Нон-фикшн:
1. Methuselah’s Zoo: What Nature Can Teach Us about Living Longer, Healthier Lives – какие животные действительно долго живут (на этот счет есть много мифов, но некоторым действительно удается) и как это может помочь людям продлить свой век.
2. “Облачно, возможны косатки” – отличная книжка для книжного клуба отличная книга для заседания, потому что она основана на крепком естественнонаучном фундаменте, описывая факты и закономерности из жизни морских млекопитающих, причем со стороны академического исследователя с большим экспедиционным опытом. Вместе с тем, это еще и яркое описание жизни (для многих — экзотических) регионов Дальнего Востока, характеров, личного пути молодого ученого, это рассказ о жизни биологов, полной приключений и опасностей, семейная сага о косатках, а также история тяжелой, но успешной политической борьбы за изменение законодательных норм, которые должны защищать морских млекопитающих от вылова для дельфинариев и цирков. Книга января книжного клуба Просветителя.
3. Never out of Season: How Having the Food We Want When We Want It Threatens Our Food Supply and Our Future – книжка о порочности искушения монокультурами. Если пологаться на один сорт картошки, один сорт бананов и один сорт касавы, то однажды это бомбанет.
4. The Secret Listener: An Ingenue in Mao’s Court – про жизнь Китая до Мао и при Мао, как ее видела очень молодая женщина, занятая, в основном, своими делами.
5. Con/Artist: The Life and Crimes of the World’s Greatest Art Forger – мемуары веселого жулика, который не очень понимал, чем его Ван Гог хуже Ван Гога Ван Гога. Очень интересно про рынок “рядовых” шедевров в США, где галереи были забиты графикой и акварелями великих художников, которые можно было купить по сходной цене. Больше всего он заработал, впрочем на фальшивых принтах Дали (настоящие принты продавал сам Дали).
6. Археология русского интернета. Телепатия, телемосты и другие техноутопии холодной войны – рождение духа интернета из дичи и мракобесия. Книга февраля книжного клуба Просветителя.
7. I Married a Best Seller: My Life with Arthur Hailey – незаслуженно малоизвестные мемуары второй жены автора знаменитых “производственных детективов” “Отель”, “Аэропорт” и “Взлетная полоса”. Основной вывод книги – чтобы писать, как Хейли, надо иметь такую жену, как у Хейли.
8. Accounting for Slavery: Masters and Management – просто мега-книга, написанная бывшей консультанткой из Маккинзи на основе анализа делопроизводственных документов и бухгалтерии рабовладельческих плантаций Карибских островов и Северной Америки. Текст ошеломляет – и кровь стынет в жилах, и оторваться невозможно.
9. In Search of Amrit Kaur: An Indian Princess in Wartime Paris – история индийской принцессы, расследование биографии которой было отдельным детективным сюжетом (в том числе, с вопросом, куда, все-таки, делись ее невероятные драгоценности).
10. Апология математики (сборник статей) – что такое доказательство, чем математики занимаются на самом деле, как познать бесконечность. Книга марта книжного клуба Просветителя.
11. Ayn Rand and the World She Made – как не то что бы очень образованная, отягощенная густым акцентом, некрасивая, обладающая тяжелым характером, мрачная девушка приехала без гроша в Америку и стала там большим интеллектуальным лидером. А также написала романы, от которых можно и сейчас поджигать полыхающие эмоциями сетевые споры.
12. “Пес со мной. Как понять собаку и сделать ее счастливой” – книжка о сложной внутренней жизни собак. Хорошая.
13. Machiavelli in Context – про то, что главная работа Макиавелли – вовсе не “Государь”, и что бумажный знаток интриг не всегда оказывался таким уж умелым аппаратным игроком.
14. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение – книга, которая позволяет понять, что такое воображаемое прошлое. Книга апреля книжного клуба Просветителя.
15. How Minds Change: The New Science of Belief, Opinion and Persuasion – можно ли переубедить человека, который верит в плоскую землю, всемирное правительство рептилоидов и жидкие чипы в прививках?
16. Inside of a Dog: What Dogs See, Smell, and Know – про то, что собака хоть и обитает рядом с человеком, но живет совсем в другом мире.
17. How the Medici Shaped the Renaissance – про великолепных, коварных, опасных Медичи. Кстати, Лорд Ветинари – патриций Анк-Морпорка Ветинари потому что Медичи – Медичи.
18. The Black Death: New Lessons from Recent Research – про блох и дохлых крыс. Очень интересный курс. Новые данные подтверждают, что черная смерть была все-таки чумой, хотя и в более смертоносном варианте, чем современные штамы.
19. The Medieval Legacy – про Средневековье сейчас, но не в плохом смысле.
20. All Things Move: Learning to Look in the Sistine Chapel – что будет, если сходить в Сикстинскую капеллу раз пятьдесят.
21. Жизнь творимого романа. От авантекста к контексту «Анны Карениной» – лучший нон-фикшн года.
22. Pets on the Couch: Neurotic Dogs, Compulsive Cats, Anxious Birds, and the New Science of Animal Psychiatry – у животных тоже бывает депрессия, ПТСР и СДВГ.
23. On the Clock: What Low-Wa ge Work Did to Me and How It Drives America Insane – целая книжка про то, что Наталья Водянова как-то уложила в одну фразу: “Большие деньги зарабатывать легко, это маленькие деньги даются очень сложно”.
24. Thinking in Pictures, Expanded Edition: My Life with Autism – книга о том, что другой человек может думать, чувствовать и воспринимать мир совершенно не так, как вы. И на первый взгляд это будет совершенно незаметно.
25. The Story Paradox: How Our Love of Storytelling Builds Societies and Tears Them Down – нет, сторителинг – это не универсальный способ что-то объяснить другим людям.
26. Anxious Eaters: Why We Fall for Fad Diets – про то, что современные представления о том, что такое “полезное питание” – это порождение архаического сознания, культурных традиций, ксенофобии, страхов, социального неравенства, а не научных доказательств.
27. Swipe Up for More!: Inside the Unfiltered Lives of Influencers – нефильтрованная жизнь у них тоже вполне себе ничего.
28. Hey, Hun: Sales, Sisterhood, Supremacy, and the Other Lies Behind Multilevel Marketing – воспоминания бывшей успешной распространительницы большой американской MLM компании, в которых много рассказывается о том, как это работает сейчас, когда уже никто не ходит по домам с каталогом.
29. American Prometheus – огромная биография Опенхаймера, которая стала основой для огромного фильма.
30. “Из заметок о любительской лингвистике” – почему иногда надо бороться с лженаукой, а не говорить “фу, они дураки все просто”. Книга июля книжного клуба Просветителя.
31. The House of Wittgenstein: A Family at War – история очень несчастной семьи.
32. When We Cease to Understand the World – лирический ужас гуманитария перед математикой
33. Быть собой. Новая теория сознания – нет, не новая. Победитель Премии Просветитель.Перевод 2023, Книга августа книжного клуба Просветителя.
34. Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, «бывшая» и другие в искусстве 1917–1939 годов – как сто лет назад пытались придумать, на кого должны равняться женщины. Читала эту книгу, чтобы принять участие в обсуждении книжного клуба “Гаража”.
35. Elon Musk – страшно длинная биография, в которой Айзексон разбирается, есть ли у Маска пупок.
36. Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра. Три женщины в сердце Китая ХХ века – “Железная женщина” по-китайски и умноженная на три. Книга сентября книжного клуба Просветителя.
37. The MANIAC – Лабатут продолжает бредить о математике. Понимаю.
38. Going Infinite: The Rise and Fall of a New Tycoon – биография Сэма Бэнкмана-Фрида, который показал рекордную динамику в обе стороны.
39. Ген. Очень личная история – действительно очень личная история автора, умноженная на многовековую историю попыток понять, почему, как правило, от осинки не родятся апельсинки, но иногда все-таки да. Книга октября книжного клуба Просветителя.
40. Emperor of Rome: Ruling the Ancient World – Мэри Бирд написала книгу-компаньон для пелевинских “Путешествия в Элевсин” и “Непобедимого солнца”.
41. Determined: Life Without Free Will – вы это все читаете, не потому что так решили, а потому что так получилось
42. The Country of the Blind: A Memoir at the End of Sight – мемуары слепнущего редактора, в которых он рассказывает, что потеря зрения это еще не конец света
43. Что случилось с климатом – книжка о том, что у Земли и климата ближайшие миллиарды лет проблем не предвидится, а вот человечеству пора уже подсобраться, потому что оно тут – тот индеец, чьи проблемы не волнуют шерифа. Книга декабря книжного клуба Просветителя.

