«Пусть самые печальные дни твоего будущего будут
похожи на самые счастливые дни твоего прошлого».

За окном сыпал снег. Крупные мягкие хлопья медленно кружили и опускались на землю, освещенные приглушенным светом, мерцающим за  большими витражными окнами ресторана. В этом городе снег был редким, почти небывалым явлением. Старожилы говорили, что последний раз снег выпадал лет тридцать тому назад, а до того еще лет пятьдесят назад. Картина за окном навевала томное чувство сладкой грусти. В дальнем углу маленького зала ресторана, меланхолично закинув голову, перебирал клавиши фортепиано и негромко пел на английском что-то лиричное тапёр с  черными, как смоль, плотно уложенными  назад волосами. В зал он не смотрел. Казалось, пел для самого себя. Едва заметный акцент, кокетливый изгиб рта, печально приподнятые брови придавали его внешности ту детскую непосредственность, которая вызывает у женщин смешанное чувство материнской нежности и симпатии.

Невысокого роста, слегка косолапивший в движении камерьер уже несколько раз суетливо пробегал в ожидании заказа мимо столика, за которым устроилась хрупкая женщина лет тридцати. Красного сочного цвета гольф плотно облегал её фигуру, подчеркивая изящные формы и оттеняя слегка загорелое милое лицо. «Почему-то хочется на него смотреть. Что-то знакомое есть в его внешности, фигуре.… Поёт так себе. А смотреть хочется», – возня у стойки камерьера прервала её мысли. Седовласый с обрюзгшими небритыми щеками мужчина размахивал руками  и что-то доказывал камерьеру. Наружность, нарушившего степенное течение вечера, вызвала у гостьи ресторана  некоторое удивление. Мужчина был одет в спортивную куртку, серые, вытянутые на коленях брюки и белые махровые тапочки из тех, что являлись неотъемлемым атрибутом номеров гостиницы, сдаваемых в наём. К спорившим скоро присоединился бармен, услышавший шум в зале ресторана. Тапёр, аккуратно прикрыв крышку фортепиано, тоже направился к месту, где все больше разгорались страсти, с явным намерением «поддержать своих».

– Нет, ты мне неси две, две бутылки шампанского неси, – громко напирая на слово «две» и для пущей убедительности тыча в лицо камерьеру два пальца, кричал владелец махровых тапочек.

– Uno, uno…, – пытался возражать комерьер.

– Не uno, а две, две говорю, due. Не понял что ли?! Вот на пальцах тебе показываю. Две! Due!? – не унимался господин в тапочках, – Я плачу, неси.

– Uno, — сделал последнюю робкую попытку камерьер.

– А ты чего не играешь?! Музыку давай, иди вон за своё пианино, — переключился господин в тапочках на тапёра, — Давай-давай! Играй. Наше что-нибудь русское. Не понял?! Русское, говорю, russo, russo. Давай играй!

Тапёр с неохотой открыл крышку фортепиано и начал перебирать клавиши. Ничего русского у него не получалось. Звучала мелодия, не имеющая ни названия, ни согласованности. Из двери-«распашонки», которая вела в кухню, выпорхнула девушка в белой кофточке с двумя бутылками шампанского в руках и протянула их господину в тапочках.

– Ну, вот. Так бы и давно. А то «uno, uno», — хозяин тапочек радостно засуетился, — А деньги я потом отдам. Ты мне на номер запиши, на мой номер, в гостинице мой номер. Запиши, понял, запиши. Я потом, как выезжать буду, заплачу за всё стразу. Понял, нет? За всё, сразу, за всё … — сделал он круговое движение заполученными бутылками шампанского и поспешно  удалился.

Камерьер и девушка переглянулись и облегченно вздохнули.

– Ready to order (готовы сделать заказ)? – обратился камерьер к единственной к тому времени поздней гостье ресторана.

Немного взволнованная разыгравшейся на её глазах сценой, потеребив узкий ворот своего красного  гольфа, женщина произнесла несколько коротких реплик и отложила тёмную карту меню в сторону.

Тапёр приблизился к её столику и, слегка склонив голову, нерешительно произнес:

– Would you like me to sing for you? One song. (Не хотели бы вы, чтобы я спел для вас? Одну песню.)

– Yes. Whatever. (Да. Что угодно.)

– No. I do not understand…,  (Нет. Я не понимаю…) — он развёл руками.

– Any song (любую песню).

– I like? (Что мне нравится?)

– Yes, please (Да, пожалуйста).

Он пел, время от времени бросая в её сторону короткие нерешительные взгляды. Голос его выдавал волнение. Он пел свою песню, на родном своём, не понятном ей, языке. Пел, как и прежде, меланхолично закинув голову, с по-детски кокетливым изгибом губ: «…этот уснувший под легким снежным одеялом город, этот вечер в приглушенном свете старинных светильников, эти чистые мелодичные звуки рояля…. растают вместе с этим редким в городе снегом и не повторятся в нашей жизни никогда…».

– Спасибо. Thank you, – тихо произнесла она, слегка прикоснувшись к его плечу.

Он продолжал играть, уже другую мелодию:

– You like? (Вам понравилось?)

– Yes.

Она направилась к выходу. Он продолжал машинально перебирать клавиши. Вся душа его устремилась за ней. Руки его хватали её за руки, глаза просили остаться, задержаться еще хоть сколько-нибудь, хоть на мгновение, обернуться еще раз, взглянуть в его сторону…. Еще хоть раз, хоть один последний раз… Тонкая фигурка все отдалялась и, наконец,  исчезла за широкой колонной, укрывающей металлические дверцы лифта. А он все смотрел в дверной проём, всё еще ощущая легкое прикосновение её руки, ощущая её ласковый взгляд на своем лице, и всё слышал её тихое почти шепотом  «Yes».

На другой день рано утром она уехала.

художник Константин Васильев. Ожидание.

Ольга Почтаренко

Бога любите, Богу молитесь и верьте,
К Богу дорогу вы обретите до смерти.
Жизнь на Земле даётся нам только однажды
И по делам судится Господом каждый.
Доброе дело творите с верою в Бога,
В вере Христовой найдите вы в рай дорогу.

20.07.1999 Измаил

* * *

У дороги, где журчит ручей,
Лежит рубль не твой и ничей.
Лежит монета возможно век,
Давно её потерял человек.

Лежит рубль, покрытый илом,
Лишь краем блестит, что есть силы.
Так и люди, забывши Бога,
Потерялись, как рубль у дороги.

Творцу не служат и неизвестны,
Как утерянный рубль – бесполезны.
И душа их всё время страдает,
А ведь так и умрут, не узнают.

Что лишь тот, кто душою сверкает,
Кто лишь Бога любит и знает,
Только тот нужен Богу вечно
И тогда будет жить бесконечно.

7.01.2000 Измаил

* * *

Я слышу звон колоколов –
В Покровском бьют соборе.
Воскресный день. Восемь часов,
А вся семья уж в сборе.

Поют, поют колокола,
Поют, как в хоре люди,
Зовут в собор людей с утра.
Сегодня праздник будет.

Народ идёт пешком туда,
Чтоб Богу помолиться,
Восславить Господа с утра
И в вере укрепиться.

А в храме возле алтаря
Собрались прихожане,
И стар, и млад, пришёл сюда,
И просто так миряне.

Горит свеча и льётся свет
И ладан чуть дымится.
В соборе не хватает мест
Желающим молиться.

К Творцу пришли все на поклон
Очиститься душою.
И слышен снова перезвон –
В Покровском бьют соборе.

21.02.2000 Измаил

* * *

Далеко-далёко, на краю земли
Мою душу, ангелы в храме берегли.
Берегли от грубости, берегли от зла,
Лишь её по глупости я не берегла.

Жизнь вела разгульную, полную потех.
В это время в душу мне закрался грех.
Возопила к Богу я, руки вознеся:
«Господи, помилуй и прости меня!»

И Господь ответил: «Возвращайся в храм,
Я покой утерянный с радостию дам».
Господу поверила. Получив прощение
В вере для души своей я нашла спасение.

Февраль, 2000 Измаил

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА?

Ничто не гложет, так как правда.
Мы все умеем «честно» лгать.
Жизнь – перевёрнутая карта
И масть её нам не видать.

Но кроме правды существует
Ещё и истина средь нас.
Она веками торжествует
Для тех, кого Спаситель спас.

Но что есть истина? – Ответа,
Постигнуть не дано легко.
Господь есть Истина – понятно
Тем, кто уверовал в него.

Не знаю я, смогу ли всё же
Найти ответ на тот вопрос.
Нас жажда правды сильно гложет,
А ложь ласкает нас до слёз.

17.12.2000 Измаил

* * *

Твой взор устремлён к небесам.
Молясь, ты взываешь к пощаде.
Услышит ли Бог тебя там,
Одарит прощеньем-наградой?

Ты терпишь позор, срам и стыд
За грех, совершённый в разгулье.
С надеждою в сердце застыл,
Как будто стоишь на распутье.

Ты будешь прощён — ожидай.
И слёзы текут ручейками,
Но чтобы быть принятым в рай
Прославься благими делами.

20.02.2001 Одесса

* * *

Мы так беспомощны в печали,
Не можем жить начать сначала,

Закрыть глаза на суету,
Заполнить в сердце пустоту

И ощутить исток прилива
Любви Божественной и силы.

Мораль содержит простой слог:
Живите в радость. С нами Бог.

11.03.2001 Измаил

* * *

Как мы страдаем иногда,
Когда нечаянно беда
К нам постучится на порог.
Одна надежда, что есть Бог.

Но дьявол действует уже
И тяжко станет на душе.
Хоть плачь, хоть вой, покоя нет
И не избавиться от бед.

Живите с Богом вы в душе,
Тогда вся нечисть во дворе
Сбежит, спасаясь из ворот,
И в жизни точно повезёт.

11.03.2001 Измаил

ЯВЛЕНИЕ ПРОРОКА

Я жил спокойно, но пророк,
Переступив чрез мой порог,
Мне весть ужасную принёс.
О, мой нежданный вестник слёз!
Он предвещал мне страшный суд:
Я наказанье понесу
За те грехи, что совершал,
За то, что жить другим мешал.

Я не дослушал и стремглав
Исчез, ни слова не сказав.
Бежал куда глаза глядят:
Мне не было пути назад.
И вот я здесь, и весь дрожа,
Я так страдал и ждал суда,
Молился Богу и в слезах
Раскаялся во всех грехах.

Кромешна тьма, я не один:
На небе Бог – мой Господин.
Я жду расправы за грехи.
Вдали запели петухи
И скоро уж начнёт светать –
Наступит миру благодать.
Который час я жду суда,
Вот кто-то движется сюда
Развеять вмиг мою тоску.

Зловещий шорох. В пустоту
Рванулся вдруг и замер я:
Здесь оборвётся жизнь моя.
Бесцельно прожиты года,
Жена и дети – голытьба.
Я думу думаю во мгле
Таких же много на земле.
Зачем я рос, мечтал и жил,
Страдал, надеялся, тужил?..

Протяжный вой из-за спины,
Не избежать во мгле войны.
Два глаза красные, как кровь,
Рычанье дикое без слов.
Метнулась тень, я на земле
В крови, в грязи, как в страшном сне.
Не равны силы, но я зол,
Погибнуть в схватке не позор.

Дыханье теплое смердит,
Но враг меня не победит,
И не поможет волшебство.
Но я не зверь, и мастерство
В бою приобретаю я.
Дерусь, ругаясь, и пьянят
Меня страдания врага.

Струится кровь, болит нога,
Окончен самый страшный бой.
Померил силу я с тобой,
Пришелец ночи. Грозный зверь,
Не испугаешь ты теперь
Таких, как я же, беглецов,
Не будут дети без отцов.

Но странно… мертв, быть должен я.
Во что играется судьба?
Я тщетно мучился в бегах,
Переживал животный страх,
Искал спасения, не спал,
А зверь безжалостный напал.
Он должен был убить меня
За те грехи, что сделал я.
Но Бог мне всё простил и спас.
Поверьте! Бог спасёт и вас.

Явился снова мне пророк
И тихим голосом изрёк:
«Ты осознал свою вину
И понял жизни глубину».
Я головой слегка поник:
«Но разъясни, же мне старик…»
А он исчез, как не бывал,
Быть может, он мне всё солгал?

Голодный, слабый, сам не свой
Я ранним утром брёл домой.

2.07.2001 Измаил

* * *

Когда-нибудь наступит время,
Когда-нибудь придёт тот час,
И скинут люди злое бремя
И тяжкий крест, ну а сейчас

Мы продолжаем жить в тревоге,
Молясь за каждый новый день,
Как будто люди – недотроги,
Как будто жить им стало лень.

Когда-нибудь, я свято верю,
Когда-нибудь, через века,
Наш грешный мир будет потерян,
Другой создаст Творца рука.

