит тётка в обычной одежде, и передвигаются они медленно, черница опирается на отполированный посох, а на скамейке бульвара расположилась молодёжная компания с пивом: они гогочут: май в начале, жарко, радостно.
Когда монашка проходит мимо них, один из парней окликает её:
-Эй, а если Христос был сыном Бога, чего он смерти-то не избежал, а?
Монашка останавливается, поворачивается к ним, говорит про искупительную жертву, агнца…
Девица, размалёванная и поддатая, громко кричит:
-Слушай, а если Бог такой добрый, зачем сатану-то создал, а?
-Каждый, тем более в молодости, подвержен сумме сомнений… — начинает объяснять монашка, но пожилой человек, видевший её со спины, проходит мимо сцены, устремляясь вперёд, к пересечению разных улиц.
Он много «болел» Богом, но так и не пришёл к отчётливым выводам.
Он вспоминает начало своей прогулки: как всегда, увидав название «Последний переулок», остановился на секунду, ухмыляясь в усы, думая, каково тут жить; потом, когда проходил мимо церкви, в какой в его детстве помещался столь любимый морской музей, думал — не зайти ли сюда, вспоминая милое чучело пингвина у тогдашнего входа, модели…
Но не заходит, идёт на бульвар…
А дальше, перекатывая в сознанье различные смысловые шарики, растворяется в перспективах московских переулков.

ВОСТОЧНАЯ ЭЛЕГИЯ

Узор восточного ковра
Причудлив, как судьбы плетенье,
Красив, как пышное растенье,
Любуешься таким когда.

Шумит базар, кричит ишак,
Пестры, как радуга, халаты.

Меднобородые богаты
Торговцы. Всех богаче шах.

Сыграет ловко Насреддин,
Правителя обманет снова.
На хитроумие и слово
Поставил вряд ли он один.

Поэмы ткутся в тыщи строк,
У царедворцев нравы лисьи.
Когда иной предстанет лысым,
Тогда подходит службе срок.

Коварен и жесток восток,
И мудростью разнообразной
Богат, лелеющий сарказмы
Иных поэтов, чей высок

Когда-то статус был… Жара.
Вода в цене, кричат торговцы.
Всё, горит на солнце,
Как век назад, и как вчера.
Для шаха люди, словно овцы,
И что ни день — их стричь пора.

* * *

Иссечённый меж домами промежуток
Проводами, и полёты птиц.
Небеса не исключают шуток
Над судьбой, не ведая границ.

Оперённые деревья мая —
Нежно-шёлковый листвы отлив.
Вспомнишь это, даже умирая
Перед вспышкой новых перспектив.

ТЕТЕРЕВИНЫЙ БОЙ

Бой тетеревиный на снегу,
Перья цветом вспыхивают чёрным.
Снег изорван, яростно изорван:
Бой за жизнь, желанную врагу,
Нужную любому.
Бой за жизнь.
Дугами изогнуто движенье.
И глядят дремучие деревья
На реальность, что не знает лжи.

ДОПИСАННЫЙ АБЗАЦ

(стихотворение в прозе)
Плёнкой сероватой затянуло майское, игравшее полдня солнце, и — забрызгало, потекло, застучало о подоконник, засияла лёгкая ещё зелень…
…от детской игрушки из шоколадного яйца — киндерсюрприза — тень на столешницу ложилась причудливая, напоминавшая улитку, а сама игрушка была сборной лодочкой.
Свет шёл от монитора, и, оторвавшись, человек видел тонкие нити молний, мгновением магния полосующие небо, и ещё, собиравшийся дописать абзац, и пойти погулять — ползущую громаду, отливавшую фиолетовым, густым.
Дождь усиливался, набирал силы, свёртывались тяжёлые жгуты; ветер шатал деревья, заваривая суп из покуда слабой листвы, и шли теперь сплошные потоки.
Абзац был дописан, оставалось любоваться на дождь.
Жена и малыш вернуться с дачи только завтра.

* * *

Часа своего упорно, будто
Клещ, он ждал, в него вопьётся — в час,
Но работал и готовил — жутко,
Если не придёт — как свет погас.

СТРЯПЧИЕ

Стряпчий с платьем… Со стряпнёю за
Царскою особой — то есть вещи
Царские несёт: текут глаза
Адовым подобострастьем вещим.
Стряпчий из житья — не из Москвы.
А ещё — помощник прокурора.
Спины гнуты, разогнуть, увы,
Смелости не хватит, изо взора
Подхалимство и лакейство не
Вынуть. На Маковского картине
Очевидно суть дана вполне
Чина.

ОТКУДА СИЕ?

(стихотворение в прозе)
Сон плыл, кружил в сознанье — жесток, нелеп: видел себя, разрастающегося от разрушений, что причинял: а крушил дома, деревья, машины; жутко хохотал, довольный, и двое маленьких, сперва следовавших за ним, и будто бы помогавших, убежали в страхе.
А сон наполнял сознанье счастьем вседозволенности, беспредельной яростью, хмелем ложной силы…
Вздёрнулся, вскочил посередь ночи в испуге: откуда сие?
Тихий, мелкий служащий, всеми считаемый добрым, милым, приличным…
Недра психики таят жуткое…

ВАСКО НУНЬЕС ДЕ БАЛЬБОА

… и Нуньес двинулся на Север
С отрядом в пару сотен человек.
Маршрутом долго и упорно следовал,
Поверив — это верный вектор.
И Нуньес де Бальбоа вышел
К простору океана… Как
Он мерно, грандиозно дышит.
Испанский треплет ветром флаг.
Колонию здесь основавши,
Ей правил Нуньес много лет.
Года — подъемлемые чаши
Ко свету, пусть наполнит свет.
Финал судьбы прискорбен будет —
Казнён, в измене обвинён.
Короне был когда-то нужен,
Потом стал бесполезен он.

Конкистадор в красивом шлеме
Панамских на монетах дан.
А времена, что отшумели,
Сокрыли собственную даль.

ПЕРВОГО МАЯ…

(стихотворение в прозе)
-Смотри, сынок, здесь каждый дом индивидуален, каждый имеет своё лицо, и все красивы. А идём мы с тобой по Сретенскому бульвару, входящему в бульварное кольцо, опоясывающее Москву.
Он идёт один — пожилой отец, представляющий, как будет путешествовать с подросшим сынком по городу, как некогда ходил со своим отцом — давно-давно, мальчишкой.
Он говорит сам с собой — пожилой отец, представляя, что будет рассказывать о памятниках Шухову, и о чернеющем дальше за метро старинном Грибоедове.
Малыш сейчас с мамой, на даче, первомай течёт златом и нежной зеленью листвы.
Он проходит Чистопрудным бульваром, сворачивает в трёхколенный Хохловский переулок, где прошло детство его отца, и, оглядывая полуразрушенный, но почему-то не снесённый дом, вздыхает, спускаясь вниз.

* * *

Целостность, как тема янтаря,
Целокупность больше, чем пространство.
Ощущенья: то и это зря
Было — больше не имеет шанса.
В целостности всё освещено
Смысловой оснасткой и значеньем.
Свет весенний чудно льёт в окно,
Знаки счастья дарит свет весенний.

* * *

Янтари, сияющие в небе,
Или золото благих корон.
Душу сможешь обработать нежно,
Чтоб сияла будто небосклон?
Меч Иисуса иссекает скверну,
Коли сможешь пользоваться им.
Снизу отразится то, что сверху,
Эзотерики храня режим.
Да куда там, коль милей торговля,
Ближнего и дальнего обман.

В доме жизни прохудилась кровля,
А и сам не рухнул бы в проран.

МАША И МАЛЫШ

(стихотворение в прозе)
Подлинная трагедия малыша резала по сердцу: мальчишка сел на скамеечку у спортивной площадки, и глаза его наполнялись слезами.
Отец сел рядом.
-Малыш, не расстраивайся, ну, Маша с большими девочками бегает, сейчас поиграют, поедем на другие площадки.
Малыш три дня был с мамой на даче, и сразу, у электрички, сказал: Па, гулять!
-Хорошо, сынок, заедем домой, возьмём самокат и пойдём.
Мать поехала на работу, а они… Они вышли из другого входа метро, откуда малыш не выходил ни разу, пошли дворами, и малыш рассказывал, рассказывал — про дачу, батут, хомяка соседской девочки.
…а на их площадке Маша, с которой так здорово играли, и которая была значительно старше, носилась с девочками, каких обычно не замечала, и хотя и помахала приветственно малышу, но… не отпускали сверстницы.
И вот мальчишка готов плакать.
-Что ты, малыш, нельзя, нельзя… Пойдём пока на другую площадку, девочки эти уйдут скоро, и Маша поедет с нами.
Так и вышло.
Трагедия рассыпалась гроздьями восторженных искр: на другой площадке было полно детворы, и ребятки сначала ловили радужные, переливавшиеся в воздухе мыльные пузыри, а потом, пройдя мимо шатров кустов, оказались у специальных штук, по которым гоняют скейтбордисты, но не было их, не было…
Большие пластмассовые машины, извлечённые из пакета, взлетали в воздух, делали пируэты, шлёпались, не ломаясь.
Маша и малыш ликовали.
Сидевший на дальнем скамейке бородатый мужичок, очевидно мучимый похмельем, останавливал машину, если подкатывала слишком быстро к скамье…
И в девятом часу вернулись домой.
-Вот, — сказал отец в лифте, — и никакой дачи не надо, да?
-Раскрасневшийся малыш счастливо пил воду.
-Вкусая водичка, па!

* * *

Май вытеснил апрель удачный.
…а Кафка рисовал людей
Придавленных неоднозначной
Тяжёлой силой, очень мрачной,
Едва ли любящей детей.
А мой апрель вполне удачно
Сложился, май потёк жарой.
Какой он будет? смотришь мрачно
В грядущее, раз не герой,
И вспоминаешь, как несчастный,
Великий Кафка рисовал
Людей, пред силою безвластных —
Какую вряд ли понимал.
И ничего совсем не ждал.

МАЛЬЧИШКЕ НЕТ ЕЩЁ И ПЯТИ

(стихотворение в прозе)
Первыми пришли с малышом в сад, и, пока переодевал его, мальчишка, вертясь, тыкал пальчиком в стену:
-Па, наси работы, смоти, а!
-Вижу, вижу, сынок. А тебя же не было вчера (май, дача), может эти ты не делал?
-Вон моя, па!
И, соскочив с коленей отца, малыш побежал в пустое, обширное помещение группы, держа в руках пакетик шишек — подарить ребятам.
Никого не было, даже воспитательницы.
Отец заглянул вбольшое пространство: выдвигающиеся кроватки вдвинуты в ячейки, ничего не разбросано ещё.
Потом отец поглядел на работы.
Они были на развитие мелкой моторики, и под большинством красовался маленький ярлычок в виде мороженного и змеилась надпись: Умница.
Под работой его малыша была лупа, и надпись гласила: Внимание.
Стал рассматривать: лист, разделённый на две половины, в одной — яблоки, груши, банан: надо заштриховать было, и у всех малышей было сделано одинаково; а вот в другой половине были крохотные фрукты и требовалось подрисовать листок.
А его малыш просто заштриховал всё, причём вкривь-вкось.
Пожилой отец — мнительный, вечно вибрирующий нервным напряжением — вздрогнул, и тут вошла воспитательница.
-Давно ждёте? — улыбнулась.
-Да нет, — ответил тоже с улыбкой.
И, сказав «пока» уже играющему в одиночестве малышу, пошёл домой.
В голове перекатывались неприятные шарики: как так? такой смышлёный, чудный, активный, подвижный малыш — и такая нелепица работы.
Рассказал жене, всё пережёвывая в мозгу два слова: Что-то не так.
А через какое-то время жена позвонила воспитательнице, услышала: Да, ерунда, новые задания будут, мало ли, отвлекался, он умненький мальчишка. Не заморачивайтесь, в общем.
Пересказала отцу.
Он не смог бы сказать, стало ли ему легче: всё-таки им по пятьдесят, а мальчишке нет ещё и пяти…

* * *

Цветник, разбитый во дворе,
Столь яркие ломти тюльпанов,
Как будто в жизни нет изъянов
О майской солнечной поре.

Цветник в площадку перейдёт,
Пестреет детская площадка.
Игра вкусней, иль шоколадка?
Но нет детей, раз день идёт —

Обыкновенный будний день.
А двор уютен тишиною.
Идёшь как будто не Москвою,
А счастьем, и — не надо дел.

* * *

…а может ждёшь меня, отец,
В слоях, в мирах, в которых ныне
Живёшь, и знаешь суммы линий,
Чьё совершенство — образец
Для мира нашего? Отец,
Ты ждёшь меня? я не узнаю.
А жизнь подтягивает к краю,
И я боюсь, я не мудрец.
Ах, дай мне знак, отец, отец…

ЦВЕТНИК И МАЙСКИЙ ЖУК

(стихотворение в прозе)
Решил обойти недавно отремонтированный, переделанный из общежития дом — стал он светло-красного цвета; решил обойти, свернул, и даже встал: так понравилось…
Во дворике был разбит цветник: аккуратный, горевший майскими тюльпанами -вспомнилось мгновенно: утром, когда вёл малыша в сад, тот встал, восторженно-умилённо сложив ладошки, любуясь тюльпанами — но эти были крупнее, и декоративная трава, змеившаяся между ними, придавала цветнику особенный, милый колорит; и, поднимавшийся немного вверх, играя дорожками переходил он в детскую площадку — стандартную, без оригинальных конструкций, но детей не было — позднее утро будничного дня.
Хотелось постоять, любуясь, думая, как приятно глядеть из окон на маленькое чудо…
Но — шёл дальше, не имея цели, уже не мечтая ни о чём, шёл дальше, и увиденный под ногою на асфальте майский жук точно отсылал к детству, когда ловили на даче их, летающих, а почему этот оказался обездвиженным на сером асфальте — было не понятно.

…ОТО ВСЕГО НА СВЕТЕ

(стихотворение в прозе)
Выбрасывая коробки и свёртки с верхних полок шкафа на кровать, тараторила:
-И тётка позвонила, представляешь? Нашёлся телефон. Она пьяная — тётка, я сейчас бегу, забрать скорее. А — пьяная, всё говорит, говорит…
-Если ты спешишь, зачем этот раскардаш?
Муж, не довольный, предполагал устроиться на кровати с блокнотом, делать записи.
-Я не успела раньше… Мне надо найти, что надеть…
Она скатывалась со стремянки, хватало одно, другое… Её мобильный (вчера, когда выходили из метро, спохватилась, что потеряла смартфон) стоял на зарядке, поминутно издавая пищание, хватала трубку, кричала: Я перезвоню, я не могу…
Опять к свёрткам, потом — раскрывает гладильную доску, вытянув, выхватив какую-то шмотку…
Опять в телефон: Лена, Лена, я бегу…
Он страдает, лёжа на кровати, стараясь записать стихи, он страдает от её сборов, как и всю жизнь, что вряд ли является в ней, в этой жизни, основным, но чуть перейдя за пятьдесят, он почувствовал, как устал ото всего на свете.
И от сборов жены — тоже.

ВОЙНА СО СМЕРТЬЮ

(стихотворение в прозе)
Совершая путь от библиотеки, из миллионокнижья в свою каморку, где признаки быта практически отсутствовали, он, если были деньги, раздавал их нищим.
Он питался чаем и калачом…
Он жил идеями — столь невероятными, что они могли питать плоть: по крайней мере так кажется много лет спустя.
Старый русский философ Фёдоров, быть современниками которого считали за честь Достоевский и Толстой…
Хотя Толстой, раз заглянув в библиотеку, где Фёдоров упорно каталогизировал новые книги, долго бродил меж стеллажей, бросив напоследок: Ненужный хлам!
-Старый дурак! — отозвался Фёдоров, отрываясь.
Самое занятное, что оба правы.
Нет! самое занятное, что в голове человека может зародиться подобное: патрофикация, воскрешение отцов, борьба со смертью, как с основным злом.
… он представлял сине-золотистое напряжение сотен воль! Нет! миллионов воль, какие перестраивают общий порядок вещей, и улыбающиеся отцы, перешедшие за смертную грань, вновь помогают детям, так нуждающимся в их поддержке.
Сумма сияний и надежд, отчаяние погружения в смерть, своеобразный утопизм…
Гигантская эрудиция Фёдорова, скреплявшая всё это.
Тотальное удивление современников: Он всё же умер! ТАК

объявивший войну смерти!
Невероятность образа — старого русского философа Фёдорова.

ПОСМОТРИ, ДОЖДЬ КОНЧИЛСЯ?

(стихотворение в прозе)
Взорвалось, потекло, выхлёстывало из давнишних, ставшими тяжёлыми отношений, и струи дождя, сперва слегка бьющие о подоконник, превратились постепенно в потоки, заваривающие суп из листьев, а дальше…
Ссора мужа и жены длилась на фоне почерневшего неба и сгустившихся дебрей пространства; она тянулась: тяжело, глухо, рокочуще, и хлестало в окно, рассыпалось сотней брызг: точно психология наслаивалась на атмосферное явления, и…
Когда дождь, израсходовав резервы и растратив запасы, заблистал каплями на майской листве, муж, оборвав себя, вдруг сказал тихо:
-Посмотри, дождь кончился? В сад пойду за малышом, потом гулять будем…
И жена, точно вспомнив о времени, подошла к окну, выглянула, высунула руку.
-Ему сапожки надо надеть, — сказала, доставая пакет, вынимая из него резиновые, блестящие.
Муж собирался.

* * *

-Папа, а ты проживёшь
Долго? — Не знаю, малыш.
Он драгоценно-хорош,
Ты пожилой, и кривишь
Рот, размышляя о
Жизни своей, увы.
-Проживу, малыш, ничего!
И нити блеснут любви.

* * *

Мачта телебашни, как стрела
Из окна над «Космосом» видна.
Просто взгляд. Обычные дела
Дня сквозь осознанье — жизнь одна.
Космос от меня не далеко —
Вместе — и гостиница, и тот,
Что стихов даёт мне молоко,
Чёрствый хлеб, креста душистый мёд.
Мачта телебашни — острие
Колет сине-серый пласт небес.
Постоянно ткётся бытие,
Оного всё невозможно без.

ЧЁРНАЯ ВОДА НЕЛЕПОГО СТРАХА

(стихотворение в прозе)
Мельком глянул на мимо проходящего дядьку, и вздрогнул от неожиданности: нос не может быть таким: он выдавался, как у Сирано, распухше-сизый, алкогольный, весь пористый…
Обычный человек, прошедший мимо по дорожке парка, но этот нос…
Показалось, собралось, сфокусировалось: отделяется, гуляет один, начальствует…
Бр-р-р…
Не знаешь, что и когда может садануть по сети сознанья, как толстый сом прошибив его, впустив чёрную воду нелепого страха.

ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ

(стихотворение в прозе)
Человек, склонившийся над объёмным томом; человек, листающий брошюру, или уткнувшийся в газету, или читающий с полей монитора…
Человек читающий — видоизменённый тип, иначе воспринимающий реальность.
Сверкающие поля гуманитарных текстов, пространства художественности, встающие со страниц персонажи, начинающие жить среди нас; космос книг…
Подросток, воспринявший книжный мир так, будто реального не существует.
Пожилой литератор, живший сорок лет чтением и сочинительством, и — потерявший смыслы — и того, и другого.
Пласты научной литературы, объясняющие схемы и условья мирозданья; глыбы философских текстов, что прокатятся по сознанию привлекательно, тяжело, давяще.
Без чтения — человек убивающий, человек алчный, обрастающий шкурой…
С чтением… Но… кого оно застраховало от пороков, душевной грязи, утеснения ближнего?
И, тем не менее, только человек читающий изменяет реальность к лучшему…

КТО КУСАЕТСЯ?