Художественная литература
1. “Бронепароходы” – часть команды, часть корабля. Книга мая частного книжного клуба.
2. Yellowface – производственный роман автора успешных фэнтези Ребекки Куанг, в котором она хочет показать ужасы книгоиздательского бизнеса, но в пересчете на наши реалии все воспринимается миром пони и радуг.
3. Железная женщина – Книга июля частного книжного клуба.
4. Birnam Wood – про наивных австралийских экоактивистов и коварного американского миллиардера
5. Holly – ежегодная осенняя порция Стивена Кинга, про то, что нельзя недооценивать славных старушек, но и таких, как Холли – вежливых застенчивых женщин за сорок тоже не надо.
6. Путешествие в Элевсин. Да благословит Будда Пелевина.
7. The Running Grave – и Джоан Роулинг тоже.
8. Мы живые – автобиографический роман Айн Рэнд, героиня которого намного красивей и неудачливей своего прототипа. Книга октября частного книжного клуба.
9. Дорога – мрачная книга про людей, которые несут свет после конца света. Книга ноября частного книжного клуба.
10. Суть вещи – если бы Смила со своим чувством снега жила в Перми, где, кроме прорвы снега,

2023, 2021, 2019, 2018, 2017, 2016.

The post 2023 appeared first on Prometa.

Главным книжным делом года для меня стал читательский клуб Просветителя. Непрерывно обсуждать научно-популярные книги в чате и встречаться, чтобы уж дообсудить их полностью, оказалось огромной радостью и поддержкой. Также считаю подвигом оргкомитета, что в этом году состоялась сама премия Просветитель, в которой я второй раз поучаствовала как член жюри номинации Просветитель.Перевод. В мире перевода для меня важным событием стал выход на русском языке книги Эндрю Соломона “Далеко от яблони”, выпущенную отважным АСТ.

Много общалась с читателями моего телеграм-канала, в декабре организовала книжного Секретного Санту и записала первый ролик для будущего телеграм-канала в самом лучшем для меня формате – мы созвонились в зуме с читателями блога, я рассказала все, что думаю о потрясающей книге An Immense World: How Animal Senses Reveal the Hidden Realms Around Us, а потом мы здорово (уже не под запись) поговорили о книгах, рассказали друг другу о совершенно потрясающих текстах и придумали обсудить великую и ужасную книжку о митохондриях, что и сделаем во второй половине января.

Нон-фикшн

• Plantagenet Princesses: The Daughters of Eleanor of Aquitaine and Henry II – о дочерях самой знаменитой пары дома Плантагенетов, которые в обычных исторических хрониках сливаются с гобеленами на фоне.
• Clementine: The Life of Mrs. Winston Churchill – биография Клементины Черчилль, еще одна книга, призванная отделять человека от фона.
• Похождения видов. Вампироноги, паукохвосты и другие переходные формы в эволюции животных, Андрей Журавлев. Первые реконструкторы скелетов динозавров часто делали это неправильно и прилаживали череп к хвосту вместо шеи. И прорва сведений о тонкостях развития брюшных ножек, ротовых хоботков и членистых органов захватов. Я такое люблю, но, как честный человек, предупреждаю.
• Wetware: A Computer in Every Living Cell – одноклеточные тоже демонстрируют самые разнообразные сценарии взаимодействия с внешним миром, а также некоторые аналоги запоминания и обучения. Отличная книжка о том, сколько всего можно сделать, не имея, ни ума, ни сердца.
• Arriving Today: From Factory to Front Door – Why Everything Has Changed About How and What We Buy – как на самом деле устроен тайный механизм нашего мира, который способен за пару часов доставить на дом почти все, что угодно.
• Подлинная история Анны Карениной, Павел Басинский. Фанат написал для фанатов. В этом году обещает продолжение в том же духе, про Константина Левина.
• Control: The Dark History and Troubling Present of Eugenics. Все были евгениками и бредили улучшением человеческой породы, некоторым евангелистам этой идеи повезло не дожить до фазы активного воплощения.
• Smile: A Memoir. Как одной женщине перекосило лицо до невозможности улыбаться так, чтобы дети не плакали, и она написала книгу про это все.
• При дворе двух императоров (воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II). Дочка Тютчева описывает реалии жизни российского императорского двора.
• Cultish: The Language of Fanaticism – про устройство языка умопомрачения и фанатизма. Чтение исключительно полезное, но грустное.
• История одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха. Видимо, одна из самых популярных книг года.
• Аз есмь царь. История самозванства в России. О том, как сотни людей называли себя настоящими царями, а настоящие цари – потомками древних императоров и героев.
• Aftermath: Life in the Fallout of the Third Reich. Что происходило, как занавес, во всех смыслах, упал.
• Старший брат следит за тобой. Как защитить себя в цифровом мире. Толком никак, но можно попробовать.
• «Русская кухня: от мифа к науке». Ольга Сюткина, Павел Сюткин. Уже не миф, но еще не наука.
• Жареные факты. Иван Шишкин. Умная и веселая книга шеф-повара, который знает свое дело. Про все, как есть.
• After Steve: How Apple Became a Trillion-Dollar Company and Lost its Soul. Как толпы людей делали Apple Watch.
• Take My Course, Please! The Philosophy of Humor. Философия смеха. Строгий монах Хорхе был бы очень против.
• Dark and Magical Places: The Neuroscience of Navigation. Превосходная книга о том, как самые разные живые существа – от муравья до человека – строят ментальные карты окружающего мира и находят нужное направление.
• The Illusionist Brain: The Neuroscience of Magic. Отрезвляющая книга, которая показывает, что люди живут в выдуманном мире. Буквально – весь человеческий умвельт – порождение интерпретаиций и фантазий, непосредственное восприятие надо тренировать отдельно.
• George Orwell: A Sage for All Seasons. Одно утешение – Оруэлл писал свои антиутопии не про будущее, а про свое собственное настоящее. И заработал на этом много денег.
• Language Families of the World. Надо хотя бы попытаться выучить совсем другой язык, не относящийся к индоевропейской семье. Это простой и дешевый способ контакта с принципиально непохожим способом думать.
• An Immense World: How Animal Senses Reveal the Hidden Realms Around Us. Лучшая книга года.
• The Mind of a Bee. Пчелы знают толк.
• When Animals Dream: The Hidden World of Animal Consciousness. Снятся ли овцам шерстяные овцоиды? Вроде бы, у животных тоже есть сны, а это значит, что есть и внутренняя модель реальности, от которой до самосознания не так уж и далеко.
• Stage (Not Age): How to Understand and Serve People Over 60–the Fastest Growing, Most Dynamic Market in the World. Как заставить людей 60+ побольше покупать и работать.
• Balance: How It Works and What It Means. Как такой неустойчивой конструкции, как двуногий прямоходящий человек удается не то что стоять и не падать, но и показывать неосознанные чудеса ловкости. И как чувство равновесия может быть связано с самосознанием.
• I Contain Multitudes: The Microbes Within Us and a Grander View of Life. Первая большая книга Эда Йонга о том, что человек – не совсем человек, а сообщество.
• You’ve Been Played: How Corporations, Governments, and Schools Use Games to Control Us All. Известный и уважаемый геймдизайнер пишет о том, что жить играючи не всегда хорошая идея, а заставлять играть других – так вообще никудышняя.
• Terry Pratchett: A Life with Footnotes: The Official Biography. Новенькая биография Терри Пратчетта, написанная его личным ассистентом на основе личных заметок Пратчетта к неизданной автобиографии.
• Формула грез. Как соцсети создают наши мечты. Катя Колпинец. Социоантропологическое исследование понятного феномена, что нечего на зеркало пенять, если рожа хитра.
• How Jesus Became God. Вполне серьезный академический курс о том, как формировался кажущийся нам монолитным канон о божественном Христе.
• Страна Оз за железным занавесом. Увлекательные приключения образа храброй девочки с собачкой в Волшебной стране.
• Gnosticism: From Nag Hammadi to the Gospel of Judas. Замечательный курс лекций о другой стороне раннего христианства.
• Болезнь как метафора. Сьюзан Сонтаг. Почему дама с камелиями и княжна Джаваха романтично умирают именно от чахотки, хотя в туберкулезе нет ничего красивого.
• Невидимый страж. Как иммунитет защищает нас от внешних и внутренних угроз. Мария Кондратова. Детальное описание чудесного и изощренного механизма, благодаря которому люди (и другие позвоночные) могут балансировать между быстрым делением собственных клеток, открытости миру и соблюдением собственной целостности.
• Краткая история насекомых. Шестиногие хозяева планеты. Александр Храмов. Увлекательная книга о том, как сделаны бабочки и тараканы.
• Sontag: Her Life and Work. Биография о том, что можно быть любой, если ты можешь круто об этом писать.
• Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века. Перечитала и со всех сторон обсудила на читательском клубе Просветителя.
• It’s Not TV: The Spectacular Rise, Revolution, and Future of HBO. Из чего сделаны лучшие сериалы.