27.04.2003 Измаил

* * *

По всем канонам жить осталось мало,
С лица Земли исчезнем мы навеки,
А я ещё от жизни не устала
И не хочу закрыть навечно веки.

Но близок день, который долго ждали
Все христиане веры православной,
Они читали Библию и знали,
Что за грехи их ждёт конец бесславный.

А многие забыли то ученье,
Стремятся жить, не думая о вечном,
И самовольно сдались в заточенье
Желаниям и похотям беспечно.

Там суета пирует в душах грешных.
А я всё чаще думаю о главном:
Как мне расстаться с моей жизнью прежней,
Вернуться на путь веры православной.

24.11.2001 Одесса

* * *

Мы неразлучны. Бог ведь с нами
В потоке слов, в мельканье дней.
Под голубыми небесами
Ты стал моим, а я твоей.

Мы неразлучны. Так судьбою
Нам предначертано, и мы
Идём вдвоём одной тропою
Под сенью Бога и любви.

22.04.2002 Одесса

* * *

Этот мир мне казался пустым
И бессмысленным существованье.
Я жила по законам простым
И считала судьбу наказаньем.

Но однажды я вдруг поняла,
Что года улетают бесследно,
И я что-то бы сделать смогла,
Чтоб улучшилась жизнь во вселенной.

И дорога меня привела
Прямо к дому Господнему – Церкви,
Где я смысл во спасеньи нашла,
Где нашла на вопросы ответы.

Стала Библия поводырём.
Поняла я, что жизнь бесконечна,
Когда верные Богу умрём,
То получим жизнь в рае навечно.

13.06.2002 Одесса

НЕ МНЕ СУДИТЬ!

В кромешной тьме возникло пламя,
И снизошло благословенье,
И я дошла до откровенья.
Прошу поверьте, люди, сами.

Всё было так на самом деле:
Писала я стихотворенья,
Храня надежду на спасенье,
И вам глаза открыть хотела,

Что этот мир не так уж вечен,
Что Божий Суд грядёт великий.
Он душу каждого окликнет,
И спросит: «Так ли безупречна?»

Но что в ответ я услыхала
От вас безбожных и упрямых,
Живущих словно в тёмной яме:
«Ещё не скоро до начала!»

Не мне судить! Чуть-чуть осталось.
А жизнь людей лукавством манит,
Но я молиться не устану,
Ведь времени ничтожно мало.

Да! Я дошла до откровенья,
Меня услышало не много,
Поверив в Вечного Живого,
И в этом наше есть спасенье.

14.01.2003 Измаил

Художник Siegfried Zademack

НАД ПРОПАСТЬЮ

Я, погружённый в одиночество,
Стою над пропастью в тиши.
Мне окунуться в бездну хочется
Послушать музыку глуши.
Пусть ветер дует охлаждающий,
Остатки, путая волос.
Как ангел я всё понимающий,
Вдруг взором к пропасти прирос.

Не чужды мне ни ложь, ни истина,
Бросает тело моё в дрожь.
Пусть я состарюсь мою лысину
Потом омоет сильный дождь.
Я не прикованный, как каторжник,
Но жизнь моя – сплошная мразь,
И я ищу в ней цели важные
И к ним стремлюсь я, не боясь.

Стою пред миром, мною познанным,
А за спиной угасла жизнь.
Давно я сообществом разрозненный,
Мой путь над пропастью лежит.
И сердце кровью обливается,
Я понял: близок мой конец.
Что ль перед смертью мне покаяться
И может прыгнуть, наконец?

Мне было послано изгнание,
И я воспринял всё всерьёз.
Пожизненное наказание –
Быть одиноким. Как до слёз
Мне было больно бросить Родину,
Покинуть мой любимый дом,
Расстаться с жизнью беспокойною,
Уйти лишь с «Я» своим вдвоём.

Я, погружённый в одиночество,
Стою над пропастью в мечтах.
И хоть мне в бездну прыгнуть хочется,
Всё это только на словах.
Себя убить, мне не позволено.
Это возмездие за тех,
За тех, кого тирадой вольною
Разоблачил я, как на грех.

21.10.2000   Одесса

* * *

Старик возник из ниоткуда,
Не бритый, тощий и хромой.
Стоит с потёртою сумой,
С рукой, протянутою к людям.

Беззвучно шепчет он молитву,
Бездомный нищий человек.
Ведь всё отнял двадцатый век,
Подстригши жизнь его под бритву.

Голодомор, война, разруха,
Была надежда – коммунизм,
В итоге вышел плюрализм,
Распад Союза, смерть старухи.

Пропали деньги на сберкнижке.
От горя он совсем поник.
Стоит на улице старик,
В кармане орденские книжки.

6.09.2001   Одесса

* * *

На кладбище спилили ёлку
Под самый праздник – Новый год.
Ну, разве не хватает толку
Понять, что это сумасброд,

Что радости не будет в доме,
И счастье к людям не придёт,
Когда вокруг надгробной ёлки
Детишки станут в хоровод.

Неужто будут праздны гости,
Узнав за пиршеским столом,
Что ёлку взяли на погосте
И осквернили тех, кто в нём.

Что и на том, на этом свете
Родные проклянут того,
Кто на святом для всех нас месте
Подобное свершает зло.

9.12.2001   Измаил

У ПРИЛАВКА

Я у прилавка. Тётя Маша
За ним торгует колбасою.
Продукция, конечно, наша:
Крахмал, краситель, ну и соя.
Но пахнет так оригинально,
И вид довольно аппетитный.
Цена не всем-то по карману,
Вот покупатель и сердитый.

А у меня клокочет в брюхе,
Нос сразу чует тонкий запах.
Жаль, нету ни одной старухи,
Я б выпросил на задних лапах.
Они уж очень сердобольны,
А я такой худой и грязный.
Хвостом вильну разок невольно,
Они уже на всё согласны.

Какой-то дядечка пузатый
В пакет кладёт кило сосисок.
Мои клыки до боли сжаты –
Я не имею даже миски.
Ах, как запахло ветчиною…
В желудке музыка играет.
Ох, этот голод, он со мною
Уже который день блуждает.

Ой, неужели?! Вот дедочек
Меня к себе рукою манит,
Чего-то там даёт кусочек.
Плетутся мои лапы сами.
Ну, накормил! Спасибо, деда!
Хоть сам худой и тощ, как палка,
Себя оставил без обеда,
Меня, собаку, стало жалко.

Я у прилавка. Тётя Маша
За ним торгует колбасою.
Ужасна жизнь собачья наша,
Коль люди чёрствые душою.

23.01.2002   Измаил

ПОСТАФГАНСКИЙ СИНДРОМ

Ты от жизни стал уставший,
Выжил ты из тысяч павших.
На войне был ранен и контужен.
Прямо в сердце ноет рана,
На земле Афганистана
Ты терял друзей. Теперь не нужен

Тем, кто дома оставался
И в Афгане не сражался.
Трудно им понять твои привычки,
Изменились взгляды, кредо.
Стал отец похож на деда,
Мать состарилась. Пошли и стычки

Меж своих ребят-афганцев:
«Зря ведь воевали, братцы!»
«Нет, тогда другие взгляды были».
Ждёт тебя судьба банкрота,
Ты готов к любой работе,
Но тебя лишь убивать учили.

Наконец ты понял это:
Как жить дальше нет ответа.
Ночью снится: рота наступает,
Под огнём лежит пехота,
И при виде трупов – рвота,
И ужасный сон не отступает.

Пусть живёшь ты на «гражданке»,
Но душою ты на танке,
Где тебя душманы не убили.
И осталась только память,
Обелисков серый камень,
Про Афган ещё не все забыли.

20.04.2002   Одесса

ГРУСТНЫЙ КЛОУН

Коронный номер. Взрывы смеха,
Он, как всегда, неотразим.
Оваций грохот и потеха
Врываются в обычный ритм.

Давно привык он ко вниманью,
Смешить людей, вводя в азарт.
Пусть в фокусах виднелась тайна,
Никто не шёл с тоской назад.

А дома его ждали стены,
Унылый мрак и пустота.
Ему б в квартире сделать сцену
И веселить всех до утра.

Он в жизни счастлив на арене,
А без неё он одинок.
Он в цирке весел, его ценят,
В судьбе – хоть нажимай курок.

А парадокс предельно тонок,
И участь клоуна ясна:
Когда из сердца рвутся стоны,
Улыбка на лице светла.

27.05.2002   Одесса

ТАКИЕ МЫ

Зачем же нам так много лгали,
И прикрываясь пустотой
Из слов, и лозунги бросали,
Манипулируя толпой?

А мы ещё так глупо ждали
Возможных в жизни перемен.
Стоим, как овцы пред вратами,
Не замечая старых стен.

Чего мы ждём? Ответ не знаем,
Но к демократии стремясь,
В тупик себя же загоняем
У телевизоров садясь.

Не верим всем мы поголовно,
И кто как может, так живёт.
На месте мы застыли словно
И всё дрожим за свой живот.

6.10.2002   Одесса

ЛЮБОВЬ ИЗ СОРОК ЧЕТВЁРТОГО…

Когда вдали горел закат,
Своё дыханье затаив,
Ты вспоминала как солдат
Тебе колечко подарил,

Как говорил, что через год,
Возможно, кончится война,
И он тогда к тебе придёт
От счастья пьян, как от вина.

Ты обещала верно ждать
Апрельским тёплым вечерком.
На фронт его шла провожать,
Махала ситцевым платком.

И потянулся день за днём:
Разруха, голод, тяжкий труд.
Ночами думала о нём,
Пусть его пули не берут.

А через год цвела весна,
Победу праздновал народ.
Была от радости пьяна,
Что скоро он домой придёт.

Давно уже прошла весна.
Он не вернулся через год.
Ни похоронки, ни следа,
Ты каждый вечер у ворот.

В твоей груди пылал огонь,
Сжималось сердце от тоски,
Что не пошла за ним на фронт,
Что там могла б его спасти.

Легла на косы седина,
Морщины на руках видны.
Его всю жизнь ждала она,
Так, не простив себе вины.

8.11.2002   Одесса

* * *

Взгляните в лица одиноких,
Бездомных, нищих, пожилых,
В глазах задумчивых, глубоких –
Тоска, усталость горемык.
Не передать всей той тревоги,
Что сжала сердце моё враз,
Ведь переполнены дороги
Такими лицами у нас.

Они готовы откровенно
Всё незнакомцу рассказать.
Их чувства стынут постепенно,
Их жизнь сломала, не узнать.

Нам не нужны такие лица,
И твёрдо двигаясь вперед,
При виде их мы только злимся,
Забыв, что это наш народ.

16.03.2003   Одесса

* * *

Ветер гонит осенний лист,
Мне в лицо всё кружится он.
И доносится скучный свист –
Сквозняки обдувают дом.
На скамейке сидит старик,
Обнимая руками трость.
Он с годами совсем поник,
Для него я незваный гость.

Он расскажет про жизнь свою,
Улыбаясь – морщинки врозь,
И ногой зашуршит листву.
Скоро в город придёт мороз.

Так пройдёт ещё целый год
И забудутся все слова,
И старик может быть умрёт,
Но опять закружит листва.

И опять я услышу свист,
Заунывный протяжный вой.
Мне не жалко – исписан лист,
Он теперь навсегда лишь твой.

28.03.2005   Одесса

Воспоминания Матюшкиной Екатерины Макаровны

дед Макар с семьей в Австралии

(«ЛЕНСКИЙ РАССТРЕЛ проведен войсками мирного шествия забастовщиков, протестовавших против ареста членов стачечного комитета (Ленские золотые прииски, 4(17) апреля 1912.) Убито 270, ранено 250 человек. Расстрел вызвал протест в России; в стачках протеста и митингах участвовало около 300 тыс. человек. »Прим.Щербинина В.В. ).

На станции Владивосток познакомились с мужчиной, который рассказал, что приехал из Австралии, рассказал о климате, о жизни, о заработках. Тогда отец оставил маму во Владивостоке в прислугах у евреев с девочкой Нелой, а Осипа в учениках у сапожника, а сам поехал в Австралию. Для этого он на стации Хайлар перешел на китайскую сторону (сказал, что покупать кур) пограничники пропустили его. А там нашел дом, где вербовали рабочих в Австралию на медные рудники. Завербовался. Приехал в Австралию стал работать. Заработал деньги отправил маме.

У мамы во Владивостоке родилась еще девочка Уля. Она с тремя детьми ( Уле было 2 месяца) поехала к отцу.(1914 год). А ехать нужно было на судне 28 суток. Да и не зная английского языка. Добралась благополучно. Вскоре переехали севернее в штат Квинсленд. Отец нанялся на сахарную плантацию к хозяину – англичанину Гибсону.

Земля, завод сахарный, сам поселок Бингера, все производство принадлежало Гибсону. Он нанимал рабочих, давал им квартиры, работу. За работу платили хорошо. Работать было очень тяжело, особенно во время уборки тростника, когда стояла страшная жара.