(стихотворение в прозе)
Строил из конструктора дом, а отец, сидя по-турецки на полу, собирал из другого конструктора, маленькие тележки, и на них подвозил к дому хрюшек…
-Хрюши не куаются, да, папа?
-Нет, малыш, не кусаются. А паук твой вчерашний развалился.
Вчера малыш собирал из конструктора, которым теперь распоряжался отец, паука.
-А почему, па?
-Большой очень был, наверно.
-А паук куается?
-Нет, малыш, редко какие пауки могут укусить.
-А муха?
-Нет, кусаются пчёлы, осы…
-А зеи?
-Змеи — да. Они могут сильно укусить.
-Могут так? — и малыш сделал движение вперёд.
-Да. Можно умереть.
-Сосем?
-Да, сынок. Но мы живём там, где змеи — редкость. И они видят только движущееся. Встретился со змеёй — замри, и проползёт мимо.
-Я заму, па!
О, это нежное искажение речи! радужные шарики звука, выдуваемые малышом!
Утро мая было светлым, влажным — ночью лил дождь, и пока не шли гулять, ждали, когда на площадке появятся знакомые малыши.

* * *

Меч о щит ударит, высекая
Искры, увернётся ловко галл.
Стадион взревёт, перекипая
Пеной страсти. Стадион не мал.
Стих ложится в тему дня, — отвлёкся,
Глянувши в окно поэт, пока
Галл на меч нарвался.

Льётся солнце,
Озарив мир смерти и стиха.

ЧИТАЕТ КЛАССИКА

(стихотворение в прозе)
Крупнотелый старик, лысоголовый, с хлопьями белых волос читает на скамейке детской площадки Пушкина; он читает его двум… пожилым дамам, одна из которых очевидно его жена, вторая сидела до них, гадала кроссворд.
Старик читает громко, с восторгами, с выражением, но по книжке, то приближая её к очкам, то удаляя.
Пожилой поэт крутит на карусели малыша своего и девочку Машу из соседнего дома, с которой дружит малыш, а вместе — гоняют по площадкам.
Майское солнце расплавом течёт на зелень, одуванчики, бесконечно-разнообразное движение жизни, на детей, взрослых, на пожилого поэта, думающего о своей не сложившейся судьбе, на старика, вдохновенно читающего классика…

* * *

Тяжёлый морок бытия…
Но прошлое припоминаешь,
Когда задумчиво гуляешь,
Как счастье. Значит, был и я
Когда-то счастлив — я видал
Стихов мерцанье золотые.
И лабиринты не простые
Порою преодолевал.
Тяжёлый морок бытия.
Сегодняшнее наползает
Свинцовым небом, и пугает
Витком обычного житья.
Опять черёмуха цветёт,
И нам сулит похолоданье.
Жаль, истин долгое исканье
К усталости густой ведёт.

* * *

Ребёнку сказку на ночь, а затем
Сам растворишься в чёрных водах ночи.
Путь к счастью много может быть короче,
Чем созиданье сложноватых схем.
Сон даст мерцанье золотых полей,
И сказки вдруг представит панорамы
Играющих, как детвора, огней.
И будто ирреальны наши драмы.

СТАРАЯ, МЕРЗКАЯ…

(стихотворение в прозе)
Худая, страшная, как смерть старуха, на палку опираясь, медленно идёт к пожилому отцу, что курит, отойдя за предел детской площадки, пока малыш его носится с девочкой-подружкой; а только что они носились с горы — в этом дворе пласты земли идут вверх, к общежитию, и, забравшись, можно слетать вниз…
Отец следил, чтобы не потоптали майские ростки.
Старуха идёт к нему — упорно, тупо…
-У меня к вам замечание. — Она становится рядом. — А? громче! я глухая…
-Что вам надо?
-Вы бегали с горы — мы детей гоняем, а вы-то пожилой…
-Мы не топтали ваших насаждений.
-Вы бегали с горы, значит топтали. Мы детей гоняем, а вы…
Он начинает закипать.
Старуха бухтит:
-Если бы вы посадили хоть что-то…
Он много сделал в жизни.
Он кидает окурок в урну.
-Пошли ребятки, — кричит, и они бегут к самокатом, брошенным у скамейки.
-Вот и идите с Богом…
Он оборачивается.
-Если бы с Богом, — говорит громко, — не кричала бы тут на детей. Пошли ребята.
Она что-то ещё гудит им в спину — старая, мерзкая, всю жизнь, вероятно, с кем-то ругавшаяся.
Детишки бегут вдоль большого дома, затем — свернуть, и — на другую площадку.
Отец малыша, поспешая за ними, вспоминает утверждение одного философа: в старости человек умнее и добрее, и думает, как тот был не прав.

* * *

Социализма больше нет, Твардовский,
Маркс не в цене. Капитализм свиреп.
Хоть словно прежде воздух августовский
Питателен, как свежий чёрный хлеб.
Поэзия не надобна. И деньги
Одни значенье имут. А народ
Стал населеньем. На какой ступеньке
Развитья мы — никто не разберёт.
Твардовский, представляете такое
Из своего сплошного далека?
Ещё живём, запутавшись, земное
Ценя превыше высшего стиха.

ИЗ ИСТОРИИ СОЮЗА

1
По обкомам посланы гонцы.
Семичастный — ас интриг верчёных.
Брежнев простоват. Не мудрецы
Все, — их мир из пышных, золочёных.
Вот на базе КГБ в горах
Семичастный и Шелепин новости
Обсуждают, пусть они горчат,
Тут — не упустить любой подробности.
С отпуском определился Хрущ,
Стягиваться всем в Москву пристало.
Всё без шума сделать, даже хруст
Не сопровождал бы с пьедестала
Низверженье первого, коль всё
Ныне отработано: спецслужбы
И войска: и власть им всей красой
Отворится: одного и нужно.

2
С Машитовым выходит на балкон,
Покуривая, Брежнев — обсуждает
Детали восхождения на трон.
Успех покуда матово мерцает.
Шелепин, к власти рвущийся, как бес,
Считает: Лёня нам переходная
Фигура. У любого интерес
Козырный. Власть извечно золотая.
Игнатов с Воробьёвым говорит
На лестнице — богатый санаторий,
А лестница белеет — славный вид.
А для маневра мало траекторий,
И ошибиться в действиях весьма
Чревато.
Ждут хрущёвского отъезда
В Пицунду, разоривши закрома
Интриги, и готовя дальше бездны.

* * *

Поместье Черчилля размером
Кремлю не уступало, как
Мог демократом быть? он сферам
Иным доверен…
Мощный танк
Его политики… Обилье
Судьбы, с которой рядом — трон.
…депрессии тугие крылья,
Триумфов золотистый сон

ДАВЛЕНИЕ

1
(стихотворение в прозе)
-Давленье поднялось, — сказал жене.
-А что ты ощущаешь? — спросила, никогда не страдая оным.
Он принял таблетку.
-Будто по затылку проехало огненное колесо. Мутить? нет, не мутит, но наклоняться сложно… И вата в голове… красного цвета, — ответил так, ибо был поэтом, подумав, что можно и красивее описать…

2
-Будто по затылку колесо
Красное проехало, — сказал он,
Как давленье обнажает жало,
Точно забывается про всё.
Про давленье говорил жене.
Повышенья никогда не знала.
-Вата в голове противна мне
Красная, калёного металла
Цвета…
И мерцала ночь в окне.

ХЛЕБ ЗАЧЕРСТВЕЛ

(стихотворение в прозе)
Хлеб, купленный с утра, зачерствел, а — проржавел как будто, и странно это было, словно день длился долго, как Троянская война.
Или Тридцатилетняя.
Когда-то, когда много думал о реинкарнации — вернее, будто росток ощущения её проклюнулся в сознание — считал, что убили на Тридцатилетней, а был там наёмником, вожаком отряда, грубым, пускавшим кровь направо и налево, зарубленным, в конце концов мечом…
…как гуляют ландскнехты! пушные буфы рукавов раздуваются, шляпы с перьями брошены: их костюмы всегда напоминали шутовские наряды.
Хлеб ломается, крошится, крошки стряхиваешь в ладонь, выбрасываешь в мусорное ведро.
…надо птицам лучше было.
Стол — как язык, принимающий бесконечную пищу.
Бр-р-р, жуть какая, Брейгель Мужицкий хорошо бы изобразил сие.
Стол, как светлый символ: что может быть светлее: стол, дом…
Счастье ещё — золотистого цвета: миги сопричастности мировому духу, который никак не определишь в человеческой терминологии, или моменты ощущения всеобщности: будто зришь одновременно плавное вращение планет, пёстрые восточные базары, течение всех рек земли — будто ты во всём, и всё отражается в себе.
Редко бывает.
Почему же зачерствел хлеб?
Почему так быстро проходит жизни — даже восьмидесятилетним кажется: только мелькнула.
А дни бывают долгими, как этот, в который зачерствел хлеб, купленный с утра, был длинным, как Троянская война.
Или Тридцатилетняя, на которой тебя убили.

* * *

Вавилонское плененье — ров
В почве исторической еврейства.
Храму нанесён сперва урон,
После перечислить сложно зверства.
Храм разрушен; угнаны, из гнёзд
Выдраны как будто, иудеи
В рабство. И не зримо даден мост
К силе, будто основной идее.
Навуходоносор траву ест.
Отроки в огне остались целы.
Так, иносказаний твёрдый перст
Разные показывает цели.

* * *

Мы на торжественное чаепитье
И Шляпника, и Соню пригласим,
Кота Чеширского — событье
Любое поприятней с ним
Отметить: пусть одну улыбку
Пришлёт… Чай с кексом, с коньяком.
Сотрём из памяти ошибку
Любую запросто при том.
Забудем прагматизма доски,
Давно прихлопнувшие нас.
Соблазнов позабудем войско —
Всего сильней оно сейчас.
Висит улыбка, Соня дремлет,
А Шляпник рассуждать горазд.
Жизнь взрослого так не приемлет
Фантазий драгоценный пласт.

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ КАРТИНКИ

1
Под аркой важные троллейбусы
Проедут… Парк, а в нём собор,
Не меньше старой, мощной крепости.
Парк пихтами потешит взор.
Напротив длинный дом — редакции,
Конторы, офисы и проч.
И снова церковь: разобраться я
Не смог в догматике. А прок
Какой когда бы разобрался?
Провинциальный городок.
Мост каменный аж задрожал весь,
Как грузовик попёр, высок.

2
(стихотворение в прозе)
Под аркой кремового цвета проплывали важные троллейбусы, и легковушки рядом с ними казались юркими ящерками…
Парк тянулся по левую руку, радуя взгляд нагромождением пихт, и далёкими профилями работающих фонтанов; а собор — главный храм городка, помещавшийся в парке — был огромен, как старинная крепость.
По правую руку длилось основательное, старинное четырёхэтажное здание, где располагались редакции, конторы, офисы мелких фирм, нотариус, и, проходя, бывало, думал, как крутятся люди в редакции, ибо сам имел отношение к печатному слову, а в городке этом часто бывал.
Потом, возле ещё одной церкви сворачивал в переулки — изломами, криво, наползая друг на друга спускавшиеся к центру, где шумел рынок, а возле старого театра били фонтаны, из каких пили голуби.

* * *

Делай добро и бросай его в воду,
ничего за него не проси, и познаешь свободу.

* * *

Пятна жизни проступают через
Образ твой, пугайся, нет…
Перегруженный стихами череп
Часто лентами диктует бред.

Музы Киммерийской дуновенье,
Или нежно-лёгкая война.
Стар ты. Поднимается давленье,
Мучает неясная вина.

Двориков московских перевивы,
Иль калужский вспомнишь колорит.
Пятна жизни иногда красивы,
А порою их отвратен вид.

* * *

Сокровище полез проверить: там
Лишь угли да зола — копил зачем же?
Действительностью может обезврежен
За скаредность и склонность к пустякам?
Да только не бывает так, увы…

ДЕВОЧКА МАША

(стихотворение в прозе)
И девочка Маша из соседнего дома, когда катили в дальние дворы, на более оригинальные площадки, где горки были в форме самолётов, а полосы препятствий сделаны из металла, сказала:
-Да, вот бы писатель описал наше путешествие…
Отец малыша, катившего на самокате рядом, усмехнулся:
-А ты сама опиши. Дворы, как едем.
-Я не знаю, как, — сказала Маша…
…он публикуется больше двадцати лет — седобородый пожилой отец малышка. Он может назвать ей своё имя, сказать, чем занимается, предложить посмотреть в интернете.
Он спрашивает вместо того:
-Ты читать любишь?
-Я в клуб читателей записана, — отвечает Маша.
И перечисляет замечательные книжки, которые уже прочла…
Тут открывается площадка, слишком отличная от их, дворовой, и дети радостно кидаются к ней, отбросив самокаты…

* * *

Неистовые, как циклоны,
Расплавленные, как поток
Свинца, жестоки, как циклопы,
Стихи, насколько одинок
Подчёркивают: отвертеться
Мне от явившихся нельзя.
Заходится порою сердце,
И мнится сбитою стезя.

* * *

Земля и фабрика союзны,
В противоречье — вместе с тем.
Земля несёт любые грузы,
Наверно, ведая зачем.

(ЗиФ было некогда изданье,
И популярное весьма).
Сейчас в периоде угасанья
Широкошумная зима,

Что о земле рождает думы,
Раз очищается она.
Две фабрики в округе: души
их мыслимы? Ответь, луна.

Бессонница. И небо мнится
Большою почвою для звёзд.
Их дело — светом золотиться,
И делают его всерьёз.

ИЗ А. ПЛАТОНОВА

Шестерёнки, винтики людского
Бытия, и паровозов вид.
Земляная проза не простого
Языка, сгущенье поразит.
Фраза алогичная, герои
Будто бы из глины. Густота
Мысли речевой: прекрасно то, и
То, что звёзд логична высота.
Нищь быть нищью не должна, но мало
Вариантов есть учиться — нет
Вовсе. Появились. Воссияло.
Но свинцовым получился свет.

* * *

-Ты умер, как хотел. Ну вот
и умер. Как тебе пейзажи?
-Тот сер. Но золотится тот.
-О нём нельзя и думать даже.
-А почему? — Не должен знать.
Как на земле. Всё так похоже.

Ты умер. Это вряд ли знак,
Лишь факт — спешить себе дороже.

СЕГОДНЯ

Карикатурная холодная война…
Но ведь грозит реальною она.

* * *

Точка уязвимости Ахилла,
И она же технологий — разное.
Точка уязвимости, как сила
Никому не ясного сарказма.
Боги к смеху склонны, человеки
Смех сей понимают, как опасность.
Но пока текут, как прежде реки —
И опасность эта несуразность.

ФИЛОСОФ РУССКОГО КОСМИЗМА

(стихотворение в прозе)
Паровозы красивы, как неизвестные, грандиозные (или грациозные?) животные.
Пласты земли, вечная работа на ней, существование нищебродов обильно…
Фраза строится алогично — обладая той логикой, какой начинил её Андрей Платонов, добиваясь повышенной выразительности.
Причём тут философия русского космизма?
Очень причём, ибо она — эта философия есть проекция будущего на сегодняшний день.
Также Платонов провидел грядущее из беды, инженеров из нищих деревень, конструкторов грядущего из шустрых мальцов-огольцов.
Сцена умирания старого машиниста из начала Чевенгура и вообще мистична, как подтверждение реинкарнации, не прочувствованной, но взятой в едином ощущении.
Философ механизмов, земельных работ, мелиорации — и продолжатель линий русского космизма: там сложно сочинён провидением Платонов, как сам он сочинял свои неповторимые фразы.

ПРОВЕРИТЬ БЫ…

(стихотворение в прозе)
Утро апреля прохладно, грязный снег, возлежащий в углах двора не препятствует медленному выявлению почек; а малыш, проснувшийся в шесть с копейками, сильно удивил.
Он бросился к компьютеру, включил его, стал ждать мультиков.
Отец, поднимавшийся легче матери, повёл его умыть, переодел, принёс сырок и йогурт.
Потом на кухне, поставил готовить паровые котлеты, дождавшись, когда вода в нижней кастрюле закипит, и, подойдя к компьютеру, попросил малыша, как большого:
-Малыш, посмотри мультики в комнате бабушки, мне писать надо.
Бабушка гостила у родственников, и малыш отправился в её комнату, к телевизору.
Отец писал, сочинял сказку.
Запах гари возник — резок, неприятен.
Вскочил, оборвав фразу на середине, ринулся в кухню, резко выключил конфорку.
Нет, котлеты вышли нормально, мелкая бытовая катастрофа с кастрюлями смазала картину утра.
-Вот это средство возьми, — говорила вставшая жена. — Окна что не открыл?
-Отстань, а? Я мечусь между ребёнком, писаниной, котлетами, а ты дрыхнешь.
-Этим средством легче оттереть, чем содой.
-Тебе заняться нечем?
Жена отошла.
Малыш глядел мультики.
Чертыхаясь, оттирал черноту — изнутри, с боков кастрюли, вспоминая слова знаменитого мистика, что на том свете, в одном из светлым его слоёв общение с родными лишено всякой мути.
Проверить бы.
Солнце апреля разгоралось.

* * *

Яблоко, яйцо и мировая
Данность, где от символов темно.
Штрифель, веткой будто бы играя,
Стукнет сухо в дачное окно.

На веранде ест яйцо хозяин,
Чудно-деревенское оно,
И желток оранжев. Жизнь окраин
Чище, но соблазны полотно

Чистоты рвут регулярно всё же.
Яблоко, крупитчатая плоть.
Мощь всего, сознание тревожа,
Входит в ум, не беспокоя плоть.

Мощь всего, нависшего над нами —
Космоса, где янтари миров,
Фресок в мировом небесном храме,
Неба, что не знает берегов.

* * *

На мозг похожий грецкий
Орех, фасоль на почку
Полезны им — не брезгуй,
Иль раньше ляжешь в почву.
Понятье «польза» очень
Расплывчато, по сути.
В судьбы вступая осень,
Пред оною пасуешь.

* * *

У хижины корявенькой в костюме
Он — деревенский интеллектуал —
Читает книгу. В Индии не мал
Контраст всего. Но важно то, что в сумме.
Но… как сложить громоздкий Болливуд,
И храмы красоты необычайной.
Учения, оставшиеся тайной,
Для европейца. Неприметный труд.
Их сложат, вероятно, времена,
Чья суть нам будет некогда ясна.

ОЗЁРА ВОСТОРГА

(стихотворение в прозе)
Брызги детского восторга разлетались разноцветными суммами над площадкой на ВДНХ, где закрученная сложнейшей гигантской улиткой семиметровая горка-труба, собирала пробки, заторы, и выбрасывала детей вниз — визжащих, верещащих.
Родители топтались, ходили,- смотрели, когда на высоте крытой площадке появится чадо; опалы волнения и умиления перекатывались в сознанье.
-Мася, Мася? Па, где Мася.
-Ма-ша, малыш. Вон она — на той штуке.
Как называется?
Паутинка верёвок и стальные конструкции, стена, на которую надо забираться по лягушкам — пластмассовым, конечно.
А теперь — вот она, Маша, но… где малыш?
А… сидит около лабиринта, гоняет по нему шарик, и Маша, с криком: Я знаю как! Давай покажу, — подбегает.
Из соседнего дома девочка, с какою сдружился малышок, и вот — пошли, вернее — покатили на самокатах, и она здесь — впервые.
Брызги детского восторга… как было сказано… Да…
Солнце апреля разыгралось не на шутку, хотя утром было прохладно, и седобородый отец, разрывавшийся между малышом, паровыми котлетами, и сочинительством, пока жена спала, сжёг кастрюлю, оттирал её, чертыхаясь.
Маша позвонила.
Собрались быстро, пошли, и вот…
Озёра восторга, напряжение усталого человека, и стихи, мерно ткущиеся в сознанье…

* * *

Сам себе спел колыбельную,
Ровно пел тебе отец.
Суету свою бесцельную
Успокоить наконец.

Объяснить бы сну, как нужен он,
Ожидаешь, не идёт.
Корабли пускал по лужицам,
Было детство — жёлтый мёд.

Жизнью, будто флаг, истрёпан,
Знаешь ход бессоннья ты.
Все же после сна по тропам
Двинешь, растеряв мечты.