• To Paradise. Роман о том, что обстоятельства меняются, а Дэвид, Чарльз и Эдвард все за свое. И о том, что дом – это центр мироздания.
• Washington Square. Янагихара в To Paradise жирно опирается на этот классический роман, поэтому я его прочитала. Устройство дома, в котором проходит значительная часть действия, стало понятней.
• Стрим. Иван Шипнигов. На вид доброе, а на самом деле, очень злое описание каши, которая, по мнению автора, булькает в каждой простой голове.
• Crossroads. По-настоящему длинны роман о том, что всем непросто. Франзен обещает еще парочку продолжений, чтобы мы узнали, как еще будут несправляться герои.
• Опосредованно. Роман – мечта поэта о мире, где стихи были бы силой, болью и страстью.
• Оккульттрегер.
• The Ink Black Heart. Корморан Страйк и узники интернета.
• Fairy Tale. Во всех смыслах осенний Стивен Кинг. Да здравствует Король, пусть еще много лет каждую осень выходит новый роман.
• KGBT+. Роман, в котором Пелевин вроде бы говорит, что путь к сокращению страданий лежит через путь махаяны, на самом же деле, показывает самим существованием этого текста, что главное – это желание сократить чужие страдания.
• Duma Key. Меланхоличный роман Стивена Кинга о разнице между творческим даром и подарком.
• The Seven Moons of Maali Almeida. Лучший роман года. Без нравоучений о том, как жить, если ты балбес, а твоя страна делает плохие вещи сама с собой, может ли человек что-то изменить, и что самое главное.

2021, 2019, 2018, 2017, 2016.

The post 2022 appeared first on Prometa.

Книга в комплект к более общей работе An Immense World: How Animal Senses Reveal the Hidden Realms Around – там про восприятие самых разных животных, а здесь поподробней о внутреннем мире пчелы от исследователя, который последние тридцать лет только пчелами и занимается. Автор честно доставляет то, что обещал, и книга совсем просто и разумно устроена по схеме: органы восприятия -> когнитивные способности -> пчелиная нейрофизиология -> интеллект пчелы и возможность реализации самосознания на такой скупой органической базе -> берегите пчел.

Про пчелиное зрение, которое сдвинуто относительно нашего “вверх”, то есть, без красного цвета, зато с ультрафиолетом, я прочитала много в вышеупомянутой книге Эда Йонга, но отсюда почерпнула интересный факт: зрение в ультрафиолетовом диапазоне, скорее всего, развилось у предков пчел задолго до появления цветковых растений, поэтому это уже они подстраивались под опылителей, а не наоборот. Этим, кстати, объясняется, что в дикой природе наших широт так мало красных цветов. Пчелы и шмели не различают красный цвет.

Самая же интересная часть книги описывает, что психика пчел работает, скорее всего, не на простых условных операторах, которые можно было бы ожидать от такой компактной нервной системы, а на гибком самообучении. Вот, например, навигация. Что с пчелами только не делают, чтобы обмануть бедняг: сажают в коробку и отвозят от улья (в пределах зоны облета), запутывая следы, прикрепляют к спине намагниченные иголки, чтобы сбить ориентацию по магнитному полю, крутят, перетаскивают с места на места заметные ориентиры, даже усыпляют на пол дня – чтобы пчела считала, будто бы еще утро, и неправильно интерпретировала положение солнца. Пчелы, конечно, сбиваются, но быстро приходят в себя и летят к улью, каждый раз показывая, что их навигация основана на подробной карте местности, которую они хранят в своей памяти, и ориентации сразу многими способами. Это не условные тригеры, а именно сопоставление карты и территории.

Пчелы учатся простым фокусам типа различения цветов и геометрических форм, а также более сложным вещам. Например, отличать симметричные паттерны от несимметричных, выбирать из ряда все цвета, кроме цвета х, различать человеческие лица (ну, на уровне упрощенных черно-белых картинок). Еще интересней, что пчелы лучше всего учатся у других пчел – если средняя пчела сама по себе осваивает какой-нибудь противоестественный способ добраться до сладкого сиропа, придуманный учеными, методом проб и ошибок, то другие пчелы, наблюдая за ней, схватывают все сразу. Это что, пчелы могут учиться у шмелей!

Автор предлагает идею, что пчела – такое маленькое и недолговечное создание, действующее в сложном мире, что самым элегантным решением было именно строить самообучающуюся систему, а не набор простых триггеров, которые, хоть и требуют меньшей мощности от нервной системы, но никогда не достигают нужной адаптивности.

И второй очень интересный тезис изложен в двенадцатой главе, где разбирается, есть вероятность, что пчела обладает какой-то формой самосознания. Не в антропоморфном смысле, то есть, автор не предлагает подумать, любят ли нас пчелы, или страдает ли пчела кризисом среднего возраста в месяц. Вопрос в том, является ли пчела маленькой летающей нейросетью, внутри которой ничего нет, или она как-то ощущает свое существование, переживает некий субъективный опыт. Представить это себе совершенно невозможно, потому что у нас другая схема тела, органы чувств и мозг, (хотя биохимия имеет много общего: на пчел действуют опиаты, вполне человеческий наркоз, цикл Кребса примерно такой же крутится), но интересно.

Автор говорит, что пчелы проявляют много такого, что, будучи проявленным, собакой, стало бы веским свидетельством за самосознание. У пчел определенно есть некая внутренняя картина мира, к которой они могут возвращаться в памяти – что демонстрируется разнообразием танцев, некоторые из которых происходят и в темном улье. Пчелы накапливают личный опыт и базу знаний. Пчела не пройдет “зеркальный тест”, но его и человеческие дети проходят неравномерно – некоторые месяцев в восемь уже абсолютно точно знают, что за зеркалом нет другой комнаты и другого ребенка, и могут, например, через отражение заметить игрушку, которую не видно с места – и сразу направиться туда, где эта игрушка находится, а не к зеркалу, а некоторые дети в год с небольшим пытаются заглянуть за поверхность и найти, где прячется другой ребенок. При этом, самосознание у человеческих детей включается месяцев в шесть, как мне кажется. А классический зеркальный тест, когда на лоб наносится пятно, и подопытное существо, увидев его в отражении, начинает пытаться стереть, кажется мне очень странным – откуда зебра или дельфин должны знать, что обычно у них нет такого пятна. Но зато пчела оценивает, где находятся границы ее тела и, перед тем, как лезть в незнакомое отверстие, ощупывает его, чтобы не повредить себя. Пчелы строят интегрированные модели окружающих предметов – то есть, однажды изучив простую геометрическую форму только зрительно, могут выделять ее из ряда других в темноте наощупь. Поскольку эксперименты проводились с помощью шариков и кубиков, на которые была или не была нанесена капля сладкого сиропа, то это точно не генетически заложенный инстинкт, в дикой природе пчелы имеют дело с более сложными объектами.