Рабочий день – 8 часов. В субботу – 4 часа. Женщин в поле не брали. Так мы жили до 1921 года. Я родилась там в 1918 году. Семья была из 6 человек.

Когда в России произошла революция, русские приветствовали ее, ходили в городе Бризбене с красными флагами.

Стали хлопотать о коллективном выезде в Россию. Разрешили. Выехала и наша семья.

Во Владивостоке сели в 2 эшелона. Первый прошел, где ехали мы, а на второй напал атаман Семенов и уничтожил всех.

(«СЕМЕНОВ Григорий Михайлович 13 сентября 1890, российский военачальник, генерал-лейтенант (1919), походный атаман дальневосточных казачьих Войск (1919).Лишь после мятежа чехословацкого корпуса в августе 1918 его отряды, преобразованные позднее в отдельный корпус, вошли в Читу. В начале 1919 Семенов был избран войсковым атаманом Забайкальского казачьего Войска, а по согласованию с атаманами Уссурийского и Амурского Войска занял пост походного атамана Дальневосточных казачьих Войск. Семенов оказался тесно связан с японским правительством, получал от него крупные кредиты (в частности, для создания независимого государства «Сибирь-Го». Его отряды, о чем свидетельствовали даже белогвардейские публицисты, практиковали в занимаемых районах массовые репрессии и насилие над мирным населением, не говоря уже о политических противниках.» Большая энциклопедия.Примечание Щербинина В.В.)

Мы доехали до Красноярска, там брата взяли в Красную Армию, а мы поехали дальше в Сидорово. Приехали в Сидорово, заехали к маминому брату Абакуму. Быстро построили избушку и стали жить. В это время начался голод (1921год). Наша семья привезла хорошие вещи и золото. На золото отец купил просо, но началась продразверстка и просо у нас забрали.

(«ПРОДРАЗВЕРСТКА (продовольственная разверстка), система заготовок сельскохозяйственных продуктов в России в 1919-21, элемент политики «военного коммунизма». Обязательная сдача крестьянами государству по твердым ценам всех т. н. излишков (сверх установленных норм на личные и хозяйственные нужды) хлеба и других продуктов. Проводилась органами Наркомпрода, продотрядами совместно с комбедами, местными Советами в принудительном порядке. Вызывала недовольство крестьянства, с введением новой экономической политики заменена продналогом.»Большая энциклопедия.Примечание Щербинина В.В.)

Отец и мать занялись крестьянством – хлебопашеством.

Привезли из Австралии 2 попугая белых (кокато). Они свободно летали по деревни, на зов отвечали, возвращались домой и были «диковинкой» для односельчан. Но однажды их забыли на улице, а сами уехали в поле. Поднялся дождь, ветер, они простыли и погибли. Это было большое горе.

Затем заболела сестра Нэля. Она простыла, а потом, видимо, получилось у нее заражение крови. Врачей не было. В это же время заболел в Армии брат (тифом) его освободили, он вернулся домой. Целыми вечерами они по-английски разговаривали с сестрой. О чем? Неизвестно. А в 1922 году сестра умерла – ей было 18 лет. Похоронили. Это было тяжелое время.

И тут решили ехать обратно в Австралию. Тогда женился брат и с женой Маврой Нефедовной стали собираться в дорогу.

Денег не было. Отец набрал вещи (пальто, платья, и все хорошее добротное что было) и устроил «лотерею» в которой приняло участие все население села. Денег набрали и брат с женой в 1923 году отправились в путь. Доехали до Владивостока, там также жену оставил в прислугах, а сам поехал один. Приехал к старому хозяину Гибсону. Занял денег у русского Скуратова отправил жене, а сам стал работать. Она приехала к нему, у них родилась дочка Мотя.

Они жили в хижине, крыша из цинка, а стены из материи в несколько рядов. Материя эта «дрель» шириной метров десять, не пропускала дождь, а топить не нужно – тепло и так.

Пищу готовили на улице. Сделали печь в муравейнике (это сбитое из глины очень прочное муравьиное гнездо).

Брат проработал год, отдал долг и отправил нам денег на дорогу.

Здесь отец (в Сидорово) начал учить меня (русской) грамоте. На деревянной доске писал буквы, я их заучивала, затем строгал доску, писал слога, слова. Я стала читать по-русски.

Но в 1924 году, весной в 1-й день троицы через год после отъезда брата мы тоже выехали из Сидорово и направились в Австралию. Продали все что было, а часть оставили родственникам. В дорогу взяли самое необходимое, а для питания соленое сало. Паспорта были советские у родителей, а поэтому в Харбине для въезда в Австралию визу сразу не дали, а запросили Австралию «согласны ли принять таких-то»?

Поэтому в Харбине задержались недели на три.

Получив в посольстве разрешение, погрузились на японский пароход и поплыли в Австралию. Плыть нужно было 28 суток.

О поездке в Австралию я почти ничего не помню. Отец рассказывал, что на судне плыло много беженцев из России. Были офицеры (белые), купцы, капиталисты и прочие кому была не по нутру советская власть. Ехали в поисках лучшей жизни, в поисках безопасной для себя жизни.

Почти целый месяц без определенных занятий, проводили время в беседах. Много рассказывали о своей жизни, кое-кто о войне, о прежних делах, строили планы о том, как будут жить в Австралии. Отец слушал, в беседы не вступал, о себе ничего не говорил. Перед самым приездом в порт началась поверка документов. Все встали в очередь с паспортами и когда увидели, что у отца советский паспорт, один из них плюнул и сказал: «Тфу – красная тряпка!». С этого момента всякое общение прекратилось.

Случилось так, что в числе проверяющих оказался один знакомый отцу по первой жизни в Австралии. Он знал сестру Нэлю, которая умерла в Сидорово. Стал на английском языке спрашивать где она? Отец рассказал, что произошло. Это еще больше удивило окружающих.

Так мы добрались до порта Брисбен, а там и до места.

Жизнь в Австралии:

Мы недолго жили в хижине, нам вскоре Гибсон дал дом. Отец и брат работали на плантации. Они садили, ухаживали, затем рубили сахарный тростник. У хозяина был сахарный завод, где тростник перерабатывали в сахар.

Тут у брата родилась вторая дочь – Нина. Семья наша стала состоять из 8 человек. Работали только отец и брат. Женщин на полевые работы не брали. Работать в сфере обслуживания мама с Маврой не могли (не знали английского языка).

Домик наш стоял на отшибе – у реки. Наш и вдовы Вудгайт неподалеку от нас.

Наш дом имел четыре комнаты (две спальни, зал, кухня) и веранду обвитую плющом.

Один выход был парадный – через веранду, а второй из кухни на огород. Дом стоял на столбах, чтобы ветер ходил под домом и продувал от жары.

Все дома, здания, школа были построены на столбах. Под домами можно было ходить. Подвешивали в брезентовых мешках

воду, чтобы охлаждалась. Воду брали только дождевую. Крыша была цинковая, вокруг нее желоба. По желобам вода стекала в два больших бака – один круглый из белой жести (для питья и приготовления пищи). Второй кубической формы для хозяйственных нужд из красного толстого железа.

Воды хватало от дождя до дождя. Бывали частые засухи (до 2-х месяцев), а затем ливни. Из колодцев и из реки воду не брали, она там соленая – морская.

Воду кипятили и пили только кипяченую.

В баках часто заводились лягушки, тогда сыпали в баки какой-то порошок и спускали палки, что бы они оттуда выбирались.

Очень много было комаров (москитов). Над каждой кроватью висел полог из гладкого тюля, который перед сном подтыкали под матрац, выбивали внутри полога комаров и ложились спать.

Также было и в городах, в гостиницах. Еще было очень много змей. Если вечером шли в кино, то брали фонарь, чтобы не наступить на змею. Рабочие всегда имели в заднем кармане брюк порошок (противоядие). В случае укуса разрезали рану, выдавливали кровь из раны и засыпали порошком.

У нас был огород. Сажали помидоры, тыкву, овощи, картофель. Так как зимы и снега не было, то посадку производили несколько раз в год, чтобы все время были свежие овощи. Не заготавливали «на зиму», погребов не было. Поливали огород из ручья и болота.

Брат построил ветряной двигатель, который подавал воду вверх огорода по трубам. Все для постройки брал на «барахолке», на свалке. Купили корову. Косить сено не нужно было.

Весь год она паслась вокруг дома у реки на подножном корму. Коров там доят мужчины и вначале она маму не подпускала, доил отец. Потом приучили и стала доить мать. Держали кур и больше никого.

Англичане в поселке коров не держали, а пользовались готовым молоком, которое развозил молочник. Хлеб не пекли.

Развозили ежедневно по домам хлеб, варенье и еще что закажешь. Так как мы жили на отшибе, то нам привозили продукты и клали в шкафчик, устроенный на пне от фикуса (дерева), на одной полке для нас, на второй для соседки Вудгайт.

Хлеб был из крупчатки, белый очень высокого качества. Но отец иногда говорил, что отец хотел бы съесть кусок черного хлеба с солью. Мама добавляла: «Запить родниковой водой из Сидоровского родника». Но этого не было. Шкафчик не запирался.

Никто, никогда из него не брал. Да и вообще замков англичане не знают. Квартиры не запираются, уходя из дома оставляют все открытым.

Правда, случается, что обворовывают банки на крупные суммы, на миллионы, а частные дома – никогда.

Зимы не было. Зимние месяцы (июнь, июль, август) – как наше лето, еще теплее. Одежды верхней не нужно было – костюм и …………

(здесь записи обрываются)

__________________________________________________________

По рассказам матери от себя могу добавить следующее:

Мама рассказывала, что в школу в Австралии начинали ходить с 5 лет (в России с 7). Детей наказывали тем, что линейкой били по вытянутым рукам за провинности, за доносительство и т.д.

На сахарном заводе в бухгалтерии был только бухгалтер и кассир.

Деньги выдавали во время в конвертах и не обманывали. Дед вначале деньги пересчитывал и удивлялся, почему нет множества чиновников как в России.

Дед очень тосковал по России. Посылал детей на пристань, когда приходили корабли, и если среди пассажиров были русские, просил их приглашать к себе в гости, чем мог оказывал помощь.

Русских узнавали либо по речи, либо по внешнему виду – у них от непривычной жары были красные лица.

Когда дед с семьей вернулся в Россию, то его арестовали и посадили в подвал, предъявили что он – японский шпион, так как они плыли на японском корабле.

Держали несколько суток, выводили, ставили к стене и обстреливали из оружия, требовали, чтобы он подписал признания.

Вместе с дедом в камере сидел какой-то председатель, от которого требовали признания, что является вредителем и обещали после признания отпустить.

Председатель сказал деду, что подписал это признание, на что дед ответил – ты подписал себе смертный приговор. Так и произошло – ночью председателя расстреляли во дворе тюрьмы.

Деда отпустили.

После выхода из тюрьмы дед стал верить в Бога.

Дед умер, когда мне было года 2, помню как он делал нам елочные игрушки из грецких орехов.

Дома у нас из Австралии были следующие вещи:

Книги на английском языке – «Айвенго», «Без семьи» Мало и др.

Австралийский топорик, рубанок, мачете для рубки сахарного тростника (большой плоский нож с крючком), приспособление для разведения пил и др.

художник Эльза Колесникова

крик души

Холодные ночи тревожат мне душу,
Я чувствую, звёзды устали мигать.
Я выплесну страх свой из сердца наружу.
Мне так надоело бессовестно лгать.

В кошаре испуганно блеют ягнята.
Я их не способна сейчас защитить.
Возможно, природа сама виновата,
Их в страхе о смерти заставила жить.

Я бьюсь, будто в камни врезаются волны,
И вдруг понимаю, что жизнь – это риф.
Меня привлекают цари и бароны,
Но трон, власть и царство – по-прежнему миф.

Мне жаль, что реальность – жестокая ведьма,
Что рыцарей много, а выбор один.
И пусть откровенность – моё преступленье,
Зато человек сам себе господин.

29.01.2001 Измаил

* * *

Чем боль унять? Она диктует
Слова, что рвутся из груди:
«Как дальше жить? Что завтра будет?»
Развеян прах моей судьбы.

Я истерзалась от мучений:
Дано мне рано жизнь понять.
Реальности прикосновенье,
Бесспорно, в силах повлиять

На то, что живо, твёрдо дышит,
И перед миром не в долгу.
Возможно, Бог меня услышит
И предоставит боль врагу.

Мне суждено остаться сильной,
Испить до дна из чаши зла,
Не уступать себе плаксивой,
Чтоб смелость в бой всегда звала.

Я прирождённая сражаться,
Законы жизни соблюсти.
Пришла пора мне собираться,
Чтоб крест свой дальше понести.

23.05.2001 Одесса

перекрёсток дорог

Перекрёсток дорог – перекрёсток судьбы,
Здесь мечты и реальность событий.
Если б встретить тебя ещё раз. Если бы
Избежать мне не нужных открытий,

И знакомств, и друзей, и любви, и беды,
Не бояться, что жизнь под прицелом,
И играть свою роль на любые лады,
Оставаясь с душой одним целым.