ОТЕЦ УЛЫБАЛСЯ В ОТВЕТ

(стихотворение в прозе)
Взрослых знакомых у неё до сих пор не было: девятилетняя девочка жила теперь в Москве с матерью, а отец — в Новосибирске, где жили когда-то вместе. Она не понимала, что у него другая семья, нечто переживало: смутно, глубоко, по-детски, и редко бывая там в гостях, играла с братом — как могла играть со всеми детьми: дружелюбная, кроткая.
Очень подвижная она сдружилась в московском дворе с мальчишкой лет четырёх, всё время гулявшим… ей показалось с дедушкой, но это был отец.
Раз он сказал, как они с сынишкой путешествуют по площадкам, и она произнесла:
-Я бы тоже с вами пошла.
Они стали ходить — в районе оказалось столько интересного!
Живя рядом с ВДНХ, девочка не была на тамошних площадках, а горки там! А всякие качалки — такие разные, такие увлекательные!
И какие в других дворах оказались интересные площадки: с разными горками: лазай, не хочу!
Она звонила два раза отцу малыша, говорила, что выходит, спрашивала — пойдут ли они.
И шли вместе.
А как зовут отца малыша, которому рассказывала о себе, о своей учёбе, танцах, книгах так и не спросила…
Просто: Вы нас прямо как на экскурсию водите! — и радовалась, что так получилось.
Мальчишка мчал на самокате.
Отец улыбался в ответ.

* * *

На скамейке этой на площадке
Детской папа смерти месяц за
Задремал: так чётко на сетчатке
Удержали этот день глаза.
Из окна смотрел я кухни, видел:
Папа дремлет, солнышко течёт.
Не мудрец я в жизни, и не лидер,
Просто ставлю кадры на учёт,
Будто фильм снимаю… На скамейке
Этой же гляжу на малыша
Своего в песочнице… Сумей-ка,
Папе, коль пределы рубежа
Перешёл давно, ты о мальчишке-
Внуке рассказать. Иль с небеси
Видно всё? жизнь моего сынишки
на условной родовой оси?
Возится в песочнице, забавный,
Камни извлекая из песка.
И струится день апреля славный,
Да и жизнь пространно-высока.

* * *

В кастрюле гречка фыркает, как ёжик.
Забавное сравненье, не забудь
Про кашу, замечтавшись. Было. Можешь
Кастрюлю сжечь. Огонь сейчас — чуть-чуть.
Забавно ёжик фыркает. На дачу
Бывало: лес окрестно — забредал.
За 50 не мыслишь про удачу, —
Про то, как ты пространством перед мал.

* * *

Вещи долговечнее людей,
Зеркала старинные, буфеты
Помнят ли хозяев? Сны верней
Яви, пожилой вдруг понял это.

УДАЛОСЬ КЕМ-ТО СТАТЬ, ИЛИ НЕТ?

(стихотворение в прозе)
Чистенький, аккуратненький Валечка — мальчик со скрипочкой выходит из третьего подъезда, пока во втором совсем маленький мальчишка поднимается на четвёртый этаж к дяде Косте часовщику, стучит в дверь, и когда открывают, спрашивает: Мозя?
Часовщик улыбается, приветствуя мальчишку, знает, как тот, открыв ящики буфета, будет шуровать, перебирая детальки, восхищённо разглядывая колёсики, механизмы, корпуса старинных часов…
Мальчишка рыдает, ведомый за руку из поликлиники.
-Ну всё же закончилось, сынок. Уж перестань!
Мама впервые ведёт от стоматолога…
Помнит ли их всех дом? — огромный, видевший изрядно людской плазмы, живущий второй век дом, мимо которого проходит взрослый мальчишка, рывшийся в механизмах часовщика…
Дяди Кости нет много лет, умерла и его жена, на похоронах твоего отца сказавшая тихо: Будто спит.
И, услышав, ответил тогда: Не спит уже…
Валечка, не ставший скрипачом, спившийся от отчаяния, праздных надежд, крушения образа жизни…
Мальчишка, рыдавший, когда мама вела от стоматолога, ворочающий ныне миллионами — помнит ли их дом? всё силится представить проходящий мимо низких своих окон первого этажа человек, ставший…
…но я не знаю, удалось мне стать кем-то, или нет.

* * *

Дом заселяется: семья
Из четырёх людей: мещане.
Шкаф ныне покупаю я,
Лишь быта интересны грани.
Старик с собакою идёт,
Купивши молока и хлеба.
Поэт найдёт занятный ход
Внутри стиха — а он про небо.
Дом заселяется, и — нет,
Он выдуман. Такого нету.
Он просто для стиха сюжет,
Прорваться тщащегося к свету.

* * *

Проснувшись рано, вспоминает,
Что он никто и звать никак,
Что понедельник наплывает,
Как мало одолимый мрак.
Что все дела и все заботы
Из старых прутьев сплетены.
Что очень долго до субботы,
И будут серенькими дни.
Что измененья невозможны,
И так депрессия сильна,
Что в лучшие поверить сложно
Сияющие времена.

* * *

Хлеб с солью человек с утра
Варьянтом завтрака съедает.
А после вирши сочиняет,
Мол, нищета пока добра.
Коль на стихи поставил жизнь,
Всё проиграл, считай… Но что же
Другое здесь поставить можно?
И кружат строчек виражи.

ЖЕЛЕЗОБЕТОН ЗАУРЯДНЫХ ДНЕЙ

(стихотворение в прозе)
Идёт с характерным дорогим портфелем, идёт мимо апрельских, ещё не осенённых зеленью кустов маленького сквера, говоря в трубку:
-Надо было сразу мне договор показать. Что теперь ныть!
Другой, ковыряясь около машины, отвлекается, и — тоже в трубку, но весело, бодро:
-А что? Сейчас он. Потом мы. Живы же пока. Надо жить и радоваться…
Апрель стал чувствоваться во второй половине, но снег лежит ещё кое-где: ноздреватый, противный.
Воздух напоён солнцем и жадно ждёшь листвы, хотя… видел всё это пятьдесят раз, увидишь в пятьдесят первый, ну и что…
Ловишь обрывки чужих разговоров — дело не в желании подслушивать, конечно, а в попытке выяснить: действительно ли человечество единый организм, как утверждают мистики.
Впрочем, увы, большинство их утверждений раскалывается о железобетон заурядных дней.

* * *

Глагол впитавший старый стол,
Отчасти грозный, как монгол,
Готовый покорять соседа.
Рабочий стол — огня и света,
Провалов в темноту паучью,
Которая давно изучена.
Столешница в прожилках, в пятнах,
Естественно неаккуратных.
Глагол впитавший стол судьбы,
Какой речения грубы,
Порой из самых не приятных.

Сей стол сопровождал мой век —
Его я помню в коммуналке,
Мы съехали оттуда, жалко,
Раз маленький там человек,
Что ныне пишет о столе,
Был счастлив… За столом когда-то
Я сказку — о добре и зле,
Понятно — сочинял.
Расплата
За сочинительство твоё,
За три десятка лет писаний —
Жизнь, будто рана. И житьё,
Какому ищешь оправданий.

А стол велик, вельми тяжёл.
О, рвущийся в полёт глагол,
Земля который не отпустит,
Его рифмуя с темой грусти…

ЭТО…ЭТО…

(стихотворение в прозе)
Это томящее постоянно сочинительство, зуд, давно приравненные им к безделью — ни денег, ни положения в обществе; и час при этом — так много, ибо каждую минуту, когда не секунду, вслушиваешься, во что — не ведаешь сам, вглядываешься в бездны, какие… И ощущения безделья, праздности, тяготящие, сводящие с ума, ибо какая там работа — писать? если вне группировок, тусовок, официальных литературных институций, хотя печатают часто весьма.
…вспомнилось, как раз напился весною (тогда ходил ещё на службу, с которой уволился позже, проработав там тридцать с гаком: уволился на грани психоза — жить на деньги родных, позволивших это) — утром писал, только встав от бумаги, вновь кидался к ней: надо ещё, ещё… И усталость, ощущение, что мозговые извилины сейчас расплетутся, тяжело томили: когда (выходной что ли был?) позвонил приятель, предложил пройтись.
Ходили в лесопарк, шли вдоль прудов, потом, уже выйдя из массива, зашли в супермаркет, приятель покупал овощи и виноград, а он — вдруг, ни с того, ни с сего, взял бутылку, и стал пить — по глоточку, прямо из горлышка, на бульваре, где присели на скамеечку, и приятель угощал виноградом…
Сколько лет прошло?
Ощущение: надо постоянно писать, даже когда не о чём, стало совсем кошмарным, заполняющим всю жизнь…

ПАМЯТИ ЭКЗЮПЕРИ

Не вернулся. Сбит. Пропал.
Дезертировал… И так считали.
К маленькому принцу он попал
На планету грусти и печали.
Мучила депрессия его —
Графа, и пилота, и поэта.
Маленького принца торжество
Грустное, и не из-за сюжета.
Сбит, герой, депрессией страдал.
Повесть световой путь продолжает.
Будто человеческий финал
Ничего совсем не означает.

* * *

Что значит всадники Апокалипсиса?
мы их увидим что ли?
их стремена небоскрёбов коснуться, иль?..
А покамест
мы в суете со своими сгустками доброй воли
громоздим современность,
комфортную быль.
Символы, символы…
Красный скакал уже всадник:
клубились — революция,
гражданская, и т. п.
Или не так?.. Много осталось ссадин
от веков, это одно слишком ясно тебе.

* * *

Бескупольное небо — глубина,
Какая отражается в сознанье,
Но так, что понимаем еле, на
Заточенные данности мерцанья.
Паучий прагматизм, и эгоизм
Змеиный чашу счастья не позволят
Поднять — метафизический трюизм,
Какой сознанье снова приневолит
Работать ради низких мелочей.
Бескупольное небо — и согрето
Оно сегодня массою лучей,
И радуются дети ликам света.

* * *

Человек рождён для радости,
Человек рождён для муки,
Для полыни и для сладости,
Для докучной серой скуки,
И восторга золотистого.
Человек рождён для многого.
Для работы яро-истовой,
Для безделья очень сочного.

* * *

Исчерченная проводами
Белеет платина небес.
Не представляемые дали,
Которых невозможно без.
На проводах порою птицы,
Порою нету их… Черны
И те, и те… И что же мнится,
Что жизнь сама — эффект вины?
Вот только чьей?

ЛЕКЦИИ

(стихотворение в прозе)
Он читает лекции о привидениях — читает взахлёб, хорошо поставленным голосом, демонстрируя фрагменты фотоматериалов и обрывки странных, неизвестно кем снятых кинолент, где всё плывёт в рассеянном мерцание, напоминая напластование пятен и чёрных ям, где ирреальность, что подтверждается реальной чёткостью речи, выходит на первый план, а диаграммы, которые показывает профессор — вторичны.
Но интереснее всего финал его лекций: достигнув, что очевидно становится по голосовым модуляциям, пика своего повествования, профессор просто тает в воздухе.

* * *

Лики света, разные весьма,
Нам представят лето и зима.
Лето больше любите, или зиму?
Верите сильней чьему призыву?

Лики света видят дети по
Своему… Порою, как в депо,
Темнота наваливает страшно.
Где же, где же световая башня?

Лики света множатся в глазах.
Сумма брызг на озере…
Глотал
Воду, как нырял: они синеет
Светом, от какого тайной веет:
Тайной веет от него вообще.

* * *

Тиран когда-то был поэтом,
Он, выпадая из времён,
К поэзии неровным светом,
Как аспид, дышит, воспалён
Тем, что признанье не упало
Короною к его ногам.
Ему всё мало славы, мало,
Хоть к очень чёрным берегам
Он подошёл, весьма устало.
Зачем? уже не знает сам…

ОСЯЗАЕМЫЕ ПРЕДМЕТЫ

(стихотворение в прозе)
Идут между тополей по дворовой аллее — дорожке верней, но хочется назвать её именно так…
Голоса громко разносятся, и обрывки ненужных тебе фраз вклиниваются в мозг, когда куришь на лоджии.
Один лыс, другой курит трубку — из тех, что тянутся долго, долго…
Они идут мимо шайбы детской площадки, потом возвращаются, потом снова движутся по направлению к улицы.
Им явно интересно жить — в отличие от тебя, докурившего сигарету, возвращающегося в комнату, где тишина и одиночество, будто осязаемые предметы.

ОТРАДНЫЕ СОПРИКОСНОВЕНИЯ

(стихотворение в прозе)
С девочкой из соседнего дома он идёт в сад — забирать малыша.
Вернее — девочка едет на самокате, и малыш, увидев её, наверняка, захочет идти по дворам, бродить по разным площадкам.
Навстречу, толкая коляску с недавно рождённой малышкой идёт Зуля, соседка по дому с третьего этажа: она ведёт Катю, дочку постарше — с ней тоже играет малышок.
И отцу — живущему в такой бездне себя — подобные соприкосновения отрадны: всё же чувствуется явь, с которой вообще-то у него так мало контактов.

НА КОРАБЛЕ ДУРАКОВ

1
Вишни жадно жрёт! обвили ствол
Мачты. Пьют и хрюкают другие
Ложных истин, и тюльпан расцвёл
Глупости, а рты кривятся злые.
Укусил политик тех и тех,
Те и те искусаны банкиром.
Что страшнее: скука, или грех?
Будем же грешить теперь всем миром.
Хорошо на корабле таком,
Наплевать, что в бездну мчится он.

2
На корабле дураков
Кто- то кричит козлом,
Другой сыплет суммой слов,
Бестолковых притом.
Пьяный бред бытия
Слишком любезен нам.
Плавал, увы, и я
Сам, видел небо над.
Вишни цветут на стволах
Мачтовых, жри — не хочу.
Много политиков прах
Приравняли лучу.
Псевдоучёный взвар
Учёнейших дураков.
И оголтелый пиар
Актёрских мечтаний и снов.
Спрыгивай с корабля!
Вплавь берегов ищи.
Умная есть земля —
Золотые над ней лучи.

* * *

На них свои у Бога планы,
Коль в катастрофе уцелели.
Заложники нелепой плазмы,
Мы ведать можем что на деле?
Рецептов мало, страха много,
Несправедливости в избытке.
Таланта скривлена дорога,
Иль жизнь его висит на нитке.
А спекулянта и банкира
Действительность великолепна.
Что скрыто за пределом мира,
Нам не проверить, и конкретно
Расплат и воздаяний вряд ли
Представим сущность. Очень грустно.

С собой играть бесплодно в прятки,
И небо так пугает — грузно.

* * *

Для кого-то может быть разминка
перед чем-то важным эта жизнь.
Скромная и серая тропинка,
После смерти — световые виражи.

КОША

(стихотворение в прозе)
Полуподвальный этаж, где размещается контора, торгующая цветами, интересен детям из этого подъезда Кошей: так зовут толстую, крупную, чёрно-белую кошку.
Они стоят у открытого окна: мальчик и девочка, и довольные, радостные, повторяют: Коша! Коша!
Тётки знают детей, а кошка мирная, не тронет, не оцарапает.
За мальчишкой стоит отец, и видит в глубине конторы соседа — догадывался, что подрабатывает, возит что-то…
Сосед сидит в глубине — кажется, аквариума, тётки болтают с детишками, тянется апрельский вечер, и сейчас побегут дети на площадку, будто зовёт она.
Коша спрыгивает с подоконника, и уходит.
-Всё ребятки, ушла, — говорит тётка, затворяя окно.

* * *

Мыслей огурцы и помидоры
В мозговой замешаны салат.
Вкусно? страшно? но в салате сора
Не бывает — сам и виноват
В нём — смешал небрежно, вышло плохо,
И… здесь не при чём совсем эпоха.

* * *

Мне никто никогда не помог,
Извлеченье какого урока
Мне дало бы из этого прок?
Что действительность очень жестока?
И железобетон наших дней
Эзотерики истин серьёзней.
Золотых бы весёлых лучей
В яви косной, утробной и грозной.

ПЛЯСКА СМЕРТИ

(стихотворение в прозе)
Пляска смерти выплеснута со старинных картин в реальность — вон скелет обнимает президента, с восторгом вещающего о новых видах оружия…
Вон он плетётся за поэтом, ноющим — правда, про себя — о безденежье и отсутствие признания.
А вот — сидит в кресле против банкира, подписывающего бумаги, что разорят многих, многих… за каждым из которых маячит скелет.
Разные ли скелеты?
Да нет, в общем одного примерно устройства, и время не переделает их, как не отменит пляску смерти — ни ту, хороводом на старинных картинах, ни всегдашнюю, не видимую обычным оком в жизни.

АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ И МЫ

(стихотворение в прозе)
Мы — как опровержение социализма Андрея Платонова, овеществление попранной мечты, или разорванной в клочья иллюзии…
…летают клочки буроватого, не приятного цвета — эзотерики говорят, что таков цвет греха.
Работа?
Лучше спекуляция.
Памятники поэтам должны быть низвергнуты, и, разумеется, учёным: памятники банкирам-спекулянтам — роскошно-помпезные, как их жизнь — скоро украсят бытие столицы, бурлящей рекламой, захлёбывающейся от потуг новой буржуазии и нового мещанства организовать себе «красивую жизнь».
Никакого общего дела — все дела конкретно для себя!
Ложь, как норма, убийство, как вернейший способ устранения помех.
Что? Это человек? Да, бросьте — человек я, а он — просто помеха на моём пути.
Змеиный эгоизм шипит и извивается в полном и плотном восторге.
Необычайная густота платоновского языка раздроблена нынешним волапюком, где компьютерные диковатые словечки мешаются с воровским жаргоном, ставшим любимым всеми — от политиков до шарлатанов: впрочем, эти категории похожи.
Много похожего: художественная продукция, сериалы, бесконечные, забористые шоу.
Пошлость в засаленном халате сыто зевает у телевизора.
Великая утопия великого Андрея Платонова обернулась крахом, и мы радостно участвуем в нём, ловя объедки с не видимых столов победителей: столь же мерзких, сколь и самодовольных.

* * *

В трёх комнатах полно вещей,
Все старые, в разводах, пятнах.
Хозяйка пьёт, не пить страшней,
Чем пьянство из не аккуратных.
Давно похоронила дочь,
Теперь с ней только две собаки.
Пьёт периодами. Точь-в-точь —
Быть трезвой, точно жить во мраке.
И спит с собаками она
На старой, будто жизнь, кровати.
И чувствует — обречена,
Понять на что — вот было б кстати.

ТОЛЬКО ДВА ПРИМЕРА

(стихотворение в прозе)
Три комнаты завалены вещами — все они старые, в пятнах, в разводах, перемещаться среди них тяжёло; тем не менее в квартире две собаки, пьющая периодами хозяйка и старуха-мать.
Работая в аптеке, хозяйка временами берёт за свой счёт — и пьёт, пьёт — только вино: беспробудно, горько…
Дочь она похоронила пять лет назад, и собаки всегда, даже когда пьёт, рядом с ней, и спят они с ней — на большой кровати; она обнимает их, плачет…

Инженер в советское время, в постсоветском пространстве потерялся, было, — потом, будучи мобильным, подвижным, стал торговать косметикой, содержал и сына, быстро превращающегося в пожилого, и жену, так и не нашедшую работу.
За восемьдесят, но бодр, — уходит (в иные пространства) красиво, седеет, морщины режут лицо.
Сын без семьи и работы, и всё в отце сжимается, когда думает об его будущем.
Жену и маму похоронили, остались вдвоём; и бегает всё старик по Москве, торгует косметикой.
В последнее время биодобавками ещё стал.

Только две судьбы, только два примера.
Можно в них найти исключительность?
А согревающую небесную любовь?
И в основном из таких примеров и состоит человеческая плазма: бурлящая, страдающая, однообразная, хоть и достаточно пёстрая.

* * *

Тошнило от Брежнева, ныне тошнит от Путина,
К блевотине так давно Россия приучена,
И как не отвратно во рвотных массах тонуть?
Ужели — это и есть особый путь?

* * *

Гнездилище монстров серьёзных
Сердце твоё.
Этот из самых грозных —
Песню гордыни поёт.
Тот с пиловидным носом
Тщеславием пилит, силён.
Шумят все. Не слушай, брось их!
Слушаю я, или он,
Спрятанный где-то в безднах
Меня?
Жизнью из бесполезных
Жил я, себя бременя.

