Редкие сказки

Про жадного мельника

2021-06-30T20:49:00.002+05:00

Жил был мельник один — богатый, жадный и злой до крайности. И вот надумал он опричь мельницы еще стадо коров завести —все больше прибытку будет.

Купил он, говорят, двадцать коров. Сиротского сына Ванюшку нанял масло мешать. Мать у него умерла, а отец где-то на германской без вести пропал... Робит Ванюшка от зари до зари за семь копеек — масло мешает. А хозяин строгий, никуда отлучиться не дает.

Поехал раз мельник в город, а Ванюшке строго-настрого наказал:

- Сиди на мельнице неотлучно. Работай рук не покладая. Чужих на мельницу не пущай. А я тебе за это маленькую гармошку из города привезу.

Обрадовался Ванюшка — давно ему гармошку завести хоте-ось.

- Ладно, говорит, - никого не пущу.

Уехал мельник, а Ванюшка сидит у окошка и сметану мешает. К вечеру дело пошло - солнышко закатилось. Смотрит, а к мельничному пруду лодка плывет.

Вышел на берег старичок седенький, подходит к окошку и говорит:

- Робишь, Ванюшка

- Роблю, дедушка.

- А не пустишь ли ты меня переночевать?

- Боюся я. Хозяин не велел - заругается.

- А ты ему не сказывай. Я рано-поутру уйду - он и догадается. А я тебе за это подарочек дам.

Подходит старичок к кадушкам со сметаной, вынимает из-за пазухи дудочку и начинает играть. Как только он заиграл, мутовки сами сметану мешать зачали. Да быстро так мешают. Обрадовался Ванюшка, что теперь ему легче будет со сметаной управляться.

- Ну, ладно, - говорит, - ночуй тогда.

А старичку только то и надо было. Вот полегли они спать. Ночью услышал Ванюшка, что кто-то по мельнице ходит. Только хочет голову поднять, да заиграла дудочка протяжно - он и уснул. Утром приехал мельник и смотрит - двери настежь открыты, собаки сметану долизывают, а Ванюшка на полу спит. Вот тебе и барыш. А у мельника в подполье казна была в шкатулке спрятана. Кинулся он туда, хвать-похвать, а казны-то и нету. Только трещница осталась, да записка лежит. А в той записке написано:

«Не твои это деньги - не тебе имя и владеть. Тебе и трешницы хватит. А Ванюшку не трожь, а то худо будет».

Мельник даже за голову схватился. Глаза кровью налились, озверел, трясется весь. Схватил он кнут, подбежал к Ванюшке и давай его, сонного, лупить изо всей силы. Проснулся Ванюшка, заплакал, а тот все его лупит и лупит. В кровь излупил. А потом схватил его в охапку и из окошка на берег выбросил.

Лежит Ванюшка со сломанной ногой, стонет и пошевелиться не может. Пролежал он тут до ночи. Никто его не услышал, не увидел, никто помощи не дал. Только смотрит - опять лодочка к берегу подплывает. Вышел тот старичок на берег, перенес Ванюшку в лодочку и говорит:

- Ничего, Ванюша, не печалься. Дело поправимое. А мельнику вот ужо будет за это.

Как вынул он из-за пазухи дудочку, да как заиграл протяжно, сразу Ванюшка оздоровел - будто и ноги не ломаны были. Вся хворь сошла. Приплыли они к другому берегу, и повел старичок Ванюшку в лес, за болото, в свою избушку, значит.

Стал он его там отпаивать, да откармливать - сроду так Ванюшка сытно да сладко не едал. Много ли, мало ли время прошло, не знаю, а только раз утром говорит старичок Ванюшке:

- Ступай-ка, Ванюшка, к мельнику, да попроси у него коровью шкуру за работу. А спросит если - зачем тебе шкура, скажи, что на болоте черемуха до самого неба выросла. Я, мол, по той черемухе на небо влезу, да шкуру там за сто рублев и продам. В большой цене она на небе-то.

Ванюшка так и сделал. Пришел к мельнику и коровью шкуру просит. А тот его кнутом из избы прогнал - все еще казну жалеет. Прибежал Ванюшка к старичку в слезах. А тот его утешает:

- Ничего, Ванюшка, не печалься. Поправим дело. Ложись, спи пока.

Прогнал мельник Ванюшку, а самого сумленье взяло. Может, в самом деле, правду про черемуху-то он сказывал. Не терпел и побежал на болото, Так и есть. Выросла на болоте черемуха до самого неба, высокая да сучковатая. Правду, значит, Ванюшка говорил. Пришел мельник домой и, никому ни слова не говоря, зарезал всех своих коров и целую неделю шкуры выделывал. Выделывает и приговаривает:

- Ай да барыш! Двадцать шкур две тыин рублёв. Двадцать шкур две тыщи рублёв.

А через неделю связал он те шкуры в тюк, взвалил их за спину и на болото отправился. Только думка его берет цела ли черемуха. Пришел на болото, смотрит стоит черемуха на месте целехонька. Вот он по той черемухе и полез на небо. Лезет день, лезет ночь на пятые сутки залез на небо. Увидел он поле бескрайное, мяконькой травкой покрытое. А вдали большой город виднеется. Огляделся мельник вокруг и зашагал к тому городу. Подходит, а у ворот стража стоит, а в будке с ключами сам апостол Петр сидит. Поглядел он на мельника и спрашивает.

- Зачем сюда, грешник, пришел?

- Кожу продавать принес.

- Кожа твоя нам не надобна. У нас даже бабы в сапогах ходют.

Взмолился тут мельник, видит опять дело к убытку клонится.

- Да ты только пусти меня. А уж я сумею - продам.

Осердился апостол Петр.

- Нет тебе места в раю по твоим заслугам.

И тут он в золотой свисток засвистел. И вот из травы выползли змеи, видимо-невидимо, и все на мельника кинулись. Он бежать, а они за ним ползут. Гнались за ним почитай весь день, ну все-таки убежал от них мельник. Проспал он ночь в траве, а на заре опять к городу побрел. Думает, как-нибудь, стороной пробраться не пропадать же добру. И с версту не прошел мельник, опять на змей наткнулся. Вправо повернул - змеи, влево по вернул и тут шипят, проклятые, караулят. Шагу ступить не дают. Делать нечего - ни с чем уходить приходится. Побрел мельник назад к черемухе.

А тем временем вот что случилось. Утром разбудил старичок Ванюшку, дает ему золотой топорик и говорит:

- Иди на болото, сруби там черемуху, что до неба выросла. У ней на каждом листе по золотому рублю висит. Сколько сумеешь взять, возьми и уходи отсюда. А то мельник вернется - все равно тебя сыщет. А ты иди на Каму-реку, на пароход садись. По Каме-реке, да по Волге-реке, плыви до самого Царицына. В семи верстах от Царицына на арбузной бахче отец твой живет, арбузы стережет. К нему и ступай - он обрадуется.

Пошел Ванюшка на болото и срубил ту черемуху. Полные карманы золота набрал - да только его и видели. Нашел ли он отца, про то не знаю. Ну, по правде сказать, с богатством-то его любой в сыновья взять согласится.

А с мельником вышло так. Только хотел он на землю спускаться, хвать, а черемухи-то и в помине нет. Закручинился мельник. На небе ему жизни нет, и на землю вернуться не знает как. Три дня просидел, а потом придумал все ж таки. Изрезал он всю кожу на длинные ремни, связал из них веревку и давай спускаться. Далеко ли он уж спустился, не знаю, только на ту пору апостол Петр с обходом пошел. Смотрит - а с неба веревка висит. Осердился Петр. На слуг ангельских накинулся. Ругается:

- Опять не доглядели, неслухи. Вишь, архангел Гаврила по кабакам шляться ушел. Крылья ему обрезал, дак он, по веревке слез. Пусть его там и останется, греховодник.

Схватил он меч и одним взмахом веревку-то и перерезал. Полетел мельник камнем на землю. Еще по дороге от страху умер. А упал мельник прямо в болото, да там и сгиб. И следа от него не осталось. С тех пор и старичка больше в наших краях не видывали. Стало быть сделал с мельником расправу, да и был таков. А за что он не взлюбил его – неведомо. Да оно, конечно, и любить-то его было не за что.

Вот вам и вся сказка про жадного мельника.

Записана Н. Куштумом в селе Благовещенском, Туринского района Свердловской области от школьника Михаила Кайгородова, который слышал сказку от своего деда - колхозника Михаила Кайгородова, 1868 г. рождения. Опубликована в альманахе "Уральский современник" №2 1938 г.

Четыре брата

2021-06-28T20:24:00.004+05:00

Жили четыре брата в лесу, в тайге, никого не видели, кроме зверей.

И вот в один день сделалась охота на медведя. Ну, когда они втроем на охоту ходят, дома оставляют брата дежурить четвертого. И вот. когда они гнались за медведем, он у них утекал, затянул их на весь день. К вечеру медведь у них ушел, и они потеряли свою дорогу. Это уже перед вечером было.

Ну, теперича им надо расследовать свою тропу. Вот одного брата налаживают на лесину расследовать дорогу к своей избушке. Ждут-подождут, а от него никакого отклику нет с лесины-то. Они голос подавали от него никакого звуку нету: он там замер. Когда из терпения вышли, второй брат говорит третьему: «Айда, залезай!» Ну, тот подождал-подождал, терпенья не стало, и тоже залез на лесину.

А ведь первый-то замер потому, что увидал он долину, значит, поляну, а на поляне людей — работают артельно, Он замер, конечно, и глядит - любопытствует. Вот и не слышал, что ему братья кричали, потому что он сроду не видал такого чуда. Ну, и другие братья заинтересовались чудом. Они любопытствовали до тех пор, покуда был свет. Солнце скрылось.

Один брат говорит, когда ничего уже. не видно стало: «Вот то чудо!» Второй повторил: «Право, чудо!» И третий тоже: Такого чуда я сроду не видал!» (Где же они увидят, когда в лесу жили).

Слезли с лесины-то. Дорогой они вслух об этом чуде, конечо, не толковали, а только каждый думал, как это четвертому ату рассказать. Ну, пришли они и рассказали ему, что видели.

Вот, дескать, мы-то живем четверо, а что у нас хорошего-то. (Они видели ведь, как люди там работают). Заболеем — кто, говорят, будет за нами ходить? Вот намедни Демьяна медведь помял, а Степана лихорадка затрясла ведь хозяйство надо вести, итти на охоту, — оба значит. в постели А там, лежали, дескать, а они видели, что можно делать. Можно болота сушить, дорогу построить, можно мосты сделать в надежном месте. Они, мол, города вон какие выстроили, и деревни, и села, а мы, говорят, тут чего живем? Значит, решились итти из тайги, потому что жизнь у них здесь скудная, бессильная - как ее назвать-то. Ну, и решились покинуть свою избушку и свое хозяйство и итти в семью человеческую, потому что есть громадная и надежная выгода. Когда они вышли в поселение, идут все четыре брата вместе и все любопытствуют.

Один мужичок едет и песню напевает про горе-страдание. Такая обида, такое страдание в этой песне. Их в сомнение взяло, что такое это обозначает? При такой жизни и человек такую песню поет. Все вчетвером зачали обсуждать, - что удивительное, мол, дело - кругом богатство, а такие страдальные песни услыхали. Да. Вот второго человека повстречали. Остановили и спрашивают: почему вот, дескать, песню пел человек такую скорбную обида и горе. Тот не хотел останавливаться с ними - ну, они его все-таки остановили. «Расскажи - говорят, - в чем дело» - «Мне некогда», - говорит. Ну, а они его все-таки спрашивают. Тогда ему удивительно стало, что они спрашивают такую чушь. Что, дескать, спрашиваете - глупые ли, как ли? Они сказали, что сроду этого не видели, потому что в лесу жили. Он и говорит: «Вот что, братья, воротитеся обратно в свою избушку и в свои лес, пока вас становой не видал да урядник покуда плетью не стегал. Ну, ладно, - говорит, некогда с вами». С тем и уехал. Они остались и думают: «Что делать? Верить-не верить ли? Где, дескать, убедиться, есть ли правда?» Решились, значит, правду искать.

Теперь вот назвать братьев-то нужно. Одного звали Демьяном, другого - Степаном, третьего - Иваном, а четвертого... не знаю, Лука ли что ли четвертый-то был. И вот выбрали все четыре стороны, кому куда итти. Одному идти на восток, другому - на запад, третьему - на юг, а четвертому - на север. Они, значит, охотничали и все четыре стороны хорошо знали. Иван на юг пошел, Степан - на запад, Демьян - на восток, а на север-то Лука. Ну, и разошлись они.

Иван идет по своему направлению во время жатвы как раз по полю, а там народ жнет полосу. Он туда направился к этой артели, где жнут. Не доходя немножечко, он видит: один ходит среди этой артели в соломенной шляпе, в хорошем, как там говорится, пиджачке. Когда он ближе подходит, слышит слова: «Эй, шевелитеся, лентяи, лодыри!». А когда еще ближе подошел, услышал, как тот сказал: «Фу, как в поле жарко! Надо ехать домой кофей пить», н сел на свою коляску и уехал. А нарядчик остался, ходит, покрикивает. Нy. Иван убедился, что они работают вот на этого-то человека, который уехал-то. Его заинтересовало. «Как, -говорит он, - это так. вы любите его шибко, что так работаете на этого человека» Они бьются все в поту: день был теплый. И они не поняли, что он спрашивает. Он повторяет: «Вот вы работаете на него...» А они не хотят даже разговаривать, потому что нарядчика Боятся. Когда нарядчик отошел к другой группе, Иван вопросил: «Вы объясните мне в чем дело». Ну. они немножко обомнулися и объяснили ему, что работают на хозяина. «Земля-то, - говорят, его исполу, а себе-то, значит, Третью долю». Ивана еще больше заинтересовало: как это, дескать земля его? А я скажу солнышко-то мое - вы будете мне за него платить или на меня работать» Больше уж не дали ему разговаривать. Прибегает нарядчик и прогоняет его своею плетью, а на своих опять кричит: «Эй, эй, лодыри! Вы что тут остановился!» Тем дело кончилось.

Пошел Иван в то село, где владелец живет. Заходит в деревню в эту. В деревне ребята орут, няньки ребят колотят, и все оборванные махры только болтаются у них. Ну, лето - тепло, конечно, и все по улицам бегают. Старуха одна на улицу еле выползла. Просит свою девчонку принести ей питья. Вроде она параличная что ли или обессилела, старуха-то. В конце этого села двухэтажный дом с балконом, террасами, под зеленой крышей. И вот на балконе-то этот самый владелец сидит, распивает кофей. Зашел Иван в это поместье, в саду там два дитенка лет пяти и семи, разукрашены всяко, как куклы, забавляются, капризятся. За ними няни ходят, всяко уговаривают, ухаживают. Иван подходит к владельцу, зашел напротив-то и говорит: «Откуда тебе такая воля пришла и благодать, кто тебе дал? Мужики работают в поту, а тебе, - говорит,- ходить в соломенной шляпе жарко стало. И вот дети их ходят в грязи. ходят в махрах, а ваши дети как ходят - с таким блаженством да удовольствием». Он на это: «Фу, какой невежа! Не дает чашки кофея выпить спокойно!» Взгорячился н крикнул дворовым: «Ведите его к становому, такого невежу. Пускай он научит его вежливости». Ну, тут же и отвели Ивана к становому, а тот зачал его плетью наказывать с приговором: не оскорбляй барина, не борись с сильным. Иван, конечно, изувечен немножечко пошел после побоев-то. Попадается ему трактир. В трактире, он видит, конечно, закусывают, выпивают. Ну, его одолел голод, охота закусить, а денег у него нет. На нем, вишь, фуфайка была такая из соболей. Ну, целовальник ему предложил: «Коли охота покушать давай вот эту соболиную-то одежду». Конечно, желудок ни с чем не считается. Ну, он взял его одежду, напоил его, накормил. Иван пошел. Встретился он с подрядчиком-дегтярем и работать у него попросился. Год проработал. Пришлось подсчет иметь, у подрядчика все записано было. А Иван должником еще остался. Иван зачал обижаться, ну, а как при публике-то обижаться, дело и дошло до суда. А на суде-то он суд оскорбил и попал под арест. Вот когда он доказывал на суде, объяснял, суд опять держит руку подрядчика. Иван на суде-то и сказал: «Ложь, лукавство, значит!» Арестовали его.

Теперь вот Демьян. Этот на восток, значит, пошел. Тоже первым долгом он зачал работу искать. Поработал немножко на приисках и удивляется: «Металл этот непродуктивный, и к чему это все». Железо, конечно, считал обязанностью. Он оценил железо, придал значение большое, потому что оно приносит большую пользу человечеству. Видел работу в шахте, в темноте, в мокроте, как люди себя сами уродуют, а к чему это все - не понимает. И люди, как увидел, относятся, жадно к этому предмету, к золоту: в работе уродуются, и кто приобретает его, - друг дружке голову рвут, у кого, значит на руках. С другой стороны, что он будет с ним делать. Он вспомнил: - ага, видел на бездельниках украшения золотые. И перстни, значит, он видел не у рабочего класса золотые.

Тогда он идет обыкновенною дорогой из села в село. Ну, идет — раскипелось его сердце-то. Где найти, чтобы жизнь-то была полезной? Ну, идет, продолжает путь. И вот видит монастырь, где живут монахи. Это он разобрался - работал уж немного-немало, все таки познакомился с жизнью. Ну, находит эту контору в монастыре и предлагает, значит, свое желание в монастырь. Доносят игумену, что вот желает он поступить в монастырь монахом. Ну, его очень охотно принимают, конечно. На первых порах дают ему должность уборщика - подметать там все кельи. Демьян с охотой берется, шибко доволен сделался. Вот тут уж есть правда, раз уж святыня-божество. Тут, мол, я и буду жить - больше ходить некуда.

После своей даже у товарищей исполнял работу. Все монахи удивлялись. После этих трудов оставался в келье, опять со слезами молился богу, всем этим ликам, которые были нарисованы.

Теперь в один день подметает он келью и вдруг, в самом центре разговор слышит, - где это службы-то сходятся. Ну, он притаился. А тут приезжий игумен - из другого монастыря приехал - разговор, конечно, имеет с тамошним игуменом. Тот спрашивает у местного-то: «Ну, вот скоро, - говорит, - престольный праздник, а какие чудеса-то у вас тут приготовлены?» Тот отвечает: «Готовы, - говорит, - у меня такой ловкий парень приготовлен, Сенькой зовут. Но ведь для каждого дела репетиция нужна. Сейчас, - говорит, - мы его пригласим, чтобы во время действия-то ошибки не было, чтобы не догадались». Ну, послал за Сенькой, а сам подходит к иконе святой богородицы, которой предстоял праздник, надавливает подсвечник и говорит: «Что же слезы-то не бегут? Что тут испортилося?» Снимают икону, глядит с затылку, - ослаб шарнир со шнурочком. Ну, исправили и напитали грецкую губку влагой - водой. Вот они и исправили все это на ходу, - репетицию ведь надо делать. Теперь приводят Сеньку. Парень большой, конечно, взрослый, Ну, когда привели, местный игумен и говорит: «Ну-ка, Семен, начинай во славу божию!» Хотя и публики-то нет, он начал богу молиться: крестится, кланяется... Вдруг на него обморок: падает, начинает его дергать, зубами скрипит, и пена пошла изо рта. Игумен подходит: «Ну, будет, Сенька, понапрасну силу тратить, потому что ведь не постановка еще». Тот вскакивает как ни в чем не бывало, начинает богу молиться. А приезжий-то игумен проверяет, чтобы было надежно, чтоб не подкачать свое дело. Сенька богу молится, а сам применяется, как будто публике-то говорит. «Вот, православные, я раньше не верил в церковь, в бога не верил, подаяния никакого не подавал. За это в меня вселился бес».

А Демьян слушает и не может места найти, решился дождаться престола. Хотел тут же закричать, но умолчал, догадался, в чем дело-то. «Пущай, - говорит, - на факте укажу», Обожгло, значит, его, раз по целым ночам молился и все от желания сердца делал, а тут какая измена, какая неправда, подделка - все ради наживы.

Ну, и тем дело кончено. Игумен уехал, а Демьян ждет с нетерпением праздник. Ну, работает, он, конечно, по-прежнему, только все это ему противно, но не оказывает себя. После своего занятия всегда выходит на прогулку к реке на бичеву. И вот один игумен ходит по бичеве - собирает галечки красные. Он это увидел, его и заинтересовало. Он и спрашивает: «Для чего это вы собираете все это галечки?» Тот неполным смехом усмехнулся и сказал: «Много будешь знать скоро - состаришься». Ну, конечно, ждут праздник. Дня за три, за четыре все квартиры начали заполняться публикой. Ну, Демьян все примечает: принимают как их тут, приезжих-то.