Так вот, тезис. Все живые существа, обладающие восприятием, должны отличать изменение сигнала, которое происходит из-за изменения внешнего сигнала (экзафферентация), от того, что они создают сами, своим движением или действием (реафферентация). Некий предмет, который был маленький, а потом становится все больше и больше в поле зрения, может быть приближающейся человеческой рукой, а может – цветком, на который садится пчела. Чисто технически выглядит это одинаково: объект в поле зрения увеличивается, но разница принципиальная. Ну или – пример из An Immense World: How Animal Senses Reveal the Hidden Realms Around – дождевой червь разделяет совершенно одинаковые, если анализировать чистый сигнал от механорецепторов, прикосновения к коже, которые возникли из-за внешних причин, или из-за того, что это червь ползет и трется о стенки туннеля. В первом случае он начинает извиваться, во втором – продолжает ползти. И так во всем! Если вдруг все начинает переворачиваться, это может быть или сильный ветер, или поворот головы. Почти любая нервная система анализирует одновременно и сенсорный поток и собственные действия животного, сопоставляя их между собой. Морской гребешок с его ста глазками, вероятно, этого не делает – поэтому можно сказать, что он, обладая работающим зрением, на самом деле, не видит.

Может быть, вот этот абсолютно необходимый механизм постоянного сличения внешнего сигнала и собственных действий и есть то, из чего конструируется самосознание. Для такого организма, как дождевой червь, сопоставление можно реализовывать простыми нейронными цепочками. Но для тех, у кого много самых разных сенсорных потоков, много разнообразных способов как-то вести себя, на простые схемы это уже не замкнешь, и самосознание становится удобным интеграционным механизмом. Такой вариант нравится мне гораздо больше, чем идея возникновения самосознания из переживания страдания от боли.

И еще хорошие книжки на смежные темы:

• Про шмелей. Там мало про психику шмелей, зато много про их удивительную жизнь вообще и генетические стратегии.
• Про осьминогов. Тут, как раз, тоже про попытку понять разум существа с принципиально другим устройством тела, нежели у человека, другой средой обитания, даже кровью другого цвета.
• И про самосознание у животных от автора книги об осьминогах. Тут про боль и страдание (которые, как мы знаем, нужно отделять друг от друга) большой кусок.
• Про то, какая биологическая или аппаратно-вычислительная основа необходима и достаточна для появления самосознания. Сильно опирается на теорию Фи с ее схемами и подсчетами. Но увлекательно!
• Немного солоноватая, но классная книга об эволюции живого, которая привела к появлению разума.
• И, еще раз повторюсь, прекрасная работа 2022 года о том, как разные живые существа воспринимают мир через свои органы чувств, и как умвельт пчелы отличается от умвельта человека, крота, жаворнка, паука, хотя все они могут находиться на одном квадратном метре луга одновременно.

The post Их пища – время, медуница, мята appeared first on Prometa.

Одна из лучших книг года. Даже если вы совсем не любите жанр “ребятам о зверятах”, не отшатывайтесь, потому что эта работа Эда Йонга рассказывает нам о нас. Есть метафора сознания как человека в доме, который воспринимает окружающий мир через несколько разных окошек. Даже для того, чтобы понять больше и о мире, и, что не менее интересно, об особенностях и количестве своих “окошек”, полезно хотя бы мысленно побывать в других домах, с другими окнами и амбразурами.

Что вообще может воспринимать живой организм, чисто физически? Можно анализировать химический состав окружающей среды, улавливать электромагнитное излучение, фиксировать механическое воздействие, считывать электромагнитное поле, замерять температуру, наверное, еще регистрировать жесткое излучение. Биология создает из физики замечательно разнообразную жизнь. Например, из фиксации механического воздействия возникает осязание, плюс целый мир неведомых нам объемных ощущений потоков и вихрей в воде, которые мозг рыбы интерпретирует совсем не как касание, потому что прикосновение мы точно локализуем на поверхности своего тела, а рыба, благодаря анализу колебаний воды, получает объемную картину обо всем, что происходит вокруг нее – о препятствиях, о движениях косяка, о поведении добычи или приближении хищника. Это больше похоже на слух или зрение, только вовсе не оно, но и не осязание. Насекомые считывают поверхностные вибрации, общаются с их помощью, привлекают внимание и вводят в заблуждение. У нас же есть слух, который, в общем, тоже сводится к механическому воздействию – продольные волны в воздухе улавливаются барабанной перепонкой и кодируются за счет распределения частот на разные “уровни” волосков во внутреннем ухе.

И почти любой способ воспринимать мир требует большой внутренней обработки. Случаев, когда работает простейшая схема фиксации сигнала – реакции на сигнал намного меньше, чем кажется. Это так, например, у морского гребешка, у которого есть сотня красивых ярко-голубых глазок с настоящим хрусталиком и сетчаткой, которые не подключены ни к какому зрительному центру, а напрямую замкнуты на створки раковины. Морской гребешок буквально смотрит, но не видит, потому что видеть ему нечем, но многие живые существа с более простыми глазами именно видят. Все поступающие сигналы запоминаются и интерпретируются весьма сложным образом – даже если это проделывается нейросетью из нескольких тысяч нейронов. Дождевой червь различает физически одинаковые сигналы от внешнего прикосновения и от того, что он сам касается поверхности земли, когда ползет. Технически это одно и то же, но без внутренней обработки такое восприятие было бы совершенно бесполезно. Кстати, человек обычно не может щекотать сам себя благодаря похожему механизму – нервная система улавливает, что это самопричененный сигнал. А шизофреник может себя щекотать, поскольку болезнь разрушает этот механизм, и внутреннее начинает путаться с внешним – например, внутренняя речь кажется чьим-то чужим голосом.

Или вот зрение. Глаза разных живых существ достаточно похоже устроены, но применятся радикально по-разному. Мускусная утка в полете видит буквально все вокруг – не небольшой конус, как мы, а весь окружающий ее пузырь пространства. Может быть, что-то отдаленно похожее симулируется пилотом самолета, который смотрит на приборы, а для обычного человека – управлением автомобиля, когда с помощью зеркал примерно представляешь себе, что делается еще и сзади и по бокам, но это совсем слабое подобие. Утка просто видит все вокруг. И это практически невозможно себе вообразить. Колибри видит в тысячи раз больше цветов, чем человек, то, что мы считаем ослепительно-ярким зрелищем – лишь небольшая, тусклая грань из возможного. Человек видит с частотой примерно 60 кадров в секунду, а муха – до 350, а черепаха – 20. С точки зрения черепахи, мы двигаемся очень быстро, а для мухи человеческое кино будет занудной презентацией с меееедленным перещелкиванием слайдов. Поэтому ловить муху надо не быстро, все равно не обгонишь, а совсем медленно – постепенно накрывающий ее стакан будет просто частью пейзажа. Это не серия забавных анекдотов, а, скорее, фиксация факта, что одни и те же физические условия могут порождать принципиально разные внутренние миры восприятия – умвельты. Про физику-то понятно, что диапазон воспринимаемых сигналов для живых существ достаточно похож: скажем, гамма-лучи и рентгеновское излучение успешно поглощается атмосферой, поэтому нет смысла его фиксировать, а излучение микроволнового диапазона и радиоизлучение слишком слабое для возбуждения светочувствительных клеток, поэтому все зрячие видят примерно от инфракрасного света до ультрафиолета. Но как они видят – различается радикально.

Боль – не то что бы причисляется к первейшим способам восприятия мира, но имеет большое значение. Как это хорошо описано в другой книге о внутреннем мире разных живых существ, боль может быть стартовой точкой самосознания. Почти у всего живого есть ноцицепция – прямая, незамутненная реакция на потенциально-вредоносное воздействие. Но переживание, восприятие страдания – отдельная штука, как нас и учит буддизм, утверждающий, что боль неизбежна, а страдание – это всегда выбор. Для просветленных и для самых простых, потому что вторые не обладают достаточной мощностью нейросети, чтобы генерировать субъективный опыт мучений, а просветленные научились отделять себя от переживаний. Весь остальной же мир, попадающий в серединку, обречен страдать. По романтическому выражению автора книги, ноцицепция говорит: беги, а боль добавляет: “и больше не попадайся так”. То, что боль – страшно древнее, возможно, самое первое чувство, подкрепляется еще и тем, что опиоиды действуют на всех, от человека до морских слизней, которые разнесены друг от друга сотнями миллионов лет эволюции.