РИТУАЛЫ

(стихотворение в прозе)
Выдуманных ритуалов суммы, кусты, конструкции — своих, более давящих, чем церковные, сквозь которые много лет назад пытался прорваться к чему-то высшему.
Начинать нечто делать только после того…
Плюнь, попробуй просто, без этого…
Страшно, не получится…
Газету, или журнал с публикацией стихов или прозы в шкаф, к другим, убрать можно только на следующий день, после того, как получишь.
Убери сразу — ведь после часа эйфории начинает раздражать.
Нет, нарушение ритуала страшит, как развал системы.
Жить внутри этих ритуалов — это помимо монстров, вселённых реальностью в сердце; но выдумка ритуалов — следствие жизни, как бесконечной полосы неудач.
И постоянное ощущение кого-то не зримого, жестокого, кто так запутывает жизнь, что ничего уже не исправить, и тем более не понять.

* * *

Сновидческий отпустит лабиринт
В действительность, что растворится скукой.
Писать — когда-то счастье! — стало мукой.
А думал свой словесный строил Рим.
Сереет утро, вял и квёл апрель,
Намечены едва тугие почки.
С утра в сознанье иногда листочки
Мерцали, а теперь чернеет щель.
Сновидческий закручен лабиринт
Достаточно серьёзно и красиво.
И он тебе теперь — как перспектива,
Поскольку жизнь — как с раны с кровью бинт.

НИ ПРО КОГО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ

(стихотворение в прозе)
Он был крепкотел, занимался спортом, шумен, весел, жил в общаге.
Он был краснолиц, и учился неплохо.
Ты работал (таскался на службу, как говорил) в библиотеке ВУЗа, где он учился, и ходил качаться в ту же качалку, что и студенты, почему и знал многих.
К иным забредал в гости в общежитие, и любой приход превращался в феерию выпивки — хотя употребляли в основном сухое вино.
Да! это же был конец 80-х… Неужели?
Сильно поразился, когда к тебе на работу заглянул человек, предъявивший удостоверение — милиции, или КГБ? — уже забыл, и спросил студенческий билет приятеля — билеты брали в залог под выдаваемые книги.
Попытки узнать, что натворил ни к чему не привели, а документ был забран.
Больше никогда не видел — человека.
Как звали его?
Как-то просто… да.. О! Витька Зайцев.
Кем он стал?
Избежал ли суда? разбогател? спился? уехал за кордон?
Любой вариант возможен, как возможен, скажем, с Незнайкиным — отличником, атлетом. прогульщиком, выпивохой, у кого не было нескольких пальцев и по бедру тёк огромный шрам — последствие автокатастрофы в детстве; но Незнайкин — не обладал никакими комплексами.
Что стало с…
Ни про кого ничего не знаешь.
Юношеские эти приятельства испарились, будто вода.
И ты чувствуешь себя дремучим стариком, а смех мальчишки, позднего твоего ребёнка, не меняет ощущений.

ЭКЛЕКТИЧЕСКИЕ БАЛЫ

1
Бал, эклектический весьма,
Где Ламия тех, из Макбета
Зовёт… В ночи довольно света,
К тому ж — уже царит весна.
Гомункул в глобусе плывёт,
Лучами золота играя.
И пляска смерти: хоровод
Весёлый мчится, не теряя
Костей… Взирает вечный Сфинкс
На распоясавшихся духов.
Алхимик продолжает думать,
Как можно — и серьёзно! — Стикс
Использовать в трудах своих.
Лемуры носятся, играя
В лопатки; всполохами грая
Отмечен каждый новый стих,
Какой старик произнесёт,
Ногами в бороде запутан.
Нет-нет — и золотом блеснёт
Весьма таинственная утварь.
Шипит во тьме единорог,
У змей вдруг вырастают ноги.
Земля раззявится, как рот,
Всё ваше проглотив в итоге.

И одинок, что в ступе пест,
Свой мозг придумщик бала ест.

2
Геката — тёмная богиня —
На Одина шипит змеёй.
А Посейдон трезубец свой,
Пространства искривляя линии,
Метает в двадцать первый век,
Где человечий муравейник
Не может расколоть орех
Бессмертья, ибо страшным веет
От смерти… Просвети, Аид.
Живых трёхглавый пёс не пустит.
Насколько пенье Аонид
Сознание освободит
И от расчётов, и от грусти?
Проходит Один в сотый раз
Под видом странника, но цели
Всегда различны, и как раз
В неведенье мы преуспели.

* * *

Рота солдат — по пояс раздеты —
Рробегают сквозь утро и лето.
«С добрым утром» программа из окон звучит.
Собираются на работу папа и мама.
Жёсткая школьная форма упрямо
Не желает стать мягче. Советский вид.
Вспоминаешь за 50 с ностальгией,
Замороченный ныне жизнью-стихией
На инстинктах, где эгоизм, как царь.
Пестрота настоящего, ослепляющая,
И вспоминается чудная, страшная, та ещё
советская явь, прочно скрытая в памяти ларь.

* * *

Гламурные поэты,
Гламурные стихи.
Приятные сюжеты,
И никакой тоски.

О, гедонизма краски,
Очарованья гниль.
Жизнь авторов прекрасна,
Коль подходящий стиль.

Как манекен — без крови
Поэзия должна
Быть — главное условье
Гламура, и она

Должна духами пахнуть
Хоть стёба, хоть игры.
Игра во много партий —
Черней любой дыры.

* * *

В пионерских галстуках ребятки,
Пыльные дворы, летает мяч.
От былого ощутимо пятна
Ощущаешь в сердце… был горяч,
Или нет… Но детство было точно.
Солнцем золотящийся апрель.
А всегда действительность не прочна,
И размыта, будто акварель.

* * *

Груши, падая, сшивали будто
Воздуха не зримые слои.
Дача. Детство. Мы играли бурно
Сбратом, яви бередя слои.
Со своим двоюродным встречаюсь
Редко-редко ныне. Вспомнил звук
Падающих груш в апреле вдруг,
Во дворе с сынишкою играясь.

* * *

Смерти нет! конечно, смерти нет —
Но — перемещение в сюжет,
Не похожий на привычный здесь,
Числа там сулят иную весть.

Есть лишь смерть! Царит она одна.
Кладбища страшит величина —
Тут равнины и холмы крестов,
Будто нет у смерти берегов.

Между ощущеньями двумя
Жизнь всю жизнь, как пальцами, меня
Держит, разомкнёт: узнаю — есть
Смерть, иль только световая весть.

* * *

С бубенчиками — мол, дурак,
Но околпачены другие.
Так, Уленшпигель хитрый враг
Тем, кто монеты золотые
Излишне возлюбил — попам,
Князьям: их отражает криво.
Бессмертье — что за перспектива?
Своё он щедро дарит нам.

* * *

Как серебро бела бумага,
Ещё не тронутая словом.
Мозг пуст, как старая баклага,
И аппарат стиха поломан.
Монеты серебром сверкают,
Их покупаю иногда я.
Стихи сознанье выжигают,
Давая жизни оправданье.

* * *

Рифмы добывая, как руду,
Заигравшись, попадёшь в беду
Сложности, а быть должна проста
Стихо-высота.

* * *

Я палач, я вытяну из вас
Нервы, если ваш наступит час.

Будете стонать, мне всё равно —
Дело вот такое мне дано.

Психики я не имею, есть
Камень вместо. Ну а пить и есть

Обожаю, истерзавши плоть.
Говорят над нами есть Господь.

Я палач из дебрей временных,
Где жестокость — пласт из основных.

Я зеваю… Мутно клонит в сон,
И совсем не будет страшным он.

ЧЕЛОВЕК И ЕГО РОЛИ

Роли атакуют человека,
Что играл их много лет. Порвать
Норовят, иль просто жизни вектор
Изменить. Мог здорово играть.

Что-то мямлит постаревший Гамлет.
Фауст ноет: надоело всё.
Дон Кихот разучивает гаммы,
Испытав насмешки колесо.

Иль бандиты грязных сериалов
Целятся в актёра: получи!
Он, заложник собственных кошмаров,
А мечтает увидать лучи.

Нечто золотое, лучевое
Надобно ему, чтоб дальше жить.
Ибо принимать в себя чужое
Страшно, как богатства властный жир.

* * *

Избыточна энергия моя,
От перламутра оной пропадаю,
Вновь возрождаюсь к теме бытия,
За ней мерцают золотые дали.
От мистики энергия моя,
Источник оной не понятен мозгу.
И крест она и счастье бытия,
А по-другому объяснить не можно.

Посредине, как гора, собор,
Готикой игольчатой прошитый.
Что узнаешь, человек, собой,
Тем и будешь — нежный ли, сердитый…

* * *

Лиц не видно, краски тусклы,
стёрто старое былое.
А считал, что жить искусство,
знать, искусство больно злое.

Иль, не овладел подобным?
Время катится под горку.

День дан солнечным и бодрым,
настроение негодным.

Отчего? не понимаешь.
Время движется скачками.
Детство промелькнуло, знаешь,
счастье поднято на знамя
было… Что теперь? узоры
зрелости однообразны.

Или старость? много сора
в голове. Так несуразно.

* * *

Кружево снежное, но
чёрное, соткано мартом,
вроде красиво оно,
данное, в общем, стандартом.
Если учесть, что один
мартовский день остаётся,
кружево это хотим
сдать поскорей в лавку солнца.

ЛАВКА СОЛНЦА

В лавке солнца можно света
Одолжить.
Представляю! лавка эта
И даёт нам право жить.
Без неё — куда податься?
Никуда.
Только свет дан, как богатство,
Господа.

* * *

Моменты сопричастности всему —
В тебе шумят восточные базары,
Ты никакую не увидишь тьму,
Но бирюзой горящие мазары.
Сколь ожерельем космоса сейчас
Ты опьянён? Но трезвость сокровенна.
И вот тогда ты ощущаешь связь
С пульсирующей данностью вселенной.

ФРАКЦИОННЫЕ ТРЕНИЯ

(стихотворение в прозе)
У партии Наглости и партии Большого Хапка серьёзные фракционные трения: вторые считают, что вполне можно действовать открыто, ибо биомасса всё равно ничего не сможет противопоставить нахрапу и напору самых агрессивных и алчных — то есть лучших — представителей общества, а партия Наглость утверждает, что стоит ловко камуфлировать собственное обогащение — или что может случиться.
-Лопухи! — орёт мордастый, из Большого Хапка с трибуны в зале, сверкающим лаком дорогой мебели. — Что случится-то? Кто нам помешает, или хотя бы возразит? Наши счета им недоступны, банки не подконтрольны. Налоги мы задвинули такие, что пальчики оближешь.
-Сами вы лопухи! — Кричит представитель Наглости — Вдруг котёл взорвётся? Бедность-то биомассы зашкаливает.
-Чушь какая! Пусть зашкаливает! Войска мы хорошо финансируем, спецслужбы давно наши, всё отслеживают, оппозиция — бумажная, а другую мы убьём. Всё спокойно.
Они спорят — но довольны спором, лица их лоснятся, действительность великолепна, ничего не грозит.
Партия Совесть разгромлена, а о чести и порядочности не помнят даже некогда бодрые писаки.
И других партий нет в стране.
Она полностью захвачена представителями двумя партий.
Биомасса копошится внизу, ищет еду…

ВЫГЛЯДЫВАНЬЕ ИЗ СВОЕЙ БЕЗДНЫ

(стихотворение в прозе)
-И, если не секрет, как чувствуешь себя в шестьдесят?
-А как и в пятьдесят примерно. Только больше всего болит. И — понимаешь, насколько пора готовиться к смерти.
-А я всегда считал, что после пятидесяти жизни нет.
-Разубедился?
-Да не очень… — И смеётся… — Ладно.
У каждого внутри телесного мешка, привычного до избытка, достаточно обвалов и взлётов, и очень много непонимания процесса жизни, точно зашифрованного, но… любой разговор, даже и такой, поздравительный сначала — выглядывание из себя, из своей бездны.
Чуть легче становится.
Правда, на пять минут.

* * *

Могильную плиту представил: надпись:
Поэт — его фамилия и проч.
Тоска взяла, прошёл по сердцу надфель,
Внезапно в день вошла, чернея, ночь.
Писал, писал. Печатался. Он мало
Известен. Денег — крохи. Крошка сын.

Отец заплакал, будто жизнь пропала,
заплакал — пожилой, не без причин.

* * *

Очень вялая, как старый клоун
Не поднимет настроения капель.
В снег март очень плотно окантован,
Сбита времени как будто цель.
Ручейков зигзагам не пробиться
К бурности, всё дадено вот так.
Всё же сжился с ролью очевидца
в пятьдесят, и не совсем дурак.

НОВЫЕ ВИНА НЕ НАЛИТЬ В ТАКИЕ МЕХИ…

(стихотворение в прозе)
Кто рассчитал время на светофоре именно вот так?
Согбенная бабка, постукивая стёртым костылём, едва успевает перейти, чертыхающийся водитель иномарки, всё же пропустив, газует резко.
Все тащат вербочки: красные стебельки и серо-белые, нежные барашки: покупают в церквях, в ларьках около церквей, хотя горы снега настолько не соответствуют первому апреля, что депрессия логична, как седина небес.
Покупают, несут в сумках, в свёртках, стоят на светофорах, идут домой…
Страстная будет самой заурядной: даже не в смысле жареного мяса. колбасы, пирогов — а в плане обычной суеты и ругани, резкости, поедания друг друга…
Ешьте, что хотите, но — не друг друга…
Идёт наоборот — давно, закоснело, логично.
Кто рассчитал время на светофоре так, что старики не успевают?
Почему наверх, к власти, продираются худшее, играя на пороках человеческого состава?
Праздные вопросы, обращённые к седым небесам, не подразумевающим ответов…
Просто человек, за короткое время так перестроивший психику свою, что стал уже не совсем человеком — или совсем не человеком: Иисус Христос — давно сказочный персонаж для нас, опутанной массой пустых легенд и кривых толкований.
Есть дело только до дела: как это здорово зарабатывать деньги!
Как роскошно сияет реклама!
Ура! какой яркий мир…
Люди с уныло-серыми лицам и, с глазами, напоминающими дохлых устриц тащат вербочки, соблюдая традицию столь обветшалую, что и новые вина не налить в те мехи…
Но бабка всё же успела перейти — жизнь её продлилась чуть-чуть.

* * *

Увлекательное дело
Делать деньги:
Хитрость развивает, алчность,
Превращает в динозавров,
Да, под речи про державность
Много хапнем… Даже завтра.
Увлекательное дело
Делать деньги —
Вас от мягкости уводит,
Человечности тем паче.
А кому нужны: уродливы,
Как отметки неудачи.

* * *

Вербочки несут старухи,
Молодые их несут.
До Христова ли им духа?
Лишь традиции маршрут.

До Христова ли им дела?
Иудеи жаркий край,
Где Христа страдает тело.
Сыне Божий, погибай! —

Мы понять тебя не сможем,
Всё к формальности сведём.
Вербочки приятны… Что же?
Вот их и домой несём.

ЗОЛОТЫЕ ЯБЛОКИ

(стихотворение в прозе)
Вихрь завернулся столбообразный, играя чернотой с золотисто-багровыми просверками, и молодую девушку, точно с корнем вырвало из жизни: её вопрошали зыбкие голоса: руки? ноги? глаза?
Очнувшись слепой, она, зная дорогу наизусть, ковыляла до дома, и там ждал её незнакомец: он был прозрачен, точно прошит золотым сиянием.
-Я… — дальше следовало имя знаменитого святого…
Скудный быт, деревянный дом, работящий муж, соседи.
Одной предсказала астму, другой — мёртворождённого младенца.
Сарафанное радио заработало на всех оборотах — к слепой девушки шли, ехали, потом люди сливались в потоки…
…говорили, что все спецслужбы страны работали на неё, собирая данные, снабжая информацией; были свидетельства знаменитых писателей, актёров, режиссёров, врачей — мол, действительно, силой обладала необыкновенной…
Прозрачный, золотистый святой всегда был с нею, но никто не видел его.
В саду зрели золотые яблоки, и помощники, каких у неё было хоть отбавляй, собирали роскошные урожаи.

* * *

В зигзагах красных времена…
Вчера я встретил незнакомца,
Смотревшего на шарик солнца,
Потом сказавшего: хана…

И — остро глянул на меня,
Змеиные глаза чернели.
Зажмурился я. Жизнь одна.
И ею дни мои болели.
Когда раскрыл глаза, пропал
Мой незнакомец. Было страшно.
Плыла в зигзагах чёрных башня,
Страшнее черноты зеркал.

* * *

Продукты питания, плюс
Доски — блестят полировкой,
Тем и живём.
Материальности страшен груз,
И тащим его со сноровкой,
Ещё от успеха поём.

* * *

Никогда ничего не планируйте. Платаны шумят,
Листья не знают планов, кора тем паче.
День — капля природы, красоты капля сад.
Никогда ничего не планируйте, не дождётесь удачи.
Старый китайский поэт возле пруда сидит,
Карпы всплывают, покинувши недра чёрные.
Разное соединяется, мешается колорит
Сложных жизни картин, а краски бывают ли вздорные?
В общем, не планируйте ничего никогда,
получите улыбку Чешира кота.

* * *

Шагрень сжимается, твои
желания не исполняя.
Портрет стареет, и слои
лица ужасно искажая,
пугает грешного едва ль.
Шагрень сжимается. Жизнь тает.
И о расплате вам печаль
сознанье солью разъедает.

ДИПТИХ ОБ УЛЫБКЕ

1
Шиповник красный.
Ягод из
Отвар полезен. Это точно.
Кот улыбается. И жизнь
Смешна, пусть даже раскурочена.
Шиповника цветенье вдруг
Поэта-мистика пугает,
Как воспаленье, но испуг
Улыбкою кота растает.
Иллюзии — улыбка то ж
Растаивают очень просто.
Напрасно будущего ждёшь,
Шип может уколоть так остро.

2
Надежда ваша есть улыбка
Кота Чеширского — вот-вот
Она растает, всё так зыбко,
И много сгустков разных воль.
И планы ваши то ж улыбка,
заложники чужой игры,
Жизнь понимаем мы не шибко.
И больно от судьбы-иглы.

* * *

Жизнь процесс отъёма жизни просто.
Сколь Иова образ опроверг
Это утверждение? Но проза
Яви, скучный вторник, иль четверг
Подтверждают оное серьёзно.
Жизнь процесс отъёма жизни есть.

Грустно март сочится, больно розно
С радостью, — она порой, как весть.

* * *

Старуха, палкою стуча
На красный дёрнулась, и парень.
Зелёный брызнул: ярый пламень
Свободы. Счастья! Ча-ча-ча,
Так парень напевает сей.
Спешит и дядька красномордый.
Красотка, вид надменно-гордый,
Философ с массою идей.
И все равны. И худ апрель
В начале, очень много грязи.
Но солнце пишет акварель,
С грядущим обозначив связи.

РАССОЛЬНИК

(стихотворение в прозе)
-Сначала картошку, сынок. Мало порезал, наверно.
-Да хватит, мам.
-Два солёных огурца натри на тёрке, но это в конце. Картошку, две горсти овсянки, перловка кончилась давно. И минут пятнадцать пусть кипит. Будет рассольник.
-Хорошо, ма. Иди ложись.
Она уходит в свою комнату.
Она старая, мучит давление, скачет постоянно.
Он пожилой — безбытный, безденежный поэт, погружённый в капсулу свою, как в проклятье.
Он засыпает картошку, овсянку, и ложится на кухонную тахту сочинять никому не нужный стишок.

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Рукав Центавра и рукав Стрельца,
Диск, и ядро, и пролитое млеко.
Легенда древнегреческая лепа
Историю давала для мальца
Двенадцати, что мифами болел.
О! Млечный путь! за бездной снова бездна.
Пространство бесконечно интересно,
Хотя бы бесконечной суммой тел.
Ядро — сгущенье, рукава блестят,
Переливаясь драгоценной пылью.
Планет разбитый грандиозный сад,
Он весь пронизан своеродной былью.
Летит Земля, как велика она!
И как мала, когда считать по сути.
Ты сам так мал, что бедный ум пасует
Пред млечной силой — что за глубина!
Огромности взыскующий — её
не может получить.
Анданте Данте
Звучит из мира — не представить даже
Такой тебе, не посетить ещё.
Сороковая Моцарта дана
Миров астральных цифровым сгущеньем.
И смерть быть проводницею должна
К столь мало представляемым лученьям.