И вот, когда собрался народ, все разговаривают: женщины с женщинами, старухи со старухами - что ходили, как помогает. Которые говорят, что плохо помогает. «я вот, де, ходила три раза уже, да не помогает». А другие, значит, хвалят, говорят, что вот уже в дороге полегчало.

А дня за два до престола Демьяну опять на глаза попался этот игумен: сидит около ворот и наговаривает, а в ящике у него эти галечки накладены. «Вот, - говорит, - православные, кто желает матушки-пресвятой богородицы слезы? Когда Христа распинали на горе Голгофе, матушка-пресвятая богородица роняла слезы, и они превратились в камни - в эти галечки. А я, как раб божий, их собрал. Так вот желаете? - по пятаку слезка». Конечно, публика разобрала это все. Друг друга топчут, каждому охота доступить слезки.

И проходят сутки, значит. Во время праздника с утра рано публика стекается, Проходу прямо нету во время дня престола-то. И вот этот Семен-то, Сенька ли за оградой, на улице упал, зачало его ломать. Он очувствовался и закричал: «Православные, здесь есть чудотворная икона. Может, она меня спасет. В меня вселился бес, потому что я в бога не верил и подаяния не подавал. Дак, может, она меня спасет». Это в ограде еще. А там уж служба зачинается. Хотя и много было народу, ему-то дали дорогу и провели в самый центр. Живо представили к этой иконе богородицы. Ну, главные там архиереи, значит, подошли с кадилами, кадят. Публика говорит: «Бес, дескать, не вытерпел, ломает его перед святыми». А игумен кадилой начинает говорить: «Изыди, изыди, нечистый дух, из раба Семена!» И вот он встает, будто ничего не было. А тут игумен подходит к подсвечнику, направляет свечку, незаметно нажимает подсвечник - слезы потекли у богородицы. Публика тут заохала: «Батюшки, дескать, как она смиловалася!» Заплакали о грешнике - покаялся, дескать. Вот тут-то Демьян и закричал во все свое горло: «Православные, не верьте! Все это обман. И галечки вы с бичевы покупали, а не богородицины слезки. И все это подделка. Семен, дескать, подкуплен»... Тут, конечно, хотя он успел все высказать, бежит к нему монах с расширенной ладонью, подбегает, зажимает ему рот. Его связали и в Сибирь за богохульство сослали — нашел правду!

Теперь Степан. Идет он путем-дорожкой. Слышит: двое в коляске разговаривают, в ту же деревню едут, куда Степан идет. Тут едет сборщик податей и мясник. И вот они переговариваются. «Недоимщики, дескать, будут просить оттяжку: подожди, дескать, до осени, а ты не оттягиваЙ, а тут же описываЙ скотину, а я буду подешевке покупать». Степан все это узнал, только не понимает, к чему все это клонят. Приходит в село и объясняет: «Что такие за люди эти вот?» Ну, местные крестьяне их хорошо знают. «Это, - говорит, - сборщик, а тот - мясник». Степан догадался и объяснил подробно, что ожидает их. Крестьяне ему не поверили. Дескать, мало ли какую чушь сплетет. Ну, они тогда поверили, когда те на факте стали действовать.

Крестьяне просят: «Ну, недельки три подожди. Мы с делами поправимся, там урожай снимем да что...» Просят, а они никакой пощады: описывают. Ну, крестьяне им не подчинились. Самоуправно их исколотили, мясника-то - пуще всего. Ну, они и ускользнули безо всего. А этому селу предстоит еще другая беда — давно уж тянется дело. Владелец их должен переселить на другую землю — взять у них землю ценную, а им дать другую землю — каменистую, и вода там горькая. Они не согласились добровольно. Тогда владелец приезжает с силой — батальон войска привел, сам начальник батальона предложил им: «Хотите?» — «А мы, дескать, лучше умрем, а на горькую воду, на каменистую землю переселяться не будем» - крестьяне-то. Тогда владелец обратился к начальнику военному: «В штыки! Разогнать их». Виновных ищут: «Кто вас расстраивает?» Ну, а кого они выдадут, когда у всех интерес один. Тогда скомандовали: «В штыки!» Когда схватка-то началась, Степан и закричал: «Ребята, что вы робеете-то?» Подступил, выхватил винтовку и начал действовать против армии, значит. Другие мужики так же поступили по его примеру — кто с чем. Сила-то неравная. И вот в этой схватке сын закалывает своего отца. Он его признал, сына-то, когда тот колоть-то начал. «Ты ли, - говорит, - это, Ваня? Будь, - говорит, - ты проклят от меня навечно». И сам отдает последние вздохи. Ну, Ваня понял, что преступление сделал, сбросился к офицеру и его кончил. После этого главарей забрали — и в Сибирь. И Степан там был.

Теперь Лука. Он на лесосеках, на сплаве вроде работал. Ведь он работал и не то что свою работу, а и товарищей, значит, видел. На сплаве да на лесосеках многого он нагляделся: кто до упаду работает, тому во-время сдачи дров половину марают, другому приписывают, кто, может, одну десятую недели работает-то. Кто работает - голодает, а те с пищей блаженствуют. В их компанию урядники и стражники примазывались, выпивают, а один раз и судья сюда же втяпался.

И все это на средства, которые во время заготовки они смарывают. Лука-то и объявил публично. Его, конечно, преследуют, как преступника власти. К суду-то когда коснулося, он и самого судью, значит: «Лично я видел, когда ты с этой шайкою пьянствовал». Ну, и Луке - кандалы.

Все, значит, братья встретились в глухом месте, на каторге, и все свои приключения рассказали. «Вот нашли мы, дескать, в русской земле правду!»

Напечатана в сборнике "Уральский фольклор" Свердловская область издание 1949 г. Записана В. Горяевым, А. Шильноковой и Г. Копытовой в августе 1948 г. на Михайловском заводе Свердловской области от Семена Алексеевича Ананьина

Поп Пахом

2021-06-25T21:17:00.005+05:00

В одном селе поставили церковь. Теперь мужички собрались на сход обсудить вопрос: где попа взять? Один из них и говорит: Давайте, выйдем за село и встретим первого человека, утром на заре, какой идет в село ли, мимо ли села. Тот попом и будет.

Теперь выходят. Идет человек — ссыльный, бежал из ссылки из Сибири. Хотел было спрятаться. Мужички завидели его и остановили. Спрашивают:

- Как тебя зовут?

Он говорит:

- Пахомом.

- Дак не будешь ли ты, друг, у нас попом?

Он сообразил, что ладное дело-то, да и говорит:

- Согласен.

И пошел за ними в село.

Ну, ведь он ничего не знает, значит. Видно, слыхал про евангелие-то, показывает им:

- Вы эту книгу знаете?

- Знаем.

- Ну, вот по ней и молитесь.

Ну, молятся, и он молится.

Через некоторое время приезжает архиерей.

Подворачивает. Пахому этому, значит, попу, сообщили, что едет архиерей. Он слыхал, что архиерея встречают якобы со звоном.

Звон поднял - встречает, значит, архиерея. Теперь подъезжает. Пахом его встречает. Архиерей говорит:

- Ну-ко, проверю, как ты служишь. Народ собрался и архиерей тут.

Пахом вышел, взял евангелие в руки, катает:

- Архирей, архирей, у левых-то дверей двадцать пять рублей, - поди и возьми.

Архиерей подошел - взял, народ молится.

Теперь тот, через полчаса:

- Архирей, архирей, у правых-то дверей пятьдесят рублей, - поди и возьми.

В третий раз, значит:

- Архирей, архирей, у царских-то дверей сто рублей, - поди да возьми.

Теперь он поет, архиерей-то и говорит:

- Пахом, Пахом, быть тебе здесь попом.

И оставили его там попом.

Записана В. Горяевым летом 1948 г. в г. Касли, Челябинской области от Ивана Степановича Заякина.

Иванушка-Дурачок

2012-05-22T21:25:00.001+06:00

Сказка записана П. В. Лепаловским в 1950 г. в дер. Григорьевке, Каслинского р-на, Челябинской обл. от его матери А. П. Лепаловской.

Иванушка-Дурачок

Жила на свете одна бедная вдова. Был у нее единственный сын, да и тот круглый дурак. Иванушкой его звали.

Идет он однажды мимо гумна и видит: мужики хлеб молотят.

— Молотить бы вам молотить да три зернышка и намолотить!— крикнул им дурачок вместо приветствия.

— Ах ты, варнак такой-сякой! — осерчали мужики. Догнали Ивана и пребольно нарвали ему уши. Идет Иван домой и ревет что есть мочи.

— Что это ты, Иванушко, ревешь?— спрашивает мать.

— Да что,— сквозь слезы отвечает Иван.— Иду я сейчас мимо гумна, а там мужики хлеб молотят. Я возьми да и крикни: «Молотить бы вам молотить да три зернышка намолотить». А они выскочили и давай меня за уши таскать.

— Эх ты, неразумный!— сказала мать.— Разве можно так говорить? За дело они тебя и побили. Ты бы сказал: «Носить бы вам не переносить, таскать бы вам не перетаскать». Вот и было бы все по порядочку.

— Ладно, матушка, в другой раз так скажу.

На следующий день идет Иван по улице, а навстречу ему несут покойника. За гробом народу толпа, родные голосят с причитом. Поравнялся с ними Иван и говорит:

— Носить бы вам не переносить, таскать бы вам не перетаскать.

Схватили родственники дурака за волосы и оттаскали его как следует. Идет Иван домой и еще тошнее того ревет.

— Что ты опять, Иванко, воешь?— спрашивает мать.

Рассказал ей дурак, что и как с ним случилось, она бранить его стала.

— Эх ты, дурья голова! Мало тебя били, полоумного. А ты бы снял шапочку как положено, перекрестился и сказал: «вечная память».

— Ладно, матушка. В следующий раз так сделаю.

На третий день идет он деревней, глядь — на улице свадебный поезд мчится. Гривы у коней разноцветными лентами убраны, под дугой шаркунчики заливаются. Снял Иван шапку, перекрестился и сказал: «Вечная память!»

— Ты что это, дурак, смерть молодым накликаешь?! — заорал какой-то мужик. Схватил Ивана за кудри и дал ему такого тумака, что бедный Иванушка на ногах не устоял. Завыл истошным голосом и отправился домой. Рассказал матери, за что ему опять влетело, она говорит:

— Так тебе и надо. Чем говорить бог знает что, схватил бы балалаечку да заиграл.

Дня через два случился в деревне пожар. Схватил Иван балалайку и айда на пожар: Наигрывает да напевает.

Осердились мужики на дурака, схватили его и принялись дубасить. Балалайку растоптали. Вырвался Иванушка, завыл на всю округу и отправился домой.

— Поделом тебе, дурак,— сказала мать.— Кто на пожаре в балалайку играет? А ты бы взял ведро да принялся заливать, как другие.

— Ладно. В другой раз так сделаю, матушка.

Идет Иван как-то вечером проулком, а в проулке мужик свинью на костре палит. Иван, недолго думая, схватил ведро воды и бух на огонь. Только пар пышкнул. Осерчал хозяин на Ивана, взял палку и огрел его. Заревел пуще прежнего дурак и пошел домой.

Березовая веточка

2012-05-21T22:50:00.001+06:00

Березовая веточка

Жила на свете одна вдова. Было у нее трое детей: две родных дочки да пасынок. Саввой его звали. Дочки росли ленивыми да привередливыми, а пасынок не умел сидеть без дела. Любая работа так и плясала у него в руках. И сердцем парень был мягок да ласков. Все село любило его за добрый нрав. Даже прозвище ему дали Савва-ласковый.

Одна только мачеха его ненавидела. Всю работу в доме на пасынка свалила. Бывало, родные дочки дрыхнут до обеда, а он с раннего утра на ногах. Савва и воды наноси, Савва и печку распали и платья сестрицам почисти. Одним словом, жил за работника, а кормили его плохо. Родных дочек мачеха блинами да шаньгами набивала, а пасынок черным куском с водой довольствовался. Еще хуже того одевался.

Однажды мачеха разбудила пасынка раным рано.

— Ступай,— говорит, —в лес за дровами. Будет тебе дрыхнуть-то.

Ничего не сказал Савва, взял топор да веревку и отправился.

Утро было сырое, туманное. Шел крупный дождь. Не успел Савва дойти до леса, как вымок весь. Начал зябнуть.

«Ну,— думает,— рубить буду, согреюсь».

Выхватил топор из-за пояса и начал выбирать дерево поздоровей да поглаже, чтоб и колкое было и жарко горело. Но как назло ни одной березки не найдет путной. Искал, искал и наконец натакался. Видит: стоит на поляне березка одна, стройная, ствол гладкий и сучьев совсем немного.

— Вот эту и срублю,— говорит.

Подбежал к березке и хотел рубить ее. Но едва только замахнулся топором, березка задрожала и человечьим голосом заговорила:

— Не руби меня, Саввушка. Не губи красну-девицу.

У Саввы тут топор из рук выпал. То ли стоять, то ли бежать. Отроду такого чуда не видывал и не слыхивал.

Стоит и не знает, что ему делать. Почудилось, аль взаправду березка говорит. Постоял так минуты две, три, подумал, как ему быть, и снова поднял топор. Ан тот же голос раздался:

— Не губи, Савва, березку, не губи красну-девицу. Не белая березонька я, а девица молодая. И такая же сирота, как ты. Злая мачеха меня околдовала — в березку превратила. Не губи меня, сироту, добрый молодец. Чем угодно откуплюсь.

Тут Савва одумался. Говорит ей:

— Бог с тобой, девица красная. Не злодей я, не трону. Мало ли других берез растет. А выкупа мне никакого не нужно.

— И другие деревья тоже не губи,— сказала березка. — Ведь они мне сейчас все сестры родные.

— Ну, будь по-твоему.

Насбирал Савва валежнику вязанку, и отправился домой. Увидела мачеха, каких дров принес пасынок, так и взялась:

— Разве за этим тебя в лес посылали? Аль лесу не нашел? Хлеб, небось, жрать умеешь, а дров нарубить толку нет.

Не стерпел Савва напрасной брани и рассказал, что с ним в лесу произошло. Рассказал да и покаялся. Еще пуще мачеха забранилась:

— Дурак ты набитый! Не сумел выкуп взять, чучело гороховое! Сам от богатства отказался. Хоть бы платок сестрицам выпросил, видишь, в чем они ходят. Ведь невесты уж. Ступай сейчас же обратно в лес и попроси платок.

Что сделаешь с окаянным человеком? Пошел. Приходит к березке, поклонился низко и промолвил:

— Прости меня, девица. Не хотел я с тебя выкупа брать, да черт дернул меня за язык: проболтался мачехе. Из дома меня вон прогнала. Покуда, говорит, не будет у сестер нового платка, не возвращайся домой.

А березка в ответ:

— Не печалься, Саввушка. Эта просьба твоя меня не затруднит. Будет платок твоим сестрам. Отломи сейчас от нижнего сучка веточку и ступай домой. Притронься ей к какому-нибудь старенькому платку и скажи: «Как листочки этой веточки обновляются весной, так и ты, платок, будь новым». Поблагодарил Савва березку, отломил небольшую веточку и отправился домой. Мачехи с дочками как раз дома не было, вышли куда-то. Савва этим воспользовался. Достал из сундука что ни на есть старый платок, притронулся к нему веточкой и сказал:

— Как листочки этой веточки обновляются весной, так и тык платок, стань новым.

Едва он это сказал — глядь: в руках у него вместо полинялого старого платка новенький. И такой красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Тут мачеха с дочками явилась.

— Принес?— спросила она грозно.

— Принес,— ответил Савва и развернул пред ними платок. Все трое так и ахнули.

— Мой платок!— крикнула старшая, прыгнула, как кошка, и вырвала его у Саввы из рук.

— Нет, мой! — завопила младшая и бросилась к старшей. Уцепились обеими руками за концы платка, тянут: старшая к себе, младшая к себе.

— Отдай! Мой платок!— кричит старшая.

— Нет, мой! — визжит младшая.

Не успела мачеха опомниться, как ее дочки уже начали таскать друг друга за косы. Насилу она их угомонила.

— Это из-за тебя все, непутевого,— насела снова мачеха на Савву. — Знаешь, что две у тебя сестрицы, так уж и просил бы два. А то только греха наделал. Иди сейчас же к свой березе и попроси еще платок.

— Иди, да поскорей,— кричит старшая сестра.

А младшая:

— И без платка не приходи! Домой не пустим!

Ничего не сказал Саввушка, повернулся и пошел, повесив голову. Идет, а сам чуть не плачет от обиды. Время уже за полдень перевалило, а у него во рту маковой росинки не было.

— Что, добрый молодец, невесел ? — спрашивает березка.

— Чему мне веселиться?— отвечает Савва.— Еще пуще мачеха лютует. Снова к тебе за выкупом послала. Мало им одного платка, второй подавай.

— Не печалься. И этот выкуп для меня не труден. Срезай опять веточку и отправляйся спокойно.

Поблагодарил Савва березку, срезал вторую веточку и вернулся домой. Не прошло и часа, как обе ленивицы щеголяли в новеньких платках.

Прошло два или три дня, собрались мачехины дочки на вечорку к подружке — дочери богатого купца. Заглянули в сундук, а в нем ни одного чистого платья нет. Прибежали к матери, расплакались: — Ах, какие мы несчастные! Все подружки на вечорки пойдут, а нам нарядиться не во что. Путного платья нет.

Обняла мачеха дочек, гладит их по голове, приговаривает:

— Сиротинушки вы мои несчастные. А те еще пуще жалобятся:

— Всю молодость дома отсиживаемся. Никакой радости... Хоть бы братец нам подарил по платью...

Мачеха так и подскочила:

— И, как это я дура не догадалась! Давно надо было его послать. Савка!

Вошел Савва в избу, мачеха говорит:

— Ступай к березке. Не велик ее выкуп — платки! Пусть она пришлет по платью моим дочерям.

— Да не по простому, а шелковому, — заявила старшая дочка.

— И чтоб палевого цвета,— добавила младшая.

Ничего опять не сказал Савва, только снова низко опустил сиротскую свою голову. И не потому, что не знал, что ответить. Просто связываться с проклятой бабой не хотелось — живо заголосит на всю окрестность.

— Ну, чего стоишь, как истукан? Аль не слышал, что тебе сказали? Вот возьму ухват...

Выскочил Саввушка из избы и, словно пьяный, побрел к лесу. Что делать? К березке пойти — неудобно, домой возвращаться страшно: мачеха с дочками со свету сживут. Решил снова пойти к березке.

— Здравствуй, красавица,— сказал Савва тихим голосом, поклонившись ей низко.

— Здравствуй, молодец. О чем опять печалишься?

— Как же мне не печалиться, девица? Опять мачеха из дому выпроводила. Достань, говорит, к вечеру по новому платью сестрицам.

Не горюй, добрый молодец, раньше сроку. Дам я сестрицам твоим по платью. Вот тебе новая веточка, ступай, делай сестрицам новые наряды.

— Ну, спасибо тебе, березка. Век не забуду твоей доброты.

Вечером мачехины дочки уже задирали носы перед подружками. На обеих новые шелковые платья.

Не прошло и недели, как мачеха снова взбеленилась: модные сапожки дочкам понадобились. И не простые, а такие, какие царские дочери носят. Савва тут воспротивился.

— Как хотите, матушка,— сказал он,— я не пойду. Пора совесть знать.

Мачеха только ехидно усмехнулась на это:

— Ничего, не велик гранадер о совести-то беспокоиться! А коли впрямь решил противиться, то вот тебе мое последнее слово: принесешь сапожки — прощу. Не принесешь — вон из нашего дома, чтоб духу твоего не было.

— Воля ваша, матушка,— снова повторил Савва,— но я не пойду. Если нужно вам, ступайте сами.

— Хорошо. Показывай дорогу. Сама с дочерями пойду.

Крикнула матушка дочерей со двора и приказала им собираться. Как узнали дочки, куда их мать вести хочет, обрадовались. Стали наперебой друг другу перечислять, кто что требовать от березки будет.

— Я, — говорит старшая, — потребую ожерелье из чистого золота.

— А я,— хвастает младшая,— теплую кофту с оторочкой из беличьего меха, серьги, сафьяновые сапожки...

— А я закажу такое платье, чтоб выткано оно было с золотой ниткой, чтоб издали оно казалось зеленым, а вблизи палевым.

— Эка невидаль — с золотой ниткой! Я лучше тебя придумаю.

— Нет, не придумаешь!

— Придумаю!

Слово за слово — и поднялась у них снова драка. Еле мачеха растащила их.

Наконец отправились. Савва идет впереди, мачеха с дочками вслед шагают. Подошли к березке, Савва поклонился:

— Здравствуй, красавица!