Это сложная и значимая тема, которая (я надеюсь) будет становится все важнее. Чувствует ли боль насекомое, у которого даже нет центра для обработки эмоций, такого как амигдала у людей? Рецепторы ноцицепции фруктовой мушки напрямую связаны с грибовидным телом, которое отвечает за научение, но грибовидное тело связано с остальными регионами мозга всего 21 выводящими нейронами. Значит ли это, что обучение через кнут локализовано у мушки в совсем отдельном блоке, и мушка не страдает, а просто меняет поведение, следуя указанием этого “черного ящика” у себя в мозгу?

Вообще, вся книга кажется мне изумительно близкой к идеям буддизма и полезной для медитаций. Что мы чувствуем? Когда читаешь многочисленные описания того, как видят другие создания, появляется новая возможность всерьез вдуматься, а что видит человек. Что, на самом деле, чувствует человек, если попытаться деконструировать многочисленные механизмы интерпретации и обсчета – метафорически выражаясь, заставить смартфон отдать raw файл, а не то, что алгоритмы склеивают из множество снимков и не дорисовывают фильтрами. При этом помня, что и raw – продукт оптического искажения. Как отделить впечатление от восприятия? Где внешний стимул, и где внутренний. Где ноцицепция, где боль и где страдание?

Еще, пока читала, думала, что, встреть человек инопланетный разум, первое, что надо сделать – это установить строжайшую стену отчуждения между нами и чужими, и общаться только через мега-формализованные протоколы, смешанные из математики и всего опыта юриспруденции, накопленного человечеством. Если уж существа, живущие в одинаковых условиях нашей родной планеты, на самом деле, обитают в принципиально разных мирах, и мы не можем примерить на себя умвельт летучей мыши или рыбы, то чужаки будут невообразимо чужими в своем восприятии и проявлениях. Нам просто нельзя встречаться лицом к лицу.

Не знаю, когда эту книгу будут переводить на русский язык, ха-ха, но, если вы увидите ее на любом из языков, на котором вы читаете, очень советую. Она прелестно написана, с замечательной чистотой и элегантностью слога, и правда дает много пищи для размышления, безотносительно к тому, есть ли в вас что-то от Джерралда Даррелла, готового восхищаться устройством собачьего носа. Ну и бездна занимательных фактоидов еще никому не мешала.

The post Чужие и хищники appeared first on Prometa.

Еще один курс от веселого и хамовитого лингвиста, которому мы обязаны, в том числе, отличной книжкой об истории английских ругательств. Основная сфера научных интересов МакВортера – то, как языки меняются и дрейфуют, в том числе, судьба креольских языков. На этом же сконцентрирована одна из самых интересных его работ – история английского языка Our Magnificent Bastard Tongue: The Untold History of English. Если вы, в принципе, таким интересуетесь, то советую прочитать – там здорово объясняется, почему английский такой, какой он есть – и раскрывается главная тайна, откуда в нем вспомогательный глагол to do.

В этом курсе лекций МакВортер без особых затей последовательно рассказывает обо всех языковых семьях, придерживаясь примерно географического порядка. Потому что, например, только в Папуа Новой Гвинее существует около 750 разных языков, принадлежащих к 12 разных языковым семьям. Курс здоровский:

– мы живем в бедной языковой среде. Говорить на одном языке как родном и знать один иностранный язык для международного общения – это не норма, а исключение в масштабах мира. БОльшая часть человечества в семье и в ближайшем окружении осваивает два-три языка, в школе может учить еще один язык как официальный/литературный, а потом сверху еще говорить на английском. Все эти языки могут быть из разных семей, то есть, знание одного не помогает выучить другой.

– язык – это речь, а письменность, с точки зрения лингвиста, искусственная и вынужденная подпорка под живые слова. Тут, конечно, задумаешься, что, может отвратительные голосовые сообщения и смешные тик-токи еще послужат миру, потому что они сохраняют речь в ее естественном виде.

– столкновения языков, изменение и мутации были всегда, это норма, которая, впрочем, может здорово раздражать. Тем не менее, живому языку положено разрушаться и регенерировать одновременно.

Как люди сделали себе такую сложную и восхитительную конструкцию, уму не постижимо.

The post Празднословный и лукавый appeared first on Prometa.

Лекционный курс о философии юмора, который кажется мне актуальным как раз сейчас, потому что юмор – это не столько источник веселья, сколько механизм преодоления ограничений или смирения с ними. Одно время мне казалось замечательно верным определение, что юмор – это правда и боль, потому что почти любую шутку можно свести к пропорции из этих двух компонент, и не бывает проявления юмора без правды или без прикосновения к чувствительной теме.

Юмор – это некий континуум разных явлений, он не всегда смешной, веселый или забавный, и не все смешное, веселое и забавное связано с юмором. Смешным может быть щенок, но то, как он машет ушами и выполняет неуправляемый рифт, не имеет никакого отношения к юмору. Можно смеяться от радости, качаясь на высоких качелях (не только в детстве, при удачном стечении обстоятельств это срабатывает и для взрослых). Смех вызывается одним из двух принципиально разных нейромеханизмов – через возбуждение гипотоламуса в достаточно специфической ситуации, когда нечто было воспринято как угроза, а оказалось, что нет, это было нестрашно, и в высших отделах головного мозга, через рациональное мышление. То, что смех при щекотке никак не связан с юмором, понятно. Смех очень маленького ребенка при игре в ку-ку – это тоже не юмор. А бессмертная и возрождающаяся в любой комедии шутка про внезапное падение? Это же тоже оно, мгновенная связка ужасной угрозы получить по голове и мгновенный же отскок от того, что получил человечек на экране.

Мы называем хорошую шутку смешной, но смех – больше средство коммуникации, чем оценка качества репризы. У детей это проявление радости и возбуждения, а у взрослых – способ посылать социальный сигнал и устанавливать иерархию. Например, в группе из условного “босса” и “остальных” первый будет смеяться меньше, а вторые больше – и еще больше именно после реплик статусного члена группы. В курсе этого нет, но, как мне представляется, смех в коммуникации мог возникнуть еще и как вариант позы подчинения у животных. Хорошо вооруженные животные, живущие сплоченными группами, типа волков или оленей, самцы которых, в принципе, могут драться до смерти, выработали механизм добровольной сдачи: если более слабый противник примет позу подчинения, второй уже не сможет продолжать нападать. Так регулируется внутригрупповая агрессия и достигается баланс между хорошей организованностью стаи, что помогает при выживании, и лишними потерями молодых здоровых самцов. Это ни в коей мере не значит, что я придерживаюсь вульгарной идеи, будто бы кто с каменной хлеборезкой стоит, тот альфа, а кто улыбается и смеется, тот явно откуда-то из середины латинского алфавита. Конечно же, у людей так грубо все не работает. Но смеяться вместе означает устанавливать хотя бы временное, но равенство. Смеяться над чьей-то шуткой – вежливо.

В теориях юмора – наверное, это полезная часть курса для тех, кто придумывает шутки специально – есть целый набор вариантов:

• теория подчиненности. Тот, кто шутит, тот предлагает посмеяться над собой и блокирует этим возможную прямую агрессию.
• теория превосходства. Шутка как коммуникативный механизм без прямой агрессии продемонстрировать свой более высокий статус и посмеяться над кем-то
• теория игры. Шутка это не правда, но и не ложь, не работа, но и не безделье – она выводит всех участников в некое специальное пространство игры, где действуют свои правила.
• теория разрядки: когда нечто страшное или мобилизующее силы на драку оказывается безобидным, напряжение сбрасывается через смех. И когда нечто плохое происходит не со зрителем, а с персонажем комедии положений, это тоже смешно, потому что напряжение возникает даже при наблюдении за опасностью.
• теория несоответствия: смешно, когда нечто оказывается совершенно неожиданным и несоответствующим ранее заданному контексту. Когда Красотка говорит какой-то богатой старухе в бриллиантах, что опера ей так понравилась, что она чуть не уписалась от восторга, это вполне себе гэг.
• теория остроумия – ловкое сочетание несочетаемого, игра слов и живой парадокс тоже считается проявлением чувства юмора.