КАК И ЖИЗНЬ

1
Уволившись со службы, утром
Полы мыл, раковину тёр,
Плиту…Жизнь чувствовал абсурдом,
Для оной прост, вот если бы хитёр.
Жить есть на что… Плиту мыть надоело
И раковину, всё же мыл полы,
Проваливаясь — адовое дело! —
В ту пустоту, где не найти углы.

2
(стихотворение в прозе)
Тридцать с гаком лет ходил на службу — маялся, тяготился. Уволился, — мы проживём, сказала мама. Себе оправдание находил: поэт, мол, много печатают. Однако, встав в первый, свободный от службы день, ухнул в такую пустоту.
Стал мыть полы, потом тёр раковину, плиту, делал медленно, чтобы время быстрее шло.
Годы — утром — так.
Потом — раковина и плита надоели.
Остались полы. Затем стало шалить давление, превратив и мытьё полов в муку.
А что? можно и так описать жизнь, коли стихи всё равно ушли в песок.
Как и жизнь.

МНИТЕЛЬНОСТЬ

(стихотворение в прозе)
Толстый седой сосед прошёл мимо, не ответив на приветствие.
Странно стало.
Вчера, когда гулял с малышом на площадке, бабушка малышки соседки жаловалась: Коляску у нас украли, представляете? В дворницкой замок вскрыли, и… Думаем — сосед ваш.
Он обалдел.
-Это какой?
-Лёнька этот. Поругались с ним из-за машины, где ставит, и отомстил так. Коляска сорок тысяч стоит.
Не поверил.
На другой день видел милицию с соседкой, но соседа не дождался.
И почему тот прошёл, не ответив на приветствие?
Ужасно из каких нелепостей делается мозаика жизни, ужасно.

ШЛА СТРАСТНАЯ НЕДЕЛЯ

(стихотворение в прозе)
Отбросив лопатку, который скалывал лёд с детской площадки, малыш с криком: Киска, киска! — кинулся за тощей пегой кошкой, взлетевшей на сугроб, соскользнувшей вниз, забравшейся под машину.
Малыш остановился, расстроено обернулся к отцу:
-Папа, я хотел киску…
-Малыш, ты не поймаешь её, она ещё и оцарапать может.
-Я хотел взять домой.
-Что ты, малыш, это невозможно — она всё побьёт и не будет жить с нами. Она же живёт на улице.
-А ей не холодно?
Начало апреля было вполне зимним, и снег — буро-грязный, ноздреватый, чёрно-изодранный — был уродлив.
-Нет, сынок. Она греется. Вон видишь в доме отверстие? она прячется там, и ей тепло.
Малыш успокоился, вновь подхватил лопату, и стал дальше скалывать слои льда.
Шла Страстная неделя.

* * *

Хороший мальчик чистит снег,
Плохой ему мешает.
Как так? совсем не понимает
Труд полюбивший кроха-человек.

Потом они врастут в другую жизнь,
Не факт, что станет гадиной мешавший,
И превосходным чистивший: трюизм
Таков обыкновенной жизни нашей.

* * *

И последние станут первыми…
К современным поэтам тоже
Применимо, коль всходят ничтожества,
И затёрты творящие перлы.

* * *

«Дефлорация» — Авсония центон.
И пикантна тема, столь от жизни.
Действует самец умело — он
Разрывает плоть, к посеву призван.
Красота? да ладно вам. Всего
Физиологичные триумфы.
Кровь и стоны. Больше ничего.
(В колумбариях со прахом урны).
Женщина теперь. Хотя восторг
Не испытан, — узнал мужчина
Оный…
Загорается восток.
Для восхода есть всегда причина.

НЕДРА РОЯЛЯ

(стихотворение в прозе)
Вскрытые недра рояля, ясные настройщику, как хирургу ясна физиология тела… где боль, мешающая звуку? Колки, механизмы, натяжки: материальное хранилище звукового вещества; инструменты готовы к работе; любовь к ней входит золотистым стержнем в сознание. Медленная красота плавных движений, возрождение устройства, готового дарить звуки, в каких сгустились неведомые нам астральные пространства.

* * *

Витки змеи, обманный финт,
но маленький мангуст сильнее.
Со смертью невозможен флирт,
и бой не тянет на идею.
Рванула кобра вбок,- мангуст,
в прыжке перевернувшись, шею
Ей прокусил, и лёгкий хруст.
Тут не выигрывают змеи…

ПРОСНУТЬСЯ САМИМ СОБОЙ…

(стихопроза)
Человек, обогнавший в кружение метели, в серебре январском, был отцом, был очень похож на отца.
Я догоню тебя, отец, всё станет ясно, наконец.
Он догнал человека в кожаной скрипучей куртке, которую мама привезла много-много лет назад из командировки в Польшу; он зашёл вперёд, чтобы убедиться (хотя и так знал это), что человек сей не мог быть давно умершим отцом, но — просто похож на него конституцией, походкой, одеждой.
Зачем так рано умер ты, отец? зачем так было? что за чёрный, грозный собор встаёт? я вовсе не мудрец, и понимаю — мне меняться поздно. Я в том же возрасте, отец, в каком ты умер. Снег пушит. Бела бумага. И под ногами непонятный ком. И в старый храм войти нужна отвага.
Неоготический, громоздкий, с щелями света в стрельчатых окнам, выросший в сердцевине переулка. А для чего внезапно вырос? как будто переулку минус…
Наметённый на ступени снег.
…а за вратами страшный грохот: штанги взмывают вверх, и падают, стукаясь о помост, роняются гантели, гири…
Тренер, с торсом, перевитым мышцами, подошёл к нему.
-Хотите позаниматься?
-Я думал совсем о другом!
-А… это… Тут давно нет собора.
Акустика громоздка, тяжела.
Атлеты бродят, кругом — никакой религиозной атрибутики, сияют высокие зеркала, отражая тела разной степени натренированности.
…атлеты бродят, никакой религии, метель гудит за окнами, бела,
гудит, звучат её колокола,
и есть в них нечто важное, великое.
С отцом не встретился, и не в собор
попал — в зал атлетический…
Светает —
ну а проснёшься ли самим собой —
никто не знает.

ЗМЕИНЫЙ ДОЖДЬ

(стихотворение в прозе)
Змеиные дождь, коварный, весь воздух его — как трава: жалит, не убивая, отвратительный в апреле…
Дикий, рваный грай несётся с берёз возле красного, как огонь, храма: грозный, предупреждающий… о чём?
Не заходите сюда? Столкнётесь с таким обилием лжи, что захлебнётся душа?
Или — не проходите мимо?
Три бомжа — сиво-бородатые, гундосящие — пьют на скамейке сквера, разбитого возле храма.
Змеиный дождь сворачивается, уходя в воздух, как в траву.
Страстной вторник не отмечен ничем.

* * *

С крыши взлетают голуби.
Бледное небо апреля.
Снег ноздревато-бурый,
Сбиты реальности цели.

Худо дана Страстная,
Или уродство погоды,

Столь неуютной ныне,
На нас опускает своды,

Дабы вспомнили бурый
Цвет суеты и денег.
Бурый — он цвет греха
Что же тут делать…

МОГУЩИЙ, КАПРИЗНЫЙ…

1
Могущий так много и капризный,
Пальцем ткнёт, и скажет слово он —
И ничтожный человечек признан
Будет лидером, а голос — звон.

В очередь к нему, но он — капризен.
Тот мечтал о славе золотой,
Слышит: Худоба! — и вот зализан
Возвращается домой с бедой.

Так со всеми: мне нужна лопата,
Телескоп дают, что делать с ним?
Путаница яростна, богата,
И нелеп наш жизненный режим.

2
(стихотворение в прозе)
Могущий многое, он капризен, своенравен, своеволен, и…
Слава! он ткнёт пальцем в совершенное ничтожество, и тот становится знаменит.
Власть, — слышит алчный пузан, и вскоре оказывается на троне, чтобы пожирать и деньги, и судьбы людские.
Очередь к могущему велика и пестра, люди толпятся, шумят, каждый таит в себе надежду, как заветное зерно.
Сей, мечтавший о капитале, слышит: Худоба, и, удручённый, возвращается домой, тая на глазах.
Этот мечтал и вправе был думать, что мечты его не безосновательны, о научных достижениях, а слышит — Лопата… и тащится, потеряв куль надежд, безнадёжно копать грядки.
Как распределяются дары сии?
Никто не знает.
Никто не видел дающего.
Но каждый ощущал на себе его капризный, насмешливый нрав.

А МАЛЫШ УЖЕ СПАЛ

(стихотворение в прозе)
Шаля и прыгая, вернувшийся с матерью малыш в шутку бодал отца, и попал по очкам — единственно удобным очкам очень близорукого человека: упали, вылетело стекло.
Малыш, растущий в капсуле тепла, замер от криков; отец ползал по полу, ища крошечный винтик, и в глаза лезли серые сгустки пыли около высокой тумбы в коридоре.
-Мы же просили вести себя хорошо! — повторяла мать.
-Я больше не буду! — твердил, как заведённый, плача, малыш.
Отец прикручивал уже винтик, вправлял стекло.
-Сейчас обедаешь, — сказал он жёстко, подло зная сладость гнева, — и спать, как в саду!
Малыш вернулся от врача.
Его выписали.
Он ел, судорожно хлюпая, потом безропотно, покорно, пошёл к кровати, разделся.
Отец читал ему сказку, чувствуя, как самому становится неудобно за вспышку гнева, чувствуя суммой столь многое, что…
А малыш уже спал.

* * *

Стенька и Пугач с одною
Стороны, с другою Нил
Сорский — код сокрыт, не скрою,
Русской святости и сил.
Как блаженный Лобачевский.
Ломоносов, как борец,
Или — рудокоп, и — резкий,
даже грубый, наконец.
Так, весны нежней Чайковский.
Из библейских сверх-пластов
Достоевский, и толстовский
яростный порыв таков.
Тороват купчины рыжий,
бородат, мошна важна.
С хитростью отменной, лисьей
Церковь сделалась грешна.
Век пятнадцатый соборный,
Как Рублёва нам постичь?
Скоморох, по сути, скорбной
Песней, ум вам рад палить.
Восемнадцатый шикарный
Век — балы да парики.
А в низинах — день базарный.
Запах чудный от реки.
Нагноение — прорвётся
Яростью известных дел.
Матросня стреляет в солнце,
Груды наваливши тел.
Души вверх всегда тянуло,
Грязь внизу всегда густа.
Так и жили. Много гула.
Много дарит высота.

* * *

Рисковали, вскрывая трупы —
Был запрет, кто нарушит — казнь.
Отрицать дерзновение глупо,
И почти преступен сарказм.
Дерзновение, знанье дающее,
Ныне оным богаче мы.
Неизвестности дозы, несущие
Шаровые заряды потьмы,
Разрушали, вскрывавшие трупы.
Но психический дерзких состав
Не представить, и пробовать глупо,
И, стараясь, ты будешь не прав.

* * *

Инфекции, бактерии, грибки —
Коррекция действительности нашей,
Когда мы злонамеренны, грубы,
Узнаем силы оных полной чашей.
А не фантазии сие твои:
Тут доказательств нет, и быть не может.
Действительности разные слои
Сознание твоё весьма тревожат.

* * *

Пласты действительности древней…
Как в представленье нашем от-
свет могут обрести? Плачевный
Ответ. Сегодняшним живёт
Любой, представить не способен
Изобретение огня
И колеса. Как путь подробен
Был, тяжек сколь в пределах дня.
Как открывали силу семя
И речи? Колдовство и проч.

И ясно, наравне со всеми
Я не пойму. Там будто ночь.

* * *

Раскисает, расползается, что ткань
Снег в апреле — вяло, очень слабо.
А весна уже желанна так,
Что желанья велики масштабы.

Время моментально, и оно
Замедленью тусклому подвластно.
Уточнить реально не дано
Механизмы жизни, что согласно

С разными законами трудясь,
Вечно производят темы жизни.
С прошлым обоснованная связь,
Будущего нам дарует призмы.

Побежал бы я вдогонку,
Про миры ей нёс бы чушь,
Приголубил бы девчонку,
Как навек влюбленный муж.

Видно в сердце отболело…
С чувств застывших снят озноб.
От красы лица и тела —
Зацвести готов и столб.

Снова ночь на земле – непомерна и неодолима.
Моисеев закон – твёрже сердца и крепче казны.
Ночь входила в жилища уснувшего Ершалаима,
И незримый огонь оплавлял перелётные сны.

И не стандартное определение ночи, и мощное — в меру самого закона — определение оного, и огонь, что оплавляет, как свечи, «перелётные сны».
Далее панорама разворачивается шире, мощнее, страшнее, глубже: ибо поэт, рискуя собою (если вспомнить предупреждение Ф. Ницше) дерзает заглядывать не просто в бездну: в бездну бездн:

А в ночи, во дворце, во владениях Анны-Ганана,
Медным холодом глаз обрастал, словно инеем, дом;
И в мерцанье свечей, поднимался стеною тумана,
Неподвластный душе настороженный Синедрион.

Стихи не подвластны логике — той, земной, в пределах которой происходят наши жизни, они подвластны одновременно и логике любви (как сказал другой поэт: «На логику вещей ссылаясь, Не знаешь о другой, увы – В какой, сознаньем растворяясь, Узнал бы логику любви».), и — в случае Анищенко — логике откровения… Ибо: «Медным холодом глаз обрастал, словно инеем, дом…» — это не из реальности: из запредельности, из области озарения, когда поэт и сам не объяснит, откуда, но каким каналам, или небесным дугам спущена строка; но сияет она, и нарушение логики земной кажется невыносимой точностью (подобно тому, как возможна «невыносимая лёгкость бытия»).
Туман… старцы Синедриона вырисовываются в панораме, и Суд зреет, копится, готов обрушиться свинцовым шаром на того, кто пришёл менять мир.

В темноте, во дворце, во владениях Анны-Ганана,
Где высокая служба по датам заветным текла,
Было много надежд и заветов, и лжи, и дурмана,
Только чистого воздуха – было не больше глотка.

Ибо чистый воздух — за Иисусом, ибо правда всегда рядится в простые одежды — если не в лохмотья.
Михаил Анищенко делает невозможное: он зажигает фонарик чуда в каждой строфе, если не строке, и сумма их, соединённая ликованием огромного таланта, уходит в не представимую, как собственно не представляет современный человек тогдашних событий, вечность.

Она седая, — эта вечность, а холодная, или нет — неведомо никому.
И с небесной тоской, и со злостью упавшего грифа,
В драгоценных одеждах, в сиянье подземных камней,
Из тумана и тьмы проступал, словно айсберг, Каифа,
Охранитель и царь золотых иудейских корней.

Ибо мыслимое золотом оказывается на деле тленом, и не зря речено про «гробы повапленные» ; а вроде бы не уместный в данном контексте «айсберг» совершенно естественно ложится в строку.

И стоял Иисус в серебристой накидке тумана,
И горели всю ночь за спиной Иисуса мосты;
И молчанье его было Богу открыто, как рана,
Но Каифа не мог запустить в эту рану персты.

Метафизика и мистика, история и фантазия пересекаются, ткут причудливо роскошь поэмы: Каифа не может обрести подлинной веры, ибо вектор жизни его ложен; первосвященник иудейский не может вложить пальцы в рану Иисусова молчания, как вложит потом Фома персты в просветлённую плоть Иисуса.
Как горит это молчание, открытое Богу, как рана! как страшно и дико врезается, врывается образ в сознание читающего!
Шире и шире охватывает материал Анищенко — или обрушивается мощью дара своего на оный, самый грандиозный в истории человечества материал.
Глубже и глубже разворачивается бездна, и слои её, данные стихом совершенным и мелодичным, глубоким и… безмолвным (будто не словами поэма писана, а не определёнными ещё кодами), проступают с торжественной постепенностью; вороха обвинений, столь характерных для иудейского микрокосма, сыплются на святую голову Иисуса…
Быть может и сама поэма — святая?
Но так не определяют поэтический текст.
В любом случае, созерцая чтением сие значительное полотно, мы понимаем, насколько высокой может быть современная поэзия — и насколько не прав мир, отказывающийся от неё.
…а Суд длится и длится — не правый и не правильный, чужой свету и самой корневой сущности жизни; суд длится триумфом торгашей и бездарей, сладкоречивых пустобрёхов и просто подлецов…

Разговариваю по поводу современного поэтического  и вообще литературного процессов с культурологом, выпускником Санкт-Петербургской  Академии культуры Сергеем Коноваловым.

— Или я, Сергей Владимирович, насчёт тупика не прав?

— Да как сказать… Не открою Америки, если скажу, что литературу (прозу, поэзию, прочие жанры) делают Личности (да именно с Большой буквы). Сегодня Личностей в литературе НЕТ.

— А почему нет?

— Потому что идеология сегодня у нас в стране ТАКАЯ. Не располагающая к появлению в литературе именно что ярких индивидуальностей.

— Извините, но  нынешние политологи утверждают, что никакой идеологии у нас сегодня нет.

— Это какие политологи? Которые в ток-шоу у Соловьёва, Норкина и семейной четы в «ШЕСТИДЕСЯТИ минутах»? Да, это большие специалисты! Уникальные! Такие юмористы – куда там Петросяну!

А если серьёзно, то государства (сиречь, института власти) без идеологии НЕ БЫВАЕТ. Просто НЕ БЫВАЕТ. Без объяснений.

— В таком случае, какая же идеология сегодня у нас в России?

— Идеология НАЖИВЫ. Что?

— Хм…

— А вы сами, Сергей Владимирович, что сегодня читаете?

— Не поверите: стихи, которые приписываются Евгении Васильевой.

— Это которая «Оборонсерис»?

— Именно.

— Но вы не уверены в её авторстве?

— Поэтому и выразился так осторожно.

Вот, послушайте:

«»Я сижу с ноября под домашним арестом.
Рисковала ради тебя своим мягким местом.
И вместо благодарности (например, эмиграции в Европу),
получить от тебя пинка, пусть слегка, но под жопу…

Думаешь, я не понимаю, какая все это мерзость?
Твои пустые слова, твой «Оборонсервис».
Сижу взаперти, роняю слезы на журнальный столик.
Вот на ***уя тебе весь этот спектакль был нужен, Толик?

Я знаю правду. Деньги — лишь для отвода глаз.
Ты завел себе бабу. Вот и весь сказ»

— И как вам, Алексей Николаевич?

— Китч.

— Китч. Но каков слог! Истинно державинский!

«Амуру вздумалось Псишею,

Резвяся, поймать,

Спутаться цветами с нею

И узел завязать.

Прекрасна пленница краснеет

И рвется от него,

А он как будто бы робеет

От случая сего.». 

— А если серьёзно?

— Да есть поэты, есть. Вот, например, коломенский поэт Вадим Квашнин. На днях прочитал его новую поэму «Куликово Поле». Позавидовал. Так написать  на, в общем-то, затасканную тему может только большой талант.

— Опубликовано?

— Пока нет. Знаю, что готовится публикация в новосибирском журнале «Сибирский Парнас», да и то в усечённом виде.

— Согласен с вами: Квашнин – самородок.

— Не люблю красивых слов, но этот человек отмечен Богом. Истинно что Поэт.

— В Коломне поэтов хватает.

— Сочинителей рифмованных строк. Кстати, недавно прочитал в «Новой литературе» ваш, Алексей Николаевич, сборник стихотворений. Называется…

— «Голутвин-Сити».

— Да, «Голутвин-Сити». И сразу вспомнилось «Утро в Москве» Блока:

«Упоительно встать в ранний час,
Легкий след на песке увидать.
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты, прелесть моя.»

— Ничего себе комплимент. Лестно, конечно, когда специалист ТАКОГО уровня сравнивает меня с Блоком…

— А вы себе не льстите. Это не сравнение, а всего лишь ассоциация. А ваша подборка — классический пример этих самых рифмованных строк. Холя признаюсь: некоторые тексты в ней  весьма интересны. Вот, например:

«Негры в Африке живут
А в степи – монголы.
По деревне я гуляю
Совершенно голый.

Я гуляю так давно.
Я ж писатель русский!
Потому и пью всегда
Водку без закуски.