— Здравствуй, добрый молодец! Зачем опять пожаловав Навестить меня, аль за новым выкупом?

— Нет,— отвечает Савва.— Ничего мне от тебя не нужно.

— Вот, болван!— не выдержала мачеха.— Не слушай его, березка. Он у нас глупый. Сапожки сафьяновые дочкам нужны. Невесты уж, а ходить не в чем.

— Да еще ожерелье из чистого золота...

— Да теплую кофту с оторочкой из беличьего меха, да платье с золотой ниткой тканое.

— Не слушай ее, березка. Это мне такое платье нужно. Я его выдумала.

— Нет, я!..

— Полно вам, красавицы, спорить,— молвила березка. — Все будет. Подойдите поближе. И ты, матушка, тоже подойди. Вот так.

Подняла она свои ветви, притронулась ими к мачехе с дочками, и превратились они все трое в большой куст крапивы. А сама всколыхнулась, встряхнулась и очутилась красной девицей. Да такой красивой, что ни в сказке сказать ни пером описать. Высокая, стройная, брови дугой, золотые косы до пояса; Только одета девица бедно. На голове старый полинялый платок, на плечах грязное платье. Лишь сапожки новенькие.

— Что, добрый молодец, смотришь на меня?— говорит девица.— Чай, наряд мой тебя смущает? Не удивляйся. Это твои любезные сестрицы меня так нарядили. Ведь то, что появлялось у тебя в руках обновленным, было моим, а старое возвращалось ко мне.

Глянул Савва: верно! А девица продолжает:

— Наряд я себе другой заведу. Дай мне те веточки, что от березки срезал. Все будет.

Достал Савва из-за пазухи веточки, все три и подал девице. Взяла она одну веточку, притронулась к ней и встала перед Саввой, как весна-красна, — вся в цветах и сиянии. Савва только ахнул.

— А теперь тебе пора обрядиться,— добавила она и второй веточкой притронулась к его плечам. Чувствует парень, что как-то сразу ему легко и тепло сделалось, И даже ростом стал чуть повыше. Глянул на себя и удивился. На нотах вместо лаптей очутились сапожки, на плечах кафтан с золотой ниткой тканый, шелковые кудри соболья шапка прикрыла. Прямо не парень, а загляденье.

— Ну, Саввушка, нее, что могла я, для тебя сделала. Теперь мне пора уходить. Прощай.

— Постой, девица, — сказал Савва.— Много ты мне сделала добра, так не откажи еще в одной просьбе. Будь моей женой.

Ничего не сказала девица, только чудные очи в землю опустила. Взял Савва ее за белы руки и крепко поцеловал.

И стали они жить поживать да добра наживать. А мачеха с дочками так кустом крапивы и остались.

Солдат и смерть

2012-05-14T21:12:00.001+06:00

Сказка записана П. В. Лепаловским в 1953 г. в дер. Григорьевне Каслинского р-на, Челябинск, обл. от Василия Васильевича Лепаловского

Солдат и смерть

Жил-был на свете солдат. Долго служил он, а когда кончился срок службы, пошел домой, к матери.

Шел, шел солдат, смотрит: стоит ветхая деревня, и пароду в пей совсем мало. Зашел он в крайнюю избушку. Встретила его старая-престарая старушка.

— Куда путь держишь, добрый молодец? — спрашивает она его.

Рассказал ей солдат, откуда и куда он идет. Накормила его старуха, напоила и говорит:

— Дам я тебе, добрый молодец, сумку, не простую, а волшебную.

Подала сумку и говорит дальше:

Далекий твой путь, есть захочется. Увидишь что-нибудь съестное и скажи. «Полезай!» — и все, что тебе надо, будет там.

Пошел солдат дальше и думает: «Неужели это правда? Смотрит — летит воробей. Солдат махнул сумкой и сказал:

— Полезай!

Посмотрел в сумку, а воробей уже там. Выпустил он его и снова в путь.

Под вечер пришел солдат в одно село. Увидел в богатом доме много разных кушаний. Там пир шел. Ему сразу есть захотелось. Попросил солдат, чтоб его покормили, но богач отказал. Тогда взмахнул он сумкой и сказал:

— Полезай!

Все, что он хотел взять, оказалось у него в сумке.

Долго ли, коротко ли он шел, увидел наконец свою родную деревню, где жила его мать. Стара мать стала, сына своего поджидаючи. Смерть к ней не раз приходила, да мать упрашивала ее, чтобы дала отсрочку до прихода сына. Пришел сын, а ей и вовсе умирать не захотелось. Но уж очень грозна Смерть, не дала долго жить старухе. Умерла мать. Возненавидел тогда солдат Смерть. Погоревал, погоревал он, жалко матери, а жить надо. Работать начал, сумочкой помахивал. Жить стал припеваючи, горя не знаючи.

Вот пришла к нему Смерть и говорит:

Весело ты живешь, солдат, по пора и умирать тебе.

Но не тут-то было! Махнул солдат сумочкой и сказал:

— Полезай!

Сидит Смерть в сумке и просит прощения:

— Отпусти .меня, солдат, будешь ты жить еще три года.

Отпустил ее солдат. Ушла Смерть не солоно хлебавши.

Прожил солдат три года, Смерть к нему опять пришла.

— Теперь-то, ты все равно на тот свет пойдешь!

А солдату и вовсе умирать не хочется. Решил он к этому времени жениться, к свадьбе готовился. Опять взмахнул солдат сумкой и сказал

— Полезай!

Снова оказалась Смерть в сумке и снова стала просить у него прощения. Опять ее солдат отпустил и прожил безбедно еще три года.

А Смерть очень разозлилась на солдата. Приготовила для него гроб, не простой, а железный.

Как-то солдат со своей невестой разгуливал по берегу реки. С сумкой он никогда не расставался, а тут забыл взять, дома оставил.

Увидела Смерть, что нет у солдата сумки, и подумала:

«Сейчас-то ты все равно умрешь». Подходит она к солдату и говорит:

— С сегодняшнего дня ты будешь лежать в этом железном гробу.

Смутился солдат, а Смерть снова ему говорит:

— Сейчас я тебя не боюсь: сумки-то у тебя нет!

Закричала:

— Ложись в гроб!

— Да я не умею, — отвечает солдат, — покажи...

— Эх ты, неумеха! — заворчала Смерть и легла сама в гроб. Не долго думая, солдат взял да и крышку заколотил и опустил гроб в реку.

Остались они со своей невестой, поженились, стали жить да поживать, добра наживать.

Не в свои сани не садись

2012-05-11T20:54:00.001+06:00

Не в свои сани не садись

Позавидовал однажды поп сапожнику.

— Счастливый, — говорит, — ты человек. Я целый день горло деру за трешницу, а ты стукнешь раз-два молоточком — глядишь: червонец заработал. Займуська и я сапожным делом.

Сказано — сделано. Накупил поп необходимых инструментов и объявил себя мастером.

Остановился раз в том селе пехотный полк. Нужно было одному офицеру сапоги сшить. Вот он и посылает своего денщика:

— Иди, братец, поищи сапожника хорошего. Послезавтра парад, а у меня сапог добрых нет. Пусть он мне сапоги к послезавтрему сошьет. Да смотри, чтоб он, каналья, получше сделал. Так и скажи: офицеру, мол, парадные.

Захватил денщик товар и отправился искать сапожника. Кто-то указал ему на попа. Он к нему:

— Говорят, батюшка, ты сапоги шить умеешь?

— Умею,— отвечает поп.

— На вот тебе товар, шей. Да смотри, батюшка, получше. Сапоги офицеру — парадные.

Стал поп сапоги шить, а у него ничего не выходит. Только весь товар напрасно изрезал. Мучился, мучился и, наконец, слепил маломальские. Слепил и испугался. Говорит матушке:

— Если придет денщик и похвалит сапоги, ты скажи, что я дома. А похает — нету.

К вечеру приходит денщик за сапогами. Поп за печку спрятался.

— Что, сапоги готовы? — спрашивает денщик.

— Готовы,— отвечает матушка.

— Давай же сюда.

Взял денщик сапоги, глянул, да так и отшатнулся.

— Что, хороши?— спрашивает матушка.

— М-м-да...— покачал денщик головой,— хороши. Ничего не скажешь. А что, дома мастер?

Попу за печкой показалось, что в самом деле его денщик похвалил. Выскочил оттуда и к нему:

— Дома... дома... Вот я.

Схватил денщик попа за бороду и давай сапогами потчевать. Бьет да приговаривает:

— Не берись за шило, коль приучен к кадилу. Не садись не в свои сани.

С тех пор поп перестал сапожничать.

Как поп кузницу строил

2012-05-07T22:15:00.001+06:00

Сказка записана Н. Куштумом в августе 1937 г. Кушве Свердловской обл. от учителя А. В. Веселкова, 1897 г. рождения.

Как поп кузницу строил

Попался раз навстречу попу деревенский кузнец.

А в фартуке он гвозди нес. Идет и гвоздями звякает.

Заинтересовался поп и спрашивает:

— Что ты несешь, православный?

— А выручку несу. За день в кузнице выручил. В карманы не вошло— так я в фартук положил.

— Да неужели у кузнецов такой хороший заработок?

— А как же! Летом у кузнеца самый хороший заработок. Пришел поп домой и задумался. Думал, думал и говорит попадье:

— Не буду я больше попом. Прихожане всякую совесть потеряли. Поешь, поешь им, а они грошами отделываются. Надумал я, матушка, кузницу построить. Богато заживем.

Попадья в слезы, а он слушать ничего не хочет. Остриг себе волосы, а утром работник на рынке всю церковную утварь распродал. Ждут мужики — что дальше с попом будет. Ну ладно, построил вскорости поп кузницу и афишки по деревне расклеил : — дескать, открылась знаменитая кузница, и кует в ней отличный мастер — бывший поп.

На другой день приехал к нему мужик и просит топор сковать. Поп на радостях за дешевку отковать подрядился. А потом одумался и шепчет работнику:

— Я, однако, дешево запросил. Дак ты вот что — когда скуем, прибавки проси.

— Ладно,— говорит работник.

Взял тогда поп у мужика большой кусок самолучшей стали, раскалил ее докрасна и начал ковать.

Ковал, ковал — не вышло.

— Топор не вышел,— говорит,— я тебе ножик скую.

— Ладно,— говорит мужик,— куй!

— Ковал, ковал поп — опять не вышло. Спрашивает мужика: — А что, мужичок, лапти ты плетешь?

— Плету,— отвечает мужик.

— Тогда я тебе кодачиг скую.

— Ну, ладно, куй, черт с тобой. Только поскорее.

Ковал, ковал поп — и тут не вышло. Оробел и говорит:

— Почему-то не вышло. Я лучше тебе пшик скую.

А мужик только плюнул со зла и молчит.

Накалил поп остатки и опустил в воду. Ну и, конечно, пшикнуло.

Поп говорит мужику:

— Ну вот, получай свой пшик и плати за работу.

— Ладно,— говорит мужик. Берет он в руки витень и давай обхаживать попа по чем попало.

— Получай,— говорит,— за свою работу.

А работник кричит:

— Прибавь, дяденька, прибавь.

Отлупил мужик попа, заткнул витень за пояс, сел на лошадь и уехал. Охает поп, потирает спину и ворчит на работника:

— Ты что, бестолочь, кричал — прибавь, прибавь?

А работник ему и отвечает:

— Да ведь ты, батюшка, сам велел прибавки просить.

Ворожейка

2012-05-06T22:56:00.001+06:00

Сказка записана Н. Куштумом в сентябре 1940 г. на ст. Менделеево Пермской ж. д. от Георгия Андреевича Носкова. 1912 г. рождения

Ворожейка

Жили-были в одной деревне старик со старухой. Век они горе мыкали, перебивались с куска на кусок, с хлеба на квас и — чем дальше, тем хуже. Заповздохивали старики — как жить дальше. Вот однажды сидят они и горюют.

— Как жить-то будем, старуха? Думала, думала старуха и говорит:

— Не иначе, мне ворожейкой заделаться, может, под старость кусок хлеба заработаю.

— Да кто же тебе поверит? Какая ты, прости господи, ворожейка?

— Попробовать надо.

— Да как попробуешь-то?

— А вот как давай сделаем — укради чего-нибудь, припрятай, а мне скажи, где спрятал. Я и выворожу потерю.

Так и сделали. Оставил один мужик на поле соху, а старик ночью снял с нее сабан и припрятал его под кустом. А старухе сказал, где сабан спрятан. Приехал на завтра мужик пахать, а сабана-то и нету. А новый купить не на что и заказать кузнецу тоже не на что. Взвыл мужичок — без ножа зарезали. Подошел к нему будто ненароком старик и спросил его — о чем это он так убивается. Расспросил его и присоветовал поклониться старухе. Она, дескать, у меня ворожея. Ну вот и приходит мужичок вечером и просит старуху выворожить потерю. Конечно, принес хлеба, яичек, маслица. Поломалась старуха малость для приличия, а потом согласилась. Налила она воды в стакан, посмотрела на воду и говорит:

— Досадил ты одному богатому мужичку — вот он и подшутил над тобой. Припрятал он твой сабан тут неподалеку под кустом.

И сказала ему, где сабан спрятан. Пошел мужик и нашел свой сабан где ему было указано. В другой раз у баб потерялись холсты, которые были на лужке белиться выстланы,— старик же их поснимал и припрятал в поле в зарод сена. Xкатились бабы утром — нет холстов. Искали-искали, а потом пошли с поклоном к новой ворожее. Нанесли ей пирогов, шанежек, яичек, масличка, сметанки и еще кое-что. Посмотрела старушка в стакан с водой и говорит:

— Не горюйте, не кручиньтесь, милые бабоньки. Злой человек котел украсть ваши холстики, да добрые люди помешали. Нельзя стало ему унести холстики, он и припрятал их в зарод сена.

И она рассказала им, где найти холсты. Пошли бабы в поле и в самом деле нашли свои холсты. И вот с этой поры пошла о старушке слава, как о хорошей ворожейке.

А неподалеку от этой деревни жил барин. Дочь этого барина потеряла свое золотое заветное кольцо. Подарила ей это кольцо крестная и положила на него завет — если крестница потеряет его до венца, то начнет чахнуть и в конце-концов помрет. И, действительно, как только потеряла она это кольцо, тут же и захворала. Сколько не звали докторов, каких ворожцов и ворожеек не приглашали, — ничто не помогало. Не могли вылечить барскую дочь, не могли и выворожить кольцо. А она все чахнет и чахнет. И вот прослышал барин, что неподалеку в деревне живет знаменитая ворожейка, и слуг за ней послал. В одно прекрасное время подъезжает к избе тройка, запряженная в карету. Перепугалась старушка, забегала по избе:

— Царица небесная, спаси и сохрани!

А старик ей и говорит:

— Доворожилась, старая. Упекут тебя в тюрьму — наплачешься.

Заходят слуги в избу.

— Собирайся, бабушка, да поживее. Барин тебя требует.

Посадили ее слуги в карету и повезли к барину. Сидит старуха ни жива ни мертва, а виду не показывает, храбрится. Приводят ее к барину в горницу. А он решил испытать ее сначала — правда ли, что она такая знаменитая ворожейка. Велел он слугам убить ворону, зажарить ее и подать старухе на обед — догадается или нет. Слуги поставили ей на стол жаркое, а сами встали у дверей и подслушивают. Осталась старуха одна в комнате, вздыхает и не кушает.

— Ох, попала ворона в барские хоромы.

Бегут слуги к барину, докладывают:

— Узнала, не кушает.

Велел тогда барии подать ей жареного гуся. Хорошо пообедала старуха — сроду так не едала. Вздремнула после сытного обеда, а потом ее к барину привели. Барин требует, чтобы она сейчас же ворожить начинала, а старуха мнется, просит отложить на недельку.

— Ворожи сейчас же! Выворожишъ кольцо, спасешь дочь от смерти — озолочу тебя. Обманешь, не выворожишь — в подвале сгною,— приказывает барин.

Видит старуха, что ей никак не выкрутиться и отвечает:

— Ну и так и быть. Попробую. Оставьте меня одну в отдельной комнате и до утра ко мне не заходите. Зайдете — ворожба силу потеряет.

А сама думает — как пройдет глухая ночка, как пропоют петухи три раза, как уснут все — глядишь, бог даст, и убегу.

А барин тоже был не промах — поместил старуху в отдельную комнату, а в соседней комнате трех слуг на карауле поставил, чтобы ненароком не убежала. А кольцо у дочери как раз эти слуги и украли. Стоят они на карауле, а сами трусят. Что если старуха выведет их на чистую воду — в каторгу их закатают. Подходят они к дверям, подсматривают в щелку и подслушивают — что она скажет. А старушка тем временем с нетерпением ждала глухой ночи, ждала, когда запоют петухи. И вот только подошел к двери один слуга — запел первый петух. А старуха обрадовалась и говорит:

— Слава богу, один есть.

Перепугался слуга и бежит к своим товарищам.

— Узнала ведь, проклятая!

Послали второго слугу проверить, узнает — нет. И только тот подошел к двери, второй петух пропел. Еще больше обрадовалась старуха:

— Славу богу, и второй есть.

И второй слуга бежит белее полотна.

— Узнала ведь, дьявол ее возьми.

Тогда идет третий слуга — хоть его-то, может быть, не узнает старуха. И опять, только он подошел к двери, запел петух. Обрадовалась старуха.

— Ну, слава богу, вот и третий.

Приходит он к товарищам испуганный.

— Что же мы делать-то будем?

— Не иначе как просить ее из милости не выдавать нас.

На том и порешили. Вошли они в комнату и пали ей в ноги:

— Сделай, бабушка, милость — не губи, не сказывай барину, что мы украли колечко.

Не растерялась старушка, заставила их покланяться, а потом сжалилась.

— Так и быть, пожалею вас, не скажу. Давайте сюда кольцо.

Отдали ей слуги кольцо. Закатала она его в хлебный мякиш и бросила гусям. Самый большой гусь — барский любимец схватил мякиш и проглотил его вместе с кольцом. Утром призывает барин старуху.

— Ну, как, старая, выворожила?

— Выворожила, батюшка. Чего тут такого.

— Кто же украл колечко? Сказывай. Я его сгною, до смерти замучаю.

А слуги стоят тут же и трясутся от страха. Что, если старуха выдаст их? Беда будет. А старуха барину и отвечает:

— Никто, батюшка, колечко и не думал воровать-то. Обронила его дочка на пол, а слуги мели пол и вымели-то колечко во двор, А во дворе его склюнул самый большой гусь из твоего стада.

Жалко барину резать любимого гуся, а дочь еще жальчее. А тут прибежали слуги и говорят: что дочке совсем плохо сделалось. Делать нечего — приходится зарезать гуся.

— Ладно, гуся я зарежу. Но смотри у меня. Если обманешь—-худо тебе будет.

— Зачем мне тебя обманывать. Как я сказала, так и есть.

Зарезали слуги гуся и в самом деле нашли у него в желудке потерянное колечко. И только одел барин-то колечко дочери на палец, она тут же здоровой сделалась. Обрадовался барин до крайности—наградил старуху по-барски и золотом и подарками всякими. Посадили старуху в карету и с почетом домой отправили. С тон поры старик со старухой лучше лучшего зажили. До самой смерти не скудались, не бедствовали. А после смерти еще и наследство оставили. Получать его было некому— так оно обществу досталось. Вот вам и весь рассказ.

Примечание: сабан — плуг с колёсным передком

Чудесные ягоды

2012-05-04T21:55:00.001+06:00

Сказка записана Н. Куштумом в селе Благовещенском, Туринского р-на, Свердловской обл. от школьника, сына колхозника, Семена Белобородова.

Чудесные ягоды

Давно это дело было — от стариков слышано. Жил тут неподалеку на реке Туре охотник один, по имени Степан, по прозвищу Кривогубый. Прозвали так его за то, что больно некрасив на обличье был. Косоглазый да корявый, и кривая губа свесилась. Оттого и девки его не любили и маленькие ребятенки пужались. Даже когда свататься за дочь кузнеца попробовал, дак с отказом домой вернулся. Так ему в глаза и сказали:

— Да кто за экую образину, взамуж пойдет? Медведь тебе товарищ.

Осердился Степан, да и ушел из села в лес. Вот и начал он в тех лесах охотиться. А парень он был здоровый: один на медведя ходил, ни черта, ни лешего не баивался. Сирота он был круглая, к родному месту ничем не привязанный. Всего раз в месяц в село захаживал—шкуры продать, да провиант запасти. Да и то досада брала: больно дешево за шкуры платил Анкудин-лавочник, а за товары брал втридорога. А что тут поделаешь? До ближнего базару, почитай, сто верст, да и там мошенники водятся.