И отдельно важная часть курса посвящена морали. Над чем позволительно смеяться? Так ли обстоит дело, что некорректная смешная шутка намного лучше, чем некорректная не смешная шутка, потому что единственный смысл второй – сказать что-то обидное, обернув это в социально-приемлемую оболочку? Допустимы ли этнические шутки, если ты сам принадлежишь к этому этносу? Или тоже нет, потому что можно быть условным хоббитом и вредить всем хоббитам своими дурацкими шутками, укрепляющими стереотипное представление о них? Является оскорбление, обернутое в шутку, более тяжким, чем прямое высказывание?

Хороший курс, который даже не слишком портят многочисленные анекдоты среднего возраста. Наверное, тем, кто профессионально шутит, интересно послушать. Я думаю, что идеальная шутка – это та, которая мгновенно порождена контекстом и имеет смысл именно в моменте и для тех людей, которые находятся здесь и сейчас. Правда, такие шутки почти невозможно зафиксировать или воспроизвести, но тем лучше.

The post Смех и причины appeared first on Prometa.

Книга о том, что народная поговорка “хоть горшком назови, только в печь не сажай” глубоко неверна. Автор утверждает, что названия имеют большое значение, и все культы и квазикульты просто очень правильно погружают неофитов в свой язык, который, по сути, одинаков и у адских гуру деструктивных сект, и у MLM-компаний типа Amway.

Отец автора провел часть своего детства в одном из довольно жестких американских культов, сама Аманда как-то получила личный опыт попадания в воронку продаж саентологов, а еще она провела много интервью с теми, кто был в секте или в одном из коммерческих квазикультов. Она считает, что никакого зловещего промывания мозгов, гипноза или накачивания наркотиками даже в самых радикальных сектах нет, главный инструмент любого такого контроля – именно язык, причем, даже не зажигательные речи гуру, а постоянное использование специально сконструированной речи.

Язык фанатизма переименовывает многие вещи удобным для задач гуру образом. Например, в самых радикальных случаях, в сектах, члены которых совершали массовые самоубийства, люди переворачивали полностью то, как они говорят, и коллективно подолгу обсуждали все это, называя смерть – возвышением, самоубийство – освобождением, репетиции коллективного самоубийства – “белыми ночами”, и так далее. В MLM распространитель товаров и рекрутер новых распространителей называется предпринимателем, директором и боссом. И, в общем, это явления одного порядка, потому что именование имеет над человеком волшебную власть, если хотя бы немного раскрыться ему.

У переименований есть много использований: замаскировать что-то плохое или ужасное под хорошее и желаемое. БОльшая часть MLM – это вытягивание денег из участников и вовлечение их в рекрутинг новых членов. И все, все на входе понимают, что это такое, но достаточно долгий контакт с этим измененным языком, где введена подмена понятий, заставляет некоторую часть людей считать, что вот это – предпринимательство и путь к независимости. Не распространитель, а бизнесмен! Там есть много способов внедрять понятия: через встречи, давление коллектива, бомбардировку входящими сигналами, разжигание алчности – и, что отдельно важно, насаждения противопоставления “своих” и “чужих”.

Это прям взлом мозга, который эволюционно запрограммирован держаться своих и с подозрением относиться к чужакам. Все культы интенсивно используют этот древний баг: в первую очередь свои именуются одним словом, а чужие – другим, а дальше это поддерживается изо всех сил. Начинающий распространитель косметики или кастрюль будет называться будущим миллионером и директором, а все остальные – узколобыми офисными рабами. Будущие жертвы безумного гуру – перерожденные, освобожденные и адепты, а их сомневающиеся друзья и родственники – существа низких вибраций.

Переименовать все – страшно действенный метод. Одна из женщин, которая давала интервью автору о своем обширном саентологическом прошлом, рассказывает, что и много лет после выхода из сообщества она мгновенно распознает саентологов или бывших саентологов по характерным терминам и даже построению фраз – и они ее тоже узнают, хотя она все эти годы пытается искоренить у себя весь сленг. У саентологов это лихо поставлено, их словари насчитывают тысячи понятий, которые все надо выучивать и знать. Метод универсальный, им пользуются не только культы-культы, но и, скажем, организации, где надо много работать за зарплату ниже рынка: там будет много сокращений, много специфических разных подмен понятий, и даже, скажем, клиентов или руководителей, будут называть за глаза не по имени (и не по обидному прозвищу или там “шеф”), а специальными аббревиатурами.

Еще есть такая неотразимая штука как блокирующие банальности. Ну там “Правда – это конструкт”, “Не давай страху управлять собой”, “Не болит – не растет”, “Трудности проверяют твою готовность”, “Этот путь не для слабаков”, “Не иди вслед за стадом”, “В масштабе космических вибраций это не имеет значения”, “Правильно сформулированное желание всегда исполняется”, “Вселенная дает тебе все, что нужно”. Речь фанатиков забита такими фразочками, после которых бессмысленно продолжать диалог, что хуже всего – внутренний диалог тоже. Многозначительной банальностью можно заткнуть любую попытку возразить: “у нас просто нет доступа ко всей информации”, “исторический процесс устроен сложнее, чем кажется”, “это все часть большой стратегии”. И тоже не всегда банальности говорят те, кто хотят, чтобы вы немедленно отписали на них свою квартиру и пошли просить подаяние в пользу гуру. Так много кто делает.

Тех, кто использует язык фанатизма и чисто сектантские приемы больше, чем кажется. В десятых годах в США и у нас развелось удивительное количество околоспортивных мини-культов, которые делали все – и жесткое вовлечение, и раздувание чувства избранности, и противопоставление сильных и мускулистых себя ленивым мешкам с жиром, то есть, остальному человечеству, и схемы удержания тех, кто пытается соскочить. Какое-то время назад читала несколько душераздирающих материалов об интенсивах для молодых мужчин, где будущие спартанцы делали какие-то безумные вещи типа сотен берпи или марафонов без подготовки. Некоторые участники не сдавались до сердечных приступов, но все, что их держало там – это сконструированный информационный пузырь. Очень интересно рассказывается про многочисленные йога-пирамиды, участники которых вовлекаются в цепочки тренингов, каждый из которых вроде бы должен сделать человека настоящим сертифицированным тренером и дать отличную работу, но нет.

Автор об этом не пишет, но инфобизнес кажется мне наполненным языком фанатизма. Не весь, конечно, но многие дорогие и популярные курсы строятся именно на нем. Тех, кто купит курс, называют семьей, стаей и бандой, остальных – ждунами, сомневающимися, людьми без готовности к переменам. Какие-то простые вещи типа домашней физкультуры становятся преображением тела, SMM – созданием машины продаж в социальных сетях, сборник советов по финансовой грамотности – путем к абсолютному изобилию. Внутри там тоже много чисто культовых приемов: участников поощряют поставить в своей биографии в соцсети что-нибудь вроде “ученик такого-то потока курса такого-то гуру”, все хвалят друг друга неимоверно, для всего есть своя запутанная терминология, а, кто не очень доволен, тот просто закрыт для восприятия нового или слаб.

И вот что еще интересно – обычно представляется, что целевая аудитория всех сект, бизнес-пирамид, где надо купить восемь коробок витаминов для похудения и завлечь пять друзей, интернет-инфлюэнсеров, вещающих про обогащение через подключение к квантовым полям – это либо отчаявшиеся и несчастные люди, либо тупые и необразованные. Или там “внушаемые”. А вот и нет. Бывшие рекрутеры адских сект рассказывают, что их целью всегда были сильные люди с активной жизненной позицией, желательно, еще и стремящиеся к поиску смысла. Они становятся отличными сектантами. Клиентура рассказчиках о квантовых полях в еде или еще где – образованные люди. Люди с невысоким уровнем образования предпочитают историю об НЛО и тайных обществах, с высшим – нью-эйдж. Вообще, чем больше человек готов читать и слушать, чем развитей у него чувство слова, тем сильнее им управляет текст. Правильно Нил Стивенсон в раннем романе “Лавина” писал: язык – это вирус мозга.