Перекрёсток дорог – перекрёсток миров,
Миг и вечность в полёте кометы.
И блуждают созвездия Девы, Весов
По просторам Вселенной. А где-то

Перекрёсток дорог – перекрёсток опять,
Перед выбором снова стою я:
По какой из дорог предстоит зашагать,
Чтобы жизнь не прожить мне впустую.

30.09.2001 Одесса

полёт души

Моя душа летает вдаль ночами
Под звук мембран осипших голосов
И открывает дверь в астрал ключами,
Войдя, их закрывает на засов.

И ищет там ответы на вопросы,
Что задают порой нам небеса,
И оставляет в бездне те отбросы,
С которыми управилась сама.

Покой найти душе не так-то просто,
Но всё возможно в мире без грехов.
Её всегда там рады видеть гостьей,
Но раздаётся пенье петухов.

Я просыпаюсь рано на рассвете.
Душа спешит покинуть мой астрал.
Она всегда была за нас в ответе:
Кто сколько и каких грехов набрал.

8.02.2002 Одесса

* * *

Что я потеряла в мире этом,
Шумный день, ночную тишину,
Может быть знакомого поэта,
Пса, что любит лаять на Луну?

Нет, похоже, я ищу другое,
Путь нелёгкий суждено пройти.
В этом мире счастье дорогое,
Я хочу его приобрести.

Не судите, люди, за поступки,
Не казните вы мои мечты.
Кто из вас не совершал проступки
В этом мире вечной суеты?

Помешать уже никто не сможет,
Тот, кто ищет, тот всегда найдёт.
Дам судьбе пощёчину по роже,
Может счастье вскоре и придёт.

20.07.2002 Измаил

* * *

Журавли улетают вдаль,
Осень молча следит за ними.
Мне сегодня себя не жаль,
Ведь прошли мои именины.

Юность мне взмахнула рукой,
За собой, закрывая двери.
Становлюсь я совсем другой,
Никто в прежнюю не поверит.

На распутье выйду дорог
И найду путь прямой мощённый,
Не вернусь на родной порог,
Бьётся сердце моё учащенно.

Осень пахнет уже дождём,
Шлёт привет небесному клину.
Кто под сенью её рождён,
Тот ей будет за дочь и сына.

Я построю свой дом в степи,
Где молиться я стану Богу.
Птицы крикнули мне: «Терпи,
От судьбы бери понемногу».

20.07.2002 Измаил

* * *

Столько дней ушло в одно мгновенье,
А мгновенья в вечность – это жизнь.
Стала я спокойней и смиренней,
Как ты, моя юность, не кружись.

Не вернуть застенчивость былую,
Молодость, подвижность и красу.
Я себя остатками балую
И без грусти тяжкий крест несу.

Видно, я жила на свете даром,
И ласкала взором первоцвет.
Кончилась любовь моя пожаром
На исходе сужденных мне лет.

3.08.2002 Измаил

* * *

Я купила на поезд билет,
В своё детство, надеясь вернуться,
Где счастливо жила много лет,
И хотела бы снова проснуться

В тёплом доме, где веет добром
И любовью от ласковой мамы,
Где за круглым семейным столом
Будут все, безусловно, мне рады.

Где царит сладкий привкус вина,
Где хозяином строгий мой папа,
Где училась я жизни сполна
И поэтому в ней не пропала.

Я купила на поезд билет,
В своё детство хотела вернуться,
Но мне тихо сказал кто-то: «Нет,
Нельзя прошлого даже коснуться».

Я купила на поезд билет
Слишком поздно,
чтоб в детство вернуться…

26.01.2003 Измаил

* * *

Заунывный стон опавших листьев
Вряд ли кто услышит и поймёт.
Прячу от людей свои я мысли,
Жду, когда печаль моя пройдет.

Волны разбиваются о берег
И от боли прячутся в песок.
Знаю, что никто мне не поверит,
Не услышит тонкий голосок.

Прячусь от людей я в тёмном парке,
И смотрю в глаза пустых аллей.
Как они заплаканы и жалки
Без тепла ушедших ног и дней.

Я не спорю, мучаясь в сомненьях,
Вижу наяву всё те же сны.
Неужели мало в нас терпенья,
Чтоб дождаться ласковой весны?

1.03.2003 Измаил

* * *

Свеча погасла в опустевшем доме,
Воспоминанья всплыли на поверхность.
Я утоплю их снова в рюмке рома
И полечу на крыльях в неизвестность.

Зачем живу? Не ясно мне доныне.
Второй десяток скомкала в ладонях.
Мои надежды временно остыли
И безразличие родилось в стонах,

Где каждый день похож на предыдущий.
Погода лишь изменчива, как время,
Ведь каждый новый день грядущий,
Несёт с собою тягостное бремя.

А жизнь несётся в вечность, как комета,
Я зажигаю вновь свечу покоя,
И так тепло становится от света,
Что не хочу тревожить я былое.

16.09.2003 Одесса

* * *

Миллионы сверкающих звёзд,
Огоньки путеводные к счастью.
Миллионы несбывшихся грёз,
Искры наших безумных фантазий.

Ты рисуешь меня, по стеклу
Водишь пальчиком линии точно.
Я как ангел: плывут по крылу
Мои звёздочки – яркие точки.

Сквозь бинокль я тревожно смотрю,
Как живёт моё звёздное царство.
Огонёк в мыслях в руки беру,
Согреваю звезду, чтоб не гасла.

Миллионы живых огоньков,
Я стеречь их тебе доверяю.
Даже днём, посреди облаков,
Они так же безмолвно мерцают.

5.01.2004 Измаил

* * *

А я хочу быть вольной птицей,
Дышать свободой во всю грудь,
И верить в то, что не случится
Со мной беда когда-нибудь.

Что не посадят скоро в клетку
На сухари и лампы свет,
Что не подстрелят вскоре метко,
Что буду жить я много лет.

А я хочу петь песни людям,
С врагами вечными дружить,
Но знаю я, что так не будет,
И не дадут мне вольно жить.

Я так хочу, я постараюсь
Пробиться к солнцу через зло.
И я живу, и улыбаюсь,
Себе на радость, всем назло.

18.03.2004 Одесса

* * *

Моя жизнь, как потёртая книга,
Незаполненных много листов.
Заглянула в неё только мигом,
Записала ещё пару слов.

Моя книга – учебник по жизни,
Здесь ошибки и чувства мои.
Изучаю я их через призму
Новых дней и поступков своих.

Когда кончится книга, закончу
Долгий путь по просторам земли,
И спасибо скажу тем листочкам,
Что всю правду мою сберегли.

28.11.2004 Одесса

hearts and dreams. художник Bob Barker

Валерий Румянцев

* * *

Дорога на Парнас терниста,
И указателей там нет.
Но путника с душой артиста
Влечёт вдаль путеводный свет.
Сквозь день и ночь, сквозь зной и холод…
Проходит вереница лет,
А путник сердцем так же молод
И тем же пламенем согрет.
В болоте дел сиюминутных
На поселении народ,
И путнику здесь нет приюта:
Его удел – брести вперёд.
Порою он клянёт дорогу,
Но не способен повернуть.
Знать, для чего-то нужно богу,
Чтобы прошёл он этот путь.

* * *

Звонок сквозь время: как ты там?
Мы, в общем, знаем как, но, всё же?..
Хоть мы идём к одним вратам,
Но не во всём же мы похожи.
Как там народ? Или толпа?
Всё так же путает понятья?
Народ – высок. Толпа глупа.
И как итог: все люди – братья.
Одно и то же… Боже мой!
Веками время в вечность льётся,
А мир, как был большой тюрьмой
Для мысли, так и остаётся.
Попытки что-то изменить
Неспешны и микроскопичны.
Но тянется сквозь время нить
Прозрений и эмпатий личных.
И если миру суждено
Когда-то всё же выйти к свету,
Мы выпьем светлое вино
За светлую судьбу поэтов.

* * *

Как безумные выли сирены,
Или вправду безумными были
Оттого, что кружила измена
По стране, где о войнах забыли.
Где привыкли жить сонно и тихо,
Замыкаясь в квартирных клетушках.
А меж тем, волчий вой над Барвихой
Был предчувствием грохота пушек.
А меж тем зрели зёрна измены
Под листвой социального яда,
И всплывали наверх клочья пены
И лепились из грязи снаряды.
А в час «Х» всё внезапно вскипело.
Запоздало сирены завыли,
Возвещая про слово и дело…
Только все уже руки умыли.

* * *

О любви пели звёзды в ночи,
Копошились под звёздами люди.
Им казалось, что небо молчит,
Что так было всегда и так будет.
Звёздный хор продолжал свой вокал,
Пел о вечном, о чувствах прекрасных.
Голос в уши людей проникал,
Только всё это было напрасно.
Человеческий слух не привык
Принимать откровения свыше.
Заикнись лишь про звёздный язык,
Сразу скажут: поехала крыша.

* * *

Сапфирные куски озёр
Среди сверкающего снега.
Куда бы ни упал здесь взор,
Повсюду чистота и нега.
Внизу клубящийся туман
Скрывает домики селений.
Там дрязги, суета, обман
И мельтешенье поколений.
Здесь – мысли вечности текут
Неторопливо, без эмоций,
Но только здесь найти приют
Надолго нам не удаётся.

* * *

Вспоминать не могу без слёз,
Дорогие мои читатели,
Этот первый в мире наркоз
И скальпель в руке создателя.
Как бежала алая кровь
По ребру, белоснежно белому!
И пришла в этот мир любовь,
Молодая ещё, несмелая.
Осмелев, захватила власть
И вскружила всем в мире головы.
И вздохнул Бог: «Да, это напасть.
Но, однако же, это здорово!»

* * *

Шестнадцать бросков к окну твоему…
Как будто вчера это было.
Ты помнишь, мы ели в кино халву
И в шоколаде сливу.
А наша скамейка у старой ольхи,
Где был и приют, и отрада.
Тогда я запоем писал стихи,
Теперь я пишу доклады.
Струящийся бархат твоих волос,
Как прежде, мне гладит кожу.
Я для тебя через время пронёс
Тот мир, где мы были моложе.
И время не властно над нами, пока
Сердца те же чувства греют.
В руке моей чудо – твоя рука,
И я от неё молодею.

* * *

Она пришла как потрясенье,
Что всё же совершенство есть;
И превратила день осенний
В весеннюю благую весть.
Она смешала все устои,
Перевернула жизнь вверх дном.
И стало сложным всё простое,
Стала обыденность святою.
Но всё же жить на свете стоит,
Пока любовь резвится в нём.

* * *

Вы могли бы сыграть сонату
На тромбоне дверных петель?
Или выйти во двор с лопатой
Снег с дороги сгребать в метель?
Если всё это вам под силу,
Значит, есть ещё в вас задор.
Значит, жизнь вас не износила,
Не сломил ежедневный вздор.
Значит, вам открыт путь в поэты,
Значит, есть у вас шанс дойти.
Только знайте, что весь бред света
Встретить можете на пути.
Ну, а если вам незнакома
Жизнь из грёз и шальных затей,
Оставайтесь спокойно дома,
Не волнуйте своих детей.

* * *

Из-под опущенных ресниц
Взглянуло солнце на покосы;
На стаи перелётных птиц,
Зарю встречающих на косах;
На стены камышей; на лес,
Покрытый пеленой тумана;
На отражение небес
В притихшем зеркале лимана.
Взглянуло солнце: ждут меня?
И убедилось: нет ошибки.
Мгновенно замерла земля
От алой солнечной улыбки.
А солнце, распахнув глаза,
Всё щедро озарило светом.
Ликует мир, зарёй согретый…
И лишь одна трава в слезах.

* * *

Осень. Лист слетел с берёзы
Прямо в заросли бурьяна.
Тучи проливают слёзы
На промокшие поляны.
Шёпот капель наполняет
Всё вокруг глухой тоскою.
Ветер волны поднимает,
Пролетая над Окою.
Волны камыши колышут
И сбивают в комья пену.
Всё в природе нервно дышит,
Предвкушая перемены.

* * *

В политике погряз – назад дороги нет.
Наркотик власти иссушает душу
И под пустой высокопарный бред
Остатки прежних идеалов рушит.
И жизнь летит стремглав в тартарары,
Хоть кажется к величию и славе,
Под шёпот восхищенья – до поры,
Пока вдруг не окажешься в канаве.
И рой соратников перепорхнёт к другим,
Чтоб яро рвать всю жизнь твою на части.
В том, что мы ради власти натворим,
И капли изменить не в нашей власти.