Однако зол был Степан на Анкудина до крайности. Изругает его Степан последними словами, а тот только посмеивается. Знал, собака, что опричь его не к кому сунуться. Урядник за его, поп за его, старики тоже за его — никак к Анкудину не подступишься.

Ну, ладно, идет раз Степан по лесу. За поясом топор, ружьишко за плечами, а в руках по капкану несет. На промысел значит, вышел. Только слышит: в стороне в болотине кто-то вроде жалобно так постанывает. Он туда. Смотрит: а в болоте седенький старичок по самые плечи утоп, из трясины не может вылезти. Тут старичок и взмолился жалостно:

— Выручи меня, Степанушко. Болотный леший за ноги схватил — никак не отпустится. Поделать ниче не могу — не подвластный он мне.

А Степан ему в ответ:

— Не робей, старичок, выручу.

Вот он срубил длинную сосенку и протянул ее старичку. Старичок уцепился за нее, а Степан и начал его вытягивать. А сила в нем была немалая. Вот уже коленки показались, старичок за камыш руками хватается — да не тут-то было. Не может Степан совсем его вытащить — крепко леший за ноги держит. Что тут делать? Призадумался Степан, а леший тем временем сызнова старичка на дно потянул. Закричал старичок:

— Степанушко, тону! Степанушко, выручи!

Степан озлился даже — «что за леший, сила не берет» — да как швырнет топор в болото.— То ли он лешему в голову угодил, то ли напугал его, только старичок вдруг закричал:

— Отпустился! Отпустился!

Тут Степан не растерялся: как дернет жердину — старичок охнуть не успел, как на берег вылетел. Встал он на ноги, весь тиной заляпанный, пиявками искусанный и говорит:

— Спасибо, Степанушко. Выручил ты меня. Чем тебя наградить, чем пожаловать?

А Степан ему в ответ:

— Ничего мне, старичок, ненадобно. Сегодня я тебе помог, завтра ты мне поможешь — вот и расквитаемся.

— Экой ты глупый, — усмехнулся старичок.— Ну, да ладно, пойдем ко мне в гости.

Привел он Степана к себе в избушку, накормил его, чаем напоил, а на прощанье и говорит:

— Я твоей услуги не забуду. От всякой беды уберегу. А что ты даром ничего не берешь — это правильно. Всяк человек сам всего достичь должен. Задам тебе задачу. Вот тебе волшебная сабля. В молодости я ее на Шайтанском заводе отковал. Сила в ней особая. Иди ты на юг три дни и три ночи. На высокой горе увидишь малинник; живет там трехглавый змей-полоз. Признаться, он и мне надоел. Зло на меня имеет. За что он зол, тебе знать ненадобно. Прилетит ночью к избушке и пакостит. Пробраться ко мне не может, а жить мешает. Стережет тот змей чудесные ягоды на трех кустах. С первого куста ягода красоту дает неписаную — эту ягоду сам съешь. Со второго куста ягода здоровья на сто лет дает — эту ягоду невесте скорми. Тебе эта ягода ни к чему — ты и так до ста лет будешь жить. А с треть' его куста ягода — людей безобразит. Кто ее съест — у того будет голос жеребячий, лицо свинячье, а на теле — медвежья шерсть. Эту ягоду ворогу отдай. Саблей змея убей и себе по ягодке возьми, а остальные не тронь — мне понадобятся.

Ушел Степан на юг и сделал, как было велено. Змея сонного убил и себе взял три чудесных ягоды. Не утерпелось Степану — свою ягоду тут же съел и к речке бежит. Посмотрел в воду и ахнул. Он ли это? Глядит на него из воды красавец писаный. Лицо розовое, волосы кудрявые, брови стрельчатые. Возрадовался Степан и в родное село поспешил.

На третьи сутки домой пришел и сразу к кузнецу сватов заслал — Анютку сватать. Тут уж об отказе и слова нет. Съела Анютка чудесную ягоду — похорошела, соком налилась — пышная да румяная стала. Справил Степан свадьбу и с женой обратно в лес ушел — так ему там понравилось. А по селу сплетницы слух пустили, что де есть у Степана чудесные ягоды всякие, да только он их про себя бережет.

Живет Степан в лесу неделю, живет месяц, на охоту не ходит — а все с женой милуется. Вот однажды приезжает к нему Анкудин-лавочник. Поздоровался и говорит:

— Ты ко мне не едешь, дак я сам наведался. Много ли шкурок запас?

— Ни одной не запас — все некогда.

Тогда Анкудин такую речь повел:

— Слыхал я про твои чудесные ягодки. А нет ли у тебя таких, чтоб не болеть, не хворать, всех богаче стать и опять молодому сделаться? Не продашь ли мне одну?

— Есть и такие,— говорит Степан.— Да только самому сгодятся.

Стал тут его Анкудин всяко обхаживать, да уговаривать. Для виду Степан поупрямился, а потом сдался и вредную ягодку ему за тыщу рублей продал. Взял Анкудин ту ягодку и скорей уехал. Боялся, что Степан раздумает. По дороге не утерпел и съел ту ягоду. Едет и думает:

«Ну, теперь заживу».

А кони фыркают и летят, как бешеные.

Вот подъехал Анкудин к своей лавочке. Смотрит народ: слезло с телеги страшилище — голос жеребячий, лицо свинячье, а шерсть медвежья. Бабы сразу в стороны разбежались, а мужики, которые похрабрей, с кольями на него бросились, собак науськивают. Еле Анкудин ноги унес. Убежал он в лес и думает:

«Что за притча? Пошто они меня за черта признали?»

Вынул из кармана зеркальце и ахнул:

— Ив самом деле, черт!

Сел и заплакал. Ну, однако, делать нечего. Просидел он в лесу до вечера и домой побрел. Подходит к селу, а там караул стоит. Ну, он все-таки задами пробрался к дому и в окошко постучал. Увидали его домашние и крик подняли, все село всполошили. Еле-еле убег Анкудин. Голову камнем разбили, своя же собака штаны изорвала. Бежит он по лесу и думает:

«Постой же, Степан. Это тебе так не сойдет».

Решил он Степана ночью спалить и смерти предать. Идет он по тропке час, идет два, идет три. Смотрит: справа огонек горит, а у окошка Степан сидит. С неба месяц светит, все вокруг видать. Наломал Анкудин хворосту, спичку приготовил и к избе пополз. Поджег он хворост в четырех углах и ждет. У дверей топор нашел, взял его и думает:

«Если живой выскочит — топором убью».

Только слышит — в лесу что-то как ухнет, и избушка сразу с глаз сгинула. Ровно ее тут и не было. Он глазам своим не поверил, шагнул вперед, да и провалился по пояс. Смотрит — никакой избушки в помине нет, а его самого трясина засасывает. Заорал он тут на весь лес по-жеребячьи, задергался, пробует вылезти, а его на дно кто-то за ноги тянет. И тут он голос услышал. Стоит на бережке седенький старичок и говорит ему:

— Не кричи, Анкудин, никто не услышит. Смерть твоя пришла. Мало тебе было своего прибытку, на чужой позарился, человека убить хотел — вот и умирай теперь.

Сказал это и прочь зашагал.

Анкудин побарахтался еще немного и ко дну пошел. Только пузыри забулькали. Никто его не пожалел, никто не вспомнил.

А Степан, говорят, и сейчас на Туре живет. Пятерых сыновей вырастил, вместе с ними охотится.

Вот и вся сказка про чудесные ягоды. Сказку эту не я выдумал — от людей слышал. Если они врут, то и я вру. За что купил — за то и продаю.

Работник и поп

2012-05-03T21:48:00.001+06:00

Сказка записана П. В. Лепаловским в 1953 г. в дер. Григорьевне Каслинского р-на, Челябинск, обл. от его отца Василия Васильевича Лепаловского.

Работник и поп

Жил-был старик. Было у него три сына. Однажды получился недород, и начался голод. Вот старший сын и говорит отцу:

— Пойду я, тятька, наймусь, к попу в работники. Авось призаработаю немного.

И пошел.

А поп тот был скупой да жадный.

— Ладно,— говорит он старшему.— Будь моим работником. Но помни: работников я не кормлю. Нравится такое условие, живи, не нравится — уходи.

Подумал, подумал старший сын и согласился.

Вот он день проработал голодом, два дня, на третий не выдержал и убежал от попа.

То же самое получилось и со средним сыном.

Тут начал младший сын у отца проситься:

— Отпусти, тятька, меня к попу.

— Куды, тебе, дураку! Братья-то вон какие богатыри и то не выдержали.

А младший не унимается:

— Отпусти, тятька.

— Ну, ладно. Ступай.

Пришел младший к попу:

— Возьми, батюшка, в работники.+

А поп отвечает:

— Айда. Работник мне дозарезу нужен. Только помни: работников я не кормлю. Свое ешь.

— Ну, это для меня не страшно.

— Коли не страшно, так оставайся.

На утро поп поднялся раным-рано. Наелся блинов да пирогов и будит работника:

— Запрягай, Иван, двух лошадей на разнопряжку, за сеном поедем.

Запряг работник коней и поехали. Поп едет первым, Иван — вторым. Только выехали за деревню, Иван закричал:

— Батюшка! А ведь я веревку забыл.

Поп рассердился:

— Эх, ты, разиня! Беги скорей... Хорошо, что еще не далеко отъехали. Потеряли бы полдня зря.

Ивану только это и нужно было. Спрыгнул с телеги и побежал обратно. Поп дожидаться остался. Вот Иван прибегает к попадье и кричит:

— Матушка! Батюшка велел пирог ему послать. Говорит, долго проезжу, так есть захочу.

Подала попадья пирог. Иван тут же его за пазуху и побежал.

— Ну, что,— спрашивает поп,— взял веревку?

— Да я, батюшка, оказывается, взял ее сразу. Вон она у тебя на телеге лежит. И как это я не доглядел?

Поп так и взялся:

— Вот дурак небитый! Сколько время даром пропало. Садись скорей, поедем...

Едут. Иван ломает пирог да ест. Пока до покоса доехали, он полпирога оплел. И наелся досыта.

За работой не заметили, как солнышко за полдень перевалило. Поп проголодался.

«Эх,— думает,— зря я ничего не взял на обед».

Думает, а сам подторапливает работника:

— Давай, Иван, поскорее.

А Иван попевает песенки и нарочно медлит. «Пусть, мол, поп промнется как следует». Ему-то самому ведь не страшно: полпирога в запасе есть.

Сено накладено, возы увязаны, поехали домой. Поп опять едет первым, Иван — вторым. Лежит работник па возу и доедает вкусный пирог.

— Ты что, Ваня, ешь? — спрашивает поп.

— Как что, батюшка? Сено. Выбираю листушку и ем. Где ж мне хлеба взять? Ты ведь меня не кормишь.

Проехали немного, поп опять спрашивает:

— А что, Иван, вкусное оно?

— Попробуй, батюшка, поешь...

Взял поп листок, пожевал, пожевал да и выплюнул.

«Нет,— думает,— лучше до дому дотерплю».

А работнику говорит:

— Ты смотри, чтоб кони на другую дорогу не свернули.

Растянулся поп на возу и заснул. Едет Иван и видит: отворот пошел в сторону. Соскочил с воза и направил лошадь попову по другой дороге. Сам тоже лег спать. Ехали, ехали и приехали к вечеру в чужую деревню. Проснулся поп, начал работника ругать:

— Ты что слепой был, куда заехал?!

А Иван спокойно отвечает:

— Батюшка, ведь первым-то ты ехал. Смотрел бы...

— Да я спал...

— И я, глядя на тебя, тоже уснул.

Поругался, поворчал поп, да что делать? Решил заночевать.

— Иди,— говорит,— ищи ночлег. Домой ехать поздно, да и лошади устали.

А у Ивана в той деревне родня была. Он сразу туда и направился.

Приходит и просится:

— Пустите нас с батюшкой переночевать.

— Заезжайте, места хватит.

Рассказал хозяевам Иван, как они в их деревню попали, и говорит:

— Только когда будете нас садить ужинать, то приглашайте попа один раз. Мой поп любит, чтобы ему кланялись да просили. Не приглашать совсем — неудобно, а пригласите один раз и будет. Пусть голодом ночует. Сам-то тоже работников не кормит. Вот и пусть узнает, как не евши жить.

На том и договорились.

Заехали Иван с попом во двор, выпрягли коней и зашли в избу. Тут хозяйка самовар на стол и приглашает попа:

— Садись, батюшка, чаевничать.

— Нет. Спасибо. Сыт я.

— Садись, Иван...

— Пожалуй, сяду. Чаек-то я люблю.

Уселись хозяева за стол, Ивана усадили. Пьют. Один поп сидит в сторонке и ждет, когда еще раз пригласят. Ждал, ждал и не дождался. Так и остался голодным.

Напились, наелись, спать ложиться начали. Старик лег в угол под полатями, старуха на печку забилась, а Иван на полати полез. Полез и поп за Иваном.

Думает: «Дурак я. Сам из-за себя голодом остался. Приглашали люди, так еще ломался. Лежи теперь, щелкай зубами».

Много ли, мало ли прошло времени, все уснули. Только попу не спится: шибко он есть хочет. И на бок ляжет, и на спину, и на живот повернется — все равно не спится. В полночь давай будить Ивана:

— Иван, а Иван!

— Чего тебе, батюшко?

— Я есть хочу...

—Вот выдумал! Тебя ведь садили чаевничать, так садился бы...

— Да, знаешь, как-то неудобно...

— Коли теперь удобно, так лежи, помалкивай.

Полежал, полежал поп и снова будить принялся:

— Иванушка...

— Чего тебе опять?

—Я есть хочу.

— Тьфу! Знал бы, так сроду к тебе в работники не пошел. И не кормишь, и спать не даешь. Ну, да я не такой, зла не помню. Иди, вон в залавке горшок с кашей стоит. Сам видал, как старуха из печки вытаскивала. Вот и поешь.

Слез поп тихонько с полатей, достал горшок. Чувствует, что еще не простыла каша: так и жжет горшок руки. Хотел поп есть да ложки найти не может. Опять к работнику:

— Я ложку не могу найти, Ванюша...

— Ешь, батюшка, без ложки. Успевай, пока хозяева не проснулись.

Подбежал поп к горшку да как запустит в него руку с жадности. А в горшке-то был вар горячий. Поп еле удержался, чтобы не взвыть диким голосом. Попробовал вытянуть руку из горшка, не тут-то было: так и слепило руку варом. В испуге сунул вторую руку в горшок, чтобы первую освободить, и она засела.

— Ванюша, в горшке-то ведь вар...

— Брось его, батюшка, коли так...

— Да не могу! Обе руки прилипли.

— Бей тогда, батюшко, горшок-то...

Бегает поп по избе и ищет обо что горшок разбить. Как раз луна выглянула из-за тучи, и поп увидал: лежит какой-то камень в углу под полатями. «Вот об него и разобью»— думает. Разбежался да как треснет горшком по камню, а это старикова лысина блестела.

Соскочила старуха с печки и заревела:

— Ой, убили! Ой, спасите!..

Прибежали сын с невесткой, что в соседях жили, и принялись кто реветь, кто кричать и ругаться.

— Где он, долгогривый черт? Дайте мне его!..

А попа и след простыл. Как увидел он, что натворил и — айда на улицу!

Тогда хозяева на работника насели:

— Это тебя, дурака, черт принес! Вот взбутетеним тебя да еще к уряднику сведем. Попадет вам обоим с попом!

Видит Иван, что дело не так оборачивается и говорит:

— Мне-то ничего не будет. А вот вам попадет. Сказывайте, куда попа девали? Кому ваш старик нужен? А ведь поп-то единственный на всю волость. Сказывайте, куда попа девали?

Испугались хозяева. Думают: «А и верно. Скажет, дурак, что мы попа куда-то задевали, не миновать плетей да каторги. Хорошо, если поп живой. А вдруг руки наложит со страху, вот и расхлебывай тогда.

Вот сын и говорит работнику.

— Ладно, Иван, мы к уряднику не пойдем. И ты тоже не ходи. Будто ничего не случилось. Отец-то ведь живым остался.

На этом и порешили.

Утром запряг Иван лошадей и поехал домой. Смотрит: выглядывает поп из-за крайней хаты и трясется, как лист на дереве.

— Ну, что, Ваня?— спрашивает.

— А ничего. К уряднику пошли. «Мы,— говорят,— его, долгогривого, в каталажку засадим». Ведь старика-то ты насмерть кокнул.

— Ох, господи! Что ж мне делать, Ваня?

— Плати двести рублей, все улажу. Они ведь мне родственники.

Делать нечего. Отдал поп работнику двести рублей.

Ильинские косогоры

2012-05-02T21:10:00.000+06:00

Сказка записана С. К. Власовой в 1933 г. В городе Сысерти Свердловской области от учительницы начальной Ираиды Осиповны Атманской, 72-х лет. По рассказам старожилов, Атманская всю жизнь провела в Сысерти и записывала от рабочих произведения устного творчества.

Ильинские косогоры

Про Шиманаев угор у нас в Сысерти много сказок сложили. Может, оттого, что старинная дорога через него проходила, или на бойком месте этот угор стоит, но больше всего старинных преданий я слышал про Шиманая. Рассказывали старики.

Много, много лет тому назад жил на этом угоре злой чародей Шиманай — разбойник страшный. Стоял на угоре его дворец, а вокруг дворца леса непролазные были.

Нападал Шиманай на людей во всей округе, скот отбирал, грабил по проезжим дорогам.

Пришел Шиманай с дальних гор, где снег сроду не тает, цветы не цветут, птиц не бывает.

Днем, когда все люди трудились, Шиманай шаманом был — колдовал, в бубен играл. А ночью разбойничал.

Была у Шиманая дочь — красавица писаная. Звали ее Ургала. За семью замками держал Шиманай свою дочь. Никуда не пускал, все Шайтаном стращал. Завоет ветер в горах — Шайтан рассердился. Загремит гроза над землей — Шайтан, мол, грозится.

А как подросла Ургала, узнала, отчего ее мать умерла, возненавидела отца-разбойника. Старая бабка, что ее охраняла, ей и рассказала про Шиманая.

Пошла она раз по саду гулять. Идет и поет, цветы рвет. Не заметила Ургала, как из сада в лес зашла. Шиманай был в отлучке. Хватилась бабка Ургалу, а она уже в лесу. Идет Ургала по лесу и радуется: кругом светло, да тепло. Вдруг слышит она голос незнакомый:

— ...Оглянись, девка, погляди на меня.

Посмотрела Ургала в ту сторону, откуда голос раздавался и видит: стоит парень под сосной. Могучим дубом он ей показался.

— Не бойся меня, девица красная. Не вор, не разбойник я. Ежели заблудилась, домой доведу, родителям предоставлю.

Испугалась Ургала. Не столько парня, сколько того, чтобы не узнал он — чья она дочь. Много раз ей слыхать доводилось, как люди ее отца проклинали. Растерялась она, а как в себя пришла, бросилась обратно бежать. Постоял, постоял парень и дальше пошел, удивившись девке.

На другой день потянуло Ургалу опять в лес сходить цветов нарвать, а Илью (так тога парня звали ) белок искать — поохотиться.

Не все же время молчать — разговорились. И чем больше Ургала в лес приходила, тем все больше Илья ей люб становился.

Поведала девка Илье про себя, когда в парне уверилась, чья она дочь. Без утайки все ему рассказала. И как ее мать Шиманаем в полон была взята, и что жила ее мать за Камой-рекой, за горами. Как в темницу отец ее мать посадил за то, что она вздумала от него убежать.

Рассказал и Илья Ургале: кто он, откуда был родом. Не только охотником был он здесь на Камне. Пришел он на Камень с ватагой по приказанию воеводы из Соликамской земли. Здешних людей от ее отца — Шиманая-разбойника спасти.

Ургала с радостью ему свое сердце открыла и тайну про Шиманая ему передала, что довелось ей услышать от матери, когда она умирала. Все Илье рассказала:

— Знаю, в чем сила Шиманая! Знаю и где эта сила хранится. Она в хрустальном сердце скрыта. Отобрал он это сердце у здешних людей и спрятал далеко. Кто если это сердце найдет и народу вернет, тут Шиманаю и конец будет. Не отец он мне, а ворог лютый. Помогу я тебе, расскажу, как хрустальное это сердце найти. Вот слушай: сделать надо две стрелы с хрустальными наконечниками. Обмакнуть стрелы в хрустальном ключе, что бежит из земли в горе, где люди хрусталь добывают. Поехать надо вдоль Камня три дня и три ночи до Смоляных озер. На берегу Смоляных озер лежат три камня. На среднем камне есть щелка. Вставь в нее стрелу. Подойдет если — откроется он на две половины. Увидишь ты сенцы из гранита длинные. Пройдешь шагов тридцать, увидишь дверь кованую, медью обитую, с большим железным замком. Вставь снова стрелу в замок. Он упадет, и раскроется дверь перед тобой. Увидишь ты перед собой озеро под землей, а посередке озера страшное чудище лежит. Не пугайся его, хоть и страшно будет тебе. О семи ногах оно, каждая нога в пять аршин длиной, и все они извиваются будто змеи-гадюки. Две головы на чудище торчат и по одному глазу на голове светится. Не мешкай! Сдёрни тряпицу со стрелы, а тряпица нужна для того, чтобы от сильного света стрел самому не ослепнуть. Так вот, сдерни тряпицу и кидай стрелу, сначала в один глаз. Угодишь — подскочит чудище страшное высоко над водой, на тебя кинется. Ты опять не мешкай — кидай в другой глаз. Руби, коли саблей ноги змеевы. Как попадет стрела во второй глаз — тут ему, проклятому чудищу, и конец будет. А под чудищем лежит ларец, а в нем хрустальное сердце спрятано. Как возьмешь в руки его — потеряет силу Шиманай. Не забудь хрустальное сердце в колодец кинуть.