В каждом из нас есть мягкое, уязвимое место для языка фанатизма, потому что он подрубается к основам психики. Важно почаще оглядываться на себя: нет ли приятного ощущения принадлежности к узкому кругу избранных, не слишком ли много странных и вычурных замен простым обыкновенным словам, не выскакивают ли автоматические клише на любые сомнения в том, что ты делаешь.

The post Как скажешь appeared first on Prometa.

Эскапистское чтение, мешок которого неспособен утаить шило – дочь поэта Тютчева служит при дворе фрейлиной цесаревны Марии Федоровны и разнообразно всех осуждает за дурные манеры, а за кадром идет крымская война.

Мемуары переводные, сама Тютчева писала их по французски, перевод удачный. Ее взяли ко двору, в том числе, за немецкое воспитание (до 18 лет Тютчева жила в Германии), хорошее образование и порядочность – надо было разбавить хорошеньких фрейлин, с которыми все время происходили разные истории, после которых фрейлин приходилось отправлять за границу. Потом уже императрица Мария Федоровна (видимо, утомившееся тяжеловесной добродетелью) поручает Тютчевой воспитание двоих своих детей, что делает ее совершеннейшей Джен Эйр – некрасивой резкой гувернанткой, которая из-за занавески смотрит на светский угар.

Там много разнообразных анекдотов – как император после христосования с подданными идет отмывать черное от поцелуев лицо, а императрица – черную от поцелуев руку, как на балу у французского посланника с люстр на людей лился расплавленный воск от свечей и прочие историйки. Тютчева правда ужасно вредная и ироничная, сыпет заметками типа “нет ничего безобразней и печальней женщины в бальном платье при свете дня. Это истина, вышедшая со дна колодца” – а ведь это многое объясняет. Понятно, что романная красота героинь с мраморными плечами – еще результат свечного освещения. Как до того, как Тютчева начала заведовать детскими, на наряды маленькой великой княжны потратили 2405 рублей за несколько месяцев, а после – 909 рублей за тот же срок, а расходы на извозчиков упали с 45 рублей в месяц до 3-4 рублей. Вот ее, верно, не любили! Или как на каждой церемонии император и императрица плыли в волшебном очарованном пузыре, а вокруг толпа из придворных и приглашенных была такая, что саму Тютчеву однажды помяли до невозможности нормально дышать неделю, а с Долгоруковой сорвали платье.

Двор под взглядом Тютчевой живет придурковатой и многодельной жизнью, наполненной крайне возвышенными сложными церемониями, спиритическими сеансами, бесконечным чаепитием. Это как “Даунтонское аббатство” на стероидах, такая же смена красивых сцен, только помноженная на абсолютную власть и богатство. И основная эмоция воспоминаний сложная и важная – Анна Тютчева в силу своего воспитания безусловно считает царственную чету и их многочисленных родственников полубогами, осиянных особой небесной благодатью. Но еще она удивительно рациональный человек, в добавок, отделенный от двора заграничным воспитанием и отсутствием больших светских амбиций, поэтому абсолютно человеческую слабость, а местами, так и мелкость императорской семьи не видеть не может. Непрерывная умственная попытка обустроить это двоемыслие, примирить виртуальную реальность с обожанием Марии Федоровны и просто реальность, описанная в дневниках и воспоминаниях, делает текст совершенно прекрасным.

И отдельно – поражает, как же у нас мало классной исторической беллетристики. Сюжеты бешеные: например, Мария Николаевна, дочь императора Николая венчается тайным браком за графа Строганова, но все, включая цесаревича и цесаревну, трясутся, что император об этом узнает, потому что после этого он бы неминуема отправил графа на Кавказ воевать и, желательно, погибнуть как можно скорее, а дочку натурально определил бы в монастырь. Они там, всей большой дисфункциональной семьей, из этой малоприятной ситуации годами выкручиваются. Бесконечное количество сюжетов для прекрасных романов есть, и все же описаны!

The post Джен Эйр при дворе Александра II appeared first on Prometa.

По большому счету, эта книга должна была быть работой по философии науки – как твидовые британские джентельмены-ученые придумали евгенику, и придумывали они ее, опираясь на передовые идеи своего времени, даже на обширные собранные данные, но такая страшная хтонь получилась. Дарвин сделал популярной теорию эволюции и “выживания наиболее приспособленного”. Кузен Дарвина, Фрэнсис Галтон – на вид так абсолютно “объективный” ученый, основной областью его научных интересов была вообще матстатистика, то есть, то, что должно защищать мягкий человеческий разум от его же неспособности к объективному анализу – так вот, Галтон впечатлился дарвинизмом и предположил, что в нем лежит возможность существенно улучшить людей, если увеличить численность потомства более приспособленных и сократить плодовитость менее приспособленных. Это простое построение взорвало сознание многих людей и принесло неисчислимые страдания.

Почти любой американский или европейский деятель начала прошлого века, как минимум, заигрывал с идеей улучшения рода человеческого, которого можно добиться, если немедленно повоздействовать на жизни других людей – одних заставить образовывать правильные пары, другим запретить, третьим стерилизовать, четвертых сразу вывести за пределы генетического пула относительно гуманным способом. Американские бароны-разбойники особенно полюбили евгенику и щедро финансировали исследования – Карнеги, Рокфеллер, Харриман. Рокфеллер так еще и исследовательским центрам в Германии направлял серьезные суммы. Потом их евгенические лаборатории переименовали поприличней, и они продолжили свою работу как вполне уважаемые исследовательские центры в области генетики.

Александр Белл страшно опасался, что глухие переженятся, а потом захватят мир. Джек Лондон считал, что тоже да, надо бы размножаться сильным, а не тем, кто ему не нравится. Черчилль был редким расистом и большим сторонником евгеники – что довольно занятно, учитывая его роль в борьбе с фашизмом. Да толпы симпатичных на вид людей искреннее считали, что определенным людям стоит немедленно прекратить рожать. В общем, это и есть отличительный признак евгеники: если нормальные люди идут к генетикам, чтобы оценить риски для своих потенциальных детей и принять решения для себя, то улучшатели человечества распоряжаются судьбой тех, до кого могут добраться – кого-нибудь, кто уже поражен в правах и находится в уязвимом положении.

При этом, сами евгеники часто не выдержали бы приема собственного лекарства. Черчилль, например, был подвержен приступам жестоких депрессий и страдал от алкоголизма. Таких же, как он, только бедных и бесправных, в США стерилизовали, а в нацистской Германии убивали.

Огромное влияние на евгеническую мысль оказывал общий восторг перед античным миром. Гиббон вовремя написал свой “Упадок и разрушение Римской Империи”, и все такие: оооооо, сейчас варвары нас всех съедят, таких красивых. Фантазия о великом звучном Риме, противостоящем грязнорылым ордам, возбуждала людей девятнадцатого века куда сильнее, чем самих древних римлян. Тем, надо отдать им должное, цвет кожи не казался особенно важной характеристикой человека. И даже история про спартанцев и скалу – выдумка Плутахра, причем, задуманная совсем не как комплимент.

Что еще меня поражает – так это то, что мир всегда един и страдает от разных поветрий разом. Иногда кажется, что есть вот отдельная жуткая страна-изгой, которая заводит у себя людоедские порядки, но очень часто, если приглядеться, то оказывается, что это везде так было. США и Канада не создавали лагерей смерти для неподходящих людей, но насильственные стерилизации индейцев, алкоголиков, душевнобольных, просто каких-то не очень приятных людей, эпилептиков, “слабых умом”, проституток, преступников были абсолютно массовыми, с законодательной фиксацией.