Денег нет на закусон.
Говорю вам прямо.
И болею с детства я
Только за «Динамо».»

— Слог, конечно, примитивный, стиль – спорный, но какова естественность! Именно ею вы и подкупаете!

— Спасибо, Сергей Владимирович, но вы же знаете: я на звание поэта никогда не претендовал и сейчас не претендую. Мне это просто не нужно. И разговор не обо мне. Поэтому вопрос: если сравнить сегодняшнее время с прошлыми…

— … то сегодня время боборыкиных. То есть, плодовитых, но ничего  ни нового, ни просто запоминающегося в поэзию не приносящих. А вот поэт, причём ТАКОГО уровня, в той же Коломне, пожалуй, лишь один. Это именно Квашнин.

— Спорное мнение. Пётр Дмитриевич Боборыкин был в начале прошлого века весьма известен и даже знаменит, причём не только как поэт, но и прозаик, и драматург и литературный критик. Один его роман «Китай-город» чего стоит»».

Но спорить не буду. Вы, Сергей Владимирович всегда отличались независимостью суждений. Спасибо вам за интересный разговор. Успехов!

Разговаривал Алексей Курганов 

Полосы определяют жизнь.
Зебра часто мимо вас проходит.
Особняк, где пышно этажи
Громоздятся, каждый превосходен.
Счастье? или счастья миражи?

ДВА ДЕДА

1
Дед бухгалтер, пограничник дед.
Я не представляю их, однако,
Вглядываюсь в суммы давних лет
С чёрно-серыми пластами мрака.
Пограничник без вести пропал
В первые из дней военных, был он
Добрым и простым, работу знал,
Верно, а в казармах — скудость быта.
Дед бухгалтер и читатель-ас,
И с больною совестью, как знаю,
От отца… На миг, на два, сейчас
Я в себе их смерти ощущаю,
Жизни их чрезмерно ощутив.
Встретились. Прошли друг друга мимо.
Подтверждая: я настолько жив,
Сколь прошедшее неугасимо.

2
(стихотворение в прозе)
Старые фотографии показывают мужчин, которых не соединяет ничего, и вместе тонкая плёнка всеобщности, растянутая надо всеми, ощущается реальностью; старые, порыжевшие фотографии — дед с маминой стороны, и дед с отцовской.
Ни того, ни друга не мог знать.
Первый, офицер-пограничник, погиб, пропал без вести в первые дни войны; и когда-то бабушка рассказывала, как гуляя с крохотной мамой, какую называли Лялька, он каждый раз приносил коробку пирожных, и она, бабушка, удивлялась: Куда столько? смеялся в ответ: Уж больно нравится, как она выбирает.
Дед отца был бухгалтером, страстным читателем, человеком с больной совестью.
Он пережил войну.
Я тщусь иногда представить их жизни, точно ощущая их — короткие, наполненные обычным, человеческим, и вместе — только их, и ничьим больше содержанием; именно тщусь, понимая себя каплей на миг отрывающейся от всеобщего течения, и вновь влитой в него, и, глядя на старые фотографии, думаю: Нашли бы мы общий язык в жизни? Как они оценили бы мою?

* * *

Акулы плавный поворот,
И скорость, ибо запах крови,
Как сытости грядущий плод,
А что акуле важно кроме?

А в чёрной глуби много форм
Различных и довольно странных.
Фонарь горит, и нужен корм,
Пасть хищника — из будней наших

Земных вполне знакома…
Пласт
Воды размером с Джомолунгму.
Какие чудища там? власть
Их какова? Фантазий лункам

Не стоит слишком доверять.
Скат проплывает, крылья плавно
Колышутся. Подводный рай —
Цвета, тут даденные славно.

Актиния цветёт, и спрут
Сжимается, легко и туго.
И тайны воды так замкнут,
Что разгадать нам будет трудно.

* * *

Останови коней, попробуй,
Коль рвутся, коли бег влечёт.
Когда стихи — они до гроба,
Их завихренья и полёт.
Неистовство коней чревато,
Как жить стихом.
Сознание не виновато,
Что ток поэзии знаком.

НЕОХОТА НАЗЫВАТЬ ФАМИЛИЮ

(стихотворение в прозе)
Вместе с ним, 18-летним, на службу в огромную библиотеку знаменитого музея поступила девушка — крупная, замедленная, напоминавшая большую клёцку, и, тем не менее, красивая.
А он… внутренняя дрожь недавно пережившего пубертатный криз ребёнка, не желавшего выбираться из домашнего доброго кокона, где организовался великолепный книжный космос.
Но и тут — библиотека.
О! она поистине совмещает в себе черты лабиринта, Вавилона, подземелий Ватикана; и своды в иных её помещениях огромные, монастырские, стеллажи скрипят, уходят под потолок.
Стеллажи разные: есть железные, есть совсем старые — деревянные, и, отдежурив сколько-то на выдаче, когда нужно найти книгу, и потом на железном грохочущем лифте отправить её наверх, можно забраться в дальние углы, взгромоздиться на лесенку, листать жёлтые, с запахом сыра, с ломкими страницами газеты 1916-17 годов…
Можно найти великолепные книги по искусству…
-Что ты всё читаешь? Поговорим давай хоть! — смеялись над ним некоторые девчонки — кто ещё тут будет работать?
Тётки начальницы — и они: хохотушки, всё про личную жизнь, про парней, собираются поступать при том куда-то, и девушка, поступившая на службу вместе с ним, легко влилась в коллектив, так сказать, а он так и прятался по углам с книгами, отдежурив своё…
…дальше, вероятно, надо придумать роман — какую-нибудь бойкую девицу, которой сильно понравился здорово рассуждающий о литературе парень, и она прибрала его к рукам.
Что-нибудь в этом духе.
Но… ничего не придумывается: просто парень уволился скоро; прошёл потом долгий сложный путь внутреннего становления и развития, стал сочинять, публиковаться…
В общем, разные произведения его вы можете найти в интернете, или купить в магазинах.
А называть фамилию мне вам неохота.

* * *

Поверить, что сложнейший аппарат
Психический смерть остановит просто?
Но не представить жизнь иную.
Сад,
Иль бред огня, и колющие остро
Большие иглы… Иль паренье — в нём
Растворены и знание и вИденье.
Речь о сомненьях, ни о чём другом.
Писать об этом не сумеешь выспренне.

* * *

Пылинки плавные
В пространстве плавают.
Лёг на диван —
Покрышка старая.
В мозгу усталая
Пластинка вертится:
Се — твой изъян.
Пылинки плавают,
И светит солнышко.
Апреля донышка
Обнажено.
Тебе по нраву ли
Апреля донышко.
Как много солнышка
Влилось в окно…

ОБРЫВОК ПОСТОРОННЕГО СНА

(стихотворение в прозе)
У кинотеатра «Мир»:
-Знакомьтесь: Александр Львович, Александр Владимирович!
В шутку именовали друг друга по отчествам: 18-летние.
Антон — одноклассник одного из Саш, а со вторым вместе ходил в сад, росли, так сказать в одной песочнице.
Что смотрели тогда?
Боевик? Детектив?
Львович, обычно достаточно не общительный, слушал болтовню двух приятелей, прикидывая, сколько они знакомы с Антоном, и вспоминая фрагменты школьного детства, где вовсе не общались с ним, — с которым сидят сейчас (ленты лет спустя) за бутылкой на съёмной квартире, и спрашивает вдруг:
-Слушай, а как твой детский приятель — Саша тоже, фамилию забыл…
-Там кошмар полный: у него инфаркт в 40 был, потом инсульт разбил. Инвалид, в общем. Я пытался в Германии врачей найти, помочь чем-то…
Им под пятьдесят теперь. И мелькнувшее воспоминания — молодые, здоровые, у кинотеатра «Мир» — кажется обрывком постороннего сна.

СОВСЕМ ГРУСТНО

(стихотворение в прозе)
На ФБ приятель написал о смерти собаки своей, и, выразив сочувствие, пёструю ленту воспоминаний ощутил, мелькающую в сознанье: роскошный лабрадор цвета кофе с молоком, необыкновенно доброжелательный, какого можно было, шутя, потянуть за толстый хвост, приподнять, словно прикидывая вес.
Раз как-то, давно, напился у приятеля на съёмной квартире и спал с собакой в обнимку, тепло было, уютно.
А дальше — воспоминанье лепилось к воспоминанью, как соты — стали свои припоминаться собаки: дворняжка, но такая необыкновенно красивая, что люди на улице спрашивали про породу; маленький пудель; потекло, обжигая, как умерли они, и стало грустно.
Совсем грустно.

ЯНТАРЬ ЦЕЛОСТНОСТИ

(стихотворение в прозе)
Целостность — янтарного отлива — какая включает всех живших, объединённых световым сиянием, и даже собаки — такие родные, твои, некогда столь необходимые: вот же, рядом с тобою…
Целостность раздроблена на тысячи кусочков, и не собрать их никак в какое бы то ни было чёткое единство. Мечтай о ней — что получишь?
Лает, играя, милейший пёс: дворняжка, снова идёте гулять, хотя похоронил собачку два десятилетия назад.
Отец сидит на скамеечке парка…
Он собеседует со старым философом, которого обсуждали с ним некогда в детстве.
И детство овеществлённо двигается с тобой по аллее…
Всё в янтаре восхитительной целостности, какую познать мешает…
Всё мешает.
Вся явь противоречит ей.

* * *

Коллекция нецке в шкафу
Стеклянном, и двор тополиный
В окне… Что сумеешь в графу
Субботы вписать очень длинной?

Мир дан ерундой, пустотой,
Обильем всего, облаками,
Работой (сложна) над собой,
Всем тем, что усвоили сами.

Горами дан мир, высотой,
Лесами, поющими нежно.
Орган вторит им стволовой.
А можно ли жизнь безмятежно,

Коль столь не ясна, принимать?
Варьянтов бессчётно, бессчётно.
Коллекцию вспомнишь опять,
Её приобрёл бы охотно.

* * *

Какую стойкость проявил,
Чтоб пламя печки поглотило!
Из олова солдатик был,
Но в нём была такая сила!

Из брюха рыбы извлечён,
Вернулся к милой танцовщице.
Солдатик стойкий — понял он,
Что жизнь так скоро завершится.

Отец читает малышу,
У самого сожмётся сердце.
Как будто в детство — не скажу
Зачем — вдруг отворится дверца.

У НАС, В АНТИОХИИ

В Антиохии нашей четыре квартала,
Обнесён каждый серой, надежной стеной,
И стена есть всеобщая — чтобы финала
Разрушенья не ведал наш город родной.
Много улиц; ветвятся, пылят переулки,
И торговцы ведут караваны со всех
Уголков Ойкумены…
Свершают прогулки
Мудрецы, что отвергли понятие «грех».
Для других есть весёлые улицы женщин,
И трактиров с вином.
Караваны идут.
Раз торговля даёт философии меньше,
Для чего же её столь серьёзен маршрут?
Хроникёр, но вне возраста — Наши пределы
Стали частью Армянского царства. Ну что ж?
Христианское, общее, верное дело
Искромсает достаточно времени нож.
А рожденье мальчишки — Лукою назвали —
Незамеченным некогда в граде прошло.
Стал он евангелистом: дал ново-скрижали
Церкви, силы набравшей, хоть столь тяжело.
Византийскую власть Халифат отменяет,
Город пышность теряет, упадок грядёт.
Византия вернётся, и крест воссияет
Новой суммой аскезы, страстей и забот.

ИСТОРИЯ ЭФИОПСКОГО ХРИСТИАНСТВА

В первом веке христианство во
Эфиопию пришло — Филиппом
Было проповедано: его
Путь вершился тяжело: со скрипом,
Как сейчас рекли бы…
Плыл и шёл,
Раскалённой той земли не зная,
Но Иисусов золотой глагол
Вёл, в сознанье правду созидая.
Был Фрументий, римский гражданин,
Случаем заброшенный в пределы
Эти, проповедником глубин.
В императорском дворце предметы
Все ль красивы?
Не представить днесь.
Лев увенчан митрой, крест возложен
На плечо. Лев, стерегущий весть,
Жалко мир ей противоположен.

* * *

С чем — с выигрышем, или с носом
Ты оказаться предпочтёшь?
Задавшись вот таким вопросом
К чему не ведаешь придёшь.
Да, с носом, или у корыта
Разбитого остаться — страх.
Действительность глядит сердито,
Запутавши, увы и ах,
Тебя — растерянного, в общем,
В пространных дебрях бытия.
Мы молимся и мы же ропщем,
А для чего — не знаю я.
Но знаю — сумма обстоятельств
Есть неизвестных сумма воль.
И не открыт нам и не явлен
К познанью оных воль пароль.

* * *

Искусство слова, мысли и числа.
А Исидор Севильский круг расширил —
Риторика красивая вошла,
И музыкою общий лад усилил.
Условное понятье — семь искусств —
Ступени, к философии ведущие,
Путём которой постигаешь сущее.
А войны, и костей тяжёлый хруст
Как объяснимы? Это из другой
Нам оперы дано, я полагаю.

На круг аллегорический взираю,
Что был когда-то темой золотой.

ЩЕДРАЯ САТИРА САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА

(стихотворение в прозе)
Едкий и точный Салтыков-Щедрин в сказках говорит не меньше, чем в «Господах Головлёвых» и «Истории города Глупова».
Сказки: просты внешне — сложны внутренне: сколько типов человеческих высыпано, сколько черт человеческих высмеяно!
Премудрый пескарь легко обнаружится во многих, также, как и мужик, срывающий генералам много сладких яблок, а себе одно — кислое.
И по-прежнему добродетели во вражде с пороками пребывают, только ныне границы настолько стёрты, что путают люди, порок добродетелью именуя, пока мимо пробегают дикие помещики, так презирающее всё не богатое, низовое — мол, быдло.
Глуповцы, творившее многое, хрестоматийное, пустое не столько вписаны в историю литературы (хотя туда-то — золотом прозрений), сколько изъяты из русской истории — да ещё и предсказанной: ибо сколько в советском периоде было позаимствовано у Щедрина: правителями нашими пресловутыми, чья родословная — там…
Мощно устроенные господа Головлёвы длят род свой меж нами.
Щедр Щедрин, сколько увидено, предсказано, высмеяно!
Как гудят по сегодня административный восторги, и лысые вороны-челобитчики всё ходят и ходят…
Жаль, яд литературной сатиры не способен убивать в жизни пороки, но, выставив их комически уже сделано великое дело — великолепным Щедриным.

КАРАИЧ

Степное дерево витой
и очень жёсткой древесины.
Из серой супеси самой
Встаёт древесною твердыней.

Когда-то сёдла из него
Достойнейшие выходили.
…о, в нём железа вещество
Года, как будто, растворили.

Такое дерево — в пример
Людишкам слабосильным будет —
Как будто слабость, как предел
Падения, собою судит.

ГРУСТНЫЕ СТИХИ

1
У стены стояло пианино,
И Сазанов как-то раз зашёл
Звал гулять (припомнилась картина,
Хоть и стар уже, душой тяжёл),
Попросил сыграть. Сыграл я что-то,
Отказавшийся тогда гулять.
Коммуналка. Детская забота —
Выучить урок… ну да, на пять.
В сад с Алёшей мы ходили, в школу.
Переезд, закончен третий класс.
Новому был вверен я глаголу
Жизни, что продлилась по-сейчас.
Старые дворы припоминаю.
В гости шли к Черёмухину с ма.
Дед его был композитор, знаю,
Вот квартира, — пышная весьма.
По дорогам детским не пройдусь я,
Памяти распутав узелки.
Грустный я, и постепенно ткутся
Грустные вполне мои стихи.

2
(стихотворение в прозе)
Старое пианино стояло у стены, и мальчишка сидел, разучивал пьески, выполняя задания — а учительница музыки ходила на дом.
Звонок оторвал его — мальчишка вышел в коридор, и открыл дверь Алёше Сазанову, с которым ходил когда-то в детсад, а потом в школу, впустил его в свой коммунальный коридор, потом — в квартиру.
Двери были массивны, а потолки велики.
Отказался гулять, говоря, что надо ещё разучить пьеску, и Сазанов, занимавшийся гимнастикой, попросил сыграть что-то, и — сыграл…припомнить бы что.
Пианино стояло у стены, Алёша Сазанов у приоткрытой двери, и детство смотрело на вас обоих — и на старый, огромный, слегка насупленный дом, набитый коммуналками, в одной из которых и прошли первые десять лет жизни с молодыми мамой и папой.
…шли в гости к Черёмухину — его дом был не меньше, а дед — композитор, и квартира — отдельная — была огромна, таинственна, с картинами на стенах…
Чертил дворы и переулки, рассекал их на велосипеде, и точно до сих пор остались следы в пространстве — как несёшься, ликуя, такой маленький, что не поверить в этого седобородого почти старика, проходящего мимо старого дома.

БАОБАБ, СЕКВОЙЯ И МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК

Плоды напоминают дыни,
Иль огурцы…О! баобаб,
Вонзённый в небеса: твердыне
Древесной уподобить рад
Его — не видевший, однако,
Мощь я ценить умею, в ней
Подобие сокрыто знака
Игрой неведомых лучей.
Огромно, знаменито древо,
Веками длится бытие.
Вполне заслуженная слава —
Идёт по мысли колее:
О, с думою о баобабе
Себя, как мыслящий тростник,
Представить рад! Иначе как бы
Свой поэтический язык
Ты пестовал?…
Тогда секвойю
Представлю рядом я, и вот
Едва ль к желанному покою
То представление ведёт.
Когда цвела, иль пала Троя
В других широтах древеса
Секвой, как славные герои
Росли, стремились в небеса.
Тростник, мечтающий о силе
Деревьев этих — двух пород,
Не ведает о перспективе,
Какая… даже завтра… ждёт.

* * *

Любимые герои — Дон Кихот,
Иль Швейк, вот Гулливер проходит мимо,
И рядом с ним Раскольников идёт,
И будто явь, что есть, довольно мнима.
Любимые — определяли мир,
В котором жив теперь… Что скажешь, Ульрих?
Такой многоталантливый и умный —
Про жизнь что скажешь мне, про долгий миг?..

* * *

Мы политики, съедим всё ваше
С кашей.
Для того вы нас и изберёте —
Для триумфа нашей плоти.
Было так века, и будет дальше
В человеческом кривом пейзаже…

* * *

Час детский кончился, и час
Подростков в сумерках начнётся.
Игры не долгая свеча
Сгорит, коль закатилось солнце.
Но на качелях во дворе
Сидят и говорят подростки,
Ещё не ведая про вёрсты
Грядущего о сей поре.

* * *

Спираль истории наверх
Ведёт из глубины, из низа.
Инакий ныне человек,
Бросающий, как прежде, вызов
Кому-то… не понять — кому.
Иль с миром в сердце жить не может?
Иначе греки сквозь потьму
Шли, нежели сейчас мы. Моцарт
Иначе день воспринимал,
Чем Достоевский. А ацтеки
В другой волшебный минерал
Смотрели, чем всё те же греки.
Спираль до высоты какой
Поднимет человека? вряд ли
Известно темноте людской,
Со светом что играет в прятки.

ПОЭТ АГНИВЦЕВ И МИРОВАЯ ГАРМОНИЯ

(стихотворение в прозе)
Дворцы Петербурга — такие холодные, такие великолепные, пышно золочёные, какою только роскошью не наполненные изнутри; зимние дворцы, чьи окна бросают тусклые тени на собольи снега; мосты Петербурга, висящие над водными пространствами, крылатые львы, сфинксы, ограда зимнего сада — весь этот шикарный, в вечность уходящий, в ней отражённый городской космос, переложенный стихами полузабытого Агнивцева, сверкает алмазами строк и строф, призывая увидеть по-новому один из совершенных городов мировой гармонии.

* * *

Ступень в развитие, этап…
На фазу есть противофаза.
Жизнь — редко бархат…
Мне энап
Помог один раз. Иль два раза.
Стихи по нервам — будто ток,
Десятилетья длится это.
Расплавом хлещущий поток,
Зима неважно, или лето.
Ступень, как фаза… Много лун
Собой исследовал, однако
Не поседел ещё, как лунь,
И в торжество не верю — мрака.