Хотела Ургала еще что-то сказать, но прибежали слуги Шиманая и увели ее во дворец,— хватился отец и разгневался, узнавши, что дочь в лесу гуляет.

Был у Ильи дружок в одном из улусов. Смелый, храбрый конник Уралгей. По сердцу пришелся он Илье — атаману ватажному.

Вместе с Ильей Уралгей сражался не раз против чародея Шиманая. Осилить его не могли — но, видать, стал шибко силы терять колдун. Реже на дороги грабить выезжал.

Все рассказал Илья Уралгею. Не долго думал его друг — тут же в дорогу собрался.

Люди верные живо им хрустальные стрелы сделали, дали лучших коней и поехали други слова Ургалы проверять. Ехали они, как Ургала говорила,— три дня и три ночи, а как кончился камень — степь началась. Под конец третьего дня увидали они Смоляные озера. Долго бродили они возле озер, на заре нашли три камня. Соскочили с коней. Спутали их и сразу за дело взялись.

Достал Илья стрелы, а они сквозь тряпицы так и светят, горят — верно Ургала говорила! Перед тем, как поехать на озеро и чудище искать, обмакнули они стрелы в хрустальной воде. Открылся камень перед ними. Зашли они в каменные сенцы, тридцать шагов прошли и, вправду, перед дверями медными очутились. От хрустальной стрелы упал замок и раскрылись двери.

Увидели они на озере страшное чудище о семи ногах и о двух головах, а чудище заколыхалось, вода в озерке заколыбалась. Выхватил Илья одну стрелу из-за пазухи — кинул ее в чудище. Уралгей — другую. Закипела вода в озерке, поднялося чудище страшное, загремела земля, от хрустальных стрел такой свет пошел, едва не ослепли парни.

Бросились парни на чудище — началась тут борьба. Схватило чудище одной ногой Илью, а другой — Уралгея. Стали парни саблями ноги змеиные у чудища рубить, а как подполз Илья под брюхо чудища, да вырвал стрелу из глаза и в брюхо чудищу всадил, а Уралгей чудищу голову отрубил — пустым мешком брякнулось чудище посередке озера. Глядят парни, а вода враз в землю ушла, будто ее не было. Все кругом ровно пропало. Ткнул Илья пустой мешок из-под чудища, а под ним и вправду ларец лежал, открыл парень ларец, а в нем на алмазном блюдечке хрустальное сердце разными огнями сияло.

Взял сердце Илья, а Уралгей — блюдце и, вдруг слышат, как под землей гул раздался — будто рухнули горы где-то и земля затряслась.

Вышли парни из подземелья. Смотрят, а кругом тишина. На озере вода чуть-чуть колышется. Полный месяц в воду глядит. Лес спит. Сели парни на своих коней и в обратный путь поскакали.

Воротились они домой и от добрых людей услыхали, что очень Шиманай бесновался. Всех разбойников собрал и на ватажников войной кинулся.

Ко времени, мол, вы, прискакали. Кипит большая битва сейчас у Шиманаева дворца — дворца-то уж не стало. Три дня назад, ночью он провалился.

Поскакали други к ватаге. Видят — бой страшный там кипит на месте Шиманаева дворца, на угоре.

Выходит, когда под землей Илья хрустальное сердце взял в руки — провалился дворец.

Знала одна Ургала, зачем поехал Илья. Сбежать ей удалось, за дальней горой скрыться, как только битва началась.

Подскакал Илья на своем удалом коне к месту боя. Увидел, как Шиманай саблей бьет его друзей, закипело сердце у него от злобы на Шиманая еще больше. Подскакал он к елани и давай Шиманая рубить. Запросил разбойник пощады. Тогда Илья вытащил из-за пазухи хрустальное сердце, подбежал к колодцу, который на месте дворца оказался, кинул в него сердце. Только вода в колодце сплеснула, упал замертво Шиманай, будто огонь его обжег. Сшипел и пропал.

Илья с ватагой в родные края в Соликамскую землю не воротились, с башкирами породнились. Свадьбы играли, мед пили, избы себе рубили. А Илье с Ургалой народ миром кондовый дом на косогорах поставил.

С тех пор этот косогор Ильинским зовется. Позже, когда тут завод трубами задымил, народ и его Ильинским назвал.

Коза и заяц

2012-05-01T22:03:00.001+06:00

Сказка записана И. Ханжиным осенью 1955 г. в Михайловском заводе, Нижне-Сергинского р-на, Свердловской обл. от школьницы Зои Мальцевой, которая эту сказку слышала от своей матери

Коза и заяц

Жил старик со старухой. Они были очень старые. У них была коза. Молока она не давала. Старик со старухой думали, думали, что с козой сделать, и, наконец, придумали: заколоть ее. Пошел старик колоть козу, а ножик у него затупился. Пошел старик ножик точить. Пока старик точил нож, коза и убежала в лес. Старик вышел во двор, а козы нет. Старик со старухой поплакали о козе, но делать нечего. Коза шла, шла по лесу и пришла к избушке. В этой избушке жил заяц. Она подошла к двери, постучалась и говорит:

— Топы-топы ногами,

Запорю тебя рогами.

Ножками затопчу,

Хвостиком замету.

Выходи, заяц, из избушки!

Заяц испугался, схватил рукавички да поясишко, отворил дверь и пошел, заплакал. А коза вошла в избушку, закрыла дверь и стала жить. Зайчик идет по дороге и плачет. Идет ему навстречу медведь и спрашивает:

— О чем, зайчик, плачешь?

— А как мне не плакать. Была у меня избушка, и то коза выгнала.

— Пойдем, я выгоню,— говорит медведь.

— Ну, пойдем,— ответил заяц.

Подошли медведь о зайцем к избушке, медведь и говорит:

— Выходи, коза, из избушки!

А коза отвечает:

— Топы-топы ногами,

Запорю тебя рогами.

Ножками затопчу,

Хвостиком замету.

Медведь испугался и убежал. Опять зайчик идет по дороге и плачет. Навстречу ему идет волк и спрашивает:

— О чем, зайчик, плачешь?

— А как мне не плакать. Была у меня избушка, и то коза выгнала.

— Пойдем, я выгоню,— сказал волк.

— Где тебе выгнать?— ответил заяц.— Медведь гнал не выгнал, а тебе вовсе не выгнать.

— Пойдем, выгоню.

Пошли заяц с волком к избушке. Пришли они, а волк и говорит:

— Выходи, коза, из избушки!

А коза ему отвечает:

— Топы-топы ногами,

Запорю тебя рогами.

Ножками затопчу,

Хвостиком замету.

Испугался волк козы и убежал прочь. Зайчик пошел по дорожке и пуще прежнего заплакал. Идет ему навстречу баран. Он спрашивает у зайчика:

— О чем, зайчик, плачешь?

— А как мне не плакать. Была одна у меня избушка, и то коза выгнала.

— Пойдем, я выгоню.

— Где тебе выгнать. Медведь гнал — не выгнал, волк гнал — не выгнал.

—Ну, пойдем, выгоню.

Пошли зайчик и баран. Пришли к избушке, баран и говорит:

— Выходи, коза, из избушки!

А коза на него:

— Топы-топы ногами.

Запорю тебя рогами.

Ножками затопчу,

Хвостиком замету.

Баран испугался и убежал. Пошел зайчик опять по дорожке. Навстречу ему летит оса и спрашивает:

— О чем, зайчик, плачешь?

— А как мне не плакать. Была у меня избушка, и то коза выгнала.

— Пойдем, я выгоню.

— Да где тебе выгнать. Медведь гнал — не выгнал, волк гнал — не выгнал, баран гнал — не выгнал, а тебе, такой маленькой, вовсе не выгнать.

— Пойдем, выгоню.

Вот летит оса к избушке, а зайчик идет по дорожке. Прилетела оса и говорит:

— Выходи, коза, из избушки!

А коза на осу:

— Топы-топы ногами,

Запорю тебя рогами.

Ножками затопчу,

Хвостиком замету.

Оса не испугалась козы. Она проела мох и забралась в избушку. Коза лежала на полу. Оса подлетела к ней и укусила ее. Коза вскочила и подбежала к двери. Дверь закрыта на крючке. Она подбежала к окошку и выскочила из него. Оса отворила дверь с крючка. Зайчик вошел в избушку. Стали оса и зайчик вместе жить.

Про Филю да Улю

2012-04-30T21:56:00.001+06:00

Сказка записана Ю. Клюшниковым в г. Березовском Свердловской обл. от Елизаветы Петровны Клюшниковой. 1915 г. рождения.

примечание от меня, сказочка чистый термояд, Филя жжет аки дуговая сварка.

Про Филю да Улю

Рассыпался горох на семьдесят дорог. Девки шли — глазели, собрать его хотели: решетом, ситом махали, никак не собрали. Это присказка. А сказка — то впереди.

Жили-были в деревне Филя да Уля. Уля-то была умная, Филя-то — дурак. Вот Уля и посылает Филю в родную деревню свою, к матери.

— Поди, Филя, к матери, попроси у нее что-нибудь на развод.

Пришел Филя к умной матери и говорит:

— Матушка, а матушка, меня к тебе Уля послала, дай нам что-нибудь на развод.

— Ну что ж, Филя, на вот, бери овечку, гони ее домой. Взял Филя хворостину и погнал овечку. Дорога к дому шла лесом. Идти было далеконько. Дело-то клонилось к ночи. В лесу волки завыли на разные голоса. Овечка-то испугалась, в разные стороны дергается. А Филя-то думает: «Вишь, волки праздник справляют, песни поют. Не иначе, как к ним овечка-то просится». Стегнул хворостиной овечку, загнал ее в лес, а сам домой пошел. Пришел домой, а Уля его встречает, спрашивает муженька:

— Ну как, Филя, был дома у матери?

— Был.

— А что она тебе на развод дала?

— Дала овечку.

— А где она?

— А я лесом шел, волки песни пели, к себе овечку в гости звали. Я ее и отпустил, пускай погостит.

— Ах ты, Филя, ты дурак, ты бы делал, да не так!

— А ты бы, Уля, как?

— Я бы взяла овечку, на веревочку привязала, домой повела, дорогой травкой накормила, ключевой водой напоила, домой привела — опять травки дала, в конюшенку поставила. Стала бы у нас овечка жить да ягняточек носить.

— Ладно, Уля, я завтра так и сделаю.

Пошел наутро снова к матери Филя.

— Здравствуй, матушка.

— Здравствуй, Филя. Зачем тебя Уля ко мне послала?

— Не дашь ли нам что-нибудь на развод?

— Что бы тебе дать, зятюшко, да не знаю? На вот, возьми золотое колечко, снеси дочке, пускай носит на здоровье.

Достал Филя из кармана веревочку, привязал колечко и поволок за собой по траве. В лесу, на зеленой лужайке, сел на пенек и говорит: «Ешь, колечко». Дошел до речки, бросил в речку колечко и говорит: «Пей, колечко, допьяна». А колечко буль-буль да и пошло на дно. Сидел-сидел Филя до утра, все ждал, когда напьется колечко да выплывет, да так и не дождался. Пришел домой ни с чем. Уля спрашивает:

— Куда, Филя, ходил?

— К матушке.

— Не давала ли тебе матушка чего-нибудь для нас?

— Как же, дала... колечко золотое.

— А где оно?

— Как где? В речке! Как ты сказала, я так и сделал: на веревочку его привязал, травой зеленой кормил, в речку пить отпустил. Ждал-ждал — не вылазит оно, видно, не напилось.

— Ах ты, Филя, ты дурак, ты бы делал, да не так!

— А ты бы, Уля, как?

— Я бы колечко-то взяла, в платочек завернула, в карман положила, домой принесла — на стол положила.

— Ладно, Уля, я завтра так и сделаю.

Наутро Филя опять у умной матушки был.

— Здравствуй, матушка.

— Здравствуй, затюшко.

— Дай нам что-нибудь на развод: Уля велела.

— Чего же тебе дам, милый зятюшка? На вот, возьми петушка, отнеси домой.

Филя вынул чистый платок, завернул петушка, в карман затолкал. Идет домой — насвистывает. Пришел домой, сунул руку в карман, а петуха-то там как не бывало.

Улетел Петька, полон карман помету оставил. Вынул Филя все это из кармана и на стол положил. Зашла Уля в дом, увидела помет и закричала:

— Что это у тебя такое?

— А это мне матушка на развод дала.

— Не ври, не может этого быть, чтоб матушка тебе помету дала.

— Матушка-то мне, Уля, дала петуха. Я все сделал, как ты велела: в платок завернул, в карман запихнул, да не знаю, куда он у меня дорогой задевался. Ты сама сказала: домой принести, на стол положить. Что осталось, то и принес.

— Ах ты, Филя, ты дурак, ты бы делал да не так!

— А ты бы, Уля, как?

— А я бы взяла петушка, в корзинку посадила, на плече домой принесла да в сарай на седало посадила» Стали бы мы петушка кормить, да курочек бы потом купили, цыплят бы вывели.

— Ладно, Уля, я завтра так и сделаю.

Пошел утром опять Филя к матушке, что-нибудь на развод просить. А старуха и говорит:

Ох, миленький зятек, что тебе дать и не знаю. Сама я давно к вам собираюсь, охота мне посмотреть, как вы живете. Пойду я седни с тобой к вам.

Тут Филя, не говоря худого слова, схватил старуху в охапку, затолкал ее в большую корзину, взвалил на загорбок и поволок домой. Затащил в сарай, а старуха-то чуть жива: Филя ей все кости помял. А Филя еще ее подталкивает, на седало засаживает.

— Садись,— говорит,— старая! Наутро овса принесу.

Закрыл сарай на замок, сидит — Улю дожидается. Пришла Уля домой, спрашивает:

— Был, Филя, у матушки?

— Был.

— Дала она тебе что-нибудь на развод?

— Ничего не дала. Сама в гости пошла. Я все сделал, кап ты велела: в корзину ее посадил, домом приволок, на седало затолкал. Не знаю, свалилась — нет. Закрыл сарай, а вот и ключи.

Рассердилась Уля и кричит на Филю;

— Ах ты, Филя, ты дурак, ты бы делал, да не так!

— А ты бы, Уля, как?

— Я бы взяла на деревне лошадь наняла, посадила матушку в коробок, домой привезла, за стол посадила, угощать бы стала, низко кланяться, кушай, дорогая матушка, не изыщи за угощенье, чем богаты, тем и рады.

— Ладно, Уля, я завтра так и сделаю.

Пошел наутро в деревню Филя, дома только один тесть.

— Чего тебе,— говорит,— дать, Филя, на развод и не знаю. Уж так и быть, свинушку дам — не пожалею.

Пошел Филя по деревне, нанял коробок с лошадью, посадил свинью в коробок. Везет домой — только колокольчики позвякивают. В избу завел, за стол посадил. Все кушанье какое в доме было,— все на стол поставил. Вина из погреба притащил. Сам стоит и в пояс низко кланяется:

— Кушай, матушка, кушай, хрюшечка, не взыщи: чем богаты, тем и рады.

А свинья — известно, свинья. Хрю-хрю, носом туды-сюды: тарелки — на пол, вино — за окно; скатерку изорвала, чо съела, чо потоптала, а потом и сама в окошко выскочила. Пришла Уля домой и испугалась: все в избе вверх дном перевернуто; на полу посуда битая, кушанья розлиты. Закричала она на Филю:

— Что это у тебя такое?

— Как что?— отвечает Филя.— Я к батюшке ходил, дал он мне на развод свинку. Я все сделал, как ты говорила: лошадь нанял, за стол посадил, угощал — низко кланялся, да, знать, не поглянулось ей наше угощенье, схрюкнула она да в окошко убежала.

Рассердилась тут Уля и кричит:

— Ах ты, Филя, ты дурак, ты бы сделал, да не так!

— А ты бы, Уля, как?

— А я бы хворостинку взяла да свинью домой пригнала. Под крыльцо затворила, помоями угостила.

— Ладно, Уля, я завтра так.

Пошел он наутро снова к тестю, просит чо-нибудь на развод. А старик и говорит:

— Я сам к вам в гости пойду.

Схватил Филя большущую хворостинку, давай старика на-понуживать. Домой гонит, стегает да приговаривает:

— Не сворачивай с дороги, иди прямо.

Загнал его под крыльцо, ушат помоев приволок:

— На, жри!

Пришла Уля, спрашивает:

— Был Филя у батюшки?

— Был.

— Что он тебе на развод дал?

— Ничего не дал, сам в гости пришел.

— Так где батюшка-то?

— Как где? Под крыльцом сидит. Как ты велела, так и сделал. Хворостиной гнал, под крыльцо запихал и помои поставил. Пусть жрет, мне не жалко!

Рассердилась Уля, схватила хворостину да давай-ка понужать самого Филю. Выгнала его совсем из дому. Тут и сказке конец, а нам — хлеба колец.

Бе да ме, подай мне

2012-04-29T20:22:00.001+06:00

Сказка записана А. С. Фрумкиной в г. Березовском Свердловской обл. от Елизаветы Петровны Клюшниковой, 1915 г. рождения.

Бе да ме, подай мне

Умерла у бедного мужика жена. Надо хоронить. Пошел он к попу.

— Приходи, батюшка, отпеть надо покойницу.

— А много ли ты, мужичок, мне за это дашь?

— А что увидишь, что спросишь, то и отдам.

Пришел поп, отпел старуху. Стал мужик с попом рассчитываться.

Зашел поп в конюшню, увидал жеребенка.

— Отдай, мужик, жеребенка мне, как по уговору было. Отвел жеребенка к себе на поповский двор и снова идет. Увидал в кладовке мешок зерна.

— Давай, мужик, зерно мне, как по уговору было — что увидел, то и беру.

Нечего делать мужику, отдал последнюю пшеницу. Снес поп на свой двор и опять идет. Увидал стол посреди избы.

— Отдавай, старик, стол, по уговору — что увижу, то и беру. Ничего не сказал мужик, отдал стол. А поп снова глазами шарит, что взять ищет. Увидал на гвозде шапку — шапку взял, опояску цветную, пимы, телегу со двора увез, чашки, ложки в ведра сложил — и то домой унес. Совсем мужика разорил, а еще ищет — нельзя ли чего унести. Глядит — на мужике тулупчик овчинный коротенький надет. А у попа глаза завидущие, руки загребущие.

— Снимай,— говорит,— полушубчик, отдавай мне согласно уговору.

А мужик не отдаёт.

— Побойся ты бога, батюшка, в чем я работать-то буду, с голоду ведь помру.

Поп и разговаривать не хочет, силком полушубчик с мужика сорвал, себе на плечи накинул, охорашивается, смотрит — впору ли пришелся.

— Согласно уговору,— говорит,— мое подай мне.

Только чувствует поп, что-то с ним неладно делается, словно он к земле растет, все меньше и меньше ростом становится. Стал он с себя полушубок скидать, а тот точно прирос к плечам, никак не скинешь. Смотрит мужик на попа и диву дается. Глядит, а поп уже на четырех ногах стоит, шерсть-то из тулупчика насквозь лезет, морда-то козлиная и рожки на лбу обозначились. Подпрыгнул козлом поп, вышиб дверь лбом и выскочил за ограду, да прямком в лес. Бежит да кричит:

— Бе-е, бе-е, подай мне!

С той поры и стал поп козлом ходить, бородой трясти, а если не верите — посмотрите на нашего козла Ваську. Возьмем лыко да мочало, а кому поглянулось — начнем сказку сначала.