* * *

Солнце садилось в тучи
Перед ночной грозою.
Дом вспоминал поручик,
Саблю готовя к бою.
Тихо текли картины
Той, позабытой, жизни;
Связаны паутиной
Лет, что отдал Отчизне.
Словно в тумане сером,
Тускло скользили лица,
И пробуждалась вера,
В сердце взлетала птицей.
И обращаясь к Богу,
Тучи пронзая взглядом,
Молвил поручик строго:
«Будь со мной завтра рядом».
Солнце лучом прощальным
Словно в ответ блеснуло
И край небес печальный
Алым бинтом стянуло.

* * *

Вызвал поэт вдохновенье
И посадил на цепь,
Чтоб отучить от лени,
Чтоб целый день гореть.
Что там впадать в нирванну
И растворять грехи,
Будет теперь по плану
Мне выдавать стихи.
Но опустились звенья,
Призрачный труп храня.
Хочешь убить вдохновенье -
Вставь его в планы дня.

* * *

Сойти с ума, карабкаться обратно,
Рискуя вызвать оползни рассудка.
Устать, махнуть рукой, разбить палатку
И посчитать всё неуместной шуткой.
Заткнуть все щели от мошки сомнений.
Забыться в нервных беспокойных снах.
И ждать во всём таинственных знамений,
Ища глубокий смысл в пустых словах…

* * *

Она два раза приходила,
Но я ей дважды отказал.
И к небесам подняв глаза,
Она промолвила уныло:
«О боже, что за идиот.
Несётся время всё быстрее,
А он в плену пустых забот
Никак не может стать мудрее.
Что возомнил он о себе?
Мне говорить: зайди попозже…
Идти наперекор судьбе…
Господь, позволь мне быть с ним строже».
В разрыве туч пронёсся свет,
Прогрохотало сто орудий.
И с неба донеслось в ответ:
«Оставь его. Он неподсуден».
Взметнулись тучи как свеча,
Чьё пламя в миг последний бьётся.
И Смерть ушла, под нос бурча,
Что, всё-таки, она вернётся.

* * *

Жизнь уходила в Никуда,
А нам казалось,
Что все прошедшие года -
Такая малость.
Что впереди – огромный путь,
И только к свету.
И не придётся нам свернуть
С него в кюветы.
А между тем наш светлый путь
Предстал вдруг тёмным.
И робко бьёт тревога в грудь:
Туда идём ли?

* * *

На землю падал луч зари.
Зачем он падал – непонятно.
Но всё же, что ни говори,
А это было нам приятно.
И мы смотрели на зарю
С надеждой, затаённой в сердце,
Что в богом проклятом краю
Есть всё же шанс душе согреться.

* * *

Уходила жизнь в тартарары,
Что-то там под нос себе ворчала,
И ложилась спать – до той поры,
Когда всё опять придёт к началу.
Начинался новый поворот,
Надвигались старые проблемы.
Тот, кто в жизни только раз живёт,
Не докажет жизни теорему.

* * *

Так хочется порой сойти с ума…
Но трап убрали церберы рассудка.
Не может ум – плавучая тюрьма -
К чужой земле пристать ни на минутку.
Плывём по воле ветра и судьбы
Навстречу нескончаемым рассветам.
Хоть горько сознавать, но мы рабы
Не нами сотворённого сюжета.

* * *

Жизнь в ослепительном бреду,
И я по жизни вдаль бреду.
Глаголить истину устав,
Теперь одно я чту – устав.
В уставе, что ни пара фраз,
Выходит новый парафраз.
В уставе есть на всё ответ,
И больше ничего в нём нет.
Устав, по сути, – книга книг.
В нём не один вопрос погиб.
Для тех, кто слеп – он яркий свет.
Для зрячих – несусветный бред.
Он избавляет нас от дум,
Чтобы могли мы жить в бреду.
И мы живём, мозгам назло.
А как безмозглым повезло…

* * *

Уйти от жизни можешь ты,
Лишь эмигрировав в мечты.
Но только помни: в мире грёз
Всё так же по утрам мороз.
Мороз по коже и в душе.
Рай в Царскосельском шалаше
Вмиг может в ад перерасти.
И жизни ты шепнёшь: «Прости».
Твой глас сквозь время пролетит,
И эхо молвит: «Бог простит».

* * *

Уходя в пространственные дали,
В сюрреалистический полёт,
Вряд ли мы с тобою ожидали,
Что обратно кто-нибудь придёт.
Но бои закончились победой,
Мы вернулись радостно домой,
Где уже совсем другие беды
Захлестнули нас тугой волной.
И опять пришлось собрать все силы,
Чтобы снова всё преодолеть.
Не такое жизни преподносила,
Чтобы возле дома умереть.

* * *

Время, стрелою летящее в сердце,
Не остановишь в полёте стремительном.
Не успевает огонь разгореться,
И оттого эта жизнь упоительна.
Сердце сгорает – и пепел уносится,
Чтоб вспыхнуть искрами в зарослях вечности.
А из грядущего тихо доносится:
Путь наш во мраке и до бесконечности.

* * *

Железной поступью идёт за веком век
По хрупким человеческим рассудкам.
Цепляется за мифы человек,
Не осознав, что жизнь – всего лишь шутка.
Журчит сквозь время разума родник,
Но никуда в итоге не впадает.
И лишь один загадочный шутник,
Быть может, что-то в этом понимает.

* * *

У истины тысячи лиц
И тысячи слов для прикрытья.
Следит она из-за ресниц
За таинством кровопролитья.
И льётся за истину кровь,
А ей, кровожадной, всё мало.
Закончится битва – и вновь
Звучит та же песня с начала.

* * *

Идти судьбе наперекор,
В свою победу слепо веря.
На первый взгляд – типичный вздор,
А на второй – тропа империй.
И обречён народ любой,
Идя имперскою тропой,
Идти покорно на убой,
Зовя других вслед за собой.

* * *

Когда таёжною тропой
Мы шли к верховьям Кеа-Хема,
Среди пакетиков с крупой
Был в рюкзаке и томик Лема.
Когда, продукты растеряв,
Прошли мы первые пороги,
То с нами продолжали сплав
Мука и «Сумма технологий».
И дальше много дней подряд
Под пенье комаров и мошек
Духовной пищи аромат
Сливался с запахом лепёшек.
А умудрённый Кеа-Хем
Степенно усмирял теченье.
И брёвна мировых проблем
Скользили к пункту назначенья.

* * *

Волна несёт на берег пену
И оставляет на песке.
Как знак, что всё на свете тленно
И всё висит на волоске.
Одно, пожалуй, постоянно,
Хоть смысл и нелегко понять;
Рой жизней кружит неустанно,
Чтобы в итоге пеной стать.

* * *

Из родника в полдневный зной
Глоток живительного чуда.
Один глоток. За ним второй…
Всю жизнь я это помнить буду.
В час пессимизма, в час тоски
Родник всплывёт вдруг сгустком света;
И боль, что жалила виски,
Отступит пред виденьем лета.
О лето дивное! Клянут тебя подчас
За комаров и мух, и волны зноя.
Но всё равно он наступает – час,
Когда тебя помянут с теплотою.

* * *

Бывает памяти разлив,
Когда вся жизнь как пред тобою.
И ты, над жизнью воспарив,
Ведёшь беседу сам с собою.
О том, что жизненный расклад
Не так уж плох был, право слово,
И если б всё вернуть назад,
То многое прожил бы снова.
А что хотел бы изменить
И то, при зрелом размышленьи,
Лишь укрепляет жизни нить,
Как рифма ткань стихотворенья.

* * *

Жизнь завершается не вдруг.
Она стократно намекает,
Что завершился этот круг
И наше время истекает.
Казалось бы, о чём грустить,
Ведь новый путь ещё неясен.
О нём ещё нельзя судить,
Вдруг он окажется прекрасен.
Но так устроен человек,
Что вечно перемен страшится.
А ведь по сути жизнь – разбег,
И нужно на прыжок решиться.

* * *

Опаздывать у мудрости в крови,
Поскольку жизнь всегда нетерпелива.
Когда поют ночами соловьи,
Нам некогда внимать их переливам.
Когда уткнёмся в жизненный тупик
И кажется – вот время для раздумий,
Застынет жизнь растерянно на миг
И вновь швырнёт нас в череду безумий.
И лишь под вечер жизненный закат,
Окутав время красными волнами,
Вернёт нас вдруг на много лет назад
Туда, где мудрость тащится за нами.
И встретимся мы с ней глаза в глаза,
И вспыхнут благоглупости пожаром.
И жизнь как виноградная лоза
Наполнится живительным нектаром.

* * *

Бывает, мысль так ослепит,
Что мрак становится лишь гуще.
И вхолостую мозг кипит
Среди сомнений, душу рвущих.
И время утекает прочь
Без цели, смысла и желаний,
И расправляет крылья ночь
Безрадостных воспоминаний.
Одна лишь мысль! – И целый мир
Рассыпется аморфной грудой,
И страхи тайные на пир
Неспешно собираться будут.
А ослепительная мысль,
Не став последствий дожидаться,
Уже давно умчалась ввысь,
Куда вовек нам не добраться.

* * *

Жизнь родилась из Слова
И разошлась по свету,
Чтобы рождаться снова
Из-под пера поэта.
Чтобы слова летели
Звёздами сквозь столетья,
Чтобы сердца хотели
Буйного многоцветья.
Чтобы в словах таилась
Искорка жизни новой
И в нужный час явилась
Где-то первоосновой.

* * *

Когда устанет вдохновенье
Являться к вам по мелочам,
И творческой цепочки звенья
Растают, как в ночи свеча;
Когда и пары связных строчек
Вам не удастся написать;
Когда рука узор из точек
Заставит на листке плясать;
И эта пляска как подсказка,
Что во всём этом смысл простой,
Что есть конец у каждой сказки
И близок творческий застой;
Тогда отбрось перо с бумагой,
Душой откройся небесам,
Пей жизни медленную брагу -
Процесс возобновится сам.

* * *

Солнца шар исходит зноем
Над великою рекою,
Только волны пенным роем
Душный полдень беспокоят.
Всё живое ищет тени,
Но и там горячий ветер
Добавляет им мучений,
Чтобы помнили о лете.

* * *

Как в древности считалось,
Орёл не ловит мух.
Но позже оказалось,
Что это был лишь слух.
Орлы на мух охоту
Ведут не первый год
И не прервут работу,
Пока мушиный род
Ещё живёт на свете
И в небо норовит,
Покуда солнце светит
И кровь в орлах горит.

* * *

Горький дым всю память заволок
Узелки на совесть закоптив,
Но привык читать я между строк,
В прошлом ничего не пропустив.
В книге памяти нет вырванных страниц,
Всё идёт привычной чередой.
Пронеслась жизнь, как в режиме «блиц»,
Словно кинофильм передо мной.
Кто я: режиссер или актёр?
Сразу даже трудно дать ответ.
Полыхает в памяти костёр,
Дымом занося цепочку лет.

* * *

Слова метались. С жарких губ
Они сходили словопадом
И падали на уши, вдруг
Уже холодным жёстким градом.
Слова смешались. И всё злей
В них острой непрерывной болью
Звенело чувство прежних дней,
То, что казалось нам любовью.
Слова слились в девятый вал.
Казалось, что спасенья нету.
Слова разили наповал,
Но были мы в бронежелетах.

* * *

Так повелось на свете:
Больше всего болтают
Здесь о любом предмете
Те, кто его не знает.
Лепят из слов узоры,
Гладкостью фраз сверкая,
И под гипнозом вздора
Кажутся знатоками.
Бодро стригут купоны,
Глупость толпы лелеют.
Суть свою – пустозвоны -
Свято хранить умеют.

* * *

Мысль пришла, хвостом вильнула
И в глубины подсознанья
Издевательски нырнула,
Оборвав процесс познанья.
И сижу я бестолково,
Говоря: «Что это было?»
И всё жду: а может, снова
Мысль придёт. Ведь приходила…

* * *

Шёл снег. Трава безропотно
Под белым пухом корчилась.
И чудился её шёпот, но
Звучал он неразборчиво.
Снежинки как иголками
В траву впивались стужею.
И были льдинки колкие
Безжалостным оружием.
Да, жизнь была наградою
Так скупо ей отмерянной…
А снег, на землю падая,
Шептал: «Не всё потеряно».

* * *

По чёрному стеклу пруда
Скользит лимонный лист берёзы.
Из ниоткуда в никуда.
Что ищет он? Какие грёзы
В его опавшей голове?
И почему ему неймётся
И не лежится на траве?
Зачем он в путь последний рвётся?
Загадок полон этот мир,
И в каждой капле плещут тайны.
Для разума здесь вечный пир.
Как это может быть случайным?

* * *

Вера в Бога как вера в себя
Никогда не бывает напрасной.
Сердце, памяти нить теребя,
Нас сквозь время ведёт безучастно.
И на этом туманном пути
Вера в смысл его – всё, что имеем.
А иначе – куда нам идти?
Всё равно ведь в итоге истлеем.