* * *

Каштаны с осени остались,
Поделки делали из них,
Соединяя пластилином,
Как рифмы связывает стих.

Усохли старые каштаны,
И завтра кончится апрель.
Рассветы майские чудесны —
Как будто достижима цель
Любая. Был хорош апрель.

* * *

Горшок у власти был: варил, варил,
Неистово трудился, и — всегда.
Придворных он любил, он их кормил
Аж до смерти. Любовь его — беда.

Потом у власти был большой башмак —
Он требовал, чтоб все, всегда, везде
Ходили. Остановка — это мрак,
И спать нельзя, есть, мыслить, и т. д.

Потом лягушка, севшая на трон,
Заставила всех квакать…
Тяжело,
Когда неведом световой закон,
И тёмное твердит: светло, светло.

АВЕРИНЦЕВ-ПОЭТ

(стихотворение в прозе)
Всезнающий филолог Аверинцев, философ, чей сытный и изысканный корм — вся мировая культура — как поэт представал световым сгустком веры.
Стихи взывающие и алкающие истины, обретающие её в прикосновении ко тайне тайн; и ребро Христа, смертельно уязвлённое копьём сотника — как символ несокрушимости, физической иллюзии, таинственной субстанции — скрытой в каждом, но щедро возделанной только Христом.
Конфессиональные перегородки условны, и религиозные стихи Аверинцева держатся скорее на католическом стержне.
Собственно всё его поэтическое созидание — ткань молитвы, пестрословие, великолепный словесный сад, схожий с цветниками старых мистиков, и с Розарием Эскривы, и с поэзией Кароля Войтылы…
Но это — стихи Аверинцева.

ПУЛЕМЁТЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ

Системы Шоша, Льюис и Максим —
Различны пулемёты первой бойни.
О! человека явно не достойной,
Но что, пойми, всегда творится с ним…
Английский Льюис посечёт отряд.
А щит Максима пули просто плющит.
Окрестно первый ад, а будет ад
Второй: грозит — громоздкий, неминучий.

* * *

Егерь может с тигром говорить,
Красотою грозной поражённый
Каждый раз, хотя привычна нить,
Что приводит к тигру:
Не законный
Хищников сих огненный убой
Егерь наказать пообещает.
Протоплазмы нет сильнее той,
Что в очах тигриных поражает.

…КАК СОЛЬ В ВОДЕ

(стихотворение в прозе)
У Лёхи — кавторанга — не было тогда ещё пивного живота, а звонивший ему на мобильный Антон не спился, и не болтал ахинеи.
Мы с Лёхой, двоюродным братом, бродили, слегка поддав, парком калужским, ибо вся моя родня жила в Калуге; а Антон — одноклассник мой — позвонил, просто так, потрепаться с Лёшкой, прочёл стишок про подводников.
Относительно молоды были.
Страшное слово — «были» — всё в нём растворится, как соль в воде.

ВПЕРЕДИ СТЛАЛОСЬ МНОГОЕ…

(стихотворение в прозе)
Про нагромождение жизни всё умеющего спецагента занятную книгу обсуждали на лоджии, выпивая, и гость, имеющий семью, дочь (жизнь спецагента подразумевала тотальное одиночество с ложной вестью родственникам о смерти его) сказал: А я бы хотел пожить жизнью такою.
Хозяин — тотально одинокий, как спецагент, пожал плечами, ужаснувшись внутри.
Было им по 25 лет: впереди стлалось многое…

ДВА ЛЬВА

Глыбы веков замшели…
Держит персидский лев
Меч, чтоб герои сумели
Свой обозначить гнев.
Крест держит лев абиссинский,
Митрой увенчан он.
Бездна меж ними — в синий
Размерами небосклон.

ПАМЯТИ БОРИСА ВИКТОРОВА

Викторова Бориса
Сцена, кулиса, круг.
Мысли остра биссектриса,
Образов сочен луг.

Небо бескупольно — бездна,
Но световая над
Миром — коростами беды
Покрыли его, и сад

Собственный сложно возделать.
Викторову удалось.
Горечь, и боль, и дерзость,
И нежных звуков гроздь.

…С САМИМ СОБОЮ

(стихотворение в прозе)
-Есть принципы, которым я не изменяю. Я не писал два дня — в 2004 году: связано с пьянкой было. А так… с 88 года по нынешний — каждый день…
Вспомнилось: старая-старая дача, где прошло столько радостного летнего детства, и некогда все были живы — и он, тоже летом, но взрослым уже своим летом, идущий к двоюродному брату, который теперь хозяин дачи; долог путь сквозь провинциальный город, если пешком, долог, но пользоваться транспортом неохота; река переходится по понтонному, чуть шатающемуся под шагами мосту, и речною водой пахнет чудно, превосходно; потом — вверх, в гору, мимо частных домиков с палисадами, и по правую руку откроется грандиозный, будто изъятый из сна великана овраг, а потом — свернуть, и мимо дачных участков — к той, почти своей даче…
А сидели с братом за столом, врытым в землю, на фоне перепутанных зарослей вишнёвых деревьев, на скамье, какую он мальчишкой укреплял, насыпая к столбикам щебёнку.
Пили, конечно.
Потом ходили по знакомым, тоже выпивали — у кого-то в беседке, у другого под навесом крыльца, и помидоры, огурцы, зелень всюду были с грядок, а разговоры путались уже, но в основном крутились вокруг воспоминаний.
…утром муторно было, тяжело; сходил на оставшиеся деньги купил бутылку белого вина, потом брат добыл откуда-то немного спирта; варили щи, обедали; и стал тут трезвонить приятель — мол, жду, давай, подъезжай.
И поехал — воспользовавшись автобусом, хоть и не любил…
День, значит, не писал.
А второй?
Впрочем, какая разница — если отвечаешь самому себе, если никто не задавал такого вопроса, и никому нет дела, как ты пишешь, чем живёшь, и разговариваешь в основном с самим собою…
Увы.

* * *

Гудят и катят поезда,
Они сулят, что ты приедешь
Туда, куда хотел, туда
О месте коем будто бредишь,
Его считая и родным
И настоящим… Катят мощно.
Я стал давно полуседым —
Не доберусь до места точно.
Полуседым стал я давно,
А поезд, столь упорен, едет.
Дремлю. Потом смотрю в окно.
Молчат всегда мои соседи.

РАЗНОЕ ВРЕМЯ

(стихотворение в прозе)
Время, вжатое в корпус часов, время, гулко возвещающее о себе с башен, время икс и время скоморохов; время Августина Блаженного — в тайниках собственного сознания знающего, что такое время, но когда спрашивают, встающего в тупик…
Данники его — платим собственной жизнью; и баскаки лет смотрят на нас презрительно.
Заложники его: отчаяние поэта: не успею сказать, что должно; учёного — эксперимент привёл к ложным результатам, а сколько ещё отсыпано лет для поиска истины?
Время, прокалывающее копьём горя.
Время, преподносящее букеты счастья.
В песочным часах такое узкое горлышко, что и ожидать большего от песка, нежели стремительность, не стоит…

В познаньях математик славен,
Преподаёт поэту, плавен
В искусстве объясненья, чтобы
Обогатились после оба:

Поэт поделится искусством
Стихи слагать. Кто будет грустным?
Сады встают небесной гаммой.
Жизнь тут… не тронутая драмой.

Соседи торгаши в нарядах
Столь пышных — нам таких не надо.
Соседи воины дерзали
Взять тридевятое… Едва ли

Возможно: люди крепкой силы
Вояк лишали перспективы.
Тогда торговцы потянулись,
Соблазны лентой развернулись,
Внедряться стали тут соблазны.
Жизнь грязной стала, несуразной.

Так, идеал под воды скрылся.
Мир адский воссоединился:
Товары пёстрые, реклама,
И деньги: шаровая драма.

Так и живём теперь нелепо,
А было — правильно и крепко.

ЧЕЛЯБИНСК

Миасс, и пышные мосты
В Челябинске, а он огромен,
Порой в проулках старых тёмен,
Затем на площадь выйдешь ты.
Представить крепость древних лет,
Тут побывавши, невозможно.
Движение ветвится сложно,
Всегда ветвист его сюжет.
Вот памятник танкистам-доб-
ровольцам — жертвенность сегодня
Нелепа, не пустела чтоб
Мошна — что оной превосходней?
Неважно! город и красив,
И скучен суммой новостроек.
Небесный золотист массив,
Раз лето, дух его спокоен.

ГЛОБАЛЬНАЯ НАСМЕШКА ЖЕСТОКОГО ЭКСПЕРИМЕНТАТОРА

(стихотворение в прозе)
Странные были рисунки у него — точно веера брызг созидали пространства неведомые, в которых прорисовывались фигуры, угнетённые своею реальностью…
Он приходил в маленькую трапезную при часовне, где послушание нёс пожилой, всех принимавший Георгий; он приходил, как и поэт — который не был бомжом, но — маменькиным сынком, и, получая в подарок рисунки нищего художника, относил их домой, несколько штук, складывал среди книг…
Потом загремел ремонт — ждали малыша, и квартира была не готова к этому; рисунки, когда-то волновавшие сознанье пропали…
Пожилой уже поэт, глядя на спящего мальчишку, вдруг думает: а то же и с моими книгами, журналами и проч. будет: просто пропадут, будто их и не было…
Он ест себя, расковыривает рану, он не может представить, что хоть что-то останется от него: не может, ни при каких обстоятельствах, и, вспоминая те картины, думает, зачем и для чего, для какого такого мифического духовного роста даны творческие возможности на уровне таланта? Не есть ли они глобальная насмешка жестокого экспериментатора?

* * *

По снежным горкам прыгая
И скатываясь вниз —
Зима роскошно-пышная,
Веселье, как девиз, —
Резвящиеся детки
Столь солнышку близки,
Как могут очень редко
Быть бедные стихи.

* * *

В бассейне фонтана листва,
На бортике видишь виньетки.
Парк в пёстрой одежде, а ветки
Коленчаты, будто слова,
Какие, скопившись, нейдут…
Смотреть — размышлений чудесней.

В осенней расплавлены бездне
Составы часов и минут.

* * *

Родился, рос, расту, умру…
На фиолетовом ветру
Онтологическом порою
Мёрз до потери смысла дней.
Искал спасительных лучей,
Насущных скромному герою.
Ко смерти ближе каждый день,
В сознание богаче тень
От этой близости. Так надо —
Кому? увы, не разберу.
На фиолетовом ветру
Не удержаться в бездне сада.

КАКУЮ БЫ ХОТЕЛ ЖИЗНЬ

(стихотворение в прозе)
Даже захлёбываясь, бурно жестикулируя, выйдя из-за стоек с монетами, рассказывал постоянному покупателю о поездке на аукцион в Германию.
-А португалец объявился — скупает всё, вот такие (показал руками) коробки монет увозил, причём одной рукой поднимает ценник, другой глаза прикрывает… Отписывались потом… Два дня в гостинице сидели, бумаги оформляли, западникам легче: нет у них закона, мол, на предметы столетней давности и ниже документы нужны.
-Талеров не брали? — спрашивает бородатый, пожилой, который если и сможет купить — то только дешёвенькие.
-Не, зверей матёрых нет, а из девятнадцатого века кое-что привезли. И Рейха полно, ФРГ, смотрите, скоро обновления будут…
Пожилой идёт вдоль ярко-красных стен советского завода, где давно разместилась ярмарка увлечений, и нумизматика занимает там большую часть пространства.
Он идёт, топча избыточный мартовский снег, думая. как, выпивая в субботу, будет рассказывать маме о такой жизни, какую бы хотел: собирать монеты, продавать их, изучать…
Он ждёт пока проедет трамвай — современный, новой формы, напоминающий гоночный болид, потом переходит дорогу, и растворяется в сверкающей, хрустально-серебряной бездне лесопарка…

…НИЧЕГО НЕ ВАЖНО

(стихотворение в прозе)
С прогулки вернувшись, говорил матери, готовившей щи:
-Это поразительны — прут на выборы. Две тётки встречаются — одна другой: Голосовать? Вторая — Нет, на работу, голосовать вечером. Бабка стоит спрашивает: Сынок, куда на участок? Ты что, бабка, живёшь очень хорошо? пенсию бешеную получаешь?
-Ладно, сынок, что тебе…
Действительно — что ему до вершащихся в недостижимых сферах глобальных афер, гигантских денег, плывущих в чиновничьи карманы, и проч., и проч.
Он переодевается — вторая половина марта выглядит роскошным, снежно-лепным январём, он садится к монитору: сочинять очередной рассказ.
И понимает он — что кроме тяжёлого подземного гула крови, медленно и быстро ведущего к смерти, отчаяния от невозможности реализоваться, вечного безденежья — действительно ничего не важно…

* * *

Сколько смертей! сколько крови!
История называется.
Где же она начиняется
Океаном любови?
Через природу что ли
Эта любовь проводится?
Пчёлок труды и роли
Славные, превосходные.
И так далее…
Много
Крови было — избыточно.
И какая же цель, дорога
К которой подводит? и много
Страшного в жизни, пыточного…

НЕОЖИДАННОЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЕ

(стихотворение в прозе)
Вид из окон больничной палаты на город был роскошен: сколько пространства! каково теснение различных крыш, церковных куполов, и, вечерами вглядываясь в город, с каким связывало больше, чем чувство родства: самому не понятная метафизика, думал о сущностях явлений смутно, образами.
Его забрали в больницу с подозрением на аппендицит (неверно, конечно, понимал, перестраховались, и знал, что через пару дней отпустят), он ходил по коридорам, спускался в уютный сквер, курил подолгу, и то, что в тапках можно было выйти на прилегавшие улицы казалось забавным.
Старик, один из соседей, отличался властностью — вероятно, начальник в прошлом; пережив полостную операцию, ходил с грелкой, как многие в этом корпусе, говорил со сдержанной силой, и, представляясь другому, новоприбывшему старику, назвался: Виктор Иванович.
Самый молодой из палаты всё смотрел в вечереющее окно, где пепельно-розоватый закат разводит свою субстанцию в реальности.
На другой день к Виктору Ивановичу пришёл сын, и человек у окна вздрогнул: знал, что отчество издателя, печатавшего его статьи и стихи Викторович, знал, как тот, сам литератор, патетично писал о собственном отце, но такого скрещения не мог предположить.
Издатель не видел своего автора, общаясь с отцом; потом уже последний догнал его в коридоре, поговорили; вместе спустились в парк, распрощались.
Сочинитель бродил по дорожкам, под каштанами, сыпавшие аккуратные, туго оформленные плоды, и вспоминал стихи, сочинённые издателем-литератором об отце, о его необыкновенности, уме…
И снова сумерки плыли, делали контуры предметов мягкими, приятными.
Завтра выпишут, должно быть.

СТРАШНОЕ ЧЕРНИЛЬНОЕ ПЯТНО

(стихотворение в прозе)
Пришёл в полицию, заявил на самого себя: убил.
Сумасшедший?
Да, в глазах лихорадочный блеск, но — показывает, где труп, рассказывает, как пырял ножом, а дальше…
В качестве причины убийства он называет равнодушие публики и издателей. — Я — поэт! — заявляет. — На процессе я много буду говорить, и тогда… тогда я смогу прославиться таким образом.
Смотрели дико, ничего не понимая.
Была назначена психиатрическая экспертиза.
Был признан здоровым.
Дальнейшее расплывалось страшным чернильным пятном.

* * *

Ящерицы вклинены в толпу
Иолосующих, иль митингующих.
Индивидуальности — тоску
Испытать от дичи этой ту ещё.
Как стригут баранов-дураков
Суммою приёмов и уловок.
Правильных, при этом, много слов,
И успокоительных уколов
Делается масса из таких.
Людях на иных мешки с деньгами
Едут… Мало в целом лиц людских
В жуткой и мычащей пёстрой гамме.

ЛОЖЕ

(стихотворение в прозе)
Оно невидимо — и оно везде: ложе Прокруста, точно символизирующее жизнь.
Также непонятно, кто выступает в роли великана: неистового, жестокого насмешника.
Вы талантливы? Этому найдётся много подтверждений…
Вероятнее всего, вы будете бедны, ваши амбиции будут порублены, как капуста, вы будете биться всю жизнь ради места в социуме, положения, так скать, под солнцем, но вытянут вас к старости до усталости, равносильной внутренней пустоте.
Ещё рядом некто из церковной хивры будет бормотать про вред и грех амбиций, сам толстопуз, и наделён ими в высшей мере.
Ложе работает всегда, везде, не ведая перебоев, не зная остановки.
Вы не замечали кругом согбенных, рано постаревших неудачников, у которых отобрано практически всё — кроме надежды: дополнительной пыточки, ибо не воплотится никогда.
Вы не замечали, насколько все — жертвы этого метафизического ложа?
И не пытайтесь ничего сделать — в частности постигнуть коды жизни редких счастливчиков (там, в общем, тоже ложе, только работающее более скрыто).
Не пробуйте ничего изменить — бесполезно.
Сила ложа — огромна.
Ибо она и есть жизнь.

* * *

Рукопашный — пашня страшная,
Сеет семя крови рукопашная.
Чернотой свинцовое лицо
Наплывает, штык проколет чрево.
Друг упавший дико воет слева,
Скручены тела людей в кольцо.
Нож, приём, и падает ефрейтор,
Кровью из артерии полей ты
Почву, только всходов никаких.
Кто прошёл, тому грозят кошмары.
Жизнь тогда вдвойне поймём, как дар мы,
Пусть из жутких, не совсем благих.

* * *

В огромном космосе монет
гирлянды талеров мерцают,
любой имеет свой сюжет,
сюжеты эти обольщают.
Дукаты золотятся, как
кружочки солнечные — дивно.
Пиастры отрицают мрак
наживы, ибо перспективно
монеты собирать, когда
финансы позволяют это.
Монета с мордочкой кота,
а вот с собакою. Привет им.
Из глубины, из старины
выходят вечные монеты.
Они красивы. И вольны
нам много рассказать при этом.

ДВОЕ

1
Чацкий — русский Гамлет, но без шпаги,
И без мести, с высверком ума.
Есть и свой эквивалент отваги,
И талант, отчётливый весьма.
Гамлет — горе от ума такое ж,
Линии похожи, много их.
И сравненье проберёт по коже
Сердца, тут немаловажный штрих.

2
(стихотворение в прозе)
Чацкий жив не местью, не мечтою о ней, как Гамлет, но он — русский Гамлет, имея в виду и интенсивность внутренней жизни, и алый (если посчитать, что ощущения могут быть окрашенными) цвет его остроумия.
Шпага Чацкого — остро отточенные репризы, они вязнут в жиру и косности жизни, никого не поражая.
Чацкому некому мстить — только косности людской, каковая не требует ничего, кроме черепашьих темпов своего житья.
Окружающий холод — то, что окутывает и принца, и Чацкого.
Но для последнего смерть — не выход. Как, впрочем, и жизнь.

ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ

(стихотворение в прозе)
Колотил в грубо крашеную масляной краской дверь, колотил неистово, кричал: Открывай, да!
Похож на армянина.
-Брось ты! — лохматая голова выдралась из-под одеяла. — Бесполезно.
-Ага, — отозвался протрезвевший мужчина от стены. — Скоко принял-то?
Худой, черноволосый армянин отошёл от двери, сел на серое, грубое одеяло.
-Поллитровку с полировкой.
-А полировался чем?
-Чернилами.
-Эх ты! Кто ж белую с портвейном мешает!
-Не скажи, — сказал сидящий по-турецки толстый мужчина. — Я вот раз взял поллитру и… вроде, как обычно, неплохо, да, а — не хватает чего-то. Была заначка: как раз портвешок. Принял — самое оно. Заснул так, — он потянулся, — приятно вспомнить.
-В трезваке?
-Да нет, дома.
Ещё один, выдравшись изо сна, выглядывает из-под одеяла.
-Где это мы? — интересуется.
Хохот катит по гипотетическим кочкам пространства.
-В вытрезвителе, где…
Мужичок встаёт — он худ и жилист.
-Собраться — и двинуть свином отсюда!
-Ага, давай.
Снова громыхает хохот.
Дверь скрипит, отворяется, звучит фамилия, и мужичок, сидевший по-турецки, скрипя и кряхтя, разгибается, выходит.
Разговоры плетутся дальше.