Про капрала бесстрашного

2012-04-28T21:54:00.001+06:00

Про капрала бесстрашного

Шел капрал со службы. Служил он царю верой и правдой двадцать пять лет, выслужил двадцать пять реп, единой репы красненькой нет, все беленькие. На плечах у него котомка пустая, на ногах сапоги драные. Идет он по полю — нигде ни кустика, ни деревца. Дело идет к вечеру, на небе ни звезд, ни месяца, темным-темно, черным-черно. Вдруг видит солдат — вдали огонек светится. Пошел он на огонек. Видит — среди поля стоит большой кедр, а под кедром яма глубокая, из нее-то огонек и светится. Заглянул солдат в яму, а там вокруг стола черти сидят, в карты играют, а на столе наставлено кушаний разных видимо-невидимо, вина разного — сосчитать нельзя. И так бедному солдату есть захотелось — прямо терпенья нет никакого! Думал, думал солдат и придумал: снял с себя рубашку, разорвал ее на ленты широкие и стал по ней спускаться в яму. Лез, лез, лез, веревка кончилась, а до чертей еще далеко.

— Эх,— думает, — была не была, где наша не пропадала.— Взял да и прыгнул, попал чертям прямо посреди стола.

Всполошились черти, закричали, загалдели.

— Откуда, служивый, взялся? С неба, что ли? Мы тебя сейчас по кусочкам разорвем.

А солдат не растерялся.

— Зачем, черти, понапрасну ссору заводить. Давайте лучше миром дело кончим. Сперва напойте, накормите, как добрые люди, а потом и спрашивайте. Не видите разве, что у служивого живот подвело.

Приутихли черти, угостили солдата как следует, пропустил он не одну чарочку.

— Ну, черти, спасибо вам за угощение, а теперь давайте в карты играть.

— А на что ты, солдат, играть будешь? У тебя ведь за душой копейки нет.

— А я, черти, свою душу поставлю. А вы проиграете, давайте бочку золота.

Согласились черти.

А солдат-то был не промах, в карты умел играть хорошо. Все деньги у чертей отыграл. Последнюю рубашку сам сатана в карты продул.

— Ну,— говорит солдат,— коли у вас больше играть не на что, должны вы меня на свет божий вытащить, а золото все я у вас не возьму, мне торбочки одной хватит.

Наложил он торбочку золота, черти мигом поставили его на дорогу, у самой деревни. Нанял солдат тройку лошадей и поехал дальше.

Едет он, едет, вот уже и ночь наступила. Смотрит кучер вперед, а по дороге кто-то бежит. Разглядел, а это черт под уздцы лошадь ловит. Испугался кучер, слова сказать не может.

— В-в-в-в-ваш-ш-ше б-б-лагородие, ч-ч-ерт!

— Где черт?

— А в-в-в-вот!

— Ну, ничего, лови его возжами, связывай веревкой, клади под зад — мягче ехать будет.

Отъехали они немножко, опять кучер кричит:

— В-в-в-ваше б-б-б-благ-го-городие, черт!

— Давай его сюда, заарканивай, клади под зад — мягче ехать будет.

Затолкнули они второго черта в мешок, поехали дальше. Приехали в деревню и прямо к попу на двор.

— Батюшка, пусти переночевать проезжего человека.

— Пустить-то оно можно, да только есть ли у тебя чем рассчитаться, служивый?

— Да вот есть у меня два мешка с золотом (показал солдат на мешки с чертями), хватит.

Впустил поп солдата в дом, накормил, напоил и спать уложил. А сам смекает, как бы солдата, извести, а золотом его завладеть. А солдат-то не промах был, смекнул что к чему. Сложил свою шинельку так, будто человек спит, а сам тихонечко выбрался, торбочку с золотом взял и пошел своей дорогой. А поп подошел к шинели, думал, что солдат лежит, перекрестился, да и хрясть топором — и на улицу скорее. Запряг коней да скорей-быстрей золото в лес везти, прятать. Заехал далеко, далеко и лес, никак ему не терпится, посмотреть хочется, много ли золота в мешках. Развязал он мешки, а оттуда черти выскочили.

— Ах ты, такой-сякой, это ты над нами галился, всю дорогу на нас ехал, псе кости переломал?! Сейчас с тобой рассчитаемся!

Стали черти вдвоем охаживать попа палками. А поп со страха и перекреститься забыл, слова вымолвить не может, только подпрыгивает. Лупили, лупили его черти, закружилось в голове от страха, заревел он по-козлиному и убежал в лес.

С той поры в наших лесах, говорят, козлы и водятся. Стоит колодец, на колодце бадья, сказал бы сказку дальше, да пришла попадья, по лесу рыщет, своего мужа ищет.

примечание: галиться - над кем, сев. изгаляться, смеяться, насмехаться, издеваться.

Иван-дурак и поп

2012-04-27T23:48:00.001+06:00

Сказка записана Я. Вавиловым зимой 1940 г. В Нижем Тагиле на руднике им. III Интернационала от группы горняков.

Иван-дурак и поп

Жили три брата: Петр — старшой, Павел — средний и Ваня-дурак — младший. Умер отец у братьев и завещал он им: Петру — топор да широкую дорогу. Павлу — иголку и тоже широкую дорогу. А Ване-дураку — весь свет да христову суму.

Собрались братья после смерти отца и совет учинили.

— Я пойду,— молвил Петр,— по плотничному делу, как отец нарек. Заработаю много денег, вернусь, женюсь и разбогатею.

Встал Петр, заткнул топор за пояс, положил в карман краюху хлеба и ушел.

— Я пойду, — молвил Павел, — по портняжному делу. Отец мне нарек держаться за иголку. Заработаю, вернусь, женюсь и разбогатею.

Встал Павел, воткнул иголку в шапку, взял краюху хлеба я ушел.

Иван-дурак сидит у печки и думает: хлеба ему братья не оставили, отец завещал суму, и ту унес Петр, остался ему один белый свет. Посидел, подумал и решил. Пойду наймусь в работники, сила у меня большая, руки крепкие, ноги выносливые, да ум не черт съел

Идет Иван-дурак по свету и спрашивает у каждого двора — не надо ли работника.

Долго ли так ходил, коротко ли так бродил, это в сказке не говорится. Набрел он на одного попа.

— Надо мне работника,— говорит поп,— но с уговором: жить живи, а меня и попадью-матушку не рассерди. Должен ты нам угождать, чтобы мы всегда тобой довольны были. Проживешь три года — получишь половину хозяйства и дочь мою в жены, не проживешь — ничего не получишь. Думай да смекай, дубина-дурачина.

Подумал Иван-дурак, да и решил: что мне не служить? Сила есть, руки крепкие, ноги выносливы, да и ум не черт съел. Поживу хлёбом кормить будут, а больше мне ничего и не надо и согласился.

Живет Иван-дурак, ест за пятерых, робит да десятерых, довольны им все — и поп, и попадья, а больше всех поповна. Подходит к концу третий год, Иван-дурак робит так, что не осердишься.

Задумался поп, как прогнать Ивана-дурака, да заплатить ему ничего. Советуется с попадьей-матушкой, что делать им с работником.

— Пошли ты его, батюшка, в лес за дровами, где много медведей, в тот бор, где вечно леса не рубаны, где царем сам Мишка косолапый.

Сказано — сделано.

Едет Иван-дурак, едет день, проедет сто верст, все тихо кажется, едет два — проедет двести верст, все тихо кажется, три... счет потерял верстам да дням, а все едет. Наконец доехал. Остановил под густой елью воронка, да пегую поповскую кобылу, завернулся в тулуп и лег спать. Дело к ночи клонило.

Спит Иван богатырским сном и слышит: кто-то с него тулуп поповский стаскивает. Поднял он голову и видит — большой-пребольшой медведь стоит и тянет за рукав. Взял Иван медведя за ухо, потянул на себя и говорит:

— Слышь, проклятый зверь, отпусти тулуп, а то надеру за уши.

Отпустил медведь рукав и молвил в ответ:

— Хоть ты и дурак, мил-человек, но отвечай. Зачем приехал в наше царство?

— Это не твое дело, проклятый зверь.

— Я не зверь, а министр царя-батюшки Михаила Косолаповича.

— Я тебя и твоего черномазого царя морду видеть не хочу. А приехал я сюда за кондовыми дровами. Нарублю воз и уеду.

Смеется медведь, широко разинул пасть, а оттуда пламя летит.

— А на чем ты, дурак, поедешь? Еде лошади.

Огляделся Иван и видит на снегу кости, шерсть и кровь.

Косолапый смеется:

— Лошади пошли на ужин моим солдатам, а ты сам мне на завтрак пойдешь.

Рассердился Иван, схватил Мишку за уши и давай таскать, только уши трещат, да с языка искры сыплются.

— Верни, поганая твоя рожа, лошадей, а то самого запрягу.

Мишка уже не может слова молвить, в глазах помутилось, лес колесом пошел, а Иван его все за уши таскает, да таскает.

— Зови солдат, заставляй рубить кондовых дров, — хрипит Иван. Заревел Мишка — сбежались медведи и видят: ихнего министра Иван за уши держит, а с языка зола сыплется.

— Рубите… кондоовыых… дрооов… — приказывает министр.

Затрещал лес, быстро нарубили дров медведи. Смотрит Иван, а воз то такой, что на поповской паре никогда бы не увезти.

— Запрягайтесь! — кричит Иван.

Запряглись два медведя, сел Иван на воз, и поехал, а министра так за уши и ведет.

Домой он доехал быстро. Когда проезжал мимо деревень, все собаки и кошки разбежались.

Перепугался поп, нё знает, что делать, хотел убежать, но не успел. А попадья ему советует:

— Иди, встречай его ласково, а потом подумаем, что делать.

Так поп и сделал. Медведей убили, а из шкур поп сшил себе новый тулуп. Отдохнул Иван немного, поп с попадьей придумали новую задачу.

Сидят они, ужинают. Поп и говорит Ивану:

— Ты завтра нагреби воз пшеницы, да поезжай на мельницу, только не здесь, а на том коне света, за лесом — есть река, там мельница лучше. Хозяин ее мне кум будет, он бесплатно смелет. А пока ездишь, мы свадьбу приготовим.

Нагреб Иван воз пшеницы, поставил под сарай и лег спать. Разбудил его поп на рассвете, запряг Иван пару, свистнул и уехал на мельницу к попову куму.

Долго ли он ехал или коротко. Но на третий день приехал на мельницу. Мельница мелет — все дрожит, скрипит, из-под колес огонь идет, Струхнул было Иван да и думает: «какого черта я испугался? Мне какое дело? Хоть черт будь, раз он хозяину кум». И стал вьшрягать коней. Выбегает маленький чертик, морда вострая и морщинистая, как сморчок на лбу, как у молоденького козла — рожки, глазки блестят, круглые, как у рыбы. Говорит ему чертенок.

— Зачем, Иванушко, пожаловал к нам?.. Зачем ты в чужие владения залез? Что тебё; мало мёста у себя в царстве?

Иван посмотрел сверху, как с каланчи на сморчка, и отвечает:

— Мне, поганая рожа, тебя не надо, а давай сюда поповского кума — хозяина этого чертова вертела.

— Хозяин болеет и принимать никого не велит. Я его верный слуга. А у хозяина нет кума среди попов. Обманывает тебя поп. Поезжай скорее, пока хозяин не осерчал.

А Иван как закричит, на него:

— Пошел, погань, отсюда, а то я из тебя...

Испугался чертенок и бегом в мельницу.

Распряг Иван коней, спутал их, а сам сел около пруда и давай веревку вить. Вьет Иван веревку, спускает конец в пруд и песни поет.

Выбегает чертенок и спрашивает тихонько:

— Чего ты, Иванушка, делаешь? Зачем веревку вьешь?

— А вот я буду море морщить, да вас поганых корчить. Если мне муки не намелете, всех изведу.

Еще больше перепугался чертенок, весь дрожит и бегом в мельницу.

Закончил Иван веревку вить, бросил ее на воз и лег под телегу.

Долго ли спал он, или коротко, только его разбудил черт, который постарше.

— Чего надо? — спрашивает Иван.

— Я от хозяина, Иванушка, не морщи море, не беспокой хозяина... Мы тебе муку намелем, ежели ты умнее нас окажешься, а ежели нет — судить тебя будет сам хозяин.

Подумал Иван: «Пусть будет так... голова у меня есть, да и ум не черт съел».

— Ну, ладно, — отвечает он черту.

— Вот что Иванушка. Давай погоняемся, кто быстрее вокруг озера обойдет.

— O! Нет. Я с тобой гоняться не буду. Куда тебе до меня, ты сначала с моим братом погоняйся, ежели его обгонишь, тогда уж черт с тобой, и я тряхну старыми костями.

Сказано сделано. Черт побежал, голову назад запрокинул, борода вперед, хвост трубой. Иван не торопясь взял мешок, вынул зайца и кричит черту.

— Смотри, поганая рожа, пускаю братишку,— и отпусти? зайца, а он в кусты и был таков.

Иван вынул другого зайца и ходит с ним по берегу, смотрит, откуда черт прибежит.

Черт бежит, а от него пар идет, из глаз искры сыплются. Задохнулся черт, добежал и упал разом.

— Устал мой милый, — гладит второго зайца Иван, — ишь он, поганая рожа, уморил тебя...

Черт, как увидел зайца в руках Ивана и бегом на мельницу. Иван посадил зайца в мешок, взял крынку простокваши и ходит с ней по берегу — ждет черта.

Долго не выходил черт, наконец явился и видит — Иванушка по берегу ходит, плечами поводит, да, ругает черта всякими словами.

— Что, Иванушка, ругаешься?

— Где ты пропадаешь, поганина?! Мне некогда с вами возиться. Возьму вот и разобью все ваше дьявольское царство...

— Не надо, Иванушка, — просит чертенок.

— Ну, ладно,— отвечает Иван.— Бери камень и дави до тех пор, пока молоко не пойдет. Я тоже давить буду, кто выдавит, тот сильнее и умнее...

Взял черт камень и давай давить. Давит обоим рукам, корчится, кряхтит, а камень не подается. Иван глядел, глядел и говорит:

— Эх ты! Горе луковое. Разве так давят. Сразу видно, что силушки у тебя нет. Вот смотри, как надо.

Иван прянул руку, нажал легонько, и потекло молоко зи крынки. Черт бросил камень и бегом в мельницу.

Долго не входил черт, а Иван ходит по берегу, да помахивает палкой. Наконец выбежал черт. Иван замахнулся и держит палку — хочет ее кинуть.

— Чего ты, Иван хочешь делать? — испугался черт.

— Ничего. Вон месяц мешает, загородил солнце, сшибить его хочу, чтобы он не мешал, да чертям не служил...

Задрожал черт, весь съежился и говорит:

— Не надо, Иванушка! Не надо! Муки мы тебе намелем.

Подумал Иван и отвечает:

— Ладно, мелите быстрее.

Черт засуетился, засвистел, выбежали чертенята, открыли двери, развязали воз и начали таскать мешки. Колеса завертелись, черти бегают взад и вперед.

Ходит Иван по берегу и насвистывает — надоело, решил посмотреть, какая мука мелется на чертовой мельнице. Взял в руки муку, помял холодная. Посмотрел на свет — зола. Рассердился Иван шибко — закричал:

— Где главный черт? Подать его сюда!

Прибегает черт. Загремел Иван на него:

Что это такое?! Почему вместо муки — пепел?!

Схватил черта за бороду, поднял и трясет.

— Где мука?

— Я сейчас, Иванушка... — пищит. А с жернова все сыплется зола. Подсыпает ее молодой чертенок и ухмыляется. Схватил Иван чертенка-засыпщика за рога и со злости бросил на жернова. Крутится черт на жернове, а с жернова мука идет мягкая да белая...

Смололи черти Ивану пшеницу, запряг он лошадей, свистнул и поехал. А черти фуражки поснимали, да в пояс ему кланяются. Отъехал немного, колесо спало. Слез Иван не торопясь с воза, разыскал колесо, надел его на ось, а спицы нигде нет. Пропала спица. Тут Иван додумался, что черти над ним подшутили.

Вернулся Иван на мельницу, видит — один черт ходит около реки. Схватил Иван черта за бороду, притащил к возу и воткнул вместо спицы чертов палец.

— Вот так и держи до дома, вместо спицы будешь, — и поехал домой.

Слух прошел по всему свету, что едет Иван с чертовой мельницы и чертенка венет, который вместо спицы в оси сидит. Дошло это и до попа. Поп перепугался и решил бежать.

Не успел оглянуться, а Иван к воротам подъехал, Встречают его поп с попадьей и красавица поповна. Поп поклонился Ивану в пояс, а как увидел Чертенка, перекрестился и плюнул через левое плечо. Попадья кланяется еще ниже, да отступает все к двери ближе. А красавица поповна обнимает да целует Ивана, а чертенку язык показывает.

— На поганый сморчок, — молвил Иван чертенку, — иди домой, да накажи всему вашему племю, чтобы нарой не обманывали, а то приеду всех в бараний рог согну.

Свадьбу Иван с красавицей поповной отложили до Петрова дня.

Поп с попадьей тем временем решили бежать. Ночью сговорились, связали добро в мешки и на рассвете собрались уходить. Иван подслушал, выкинул добро из мешка, залез туда сам и сидит.

— Слышит — подходят поп с попадьей. Поп берет мешок и на плечи.

— Тяжело, матушка, ну да слава богу ушли от наказания. А Иван в дураках остался.

— Я тут, — сказал Иван из мешка.

— Ты что, матушка, говоришь? — спрашивает поп.

— Ничего я не говорю, — пошли быстрее, — и побежали поп с попадьей бегом.

Долго ли бежали, коротко ли шли, а к вечеру дошли до реки.

— Давай, матушка, ночуем на бережку.

— Давай, — отвечает та.

Сняли котомки поп с попадьей и начали ужинать.

Услышал Иван запах свинины и свежего хлеба, вылез из мешка и говорит.

— Вот мы и приехали.

Перепугались поп с попадьей, а делать нечего, видно, такая доля, что от Ивана им не отвязаться.

Повечеряли и легли все спать.

Слышит Иван — поп с попадьей договариваются, как Иван уснет, сбросить его в реку. Слушает Иван и на ус мотает.

Заснули все, только Иван не спит. Поднялся он и пополз к попадье.

— Матушка, а матушка, вставай, — Ивана надо в реку бросатъ.

Соскочила попадья, да спросонок-то спрашивает:

— Где он?...

— Тише ты, колода! Вот он. Бери за ноги, а я за голову и кидай.

Сбросили попа в реку, а потом он и попадью туда отправил.

— Отправляйся вместе с попом.

Иван снова лег спать. А утром вернулся в поповский дом и женился на поповне.

Я в той земле был, Ивана с женой видел, — детей у них полон дом, и живут они лучше всех. Мне квасу, крепкого подали, я пил да хозяев хвалил.

Дроворуб и черт

2012-04-26T21:29:00.000+06:00

Дроворуб и черт

В некотором царстве, в некотором государстве, на ровном месте, как на бороне, от дороги в стороне, жили-были старик со старухой. Старик целыми днями работал, а старуха на печи лежала, ничего не делала. Была она толстая да ленивая.

Вот настало время сено косить. Старик и говорит старухе.

— Хватит тебе, старуха, давить кирпичи. Собирай-ка еду и пойдем сено косить.

Неохота старухе вставать с печки, да делать нечего. Собрала она кое-как еду и отправились.

Только вышли за деревню, старуха начала отставать. Старик пять шагов, старуха два. И все ругается:

— И куда ты, черт старый, бежишь? Пожар что ли где? Заморил вконец...

Видит старик, что с таким ходоком, как его старуха, к вечеру до покоса не добраться, махнул рукой и пошел вперед. Пройдет немного и обернется, посмотрит: идет ли старуха. А она шаг шагнет да станет, шагнет да станет. Так и отстала от старика совсем.

Покос у них был за речкой. Едва старик подошел к реке, слышит: кто-то под мостом в воде барахтается и стонет. Глядь: тонет в реке молодой чертик. Увидел он мужика и взмолился:

— Спаси меня, дедушка! Тону! Чем угодно откуплюсь, только спаси.

Ухватился старик за рога черту и вытащил его на мостик.

— Ну, дедушка, — говорит чертик, — вели, что для тебя исполнить.

Начал думать старик, чего бы такое с черта взять, и наконец сказал:

— Довези мою старуху до покоса, и будет с тебя. Больно она у меня ходить не охотница.

Мужик пошел дальше, а черт ударился навстречу старухе. Прибежал и говорит:

— Садись, бабушка, на меня. Я тебя живо донесу до места. Старуха вначале испугалась, но как узнала, в чем дело, быстро взобралась ему на спину и поехала.

Когда черт привез старуху на покос, старик уж косил.

— Ну, — говорит черт, — слезай, бабушка. Я и так из сил выбился.

А старуха ему:

— Провези еще вокруг покоса. Я посмотрю: много ли нам нарезали.

Делать нечего. Повез черт старуху вокруг покоса.

— Ну, теперь слезай, бабка.

— А ну, чертик, еще разок провези. Что-то я плохо рассмотрела.