* * *

Свет звёзд далёких бил в лицо.
Господь не внял моим молитвам
Избавить мир от подлецов
И не пустил меня на битву.
Блажен, кто верует! Ему
Всё ясно даже без вопросов.
Он дальше собственного носа
Смотреть не думает. К чему?
А я совсем испортил зренье,
Смотря через века вперёд.
Но что мне принесло прозренье?
Хоть око видит – зуб неймёт.

* * *

Тихо падали звёзды на плечи зари.
Умирала с улыбкою осень.
Караван журавлиный пронёсся вдали.
Крик прощальный на сонный мир бросив.
Лес за Волгой вдруг брызнул в глаза желтизной,
Солнца луч на волнах заискрился.
Мир вокруг встрепенулся на миг как весной
И опять в тихий сон погрузился.

* * *

Ещё не всё потеряно.
Потери продолжаются.
Дни, что судьбой отмеряны,
На смысл свой умножаются.
И бесконечно малые
Слагаются в деяния,
Чтобы как воды талые
Промчать путём заклания.
Но след в душе останется
От дней, прошедших к вечности.
Ведь наша жизнь – лишь странница
На тропах бесконечности.

Орёл

Aguila non captat muscas

Однажды в виде развлеченья
Орёл поймал с десяток мух.
И это стало увлеченьем,
Опутавшим орлиный дух.
И он уже не для забавы,
А по привычке мух ловил,
Твердя: «О времена! О, нравы!
О, жизнь, погрязшая в крови!
Сегодня спрос на мух огромен -
Я это сверху разглядел.
И ничего, что труд мой скромен:
Придёт пора и крупных дел.
Ну а пока
За облака
На время отложу полёты…»
И за мушиною охотой
Струилась времени река.
И доструилась до мгновенья,
Когда Орёл решил: пора!
Пора расправить оперенье
И вновь взлететь к родным горам.
Окинуть взглядом поднебесье,
Отрогов каменный прибой,
И ощутить, как в сердце песня
Рождается сама собой.
Пора! Орёл рванулся к свету,
Туда, где солнца яркий шар
Как юбилейная монета
В разрыве облаков дрожал.
Но крылья только пыль взметнули.
Орёл невысоко взлетел.
Его обратно притянули
Силки привычных мелких дел.

* * *

На плечах двадцатого столетья
Зло ворвалось в двадцать первый век
И опять плетёт коварства сети,
Чтобы попадал в них человек.
Тонкие невидимые нити
Исчертили Землю как тетрадь.
Ум, что, вроде, должен быть в зените,
Продолжает молча угасать.
В ту же темноту средневековья
Прячется испуганный народ
И, пытаясь откупиться кровью,
Лжебогам собратьев предаёт.
Чуть слышно шелестит листками календарь,
Дни – словно выцветшие кадры киноленты.
Прошедшее, накинувши вуаль,
Оставило лишь яркие моменты.

Но всё же был он – этот яркий свет.
А значит на судьбу пенять не стоит.
Ведь не любую вереницу лет
Она моментом ярким удостоит.

И пусть шуршат листки календаря,
Как высохшие листья под ногами -
Всё ближе ощущается заря,
Что новый мир откроет перед нами.

* * *

Зыбкие тени в трепещущих шторах.
Снежный узор на оконном холсте.
Тени героев, с безмолвным укором
Вдруг пролетевших стремглав в пустоте.
Тени созданий больного рассудка,
Брошенных им в мире сказок и грёз.
То, что для автора было лишь шуткой,
Стало причиной мучений и слёз.
Так и не связаны лентой сюжетной,
Мечутся тени в бессмыслице лет.
И укрепляется мысль незаметно:
Может быть, в этом и был весь сюжет?

* * *

Мёртворождённые стихи -
Симптом душевного недуга.
Бредёт процессия по кругу,
Но чувства к путникам глухи.
Как зомби страшно равнодушны,
В строку сбиваются слова.
Читать их непомерно скучно
И небезвредно для ума.
И повторяя раз за разом
Пустой привычный хоровод,
Всё больше жизней в плен берёт
Псевдодуховности зараза.
А пиршество среди чумы
Затравленно идёт к финалу.
И низвергаются умы
Под пьяный хохот с пьедесталов.

По стр. 17 вошло в книгу № 10.

То, что понять нам мудрено,
Мы отметаем прочь с презреньем.
И пьём прокисшее вино
Привычного мировоззренья.
А жизнь бежит за кругом круг,
Не продвигаясь ни на йоту,
Пока не станет всё вокруг
Однообразным до зевоты.
Мысль, что мы долго шли в тупик,
Вспорхнёт из сонного рассудка,
И встрепенётся жизнь на миг,
Вдруг осознав себя лишь шуткой.

* * *

Платить за свет в конце тоннеля
По возрастающим тарифам
И продолжать упрямо верить
Пустым правительственным мифам,
Глотать духовную отраву
От политических пройдох,
Быть может, многим не по нраву,
Но труден только первый вдох.
А дальше – легче. Привыкаем.
Все так живут – а нам куда?
И в игры глупые играем,
Стирая тупо в пыль года.

* * *

Перестройка. Перестрелка.
Перелёт трескучих фраз.
Теле-шоу-посиделки.
Эпидемии зараз.
Конвульсивные потуги
На достойные дела.
Расплодившиеся слуги.
Реки левого вина.
Мракобесие. Зевота.
Потребление как цель.
Слепо мир ползёт в болото.
Или снова в колыбель?

* * *

О чём писать? К чему сизифов труд?
Собравшись в обезумевшую стаю,
Народы по инерции ползут,
В трясине лжи и страха утопая.
Века попыток встать на светлый путь
Прошли для человечества напрасно.
И трудно со звериных троп свернуть
И продолжать движение опасно.
Назад вернуться и начать всё вновь,
По-видимому, тоже невозможно.
Людей толкает пролитая кровь
Вперёд и дальше – к идеалам ложным.

* * *

Проходят минуты, проходят года.
Листаются жизни страницы.
Сюжет, если правду сказать, ерунда.
Герои всё скучные лица.
К чему издавался сей нудный роман?
Неужто без смысла, без цели?
Ползёт со страниц кружевами туман
Как дым из-под запертой двери.
А что, если книга окажется вдруг
Собраньем туманных пророчеств?
И тайные знаки толпятся вокруг,
Но разум их видеть не хочет?
Ответ, очевидно, приходит в конце
В чеканных словах эпилога.
И в странной улыбке на добром лице
Далёкого близкого Бога.

* * *

Нисходя по ступеням Судьбы
С каждым годом ясней понимаем
Жизнь – фрагмент непрерывной борьбы
Но кого с кем – увы – мы не знаем.
Кто вдруг бросит нас в яростный бой
Иль заставит в резерве томиться?
Мы не властны ни в чём над собой
Даже сами не можем родиться.

* * *

С трамплина чувств упасть на дно рассудка
И, потрясенье от удара пережив,
Представить всё лишь неудачной шуткой,
Чтоб сдать переживания в архив.
Закрыть глаза и вновь лететь сквозь годы,
Как мошкара сквозь мглу летит на свет.
Загадки человеческой природы
Внутри себя запрятали ответ.

* * *

Солнца луч скользнул по лицам
И в дубовой роще скрылся.
Небосвод к земле склонился
В полумраке скрыв границы
Между небом и землёю,
Меж рекой и камышами,
Словно краски все смешали
За ушедшею зарёю.
Привыкаем жить во мраке,
Напрягаем силу воли.
Если б только знать, доколе
Будет длиться час собаки.

* * *

Рука не тянется к перу,
Перо уже не льнёт к бумаге.
Бокал хрустальный я беру,
И аромат пьянящей влаги
Вдруг пробудит в душе огонь,
В котором вспыхнут вновь надежды.
И сердцу милая Гасконь
Заговорит со мной как прежде.
И, предвкушая дальний путь,
Расправит плечи сонный разум,
Надеясь снова всё вернуть:
И смысл, и небеса в алмазах.

художник Rob Hefferan

Ульяна Баскакова

***

Зачем-то смотрю погоду в твоем городе,  будто
cобираюсь приехать в гости.
не собираюсь,  нет.  просто хочу знать, что видишь ты
выходя из дома утром.
я ношу, не снимая, твою клетчатую рубашку,
потому что она хранит твой запах.
а ты мои можевеловые бусы
теребишь на шее, засыпая.
и снится тебе мой город.
в снегу.
и я выхожу из дома утром.
(еду к тебе?)

***

осенью стихи рвутся в люди,  от того, что одиночество острее
а у кого-то vkontakte фото с моря-песчаный пляж и загорелая кожа,
осенью струны гитары пляшут,оставляя кровоподтеки на рукаве
а человеки жмутся друг к другу и греют пальцы на чашке с кофе.
осенью все покупают куртки и теплые кофты,
шарфами заматывают шеи и прячут руки в карманы.
осенью пьют глинтвейн и иногда по вечерам звонят маме.
а я мечтаю вырваться из паутины этого города хоть на немножко-
пару глотков воздуха горлом и не видеть небес этих серых;
собрать рюкзак,покурить на дорожку
и расставить точки над i во всех пробелах.

в Питере сейчас наверно дождь, да?

в Питере сейчас наверно дождь,да?
а я сижу на подоконнике в Москве и пью горячий чай,
набиваю в трубку табак.
телефон непрерывно звонит,но совсем не хочется отвечать.
в Питере сейчас наверно дождь, да?
я сижу,  молчу,  цежу чай.
давит площадь квадрата
комнаты
и трамвай
гремит под окнами.
в Питере сейчас наверно дождь,  да?
и ветер с Невы.  такой знакомый питерский вечер!
в Питере сейчас дождь…
там кто-то тебя обнимает за плечи…

***

в общем так,  среди ночи наткнулась на фото-
черно-белое,  в профиль.
готова была отбросить его вместе с остальными картинками.
но взгляд зацепился за ухо,  кошачьими лапами забитое
и колечками по периметру украшенное.
вспомнилось,
как мы сидели на лестнице и беспрерывно курили
до опустошенных пачек.
было холодно, и ты прятала серебро пальцев
в пьерошные рукава свитера.
изредка пальцы выныривали и цеплялись за бокал.
в бокале было вино.  красное.
оно оставляло фиолетовые кровоподтеки на твоих губах.
ты мне казалась тогда такой красивой.

ты во мне.

ты во мне.
с кровью под кожей
на уровне вен.
если вырывать-
только с мясом.
татуировка-
и то не так глубоко-
всего лишь
узором ляжет
на узкой руке.
ты во мне.
слышишь?
ты во мне…
остальное-время покажет.

"Window on Reality" художник Jim Todd

Jim Todd

Некоторые пояснения
Действия этой сказки разворачиваются на шахматной доске. Ее игроки – некие невидимые нами фантастические существа, а шахматные фигурки – всего лишь деревяшки, которыми двигают эти непостижимые шахматисты. Но для самих фигурок доска эта является полем брани, естественной средой их жизни. Ибо фигурки, каким-то парадоксальным образом наделены умом, чувствами и желаниями – иными словами, они наделены живой душой. И, поскольку шахматное сражения проистекает сразу в двух сферах бытия – то и отношение к нему у автора двоякое… 

***

Король белых ожидал результатов гаданий. Он стоял за цепью пехотинцев, вооруженных длинными копьями и широкими мечами. С левой руки от него находилась лилейнокудрая королева. Храбрецы-офицеры в блестящих доспехах располагались по бокам царственной четы. Между ними и замыкавшими фланги ладьями размещались крылатые кони.

Черные стояли на другом конце доски.

Падишах горделиво попирал черными сапогами белое поле возле черноокой и гибкой как лоза, красавицы-шахини; смелые офицеры, крылатые кони, могучие ладьи казались черными отражениями белых войск. Свирепые янычары с круглыми щитами и кривыми ятаганами прикрывали войско спереди. Силы армий были равны.

Главный колдун белых появился (как этого и следовало ожидать) внезапно: перед королем вдруг засеребрилось небольшое облачко, и из него материализовался колдун. Он деловито доложил обстановку.

Ворожба по внутренностям животных дала противоречивые результаты. В священном ручье кудесник увидел колеблющиеся весы, но в чью сторону они склонились, осталось неясным, так как их почти сразу заволокло густым потоком крови. В пламени костра перед впавшим в транс колдуном возник сияющий образ белой королевы, и вещая птица шепнула волшебнику, что король одержит победу, если пойдет на величайшую из жертв.

Одним словом, ведун предоставил обычный набор ни к чему не обязывающих прорицаний. Последнее было особенно туманным. Что именно имела в виду вещая птица? Какая из величайших жертв могла открыть королю путь к победе?

Уж не лукавил ли колдун?

Белый король не слишком-то доверял ясновидцам. Он больше полагался на силу своего разума и отвагу воинов, чем на басни пророков и колдунов. Да и какой прок от всех этих прорицаний? Так или эдак – битвы не миновать, смотри хоть в воду, хоть в огонь.