ПРОСТО СОШЁЛ С УМА

(стихотворение в прозе)
Зелёный, как кузнечик, был велосипед — совершенно зелёный, нелепый такой, въезжающий в сознанье, везомый за руль…
-Ма, — сказал дома. — Мне ж к Ирке завтра — у неё юбилей…
Мама смотрела на него расширившимися глазами: пятнадцать, если не больше лет не поддерживали отношения с этой женщиной.
Зелёный велосипед проехал по квартире.
-Что ты, ма?
-Сынок, вы не общаетесь много лет — ты что забыл?
Горячечный блеск сыновних глаз.
-Что ты, ма. Виделись на днях, приглашала.
Зелёный велосипед остановился возле него, и он взялся за руль.
Ужас тёк из глаз матери, понимающей, что ни с какой Иркой сын не встречался.

* * *

Спящий. Просто тело. Мягкий пласт.
Мёртвый. Косный пласт опустошённый.
В чём-то схожи — страшный очень план
Схожести. Велосипед зелёный
Прокатился, нарушая сон,
В гроб упёрся. Я живой проснулся.
Некто умер. Как справлялся он
С жизнью? и в какую жизнь вернулся?

* * *

В Константинополе с аскетом
О богословье говорить
Горячим и роскошным летом.
А в ереси всегда есть риск.
Входить вратами Вавилона
И видеть красный зиккурат,
С которого во время оно
Небесный изучали сад.
По временным каналам славно
Ходить — и страшно, что кошмар.

Тридцатилетняя, чьи камни
Боёв я на себе узнал…

К 405-ЛЕТИЮ ПОДВИГА ИВАНА СУСАНИНА

(стихотворение в прозе)
Суммарные линии современных обстоятельств и явлений скрутились в такие узлы, где понятие «подвиг» становится столь же нелепым, как акт самопожертвования: можно вспомнить, но чтобы кто-то повёл себя в ущерб собственному телу, когда и живём-то так, будто смерти нет?
Помилуйте, это совсем не практично!..
Там не менее, именно через подвиг воплощается душа народа, через подвиг, и — творчество.
Впрочем, сегодня и это словосочетание «душа народа» вызовет скорее всего насмешку: насмешку царствующего прагматизма.
Однако, история не слишком озабочена временным, выделяя из его потока лучшее и сохраняя его; и Иван Сусанин, концентрируя в своём образе силу духа (сознанье вибрирует от высоты яркого словосочетания!), патриотизм — в лучшем его проявлении, и отрицание себя ради цели высокой, как заснеженные ели, ведёт и ведёт врагов в дебри, из каких им уже не выйти…
Ах, нашёлся бы сегодня новый Сусанин — О! он столь необходим, когда и сами себе мы давно стали врагами, не говоря о врагах реальных, когда опасное движение за одним яростно-смелым, великим душою сулило бы очищение жизни, запакощенной и загаженной стольким, что и не перечислить!

К СТОЛЕТИЮ «ДВЕНАДЦАТИ» А. БЛОКА

(стихотворение в прозе)
Жёсткие и страшные частушки, частично организующие пространство «Двенадцати», необходимы в той же мере, в какой мертвенно-сизый фон, на каком идут двенадцать человек.
И Иисус Христос.
В иконографии существует определённая цветовая гамма, на которой может быть изображён Христос — и та, данная словесно Блоком, слишком не соответствует ни пути, ни образу Спасителя, — если только его антипода.
Блок признал революцию хрестоматийной поэмой? В той же мере, в какой дал её отрицание: слишком чёрным был взметнувшийся вихорь, слишком пугающей дальнейшая бездна, слишком люто гуляла голытьба.
Частушки времени наплывают на провидческие картины, и мощный документ поэмы вдвинут в действительность, которой нельзя противоречить.
Рвутся образы ликующей черни.
Вьётся метель, а какого она цвета — не определить уже.
Страшно.
Грозно.
И грозные непонятные матросы — числом 12 — идут за… Христом ли?
Или антихрист ведёт их?
Не спросить у Блока…

АМЕРИКАНСКИЙ ДИПТИХ

(стихотворение в прозе)
1
Джек Бёрден, скрывающий под маской цинизма, в которой нет ничего банального, истончённое психическое устройство, мог бы ничего не говорить своему отцу, про какого не знал ещё этого, о единственном его проступке; мог бы просто выпить джин, уйти, сжечь бумаги, никогда не узнать, кто его отец.
Иное знание воплощает скорбь, и самоубийственная пуля судьи Ирвина, нагрузила Джека Бёрдена свинцово-давящим знанием.
Роман двоится, играя сложными отражениями, уводит на кладбища, в больницы, в богатый санаторий.
Роман густеет языком, столь же динамичным, сколь и образным, громоздящимся и умеренным одновременно.
Механизмы власти обнажены шестерёнками, но те обтянуты человеческой плотью, живой, рвущейся.
Вам не жалко крошку Дафи?
Тоже ведь — человек!
Всех жалко, никто не оказывается в выигрыше, ибо одно дело — власть человеческая, а другое — неведомая, страшная.
Отдаться на волю Божью жутко, Джек, да?

2
Нравилось зависание над пропастью во ржи; нравилось ловить расшалившихся деток — чтобы не свалились… Детки такие милые.
Да и шляния Холдена по Нью-Йорку, побег юношеский с попыткою прикоснуться к миру взрослых нравился, поскольку сам хотел сбежать — но куда? в условиях Союза…
Стоял у будочки часовщика, потрошившего время, вглядывался в янтарь внутреннего устройства
Да. Ловец во ржи.
Поле, в котором все блуждают и мало кто виден, и у корешков идёт жизнь букашек, то бишь большинства.
Смесь сквозного одиночества советского отрочества с ощущением невозможности устроиться во взрослой жизни.
Ощущение подтвердилось.

ЧЕМ СУМЕЕШЬ НАПОЛНИТЬ МИСКУ ЖИЗНИ

1
(стихотворение в прозе)
Старая, извлечённая с антресолей мясорубка, у механической сломался винт, влечёт за собой воспоминания о старой квартире, как крутил мясо на кухне, летели брызги, потом полз размоченный в молоке хлебный мякиш…
Мясорубка разболтана, винт плохо работает, и сама на краю стола держится с трудом; и мама хлопочет рядом:
-Осторожно, сынок, смотри, палец…
Всё, как когда-то, только сынку за пятьдесят перевалило.
Туго вращается ручка, производя фарш, кусками он вылезает в недра, его приходится заталкивать назад.
Миска наполняется.
Чем сумеешь наполнить миску жизни?

2
С антресолей вытащена старая
Мясорубка, в новой треснул нож.
Пожилые мать и сын, усталые
От забот, чей норов не хорош.
-Осторожнее, сынок! — на старой
Помнится квартире он крутил.
Мясо, красно прыскает, но стал он
Полусед, поскольку долго жил
-Мама, посиди. — Переживаю.
Ведь за всё переживает ма.
Каждый день подтаскивает к краю
Некто жизнь, ну а за оным тьма.

ЗА ЧТО ТАКАЯ МУКА?

(стихотворение в прозе)
Шёл в часовню на ВДНХ, с которой когда-то столько связывало, шёл, бормотал: Помоги, чёртушка, если бог ко мне безразличен…
Понимал нелепость этого бормотания, но хотел зайти в часовню, произнесть вслух…
Десять лет разнообразных молитв — когда старался читать сердцем, не произнося слов, или наоборот — накручивал, на афонский манер скороговорки, или пробовал увидеть огнём вспыхнувшее каждое слово — не привели ни к чему: он не стал лучше, никак не изменилась его вовсе не складывающаяся жизнь…
Тогда…
Тогда, пугаясь самого себя, и замирая в недрах неизведанных, обращался к чёрту, называя его по домашнему: Чёртушко…
И вот шёл.
Давно понял, что всё устроено в миллионы раз сложнее закоснелой церковной догматики, но как? тут его ума не хватало…
Выставка была перерыта, мартовский, неприятно-клёклый снег лежал отвалами, а часовню… оказалась заперта.
Внутренне посмеялся над собой, сворачивая: мол, не допускает бог кощунства, и пошёл гулять наугад, время было.
Две улыбавшиеся тётки шли навстречу, поздоровались, попросили минуту времени.
Он остановился.
-Как вы считаете, кто был величайшим человеком на земле?
-Это что — опрос такой? — поинтересовался.
-Ну… нечто вроде.
-Иисус Христов, — ответил сразу…
-Вот мы о нём и хотели с вами поговорить, — сказала одна из тёток, потёртая, улыбающаяся, но он передёрнул плечами, мол, некогда, и пошёл по плитками замощённому, заснеженному по торцам пространству.
Иеговистки, наверно, знал их уловки, пропаганду.
Шёл и думал… О Христе возможно, о том, что был тот человеком, за краткую жизнь свою сумевшим так изменить психику, что стала она иной, сверх-человеческой уже, потом мысли переключились на себя, на то, что жизни подлинной он не узнал, прожив пятьдесят как-то нелепо, полуслучайно, и усмотреть тут какаю-то божественную любовь невозможно.
Как и вовсе отказаться от идеи бога.
За что такая мука?

ЗАМЕТКИ ПОЭТА

(стихотворение в прозе)
Заметки поэта плыли радужностью красок, сверкали надежною надеждой, уходили постепенно к корням — к истокам собственных стихов…
Заметки вписывались в общую тетрадь, и каждый день добавлялась новая, и юность отдавала сиренью, и даже первые публикации не могли затмить того ощущения счастья, что бушевало в нём…
Заметки прибавлялись, напластовывались, как древесные кольца, и, по мере врастания человека-древа в воздух реальности кольца темнели, наполнялись густою, ядовитой кровью разочарования, многих утрат, сплошного скептицизма…
Боль рвала зигзагами куски дневного сознанья, а вечернее, ночное лютовало стихами: всё более рваными, тяжёлыми, депрессивными.
Успех, на который был вправе рассчитывать, не пришёл, а каталог утрат ширился и рос, становясь тяжелее, мрачнее.
Уже и заметки перестали быть ежедневными, уже и стихи сочинялись будто по инерции, уже и тетрадь уступила место монитору, уже и…
Тут явно маячит суицид — как знак протеста против равнодушия публики, издателей, а когда по-другому было?
Но как контрастны радужное начало заметок и антрацитовая чернота финала.

ИСТОРИЯ ВРЕМЕНИ

Дыры чёрные вбирают время,
Клапаны сердечные они
Мне напоминают, вверен теме
Постиженья времени, а дни
Как микроны. Где-то начиналось?
Словом ли запущен механизм?
Или постепенно начинялось
Всем, что составляет нашу жизнь.
Время не история — огромней.
Дыры чёрные вбирают мир.
И за всем неведомый и грозный
Знающий зачем дан каждый миг.

О НАС

Гостеприимны, агрессивны,
Грязь, — и тоска по небеси
Начальники всегда спесивы,
Как дрянь дороги на Руси.
Отчаянны и хлебосольны,
Война не сможет никогда
Взять. Часто голос колокольный
Собрать способен города.
Безбожие и жажда бога,
Истошность пьянства и игра
С самим собой, всего так много,
Что суживать давно пора.

* * *

Промоины в снегу на крыше
Котельной, как жираф и пони.
И говорят они намного тише,
Чем снег идёт, он в марте беззаконный.
Занятно всё же с лестничной площадки
Глядеть на чёрные изображенья.

Порой картинка слаще шоколадки,
Хоть вырос ты, какие тут сомненья?..

ВСЁ ДЛЯ ДИНОЗАВРОВ

(стихотворение в прозе)
Механизмы, обтянутые человеческой кожей, зловещи — однако других в политическом устройстве нет: кожа рвётся, кровь брызжет, её стирают деньгами: приличными суммами.
Улыбающийся глава страны говорит правильные вещи — впрочем, и разжиревший до свиноподобия успешный бизнесмен и по совместительству патриарх тоже без конца цитирует святых отцов…
Глава страны знает, что снова будет всем верховодить: ибо нити — вернее железные канаты управления у него в руках, спецслужбы и армия прикормлены, а косная, динозаврова церковь вполне справляется с ролью агитпропа, и помогает ей вездесущий шоу-бизнес, умело превращая в кретинов тех, кто природой предназначен для мыслительных процессов; он знает это — тем не менее говорит бодро, хвалясь новым, чудовищным оружием, утверждая, что бедность снизилась, не видя разрыва в логической цепочке, ибо если бы не вкладывалось столько денег в вооружение, то не было бы и бедности; он знает, что потекут, побредут, поползут голосовать за него, и лоснясь лицом с экрана, обещает, твердит о прорывах, обещает снова…
Можно ли что-то изменить?
Все, сконцентрировавшие в руках своих власть ( а когда в истории от древнего Египта, где всё принадлежало жрецам и фараонам до форм американской демократии, внутри которой всё реально принадлежит хозяевам Уолл-стрита?) не заинтересованы в каких-либо изменениях.
Представление о силе у человека не изменилось — побеждает тот, кто побеждает.
Механизмы, обтянутые кожей, вращаются, рвётся плоть живая, ползут бабки совать бюллетени за отца родного, идут кривые, глупые тётки туда же, чешут деловые мужики…
Всё жалко, глупо, обманно.
Всё для динозавтров — а остальной ходячий белок: просто их пища.

* * *

Бес, овладевший живописцем,
Его толкает убивать.
И, пленник искажённых истин,
Убитых любит рисовать.
Он изощрён и как художник,
И как убийца — мертвецов
Представит спящими, так сможет
На сумме мастерских холстов.
По-разному играют бесы,
Различно очень ткётся мир,
Который в сущности есть бездна,
Страшней которой нет, пойми.

* * *

Притчами, привязанными ко
времени, он говорил тогда.
Речь его в пятнадцатом легко
ли представить? новая среда.
Вот латынь, а знания не так,
чтоб густы, но очень много стран.
И от церкви плотный, плотный мрак,
И не много золотых полян.
Речь Христа представить в наши дни —
И кому бы стал он говорить?
Дерзкие вполне влекут огни,
Гасит их конкретика. В ней жить.

* * *

Сколько было утопий! красивы,
по кирпичику крови стоили ту и ту.
Время всегда равнодушно, меняющаяся перспектива,
однако, не сулящая социума красоту.
Всё больше от муравейника дано в реальности.
Совет мудрейших в качестве управления — блеф,
ибо несправедливость, давно ставшая родом банальности
всегда и всё сосредотачивает в руках людей, которых гнев,
или просто финансовые интересы всё определяют.
Утопия, громоздящаяся в пустоту
нам ничего хорошего не обещает.
И действительность утопию не подпускает к себе на версту.

Погремушкин был мужичком слабым (если выражаться по-народному – дрислявым), от скандалов часто падал в обмороки, поэтому и сейчас побледнел, начал хватать ртом воздух и , конечно же, согласился. Этот сучёныш Жабский тут же сменил гнев на милость, дружески потрепал его по плечу и сунул ему в руку рукопись. Таким образом, участь Погремушкина, а равно и всего нынешнего театрального сезона, была трагически решена.

Мужская часть труппы обсуждала создавшееся положение, будучи в бане (был как раз четверг, их банный день).
— А что за пьеса-то? – спросил Сиркунька. Работал он младшим засольщиком городской овощебазы, а в театре играл простачков и дурачков. Что полностью соответствовало его поведению и в реальной жизни.
— На историческую тему, — мрачно отозвался Борис Степанович, трамвайный кондуктор (сценическое амплуа, согласно классификации Станиславского и Немировича-Данченко: учёный.). – Из жизни гуннов.
— Кого? – удивился Сиркунька.
— Гуннов, — повторил Борис Степанович. – Были такие древние племена. В западной Европе.
— Этот пидор нам постоянно весь компот баламутит, – решительно отозвался кузнец машиностроительного завода Васька Грибков (амплуа: герой-любовник). – Играли же всегда колхозников, сталеваров и отважных партизан – так нет же! Гуннов ему подавай! – и добавил совершенно неприличное слово, характеризующее Жабского с совершенно конкретной стороны.
— Не трендите, — досадливо поморщился фельдшер психиатрической бригады «скорой» помощи Сява Гугняев ( амплуа: самовлюблённый щёголь. Или фат). – Ещё неизвестно, что Ираклий Абрамыч решит.
— Ничего он не решит, – сказал Борис Степанович и сообщил новость: Оказывается, Абрамыча снимают с должности начальника городского отдела культуры, причём снимают со скандалом.
— С половым, – уточнил Борис Степанович. – Он хотел на Райку Котлетову слазить (по жизни – буфетчица привокзального буфета, в театре – одинокая красавица), а она не дала. И больше того: в область написала, дура.
— Чего написала? – не понял Сиркунька.
— Что не дала. Проявила геройство.
— До Райки домогался? – удивился Сява. – Да она ж страшна как сто двадцать восемь папуасов!
— И четыре раза замужем была, — дополнил Васька. – Тогда вообще ничего не понятно. Чего ей было беречь-то? Девство своё нетронутое?
— При чём тут девство, — досадливо поморщился Борис Степанович. – Абрамыч давно обещался ей устроить трёхкомнатную через консервную фабрику – и не устроил. Вот она, сучка крашеная, и отомстила, что не устроил.
— Ага, — кивнул Сиркунька. – Она отомстила, а нам страдай.
— А накой ей трёхкомнатная-то? – спросил Васька. – У ней же на Бонч-Бруевича отличная «двушка»!
— Для сынка старается, — ехидно скривился Борис Степанович. – Сынок скоро возвращается, Тасик ненаглядный.
— Откуда? – спросил неугомонный Сиркунька.
— С курорта! Пять лет на курорте загорал! За попытку группового грабежа!
— И откуда ты, Борис Степанович, всё знаешь? – уважительно восхитился засольщик-дурачок. – Чего тебя не спросишь – на всё есть ответ. Прямо ходячая энциклопедия в натуре!
— У него ж сноха секретаршей у самого Геннадия Бубеевича работает, — раскрыл тайну Сява и взглянул на Бориса Степановича уважительно.
— А всё-таки Жабский – голова! – вдруг сказал молчавший до сего момента товарищ Гавнюков ( полицейский работник, интриган). – Ну, какой нормальный человек будет писать про каких-то, как их…
— Гуннов, — подсказал Борис Степанович.
— Во! Гуннов! А этот чёрт гугнявый написал? Проявил сообразительность!
— Ничего удивительного, — услышал в ответ от трамвайного энциклопедиста. – Он же в библиотеке ночным сторожем подрабатывает. Чего там целую ночь делать? Вот он и читает. И сюжеты из книжек передирает.
— Лучше бы спал, — досадливо поморщился Сява. Он любил поспать. И пожрать. И попить. И вообще.
— Так у него бессонница. Он сам говорил.
— А следующую про кого сочинит? – не унимался Сиркунька. – Про варваров?
— Про варваров уже есть, — сказал Борис Степанович.
-Во! – и Сиркунька театрально всплеснул руками. – Уже накропал! А хрен ли ему, если бессонница!
— Горький написал. Сто лет назад. Ы-ы-ы-ы! – укоризненно протянул он, глядя на Сиркуньку насмешливо. – Дремучесть необразованная. А ещё интеллигентов хочешь играть!
Сиркунька тут же надул губы: обиделся. Он всегда такой: чуть чего – и сразу губищи на пол-морды. А вообще он – хороший. Каждую рабочую смену со своей засолки то квашеную капусту ворует, то огурцы с помидорами. Так что здешняя банная компания со вкусными закусками проблем никогда не испытывает. Не то, что с достойными пьесами. Которые без всяких гуннов¸варваров и прочих викингов местного жабского разлива.

Июнь. Шестое. Лето вновь
Действительность преобразует.
Жизнь Пушкина, огни, любовь
Речь нашу до сих пор шлифует.

Он мёртв? Он жизнью новой жив,
Поскольку не ветшают книги,
Грядущим людям перспектив
Суля не мало, и великих.

Мёд Пушкина и молоко,
И метафизика и страсти
Питают, плотно и легко,
По разному: мы разной масти.

Шестое — царственный мотив
Поэзии, растящей души
Верней страданий и молитв —
Так, что их беды не разрушат.