Осердился старик и давай старуху бранить

— Слезай, колода. Как тебе не стыдно на других ездить?

— Не на тебе езжу. Не ворчи. Вот объедем еще разок вокруг и слезу.

Опять черт повез старуху кругом. Объехали, но старуха сидит.

— Слезай, бабушка.

— Провези, чертик, вон до того кустика и будет.

— Не повезу.

— Вот я тебя, собачьего сына...

Испугался черт и ударился что есть духу в лес. Старуха сидит. Ухватилась

за рога и никак ее не стряхнешь. Забрался черт в самую чащобу и давай по кустам

пробираться. Исцарапался весь, а старуху не может стряхнуть. И прыгал, и по

земле катался, старуха как приросла.

Бегал, бегал черт, носил, носил старуху и выбежал, наконец, на лесосеку. Видит: рубит мужик дрова. Черт к нему:

— Сними, мужик, с меня проклятую старуху, озолочу. Восьмой день на мне ездит. Из сил выбился.

Взял дроворуб старуху и стащил ее еле-еле с чертика.

— Ну, мужик, — говорит черт, — был ты бедняк, а будешь богачом. Сейчас я пойду во дворец к царю и напущу хворь на его дочку. И никому ее не вылечить, кроме тебя. Когда услышишь о том, объявись лекарем.— Пойдешь к царевне в покой, никого с собой не бери. Мы там встретимся. Помни: на деньги, которые даст тебе царь в награду, не делай доброе дело. Не подавай бедным, а пей да кути. Если не выполнишь мой наказ, пеняй на себя.

И черт убежал.

Вечером приходит дровосек домой и слышит: дочка царская заболела. Не долго думая, мужик краюху в мешок и айда в город.

Приходит и объявляется: так, мол и так, я лекарь, берусь вылечить царевну. Обрадовался царь и велел мужика позвать.

— Ты, правда, берешься вылечить царевну? — спрашивает царь.

— Правда.

— Ну, смотри. Вылечишь — мешок золота дам, обманешь — повешу.

— Будь, царь, по-твоему. Показывай, где царевна лежит. Только прикажи никого не впускать в покой царевны.

Зашел мужик в спальню и видит: лежит царевна на кровати и мечется. В головах у нее сидит знакомый черт и дергает ее за волосы. Улыбается.

«Вот,— думает мужик,— хворь-то какая».

А черт ему говорит:

— Сейчас я уйду, и она будет здоровой. Твоя награда будет, только не забудь мой наказ.

Поднялся черт и убежал в окно. Царевна сразу заснула. Часа через два проснулась и стала совсем здоровой.

Отвесил царь мужику мешок золота и приказал отправить домой лекаря на лошадях.

Покутил, попировал дровосек недели две и стал шибко тосковать.

— Нет, — говорит, — не годится так жить. Люди голодом сидят, а я золото на ветер швыряю.

И начал раздавать деньги: кому горсть, кому две, а кому и целые пригоршни.

Раз ночью приходит к нему черт и говорит:

— Не послушался меня, так быть тебе повешенным. Побегу сейчас к царю и буду опять дочку изводить. Пришлет царь за тобой, вот и попадешься. И повесит он тебя, как обманщика.

На другой день чуть свет — пых! — к мужику тройка. Царь, мол, требует: дочь опять заболела. Куда мужику деваться? Поехал.

Приходит опять в покой к царевне, черт хохочет:

— Нет, брат, шалишь! Ступай на виселицу.

Потоптался мужик, подумал да как крикнет:

— Чертушка! А ведь ту старуху-то я с собой привез!

Как стрелой черт от царевны и в окно. Только его и видели. Снова наградил царь мужика. Возвратился мужик домой и зажил на славу. Говорят, и сейчас живет.

Сказка про кукушку

2012-04-25T21:28:00.003+06:00

Сказка записана Г. Копытовой в 1948 г. В г. Кушве, Свердловской обл. от Надежды Степановны Вагановой. 1902 г. Рождения.

Сказка про кукушку

Во сыром бору стояла береза виловатая. Никто эту березу не знал. А кукушка-сирота узнала, исповедала ее (ну, значит, узнала окончательно), гнездо свила и детей нажила. Прилетает ворона-карга, черно платье, отрепно- худоплечье, голубые глаза, суконный язык. Разорила мое гнездо, разбросала моих детей по пеньям, по кореньям — у кукушки-то нет гнезда, вот и скажи, кто ее гнезда нарушил. Обратилась кукушка к филину-губернатору, и объясняет ему.

— Во сыром-то бору стояла береза, никто,— говорит,— эту березу не знал. Я кукушка-сирота узнала, исповедала, гнездо свила, детей нажила. Прилетела ворона-карга, черно платье, отрепно-худоплечье, голубые глаза, суконный язык. Разорила,— говорит,— мое гнездо, разбросала детей по пеньям, по кореньям.

Филин-губернатор посылает воробья-десятника за вороной:

— Воробей-десятник, полети за вороной, веди ее на суд.

Ну, ворона не слушается его, не подчиняется:

— Черт возьми,— говорит,— вашего брата!

Он, значит, вернулся и рассказал, что она ему не подчиняется. Филин-губернатор посылает галку-старшину (старшина — это раньше большой начальник был). Ну, галка-старшина полетела опять звать ворону на суд. И ворона ей так же сказала:

— Черт возьми,— говорит,— вашего брата! подчиняюсь не подчиняюсь и не думаю!

Вот она, значит, прилетает и тоже докладывает, что ворона её не слушается. Филин рассердился, полетел сам и схватил ворону за крылья, только перья затрещали. Притащил ее на суд, начал допрашивать:

— Зачем, — говорит,— ты, ворона, не послушалась воробья-десятника?

Она отвечает:

— Воробей-десятник не лучше меня. Зазнает,— говорит,— у крестьянина ячмень или конопле, прилетает, на суслон садится, колосочек разбивает, зернышко выбирает, тем сыт пребывает — все крестьянина обижает.

— А галки-старшины, — говорит, — что ты не послушалась?

Она отвечает:

— И галка-старшина не лучше меня (а галки они тоже хлеб страшно портят).— Тоже,— говорит,— зазнает у крестьянина суслоны, прилетает, на суслон садится, колосочек разбивает, зернышко выбирает, все сыта перебывает — все крестьянина обижает.

— А меня ты отчего не хотела слушаться? — спрашивает филин.

Она и говорит:

— Да и ты не лучше меня (значит, ворона-то — не больно трусливого десятку). — Увидишь,— говорит,— у крестьянина цыплят или кур, прилетаешь, цыпушку хватаешь, в поле уносишь, голову разбиваешь, мозг выпиваешь, тем сыт перебываешь, все крестьянина обижаешь.

Рассердился филин, выгнал ее. Так кукушка без гнезда и осталась.

примечание: виловатый – разветвляющийся надвое (дерево, куст)

Как солдат богатеев провел

2012-04-24T20:44:00.001+06:00

Сказка записана И.С. Зайцевым в 1936 г. на Златоустовском заводе им. В. И. Ленина от рабочего шлифовальщика Сергея Колесникова, 1914 года рождения.

Как солдат богатеев провел

Отслужил солдат царю двадцать пять лет, пришел домой, а у него там — ни кола, ни двора: стоит одна хата, как старушка горбатая. Родные все умерли.

Думает солдат: как жить буду? Думал, думал, наконец, придумал. Пошел он на свалку, где мертвый скот валялся, нашел теленка и принес его домой.

По соседству с солдатом жил богатый мужик. И вот солдат ночью притащил мертвого теленка к богатому мужику в огород, поставил подле забора, а сам сел караулить в крапиву. Богатый мужик встал утром и видит: в его огороде какой-то теленок стоит.

— Вот черт, натрескался, что и не ест ничего,— говорит мужик. Рассердился, схватил вилы, с разбега хвать теленка! Так и повис тот у кулака на вилах. А в это время подходит солдат к мужику и говорит:

— Как ты смел моего теленка заколоть?

— А не пускай в чужой огород,— говорит мужик.

— А ты бы городил огород крепко, а то вон дыра в городьбе,— указал солдат на городьбу.— Так вот, милый сосед, за теленка тебе придется отдать корову. Ведь теленок мой был от такой коровы, которая в день пять ведер молока давала. Да и на корову его бы не променял,— да уж ладно, дело соседское. А если не отдашь корову, то судиться будем, я человек пострадавший, двадцать пять лет служил.

Делать нечего кулаку — отдал он солдату корову.

Солдат думает: что делать с коровой? Молока она мало дает да и доить некому — и решил ее заколоть на мясо. Мясо съел, а шкуру пошел продавать в город.

Когда шел солдат, увидел на дороге галку с подбитым крылом, взял ее, положил в мешок и идет дальше. А город был далеко от села. Солнце уже закатилось. Солдат подошел к речке. А на этой речке была мельница. Жил здесь богатый мельник. Солдат попросился переночевать. Дома была одна жена мельника. Пустила она его на квартиру. Солдат, поужинав хлебом с водой, лег спать на полати. Не успел он уснуть, как в комнату вошел волостной старшина: Мельничиха ласково его приняла, усадила за стол и поставила перед ним всякие угощения. Старшина с мельничихой угощаются, солдат смотрит с полатей, у самого слюни текут.

Вдруг в окно стук. Старшина залез в ларь с мукой. Мельничиха угощение поскорее попрятала — которое в шкаф, которое в чулан. А солдат все это видел. Наконец, отворила мельничиха дверь мужу. Зашел он.— «Почему долго не открывала дверь?»— спрашивает.— «Да так, крепко спала»,— говорит она. Посмотрел мельник на солдатскую шинель.— «А кто у тебя еще ночует?» — «Да это,— говорит,— какой-то солдат».— «Эй, служивый, слезай, расскажи, откуда и куда идешь?»

Солдат свою галку захватил с собой. Сели с мельником ужинать.

— А что это у тебя за птица?

— А это,— говорит,— галка-всезнайка.

— А что она у тебя знает?— спрашивает мельник.

— А все, что у тебя есть, что в доме творится.

Солдат шевельнул галку за больное крыло она: к-р-р-р. Мельник спрашивает.

— Что она сказала?

— Она говорит, что у тебя в шкафу много жареного и пареного.

Мельник посмотрел в шкаф:

— Правильно говорит,— и ставит на стол угощение.

— А ну-ка еще!

Солдат еще раз тронул галку,— она опять: к-р-р-р. Солдат говорит:

— У тебя вино есть в чулане.

Мельник посмотрел — правильно.

—Продай,— говорит мельник солдату,— свою галку.

— Шестьсот, не меньше возьму, потому что без нее я жить не могу,— отвечает солдат.

— Ну, пусть угадает еще что-нибудь.

Щипнул солдат галку за больное крыло, а она опять — кр-р-р. И говорит солдат мельнику: — У тебя в ларе черт сидит.

Мельник напугался.

— Ну, смотри черта! — солдат открыл дверь ларя, старшина выскочил оттуда весь в муке и пустился бежать. Мельник стоит ни жив ни мертв и от страха даже не узнал старшину.

— Ну, спасибо, солдат, что выгнал черта. Получай за галку шестьсот рублей.

Всю ночь угощал мельник солдата, а утром солдат отправился в город, продал там шкуру за пять рублей.

Богатые мужики видят, что солдат разбогател,— завидно им, спрашивают, как он стал богатым. Солдат им и говорит:

— Я заколол свою корову, мясо сам съел, а шкуру в городе продал за шестьсот рублей и теперь живу себе припеваючи.

Тут богатые мужики давай своих коров колоть,— всех коров перебили, со шкурами поехали в город. А в городе видят, что много шкур стало и цену сбавили,— вместо пяти платили по три рубля. Завыли с горя богатые мужики и злые, как волки, помчались домой и сговариваются, как бы отомстить солдату. Подходят к дому солдата — хотели его сразу убить, а тут один пожилой мужик разговорил.

— Если мы его убьем, то нас судить будут,— давайте лучше ночью утопим в пруду.

Вот ночью взяли солдата, посадили в мешок и повезли к мельнице топить в пруду. Мельник увидел мужиков, решил, что они приехали молоть зерно, пригласил их в избу, а в это время ко двору мельника подъехал поп на тройке. Солдат из мешка и говорит попу:

— Как, батя,— много с собой грехов возишь?

— Да есть,— говорит поп,— а ты что здесь делаешь в мешке?

— Грехи, батя, сдаю.

— А скоро ты сдашь?— спрашивает поп.

— Да уж сдал.

— А мне тоже не мешало бы сдать,— говорит поп.

— Давай садись в мешок.

Поп развязал мешок, солдат вылез, завязал в мешок попа и говорит:

— Если тебя понесут, то ты не кричи — это тебя в рай понесут.

Сам сел на тройку и поехал. Мужики вышли от мельника, взяли мешок, бросили в пруд и отправились домой.

Про бедовую Федорку и хитрого мельника

2012-04-23T21:58:00.000+06:00

Сказка записана Н. Куштумом в сентябре 1938 г. на Богословских угольных копях от инструктора физкультуры Валентина Львовича Попова, 1913 года рождения.

Про бедовую Федорку и хитрого мельника

Тут неподалеку возле матушки Камы-реки в маленькой деревушке жил- поживал чеботарь один по имени Григорий, по прозвищу Талалай. Женился он, по неразумию своему, на бедовой вдове Федорке. Была она баба не промах — на чужих мужиков заглядывалась, да и холостыми ребятами не брезговала. Года не прожил с ней Григорий, как у них оказия получилась. Подвыпил он как-то с соседом, а тот ему и говорит:

— Эх ты, Талалай. Ничего ты не видишь, ничего ты не знаешь. А ведь когда тебя дома нету, Федорка с поповским сыном спит.

Надумал тогда Григорий испытать жену: правду ли про нее говорят. Запряг он под вечер каурку, будто на ночь на мельницу ехать собрался. А Федорка тому и рада, думает: «ухажера приведу». Только Григорий за ворота выехал, а она уже ухажера зазвала. Сидят они за столом, бражку распивают. А через малое время вернулся Талалай и в окошко стучит.

— Открывай, жена, ворота,— кричит,— я ослеп — ворота не могу найти.

Как только он застучал, поповский сын через задние ворота убежал. А Федорка пошла отворять. Смотрит, а муж в самом деле ослеп — руки вытянул и в разные стороны мотается. Выпрягла Федорка лошадей, завела мужа в избу и посадила на лавку. Обрадовалась, что он ослеп. Теперь можно ухажера во всякое время приводить — муж ничего не увидит. Не утерпела и тут же за ним побежала. Тогда Талалай открыл глаза, снял со стены ружье и подле себя под лавкой спрятал. Вот приводит Федорка ухажера, садит его за стол, а сама начинает оладьи стряпать. А муж все на лавке сидит.

Настряпала Федорка оладьев и положила мужу на тарелку самые подгорелые и без масла. Кушай, дескать, муженек. А поповскому сыну тнхоненько шепнула:

— Ты погоди» миленький, не ешь, а то подавишься. Я сейчас масла принесу.

Только она убежала в погреб за маслом. Талалай достал ружье из-под лавки и того ухажера застрелил. А потом насовал ему полон рот оладей, будто тот и впрямь подавился. Вернулась Федорка с маслом из погреба, а Талалай ей говорит:

— Попалась, голубушка! У меня с твоих оладей глаза открылись, а он подавился.

Побил он Федорку маленько, для острастки, и велел увезти мертвого, куда она хочет. Делать нечего. Запрягла она каурку, положила мертвого на телегу и повезла со двора. А сама все думает — куда ей его подевать. Ехала мимо Мельникова дома, остановила лошадь и давай в окно стучать.

Проснулся мельник и спрашивает.

— Какого лешего надо?

— Дяденька, дай, пожалуйста, хлеба с сахаром. Больного мужа везу — чайком попоить надо.

— Нет у меня хлеба про всех.

— Да он умрет.

— Ну и черт с ним.

И окно захлопнул. Тогда Федорка, недолго думая, привязала мертвецу черезеседельник за шею и повесила его на черемуху подле самого Мельникова окна. Утром рано-рано мельник пошел помольцев принимать. Смотрит, а на черемухе человек висит.

— Тьфу, нечистая сила, да он и на самом деле повесился.

Снял он труп с черемухи, отнес его на берег речки, посадил в лодку и оттолкнул от берега. Отнесло лодку вниз по течению на полверсты, а потом она застряла там, где бедный рыбак вентиля на рыбу ставил. А в ту же самую пору этот бедняк поехал туда же свои вентиля проверить. А надо сказать — не забыть, что мельник допреж у него частенько рыбу из вентилей потаскивал. Ну, значит, подъехал рыбак к вентилям и увидал человека в лодке.

— Ага,— кричит,— попался, кто в моих вентилях копался.

Стукнул изо всей силы мертвеца веслом и раскроил ему голову. А мельник тут как тут,— стоит на берегу и кричит.

— Ах ты, разбойник! Ответишь теперь за убийство.

И донес на него в полицию. Ну его и заарестовали. Как он на суде не оправдывался» а судьи, продажные, засудили его каторгу. И попал бедняк в Сибирь ни за что, ни про что.

С той поры бедняк в Сибирских рудниках безвинно мается, мельник по-прежнему народ обманывает, а Федорка себе другого ухажера завела. Вот дело-то какое.

Чудесное снадобье

2012-04-22T21:13:00.002+06:00

сказка или даже скорее притча записана П.В. Лепаловским в дер. Григоевке Каслинского р-на Челябинской области от Новгородцевой Матрены Евдокимовны 1900 г роджения.

Чудесное снадобье

Жили-были муж и жена. Жили они очень плохо. Всякий божий день не проходил у них без скандала да драки. Бывало, один скажет что-нибудь, другой сразу сцепится и заварится такая ссора, что небу станет жарко. Одним словом, сошлись — задериха да неспустиха.

Решила жена обратиться к ворожею, чтоб житье направить. Приходит к нему и говорит:

— Помоги, дедушка. Житья никакого нет от мужа. Каждый день ругань да драка. Извелась вконец.

Выслушал ее жалобы старик и сказал:

— Помогу. Дам я тебе, матушка, снадобья бутылочку. Как придет муж да начнет скандалить, ты возьми из бутылочки и отпей глоток. Отопьешь и держи во рту до тех пор, покуда он шуметь не перестанет.

Жена так и сделала. Вечером приходит муж с работы голодный, злой:

— Подавай ужин.

— Не готово еще. Подожди немного, я самоварчик поставлю.

Муж сразу из себя вышел:

— Лежебока ты, лентяйка! Про единственного мужа обед неохота сготовить.

Видит жена — не миновать скандала, схватила бутылочку и отпила глоток. Отпила и держит во рту, как старик наказывал.

А муж горячится:

— Только и дело, что спишь! Тут, понимаешь, наработаешься, как дьявол, и пожрать тебе нечего! Лежебока!

Хочется жене н свою очередь сказать что-нибудь обидное, да нельзя: вода во рту.

Пошумел, погорячился муж, да и успокоился. Много ли человек нашумит, если ему никто не возражает? Проглотила жена снадобье, принялась раздувать самовар. Повернулась как-то неловко и сбила самоварную трубу. Грохнулась труба на пол так, что сажи сноп во все стороны брызнул. Муж аж подпрыгнул от бешенства:

— Такая-сякая! Из рук у тебя, у лентяйки, все валится?

Жена опять хвать бутылочку и отпила глоток. Помалкивает.

Муж тоже вскоре успокоился. Так прошла неделя. А еще через неделю приходит жена к старику, кланяется низко:

— Спасибо тебе, дедушка. Впрямь ты чародей! Как мы тихо да мирно жить стали!

И вам всем, мои дорогие, у кого в доме грех до ссоры, советую полечиться этим снадобьем. Очень помогает. Вот.

Поход в рай

2012-04-21T21:45:00.000+06:00

Сказка записана А.С. Фрумкиной в гор. Березовском Свердловской обл. от Елизаветы Петровны Клюшниковой 1915 г. рождения

Поход в рай

В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в том, где мы с вами живем, умерли царь, поп, купец и мужик.

Пошли они все царства небесного искать, проситься в рай.

Шли они так, шли, долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, по горам, по долам, по зеленым лугам.

Дошли они до царства небесного. Сидит в воротах апостол Петр, рукой бороду скребет, вино попивает, огурцом соленым заедает, ключами брякает, ногами топочет, песни петь хочет. Только затянул, видит — идут четыре грешника. Вот, думает, несет нечистая сила грешников, и погулять не дадут.

— Будьте здоровы, приятели, с чем ко мне пожаловали, выкладывайте, кто из вас первый?

Вышел вперед царь.

—Я, ваше преосвященство, бог па земле, мне в раю первое место полагается.

— А много ли ты грешил?

— Да так, самую малость: сто городов сжег, тысячу деревень спалил, миллион людей побил, мне место в раю по самой середке.