Окончив доклад, маг отвесил королю почтительный поклон, подогнул ногу, как гусь лапу, завертелся волчком – и исчез. Это тоже было частью ритуала. Колдун обожал разные театральные эффекты, и король, хорошо понимая влияние колдуна на моральный дух войска, вынужден был это терпеть.

Лишь только исчез колдун – в густом темно-синем небе появились дикие гуси. Гусей было очень много, и они летели над самым полем, вытянув длинные худые шеи и едва не задевая концы копий. Когда птицы пролетели, в дальнем конце доски, у самой его кромки, всплыл сияющий золотистый шар.

Король поднял руку со скипетром.

– С нами Бог! – провозгласил король.

Загремели барабаны, затрубили горны. Шар налился ядовитым багровым светом и беззвучно лопнул, разбрызгивая снопы малиновых искр. Из лагеря белых, бряцая доспехами, выдвинулся пехотинец.

Крикливо заблеяли карнаи в лагере черняков.

– Аллах акбар! – провозгласил падишах.

Он стоял под черным знаменем с изображением трехглавого пеликана. В черной чалме, увенчанной темным, как глаз дракона, алмазом, в расшитом узорами черном блестящем халате, падишах казался воплощением хитрости и коварства.

Рукой, унизанной драгоценными перстнями, падишах взял из золотой чаши маслину и отправил ее в рот.

Так начиналось это сражение.

И вот теперь король белых бежал от войска падишаха.

Над его головой кипели молнии, и мокрый розовый снег, словно застывшая кровь погибших воинов, сыпал с затянутых мутной пеленой небес. Положение было безвыходным. Прорицание колдуна сбывалось. Ключ от победы находился в руках короля, но он не пожелал воспользоваться им!

Поначалу битва протекала в равной борьбе. Оба полководца были дальновидными стратегами; и тот и другой знали множество военных хитростей. Но свои замыслы короли хранили под покровом глубочайшей секретности, маскируя их невинными и даже как будто лишенными смысла, на первый поверхностный взгляд, ходами. Но – на войне как на войне: тут и там происходили локальные стычки; иной раз, ради далеко идущих целей, приходилось жертвовать тем или иным солдатом. Текла кровь. В боевые операции втягивались все новые и новые резервы. Сражение принимало все более ожесточенный характер – для того, чтобы выиграть битву, кому-то приходилось умирать…

К 33 ходу положение на поле брани стало критическим.

Казалось, силы армий равны; и позиции как белых, так и черных, были вполне надежны. Но уже ясно было и то, что это кажущееся спокойствие готово в любую секунду взорваться и обернуться для одной из сторон непоправимой катастрофой.

Так и произошло.

Сумерки над полем боя сгустились, и небо заволокло тучами; шел бурый холодный дождь; в природе царило гнетущее напряжение. По всей видимости, и где-то там, в зловещей небесной вышине, шла жестокая сеча не на жизнь, а на смерть.

Но король не чувствовал ни ветра, ни дождя; казалось, он вышел из потока бытия; ни единой мысли не витало в его иссушенном мозгу: все варианты, как думалось ему, были им уже давно перебраны, все мельчайшие нюансы борьбы рассмотрены, и никакое решение не могло удовлетворить его.

И вот он ясно увидел во всей своей парадоксальной красоте этот необыкновенный ход!

Есть в подобных прозрениях некая музыка, даже, в своем роде, симфония.

Все фигуры белых вдруг разом зазвучали грозной мелодией победы, и все стало до боли ясным, обрело свой глубинный смысл. И пусть, пусть гибнут воины – и свои и чужие – пусть истребляют друг друга, ступая по лужам крови – что из того? На войне как на войне.

Но уже веяли в сердце короля иные звуки. Волны неисчерпаемой любви, нежности и света пробивались из каких-то непостижимых горних миров. И испытанное в жестоких сечах сердце короля сжалось с такой нежностью, с такой щемящей тоской, для выражения которых не найти слов на человеческом языке.

После битвы «прозрели» и многие другие. Нашлось немалое число мудрецов, по косточкам разобравшим это сражение и, с математической точностью, как дважды два – четыре, доказавших, что если бы король на тридцать третьем ходу принес в жертву прекрасную королеву – он одержал бы блестящую победу.

Бедные, бедные люди!

Что могли знать они, все эти жалкие аналитики, все эти интеллектуалы, о любви короля к прекрасной королеве? Кто дал им право судить его?

Лишь одна королева своим вещим сердцем поняла, что творилось в душе ее возлюбленного супруга.

– О, мой король,– нежным, как журчание весеннего ручейка, голосом, произнесла она. – Гони прочь думы обо мне. Будь тверд и поступай так, как угодно богу.

– Как угодно богу? – с горечью молвил король. – А что угодно богу? Послать мою любимую королеву на верную смерть?

– Мой милый, царственный супруг,– с глубокой нежностью молвила прекрасная королева. – Не ты ли учил нас, что все мы созданы для войны. В этом – смысл нашего бытия. Ибо лишь на войне оттачивается ум, крепнет воля и мужество, совершенствуется все сущее. Без войны же все глохнет и замирает.

– Так, значит, божья воля – это кровавая бойня? Это мучения и смерть? И, как венец всего, твоя бессмысленная гибель? – гневно воскликнул король.

– О, не бессмысленная! – ответила королева. – Посмотри, как мудро устроен наш мир. Крылатые кони способны летать над нашими головами; гвардейцам дано двигаться только вперед; благородные офицеры скользят по диагоналям, а могучие ладьи таранят оборону противника с открытых вертикалей. Я же способна разить, как молния, со всех сторон. Все мы созданы разными, у каждого свои пути в этом мире, но все мы рождены для войны! Ты же поставлен повелевать нами. И если для победы над черным войском тебе нужна моя жизнь – возьми ее.

– Мне не нужна победа,– сказал король.

– О, мой король! Опомнись! Что ты говоришь? Ведь боги так злопамятны и жестоки! А мы – лишь жалкие игрушки в их руках. Мы можем жить и чувствовать, лишь повинуясь их воле. Смирись же и не ропщи. Прими с благодарностью превратности судьбы. И помни: на этой доске не может быть двух владык. Один должен победить, а другой умереть. Таковы правила игры.

– Я знаю правила игры,– сказал король.

– Любимый мой! – молила королева. – Увы, но мы не рождены для счастья мирной жизни. Отбрось сомнения, позволь мне умереть! Ведь чем величественней, чем драгоценней жертва – тем ярче слава короля и красивее зрелище для богов!

И прекрасная королева посмотрела на короля таким кротким, ясным и любящим взглядом.

– О, жестокие боги! – вскричал разгневанный король. – Вы придумали нас для своей забавы! Вы наслаждаетесь, видя, как мы истребляем друг друга! Зачем вы дали нам способность мыслить и любить? За все сокровища вселенной я не отдам вам на заклание мою королеву!

И вот теперь он бежал по полю боя, преследуемый черным войском, как заяц. Он видел, как гибли его лучшие воины, и падишах уже торжествовал. И распыленное, раздробленное войско белых уже ничем не могло помочь своему несчастному королю.

– О, позор мне! Позор! – вскричал в отчаянии король. – Почему, почему я не послушал твоих слов, о, моя прекрасная королева! Лучше бы тебе погибнуть, чем быть свидетельницей моего униженья!

И ответила прекрасная королева:

– О, мой отважный супруг! Придет час – и все мы будем сметены с этой доски неведомой рукой; и тогда все мы – и черные, и белые,– будем лежать вместе, пока нас не расставят для новой битвы. Но сегодня ты доказал, что ты – не пустая деревяшка. Ты пожертвовал всем ради своей любви. Ибо единственное, ради чего стоит жить, сражаться и умирать на этом свете – это любовь.

Черный падишах лишь сумрачно усмехнулся, слушая все эти «бабьи бредни».

– Так говорят лишь поэты, а не воины,– презрительно заметил он шахине.

Он взял маслину и отправил ее в рот.

– Пора кончать с этими болтунами,– сказала шахиня, но в глубине своего сердца она позавидовала белой королеве.

Падишах дал знак воину и тот, подойдя к королю, вонзил в его сердце кривой ятаган.

Король упал, и его белая мантия обагрилась кровью. Шагнув к королю, падишах горделиво поставил черный сапог на тело поверженного врага и выплюнул косточку.

Бедный, бедный падишах!

Татьяна Калашникова

Татьяна Калашникова

Три секунды

Телефонный звонок.

«Вечно выдергивает меня из душа», – проворчав себе под нос, вытираясь  на ходу большим махровым полотенцем, она лениво пошлепала босыми ногами к уже обезумевшему от сигналов телефону.
–   А?
–   Эй.
–   Ну?
–   Чем занимаешься?
–   Была в душе. Как дела?
–   Устал. А ты?
–   Говорю же, была в душе.
–   Что нового?
–   Ничего. А у тебя?
–   Устаю… – и на мгновение замолчав, – Ты одна? – его голос вибрировал волнением, а взятая ею пауза в одну секунду показалась ему целой вечностью.
–   Нет, – слышалась улыбка.
Он ожидал услышать все, что угодно, только не это улыбчивое «Нет». Молниеносно проносились в его голове, сжимая и отпуская сердце, мысли, вызванные ревностью, подозрениями, желанием… Щелчок: «Она улыбалась!» За эти три секунды он пересек всю шкалу своей любви к ней. Громко облегченно вздохнул. И, спустя еще мгновение, захохотал.
–   Что смеешься? Какой вопрос – такой ответ.

Последний романтик

– Ну что с тобой сегодня? Жутко смотреть. Не морщи лоб, Тоня. Ну вот, так лучше. Улыбнись.
– Егор, не приставай. Не будет сегодня ничего. Не хочу я, не могу…
– Тонь, я не понимаю, – что происходит? Столько лет мы знаем друг друга. Я люблю тебя,  клянусь. Ты напрасно считаешь, что для меня самое главное – постель . Посмотри сама, последние два года почти ничего между нами. И я мирюсь с этим. Наши отношения выродились.
– Почему «выродились»? Не выродились, а переродились. Переросли… в дружбу. Разве это так уж мало?
Беседа, повторяющаяся с определенной регулярностью, уже даже не раздражала Антонину, скорее, утомляла. Любовная связь, которая началась много лет назад и была тогда для Антонины всего лишь небольшим романтическим приключением, как-то незаметно привязала ее к сумбурному и непрактичному Егору. Постепенно он стал для нее самым близким другом, и эта роль теперь настойчиво вытесняла Егора-любовника. Поначалу он сопротивлялся, пытаясь отвоевать свой, как ему казалось, законный клочок пространства, именуемый им Счастьем. Но после нескольких серьёзных ссор с Антониной, пригрозившей ему полным разрывом, сдался, не теряя, все же, надежды на то, что его страсть и терпение рано или поздно возвратят ему самую желанную на земле женщину всецело. Было совершенно очевидно, что сей долгожданный миг сегодня не наступит. Егор уже хорошо знал, что если Тоня расстроена, – лучше не спорить и дать ей выговориться. Но что-то другое, чего он не видел раньше в лице и голосе  любимой, подгоняло тревогу к его сердцу.
– Ладно, Тонь, забыли. Говори. Говори, что не так! Ты же знаешь мою теорию о  том, что всем положено время от времени плакать.
– К черту твою теорию. Я не люблю плакать. И ты прекрасно это знаешь. И теорию  твою не признаю. От слез стареют. А у меня всегда болят виски… Но я расскажу,  конечно. Прости, что ничего не говорила раньше. Не считала это значительным,  что ли.

Ее глаза увлажнились. Тихо вздохнув, она продолжала:
– Это произошло… Нет, это произошло намного раньше. Помнишь, я тебе про одного мальчика из моего класса рассказывала? Он еще был влюблен в меня.
– Да, что-то такое припоминаю. Его, кажется…
– Максим. Максим его имя. У него это что-то вроде первой любви было. То ли в шестом классе, то ли в седьмом он мне подложил в дневник маленькое картонное сердечко. Потом даже стих сочинил, неуклюжий такой, но искренний. В то время все мальчишки нашего класса «в разноголосицу» влюблялись в меня.  А я интересовалась ребятами  постарше.
– Вот все вы такие – неблагодарные, – робкая попытка Егора изменить настроение беседы, казалось, сработала.
Тоня мечтательно продолжала:
– Да, мы уже были в восьмом, а Максим все так же густо краснел, когда мы с ним разговаривали или танцевали на какой-нибудь школьной дискотеке. Однажды мы собрались всем классом на день рождения моей подруги у нее дома. Ее родители великодушно предоставили их скромные хоромы в наше распоряжение. Так что мы отрывались, как могли – поднакатили слегка шампанского, танцевали, бесились… Так разошлись, что  я даже, шутя, поцеловала Максима.  Он, ободрённый моим жестом, расхрабрившись, поцеловал меня в ответ. Результатом этой игры стала звонкая оплеуха. Все, кто тогда находились рядом,  на мгновение замерли, направив в нашу сторону настороженные взгляды. В душе я не сердилась на Максима, весело рассмеялась, все облегченно вздохнули и снова погрузились в беззаботно-шумное состояние. Максим же, обрадованный тем, что пощечина была «ненастоящая», тоже улыбался, поглаживая бурую пятерню на его щеке.

– Доброжелатели…  Как же без них? – снова продолжала Антонина после небольшой паузы, подперев подбородок ладонью и глядя куда-то в сторону, – Пожалуй, это был первый случай в моей жизни, когда я узнала, что стоит за этим «добро-коренным» словом. На следующий день Максим был необычайно молчалив и угрюм. «Кто его знает, что у других на уме», – я не придавала большого значения его настроению и подшучивала над ним, как ни в чем не бывало, на большой переменке. Максим сидел, насупившись, нарочито отворачиваясь от меня. А потом еле слышно пробубнил: «Как ты могла?!  Я тебе верил. А ты..».  «А что я? Не оправдала высокое доверие?», – я по-прежнему пыталась развеселить его, даже не догадываясь о том, что своими шутками только усугубляю его обиду и недоверие ко мне. «Я думал, ты просто так… А ты поспорила на меня!», – он задрожал всем телом, и скулы его живо задвигались. «Ха-ха! Было бы на кого спорить!», – не унималась я. Еще одно мгновение, он стоял рядом, а я…  еле успела уклониться от «ответной» пощечины. Такое отрезвит кого угодно. Обрывистые мелкие вопросы, наперебой пульсировавшие в моем мозгу — «Почему? Зачем? За что?» — сливались в один большой «Что произошло?». После этого случая Максим замкнулся в себе, и из всех его редких «знаков внимания» мне, как правило, доставалось «дура» или «отстань». Хотя, я к нему и не приставала, – тоже обиделась.

Так тянулось довольно долго. И это долгое двухлетнее напряжение было снято на удивление легким и быстрым примирением на выпускном вечере. Потом мы разъехались по разным городам, а небольшая переписка между нами, оборвавшись по каким-то причинам, больше не возобновилась. Казалось, мы взаимно исчезли из жизни друг друга навсегда. Правда, я иногда вспоминала историю пощечины, все думала: «Где он теперь? Чем занимается? Женат, конечно. Дети…»…

И вот, пол года назад (я тогда была в отпуску и, выпроводив своих в школу и на работу, сладко отсыпалась) меня разбудил телефонный звонок. Звонила мама. Я бы, пожалуй, меньше удивилась, услышав о приземлении инопланетян, чем от того, что услышала от нее тогда: «Тонечка, угадай, кто здесь у меня сидит. Подскажу. Красавец-майор. Высоченный, – думала, что в дверь не войдет. Еще не поняла? Да, Максим, одноклассник твой. Он на неделю в отпуск приехал, первый раз за двадцать лет на родину. Вот пришел ко мне. Хочет с тобой два слова сказать. Тоня, говорит, что любит тебя, что всегда любил. Боится вон трубку брать». Потом мама передала ему трубку. Я пыталась расспросить его о том, где он теперь, как… Но все без толку. Он без конца перебивал меня: «Тоня! Какая ты?! Какая ты?! Все равно лучше тебя нет…» Из всей нашей короткой и бессвязной беседы я только успела выхватить, что он был женат два раза, что хотел дочку назвать Тоней и что прикомандирован сейчас в Чечню – часто туда мотается по работе. А сегодня…, – Антонина утирала слезы, размазывая тушь и щурясь от жжения в глазах, – сегодня я снова говорила с мамой… Его больше нет. «Погиб при неясных обстоятельствах». Вот так вот, коротко и ясно…  Это был последний романтик, – уперевшись пустым взглядом в пол и уже не всхлипывая, Антонина закончила свой рассказ.

– Нет, Тоня. Это был не последний романтик…, – Егор присел на корточки, пытаясь заглянуть Антонине в глаза, и поглаживал большой теплой рукой ее ссутуленные плечи.

Все цветы

– Когда мне будет семьдесят…
– Я не доживу.
– Когда мне будет семьдесят, родная, вся моя пенсия будет уходить на звонки к тебе. Я буду звонить тебе каждый день.
– Ты полагаешь, судьба разнесет нас в разные города?
– И я все так же буду ждать тебя… так же, как и все предыдущие тридцать лет.
– А если ты переживешь меня?
– Все равно… Я куплю большое круглое кресло. Помнишь, тебе понравилось? Это будет твое кресло. Оно тоже будет ждать тебя вместе со мной.
– Бедное кресло.
– По вечерам я усаживаюсь напротив и подолгу разговариваю с тобой.
– Ты и тогда будешь терзать меня распрoсами о том, где я была вчера с двух до четырёх?
– Я непременно приготовлю что-то изысканное и очень вкусное. Я всегда хотел приготовить ужин для тебя.
– Мясо, обязательно, мясо.
– Конечно. Мясо, сочное, с большими кольцами лука…. Этот пустой бокал на столе – тоже твой… Я налью немного «Мартини»…
– Ты же знаешь, – я не люблю «Мартини».
– Ну, тогда водки с лимоном.
– В таком возрасте?! Мы упадем после первых тридцати грамм.
– Хорошо. Вина. Да?
– Да, сухого красного вина.
– Я буду смотреть в твои глаза и взволнованно дышать…
– Еще бы. К тому времени ты обзаведешься кучей болячек.
– Каждый новый день моей жизни будет начинаться очередной строкой поэмы, которую я не сумел сочинить для тебя раньше.
– А столько раз начинал.
– Я напишу свою самую лучшую картину за все те, что так и не написал для тебя. Это будет твой портрет.
– Хм, ты не сумел меня прочесть за все эти годы…
– А в моем саду я  разведу цветы. Самые ароматные и красивые цветы. Их будет ровно столько, сколько раз я не принес их тебе в День рождения или просто так.
– Розы, тюльпаны, ромашки…
– И хризантемы. Я знаю твои цветы.
– А ещё…
– Я отыщу скамью в старом парке. Нашу скамью. Именно. Я назову ее «Наша скамья». Я прихожу на наше свидание снова, сижу на скамье и кормлю крошками хлеба птиц. Тогда мне ничто не помешает видеться с тобой.
– У тебя всегда было богатое воображение.
– А потом я стану терять свои вещи: ключи, зонтики, кошельки… За каждое горькое слово, сказанное тебе,  – новая пропажа.
– В таком случае, ты расплачиваешься за свои плохие слова столько, сколько я тебя знаю. Растеряха ты моя.
– Когда мне будет семьдесят…Ты будешь все так же упряма.
– А ты – все таким же неизлечимым романтиком….

Evensong. художник Timothy Martin

Андрей Медведев

Только жизнь

Смерть за царя, предательство из веры,
Дворец и собственный кордебалет,
Престиж поста,   величия химера –
Всё это есть, а может быть, и нет…

Любовь и Бог, Отчизна и граница,
Мосты и храмы,  власть и  крутизна–
Всё это нам, возможно, и не снится –
Реально  существует, но как знать…

Иллюзия,  прожект  и вероятность,
Мираж, которым потчует кальян–
Казалось бы, их нет, но что занятно –
Без них не составляется пасьянс.

Болота и пески,  луга и  пашни,
Край света, но на нём родимый дом,
И сожаление  о нас вчерашних,
И вера в то, что завтра заживём…

Ощупать  мир в его простых  деталях–
Там – выпороть, а здесь –  поцеловать,
Вбить в стену гвоздь,  в кювет слететь на ралли –
И всё сквозь слоги, буквы и слова.

Ослепнуть вдруг, забыть  долги и лица,
Крест-накрест  руки на груди сложить…
Открыть глаза,  прозреть  и убедиться –
Нет ничего,
есть только наша жизнь.

«И дольше века длится день»

В форме, суров и смутен,
Честь отдаёт исправно
День – лупоглазый унтер –
Века былого правнук.
Мимо плывут кортежи,
Воют клаксоны страстно,
Слух  диссонансом  режет
Грубая лесть согласных…

Горьких минут упрёки,
Всхлипы  мгновений нежных –
Вечер – угрюмый рокер, -
Живо умчит в безбрежность.
Будет на скользкой трассе
Пиво глотать без страха
И   мотоцикл украсит
Черепом перед  плахой.

Ночь – королева бала,
Даст  разгуляться тайне –
Гейшей в одежде алой
Выйдет на дивный танец.
Только лишь ритм ускорит,
Станет мечтать о браке,
Как  пробудится в море –
Утро – ленивый  кракен.

Всё

Всё прошло как нельзя лучше –
Проявилось – смело небыль,
Отогрело златым пуншем
Со стола самого Феба.

Всё пришло, но ушло тут же,
Разбросав, как всегда, знаки –
Во дворе – без дождя – лужи,
Средь полей – в конопле – маки…

Всё спасло до зари многих,
И в прихожей легло даром;
Вытер гость об него ноги,
И подумал: «Ковёр старый!»…

Двери

Боязнь пространства. Небо за стеклом
Холодное. За дверью – коридоры
Сплетаются запутанным  узлом,
Сжимая  безобразные  узоры
На теле анаконды. Пью озон.
Толкаю ручку. Прыгаю. В полёте
Мычу, как в стойло загнанный бизон,
И падаю на самой низкой ноте.

Глаза не приоткрыв, ползу кротом,
В конвульсиях презрев ориентиры.
Бьюсь  больно телом о дверной проём
На выходе из собственной квартиры…

Пусть…

Пусть небо льёт, пусть ветер бьёт,
А холод  птиц сгоняет в стаи…
как   тает на ладони  лёд,
Так год след года заметает…

Всё что прошло – всё заросло,
И быть ослом – мечтать о сене,
Вчерашний день пустить на слом,
Но гром не позабыть  осенний…

И если жив, тогда держи –
Куль ржи к весенним караваям,
Для чая – мёд, к столу – ножи
И дай пожить ещё, родная…

В чертогах (Ледяное озеро)

Метели  стены  возвели,
А вьюги – залы.
Вошли свирепые ветра
Через порталы.
Стоят из льдинок корабли,
В холодных доках,
Сосулька времени остра –
Пронзает  роком.

Зерцало разума несёт
Геометричность.
И королева  похвалить
Изволит  лично –
За глубину и твёрдый лёд,
За чёткость граней.
Как хорошо лишённым быть
Воспоминаний.

В сиянье северном искрюсь –
Сверкаю чисто.
Сюда добраться бы не смог
И сам Нечистый.
А мальчик ползает и пусть…
Смеюсь беспечно.
Пока он тёплый и не бог,
Но  строит  «вечность»…

Воды жизни

Прозрачной как слеза мечтой,
Пьянящим ароматом  воли
Струится  Молодость. Густой,
Тягучей смесью  вязнет в поле,
Болотами, седая Зрелость;
Здесь верность обрела покой,
Но здесь же утонула  смелость…

И где то – Детство:  у истока,
Весёлым вьется ручейком,
Шалит,  не ведая порока,
Сил набирается.  Песком…
Колодцами   встречает Старость;
А в них,  без жизненного сока,
Скучают мудрость и усталость…

Но море… Под землёю! Море –
Вне времени и вне пространства.
Всё высыхает. Больно. Горе…
Но вновь с завидным постоянством
Вода сквозь камень бьёт проходы
И глину размывает в споре
За чьи-то дни… недели… годы…

Небу (акмеистический этюд)

Спой,  древнее чудовище:
О жизни до пришествия,
О ветре до безветрия,
О брошенной луне;
Излей в словах  симметрию,
И выдай за сокровище –
Индифферентность к бедствиям
Без истины в вине.

Спой песню, невозможное!
Спой песню, синеглазое!
Сынишка-император
Предложит, как всегда,
Для  подданных – фарватер
От грешного до должного,
А для борцов со стразами –
Дорогу  в  никуда.

Я плохой…

Я плохой – убей веслом!..
Звёздной ночью или утром,
Водкой,  камнем,  топором,
Если хочешь – Кама-сутрой…

Всё равно. Когда и как:
На трибуне и в постели,
Сытым  или натощак,
В день любой  среди  недели…

Замахнись – не отшатнусь.
Потянись – придвину шею.
Будет  больно? Ну и пусть –
Я от острого  хмелею.

Я плохой.  Меня убей!
Ну, куда же ты прохожий? –
Неизвестный лиходей,
Слишком на меня похожий…

Тюк!.. И снова не по мне.
Издеваешься! Ну, ладно –
Я к тебе приду во сне
Туарегом шоколадным.

Как порядочный  имгад*
Барабаном растревожу,
Говорил тебе,  я – гад…
Нужно было бить по роже…

Убежала?.. Тварь с косой –
И не знаешь, с кем связалась!
Жизнь, не прячься ты за мной –
Выпить дай – пускай и малость…

*. Имгады – каста туарегов,  Коз разводят. В барабаны стучат.