— Постой, постой, царь, а много ли ты мне дашь?

— А вот свою царскую корону тебе пожалую.

— Нужна мне твоя корона, как на заборе ворона. Какая от нее польза? Золота на ней не лишка, за нее Иван-виночерпий и шкалика водки не нальет. Эй, сатана, подавай черта сюда, тащи в ад на середку, где жарче огни горят.— Пнул его под зад, у царя только ноги сбрякали.

— А ну, теперь чья очередь?

— Теперь мой черед,— сказал поп,— я на земле как бог: божье слово в народ несу, тугой мошной трясу.

— А много ли у тебя грехов?

— Да так, самая малость. В постные дни щи хлебал, всех баб по деревне целовал-ласкал, денег собрал совсем немножко: выстроил дом на тридцать два окошка.

— А что, много ли ты мне дашь, коли в рай пущу?

— Крест золотой, да ведерко со святой водой.

— Крест у тебя медный, а не золотой; был золотой, да ты пропил с кумой. Цена твоему кресту в базарный день грош, а воду святую в каждой луже найдешь. Эй, сатана, подавай черта сюда. Тащи долгогривого в рай на самый край, где все кричат ай-ай-ай...

Пнул попа в зад, полетел тот кувырком прямо в ад.

А купец от страха трясется, за карман хватается.

— Эй ты, трус, не задерживай, говори, кто ты есть таков?

Отвечал купец:

— Я Иван Петров, первой гильдии купец.

— А много ли у тебя грехов?

— Совсем пустяки. Был я бедный да удалый, ходил с кистенем на дорогу, убил людей с полста, и стала мошна не пуста. Построил дома каменные, вина пил заморские, на моих деньгах сам царь войско держал.

— А много ли ты мне дашь, коли в рай пущу?

— Ваше преосвященство, я не глуп — вот вам из моих грошей серебряный рупь.— Покосился апостол Петр: мало.

— У меня в раю одно место, а там еще один дожидается, посмотрим, что он скажет, а там и решу — кого куда послать.

— Эй, мужичок, пойди сюда. Скажи-ка, мужик, велики ли твои грехи?

— Велики ли мои грехи? Выезжал в поле, как запоют петухи, сам в борону запрягался, жженой коркой питался, работал до седьмого поту. Кабы не я — не было бы ни купца, ни попа, ни царя, как бы они жить стали?

— А много ли ты мне за рай дашь?

А мужик положил в торбу камень и подает.

Пощупал Петр, видит — кус большой, а мужик смеется:

— Коли мало, так еще добавлю, мне этого добра не искать, сколько хочешь могу набрать.

Смекнул Петр: вот с этим дружбу иметь надо, будет и водка, и закуска.

Крикнул он:

— Эй, сатана, подавай черта сюда.

Пнул купца в зад, полетел купец к черту в ад, а мужика в рай запустил.

— Ну, мужичок, подавай расчет.

Развязал мужик мешок, а там камень.

Расчихался Петр с обиды, до сих пор, говорят, чихает, а мужика из рая выгнать уже не может.

Если не верите — сами сходите, посмотрите, если неправда — нам скажите. Вам сказка, а мне бражки чашка.

О попе и служивом солдатике

2012-04-20T22:52:00.000+06:00

Сказка записана Н. Куштумом в сентябре 1940 г. на ст. Менделеево Пермской ж. д. от Георгия Андреевича Носкова, 1912 г. рождения, который слышал се у себя на родине в дер. Зимина Карагайского р-на, Пермской обл.

О попе и служивом солдатике

Прослужил солдат царю двадцать пять лет, заслужил солдат двадцать пять реп, и пошел солдат домой.

Шел год, шел два — весь обносился, оборвался и репу всю съел, а до дому еще не близко. Да и стыдно домой босому и оборванному показаться. Скажут еще — прослужил солдат царю двадцать пять лет верой и правдой и сапог даже себе не заслужил. И решил солдат по пути в работники наняться, денег подзаработать. И вот приходит он к попу.

— Не надо ли тебе, батюшка, работника?

Надо бы. Но пойдешь ли ты, солдатик, на ту работу, которую я тебе дам?

— А отчего не пойти? Мне все равно.

— Работа у меня будет не легкая, не тяжелая, но заботливая. Будешь у меня зайцев пасти.

— Ну, что же, зайцев так зайцев. А какое условие будет?

— А вот какое: — дам тебе я на первый день сто зайцев, а потом каждый день буду добавлять еще по сто. Получать будешь каждый вечер по рублю за зайца. Но если ты хоть одного зайца потеряешь, то будешь у меня работником до самой старости и денег за это не проси.

Задумался солдат. Тяжелое условие поставил ему поп. Заяц ведь не корова, за милую душу потеряется. А что поделаешь — некуда больше солдату податься. Решился солдат: «Будь, что будет. Наймусь, попытаю счастья. Авось, как-нибудь обойдется».

— Ладно,— сказал он попу.— Согласен. Только давай ты мне на каждый день фунт колбасы да каравай хлеба.

На том и порешили. Рано утром разбудил поп солдата и повел его в сад, огороженный железным тыном. Отсчитал он солдату сто зайцев и сказал:

— Ну, теперь паси да помни уговор.

Погнал солдат зайцев. По полю-то они бежали грудно, табуном, а как в лесу очутились, так сразу и разбежались в разные стороны. Опечалился солдат, сел на бугорок и голову повесил. И еда на ум не идет. Придется, видно, до старости даром на попа робить, Сидит и чуть не плачет. Тут, откуда ни возьмись, седенький, дряхленький старичок появился. Подошел он к солдату и сказал:

— Мир тебе, солдатик.

— Добро пожаловать, добрый старичок. Садись отдохни — издалека, чай, бредешь.

Угостил его солдат: хлеба с колбасой для старичка не пожалел. Закусили они, а старичок и спрашивает:

— О чем ты, солдатик, печалишься? Что за думушка тебя крушит?

— Как же мне, дедушка, не печалиться. Прослужил я царю-батюшке двадцать пять лет. Выслужил двадцать пять реп. Пошел я домой. Обносился, оборвался и всю репу съел, а до дому еще не близко. Пришлось к попу в работники наняться — зайцев пасти. Плата хорошая — по рублю с головы, да условие тяжелое. Боли хоть одного зайца не уберегу, робить мне даром на попа до старости. Думал, что как-нибудь справлюсь. А у меня в первый же день все зайцы и разбежались. Не знаю, как мне быть теперь? Если убежать — поймают, руки на себя наложить — грех великий брать на душу боязно.

— Не тужи, солдатик, не кручинься,— отвечает старичок.— Заслужил ты награду за службу свою верную. За твою доброту и ласку я тебе помогу, выручу из беды. Видишь на горе березу? Под этой березкой найдешь ты дудочку медну. Когда солнышко закатится — сыграй ты в эту дудочку, зайцы к тебе соберутся все до единова, где бы они ни бегали.

Сказал это старичок и в лесу скрылся. Не утерпел солдатик и бегом к той березке побег. Посмотрел, — верно, лежит под березкой дудочка медная. Сыграл солдат для пробы тихонько в эту дудочку. И вдруг запрыгали зайчики под березками — один, два, три... Повеселел солдат. Не обманул, значит, старичок! А когда накатилось красное солнышко за горы высокие, встал солдат на пригорке и громко заиграл на дудочке. И сбежались к нему зайцы со всех сторон. Сосчитал солдат—все. И погнал их домой. А поп навстречу бежит — и спрашивает:

— Не прокараулил, солдатик?

Heт, батюшка, бог миловал.

— Ой, врешь, солдатик!—Начал тут поп впускать зайцев в сад по одному. Верно — ни один не потерялся. Глазам своим не покорил, еще раз пересчитал. Как было сто зайцев так и есть сто зайцев. А солдат стоит и хвастает:

— У меня, батюшка. ни один не убежит. На то я солдат. Мы у себя и не такие дела делали.— Запечалился поп — денег ему жалко. Всю ночь глаз не смыкал, а под утро решил — дам я ему двести зайцев, может, хоть пяток-то потеряется. И дает он утром солдатику двести зайцев. Чуть только красное солнышко за горы спряталось, предоставил солдат всех зайцев в целости и сохранности. Еще больше расстроился поп — разорит так солдат дочиста! Вечером с попадьей посоветовался, и решили они снарядить свою дочку барыней и послать к солдату зайца купить. Угнал утром солдат триста зайцев, отпустил их на волю, а сам лежит на травке, колбаску ест. И вдруг подъезжает к нему коляска, запряженная в тройку вороных. Вышла из коляски молоденькая барыня. К солдату подходит. А солдата трудно провести — глаз у него острый, на царской службе пристрелянный. Сразу признал он, что это попова дочка, а виду не подал. Подошла она и говорит:

— Ты что здесь, солдатик, делаешь?

— Зайцев пасу.

— А мне как раз нужен зайчик на воротник. Продай мне, солдатик, одного. — За деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. Если согласна, так и быть, уступлю одного зайца.

Как ни уговаривала она солдата, тот уперся на своем — полюби, и заяц будет твой, а продать не согласен. А без зайца ей вернуться никак нельзя. И пришлось согласиться. После этого солдат отошел недалеко в лесок и сыграл тихонько на дудочке. И сразу же из кустов выскочил зайчик. Солдат и отдал его поповой дочке. Села она в коляску, посадила зайчика на колени и поехала — рада-радехонька. Не успела она еще из лесу выехать, как солдат встал на бугорок и заиграл во всю силу. Услышал зайчик — скок с коленей и только его и видели. Прибежал к солдату и встал перед ним на задние лапки, дескать, честь имею явиться.

— Молодец! — похвалил его солдат.— Будешь у меня ефрейтором! — и нацепил ему ленточку.

Приехала попова дочка домой ни с чем, Дескать, как ни упрашивала солдата — не согласился он продать зайчика. А вечером солдат опять пригнал всех зайцев в целости. Всю ночь не спал поп. Даже плачет с досады. И придумал он послать утром к солдату попадью. Угнал солдат утром зайцев, пустил их погулять, а сам лежит — водочку попивает и колбасой закусывает. И вдруг подъезжает к нему коляска, запряженная в тройку вороных. Вышла из коляски толстая, разодетая в шелк барыня и к солдату подходит. А солдат — не дурак, сразу увидел, что это попадья пожаловала.

— Ты что здесь, солдатик, делаешь?

— Зайцев пасу.

— А мне как раз нужен зайчик на воротник. Продай мне, солдатик, одного.

— За деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. Если согласна, так и быть, уступлю одного.

Как ни уговаривала его попадья, на какие хитрости ни пускалась, а уговорить не могла. И пришлось ей согласиться. И только после этого солдат подарил ей того же самого зайчика, которого дарил вчера ее дочке. Села попадья в коляску, посадила зайчика на колени и поехала — рада-радехонька. Не успела она еще из лесу выехать, как солдат встал на бугорок и заиграл во всю силу. Услышал зайчик — скок с коленей, и был таков. Прибежал к солдату и встал перед ним на задние лапки, дескать, честь имею явиться.

— Молодец,— похвалил его солдат.— Будешь у меня фельдфебелем — и нацепил ему вторую ленточку.

Приехала попадья домой ни с чем. Попу соврала, что солдат ни за что не соглашается продать зайчика. А вечером опять пригнал солдат всех зайчиков целехоньких. «Ладно,— думает поп.— Сам завтра съезжу, авось обману солдата».

Ну вот, угнал солдат утром зайцев, отпустил их погулять, а сам лежит — колбаску ест. И вдруг подъезжает к нему коляска, запряженная в тройку вороных. Вышел из той коляски толсто-брюхий барин в шляпе и к солдату подходит. А солдат сразу признал, что это поп пожаловал. Гриву себе остриг, а глаза все такие же завидущие остались. Но не подал вида, что узнал попа. А он подошел и спрашивает:

— Ты что здесь, солдатик, делаешь?

— Зайцев пасу.

— Уступи мне, солдатик, одного — дочке воротник надобен. Я тебе десять целковых дам.

— Нет, барин, не могу. За деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. Если согласен, так и быть уступлю зайчика.

— Да в своем ли ты уме, солдатик? Как же я тебя полюблю?

— Да не ты, барин. А вот уступи мне дочку, тогда так и быть дам тебе одного зайчика.

Поп и так и этак обхаживает солдатика, а тот. все на своем стоит. Что тут делать?

Но тут догадка попу в голову пала — «ладно, перехитрю же я его. Он ведь думает, что я барин. Пообещаю ему дочку, а после ищи — свищи меня». И говорит солдату:

— Ладно, привезу тебе дочку.

Пошел тогда солдатик в лес, поймал зайчика и принес его попу.

— Получай, барин. Да, смотри, уговор помни. — Сел поп в коляску, посадил зайчика на колени и поехал — рад-радехонек. Да не успел он еще из леса выехать, как громко заиграл солдатик в медную дудочку.

Услышал зайчик — скок с коленей и был таков. Прибежал к солдату и встал перед ним на задние лапки — дескать, честь имею явиться.

— Молодец! — похвалил его солдат. — Будешь у меня прапорщиком — и нацепил ему третью ленточку. А поп приехал домой ни с чем. Сначала опечалился, а потом успокоился. Думает про себя — «Заяц-то в другую сторону убег — где его солдат сыщет». Вот вечером пригоняет солдат зайцев домой, А поп его встретил и спрашивает:

— Не прокараулил, солдатик?

— Нет, батюшка, бог миловал.

— Ой, врешь, солдатик!

— А коли вру — сам сосчитай.

Пересчитал поп зайцев — верно, все. В полное расстройство пришел. Раскричался ни с того ни с сего:

— Ты мне, дескать, солдат, больше не надобен.

— А не надобен — так подавай расчет.— Взвыл тут поп. Шутка ли сказать, больше тыщи рублей солдату приходится.

— Нету у меня таких денег, солдатик.

— А раз нету, так я у тебя все имущество заберу, а ты с семьей до старости даром робить на меня будешь.— Испугался поп.

— Нет уж, я лучше наскребу тебе как-нибудь деньжонок к завтрему. Но отдам я тебе их с одним условием — устрою я завтра обед, созову гостей, а ты им должен три полных мешка сказок рассказать. А коли не расскажешь, так и денег не получишь.

Задумался солдат. Хитрая задача — сказки ведь не зерно, в мешок их не насыплешь. Но не таковский был солдат, чтобы на обман поддаться.

— Ладно, — говорит. — Согласен.

И вот устроил поп обед и созвал полон дом гостей. Трех гостей у стола с мешками поставил и наказал им:

— Как я скажу «полно» — мешок и завязывайте. А ты, солдатик, начинай рассказывать.— Наклонился солдат над одним мешком и начал:

— Прослужил я царю-батюшке двадцать пять лет, выслужил двадцать пять реп и пошел домой. Шел год, шел два — весь обносился, оборвался и репу съел. А до дому еще не близко. Нанялся я тогда к попу в работники — зайцев пасти по рублю за штуку на каждый день. А если я хоть одного зайца потеряю — денег мне с попа не просить и робить на него даром до старости. Согласился я на это условие и стал пасти. Пасу день, пасу два и ни одного зайца не теряю. Видит поп, что придется ему раскошелиться. А денег ему, известное дело, жалко. И решил он меня перехитрить. Нарядил он дочку барышней и послал ко мне в лес, где я зайцев пас. Приезжает она ко мне и говорит: «Продай, солдатик, зайчика». А я ей отвечаю: «За деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. Если согласна, так и быть, уступлю одного зайца». Поломалась она маленько и согласилась согрешить со мной.

Поп даже на стуле подскочил.

— Полно, полно уж,— закричал он работнику.— Наврал ты больше, чем следует.

— А раз полно, так другой мешок давайте.

Поставили ему другой мешок, и он сызнова сказку начал:

Согласился я на это условие и стал пасти. Пасу день, пасу два и ни одного зайца не теряю. Видит поп, что придется ему раскошелиться. А денег ему, известное дело, жалко. И решил он меня тогда перехитрить. Нарядил он попадью богатой барыней и послал ко мне в лес, где я зайцев пас. Приезжает она ко мне и говорит: «Продай, солдатик, зайчика». А я ей отвечаю: «За деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. Если согласна, так и быть, уступлю одного зайца». Попадья и спорить не стала.

Поп вскочил со стула и руками замахал.

— Полно, полно, уж, солдатик. Наврал ты больше, чем следует.

— А раз полно, так третий мешок давайте.

Поставили ему третий мешок, и он сызнова сказку начал:

— Прослужил я царю-батюшке двадцать пять лет, выслужил двадцать пять реп и пошел домой. Шел год, шел два — весь обносился, оборвался и репу съел. А до дому еще не близко. Нанялся я тогда к попу в работники — зайцев пасти по рублю за штуку на каждый день. А если я хоть одного зайца потеряю — денег мне с попа не просить и робить на него даром до старости. Согласился я на это условие и стал пасти. Пасу день, пасу два и ни одного зайца не теряю. Видит поп, что придется ему раскошелиться. А денег ему, известное дело, жалко. И решил он меня тогда перехитрить. Послал он сначала дочку меня обмануть — она сама в дурах осталась, послал попадью — и у той не лучше вышло. Тогда переоделся он богатым барином и сам ко мне поехал. Приехал и говорит: «Продай, солдатик, зайчика». А я ему отвечаю — за деньги не продаю, даром не отдаю, а за любовь подарить могу. А он мне говорит: «Да как же я тебя полюблю? А я ему отвечаю: «Тебя мне любить интересу нету. А ты пошли ко мне дочку и заяц твой. Попу делать нечего — согласился».

Выскочил поп из-за стола и на солдата с кулаками полез.

— Полно, полно уж! Врешь ты, больше чем надо!

— Ну вот тебе все три мешка и полные. Подавай, батюшка, расчет.

Заплакал поп, а делать нечего. Стал он с солдатом рассчитываться. а денег-то и не хватает. Забрал солдат у попа все деньки, да еще тройку вороных прихватил. И поехал себе домой — генерал генералом. Приехал солдат на родину, дом себе новый выстроил, скотины накупил и стал себе жить-поживать, да детей наживать. И я у него в гостях был, медовую бражку пил и пряником закусывал. До того упился, что на пол свалился. Вот какой я молодец. Тут и сказке конец.

Купец и Солдат

2012-04-20T21:31:00.001+06:00

Сказка записана П. В. Липаловским в 1949 г, в дер. Григорьевке Каслинского р-иа, Челябинской обл. от семидесятилетие»о колхозника Петра Васильевича Пильщикова.

Купец и Солдат

Жил на свете один богатый купец. Был он такой скупой, каких в сказках не встретишь. На полушку никому ничего в долг не даст. Родной матери не верил.

Раз к соседу купца — бедному мужику зашел прохожий солдат. Поговорили они о том, о сем, и зашла у них речь о купце.

— А что, мужик, добрый у вас купец?— спрашивает солдат.

— Нет,— отвечает мужик,— Скряга, живодер. У него снегу зимой не выпросишь.

— Как так?

— Очень просто. Гроша ломаного никому в долг не дает.

Солдат усмехнулся:

— Ну, это брат, вы сами виноваты. Подхода к купцу не знаете. Мне вот лично любой купец верит. По сотне рублей взаймы дают.

— Может, другие и одалживали, но нашего ты не знаешь. Ни за что не даст.

— А я говорю, даст. Вам не дает, а мне даст.

— А я говорю не даст.

Спорили, спорили солдат с мужиком и договорились. Если через три дня не принесет солдат сто рублей, то ставит мужику ведро вина. Если принесет — мужик ставит.

Накинул солдат шинель на плечи и тем же часом отправился к купцу в лавку. Приходит и подает купцу три рубля:

— Получай, хозяин, должок.

Как не был жаден купец на деньги, однако удивился:

— Постой, служба,— сказал он солдату,— что-то я тебя не припомню.

А солдат:

— Бери, бери. Мало ли нашего брата, солдатни, по дорогам шатается. Где тебе всех упомнить! Потом, какая стать мне деньгами зря швыряться? Коли не был должен, не отдавал бы. Я солдат честный.

— Твоя правда. Вижу: впрямь ты честный человек. Первый раз в жизни такого вижу,— сказал, принимая деньги, купец. А про себя подумал: «Видно, в самом деле был солдат должен мне».

Поговорил солдат с купцом и отправился восвояси.

На другой день только открыл купец лавку, солдат тут как тут:

— Выручай, хозяин, давай рублей сто взаймы. Мундир заказал новый, выкупать нужно. И не бойся — за мной не пропадет.

— Кому другому не дал бы, а тебе дам,— ответил купец и прйнялся отсчитывать бумажки.

Взял солдат деньги и ушел. Ушел и не возвратился. Ждал, ждал купец, да так и не дождался. Ловко провел его хитрый солдат!