Вот в чем проблема книги, так это в том, что автор – генетик, но эту свою компетенцию разворачивает не полностью. А подготовки в области истории и философии науки ему недостает. Правда же страшно интересно, как соотносится чистое, фактическое знание – и дикие построения. И как довольно абстрактная теория, например, теория эволюционного развития может врываться в идеологию и становиться инструментом политики.

Интересные выводы “по специальности” автора есть во второй части. Обширные программы отбора людей так или иначе были реализованы. Например, американское рабство целиком было такой программой: не все чернокожие пленники могли выдержать плавание через океан, и дальше на плантациях, очевидно, был отбор по определенным качествам. И так несколько поколений. А потомки чернокожих рабов не отличаются от потомков чернокожих людей, которые никогда не были в рабстве.

Вообще, с точки зрения генетика в евгенике много завирального. Идея сохранения чистоты северной расы ложна, потому что северной расы нет как таковой. Направленный отбор – штука сложная, потому что никакой признак не определяется одним геном. Даже цвет глаз зависит от работы почти двухсот генов, каждый из которых кодирует какие-то еще процессы. Рост тоже нетривиальная характеристика. А уж уровень интеллекта совсем трудно свести к каким-то признакам, по которым можно отбирать. И многие признаки сцеплены с другими, которые уже не так желательны – это видно по собакам, которых как раз здорово успели поселекционировать. Идеальной породы нет, и даже служебные собаки имеют свои проблемы, плюс в каждом помете надо быть готовым выбраковывать щенков. Если уж говорить о породах, в которых прицельно отбирали по одному признаку, то большая часть из них стали очень странными созданиями. Людям такого не пожелаешь.

В общем, самое главное – это не сходить с дороги ценностей гуманизма, права на личную автономию, свобод и прав человека. Прошлое показывает, что в любой момент, в самую просвещенную эпоху человечество может поддаться еще одному безумию. Как сказали в новой “Матрице”, ни одна история не заканчивается. Плюс – математики, стоит им отвлечься от математики, становятся авторами безумных и захватывающих идей.

Про евгеников-любителей еще можно почитать:

• совершенно захватывающая биография Алесандра Белла, который и телефон-то свой придумал, только чтобы уже перейти к тому, что считал самым главным в своей жизни: вопросам обучения неслышащих людей звуковой речи. Его мать и жена были глухими, а знаменитая Хелен Келлер – одна из первых слепоглухонемых, получивших образование, училась у его же ученицы.
• биография забытого ученого-систематика рыб Дэвида Джордана, который тоже был популярным деятелем в области евгеники, а еще, очень может быть, отравил основательницу Стэнфордского университета стрихнином.
• биография Менгеле, тоже с элементами детектива.

The post Деревня, где скучал евгеник appeared first on Prometa.

“Анна Каренина” похожа на “Звездные войны”: во-первых, даже те, кто не знакомился лично с этой историей или прошел по касательной, все равно знают, в чем там дело. Во-вторых, “Анна Каренина” – такая же объемлющая вселенная, как далекая-далекая галактика, такая же густонаселенная, просторная и гостеприимная. Очень изменчивая, каждый раз что-то новое будет. При этом, роман не то что бы огромный. Я в воскресенье, после того, как прочитала новую книгу Басинского, просто на минуточку заглянула, хопа – и уже 27% от книги, и тень Вронского преследует Анну в петербургских гостиных. Но изнутри текст намного больше, чем снаружи. И, повторюсь, всегда разный. Я читала “Анну Каренину” несчетное количество раз – начиная с возраста, когда восемнадцатилетняя Кити казалась мне весьма взрослой девушкой, и вот сейчас, приближаясь годами к Каренину. И вовсе он был не старый!

“Подлинная история Анны Карениной”, в отличие от всех остальных книг Басинского о Толстом (по тегу Л.Н. Толстой у меня небольшая толстововедческая библиотека) хорошо будет читаться теми, которые хорошо знакомы с текстом романа и отлично помнят, кто такая Лидия Ивановна или Кознышев. Тогда размышление Басинского, в котором есть много детективного начала – кто убил Анну буквально – приходятся очень кстати. Остальные все книги, от канонического “Бегства из рая” до узкоспециализированного “Льва против Льва” можно читать совершенно отдельно, ничего о Толстом не зная, и будет прекрасно. Но людей, внимательно прочитавших “Анну Каренину” много раз, прихватив черновики и обширную критику, у нас много, потому что, повторюсь, это такие “Звездные войны”. В любой момент можно что-то чирикнуть про АК, и тут завяжется обстоятельный спор, была ли Анна развратной наркоманкой или чистой душой, пострадавшей из-за своей правдивости. Вся книга Басинского – как такой спор или разговор с особенно просвещенным собеседником.

Автор сконцентрирован только на линии Анны и, не лишая ее субъектности и своей воли, выводит троих “обвиняемых” в гибели героини. Первая из них – старая графиня Вронская, мать Алексея Вронская, которой, как когда-то тетке самого Толстого, казалось, что молодому человеку была бы полезна связь с блестящей светской женщиной. Тут стоит вспомнить, что Вронский – совсем молодой человек с блестящим дворцовым воспитанием, безупречно умеющий держать себя, но его ближайший круг – товарищи по полку и женщины полусвета. Мать нисколько не порицает этого образа жизни, находя его вполне естественным, но понимает, что любой баронессе Шильтон до настоящей аристократки, как до неба. И Анна была идеальна – из очень хорошей семьи (урожденная княжна Облонская), прелестная и умная, но не слишком богатая или влиятельная, с маленьким любимым ребенком, и муж – чиновник, который точно будет заботиться о сохранении приличий, без скандалов и драм. Эту фразу Вронской про полезность светской связи я хорошо помнила и раньше, но роль старой графини никогда не казалась мне сколько-нибудь активной. А она и правда могла быть инициатором всех последующих событий!

Вронский и Анна были знакомы до встречи на вокзале, но не замечали друг друга, он не выделял ее среди почтенных матрон, для нее Вронский был еще один мальчик-офицер. Но княгиня так расхвалила сына за время пути – и как он делает успехи при дворе, и как спас утопающую, и как хотел отдать свою часть наследства брату, что при случайном столкновении в коридоре поезда Анна взглянула на него с теплом и интересом, и этого – наведенного материнским восторгом старой княгини – блеска глаз оказалось совершенно достаточным, чтобы Вронский тоже взглянул на нее. Потом княгиня сказала еще несколько точных слов, прощаясь, которые читатель слышит, и, возможно, что-то, чего мы не знаем.

Княгиня Бетси и бесфамильная Лидия Ивановна тоже постарались, причем не без скрытого злого умысла, но не об этом я хотела бы сейчас написать.

Мне всегда странно было, что Толстой вообще начал писать такую жанровую прозу, великосветский роман, населенный всеми его знакомыми сразу, скандальный – про секс, суицид, наркотики, контрацепцию, крестьянский вопрос, новые технологии, модные философские разговоры – Пелевин времен расцвета, когда каждую осень можно его было читать, радуясь узнаванию. Может быть, отправной точкой и правда была его довольно циничная поездка посмотреть на тело самоубийцы – экономки и любовницы соседа, бросившейся под поезд после того, как тот ее оставил. Толстой же сдержанный, но кровавый автор, у него почти во всех больших вещах есть откровенная расчлененка. Он не эксплуатирует эту слишком уж броскую тему, но понимает ее силу. От ужасного зрелища растерзанного тела молодой женщины он мог развернуть сюжет в обратную сторону, вспомнив – ну как не вспомнить – Госпожу Бовари, и переведя все в сферу высшего света, хорошо ему знакомого, в отличие от жизни прислуги. И, как мне кажется, расчетливо писал бестселлер.

А потом получилось очень интересно: он вывел в романе себя через Константина Левина, но Левин там еще не весь Толстой, потому что Анна Каренина – тоже его автопортрет. История ухода из образцовой семьи с перечеркиванием всего хорошего и дорогого, что осталось позади – это история перемещения фокуса внимания Толстого от жены и детей к Черткову. Со всеми этими неприятными дрязгами вокруг завещания, которые сложились комедийно похожи на интригу вокруг чемоданчика с завещанием старого графа Безухого из “Войны и мира” и трагически похожи на ходящий кругами в тупик развод Карениных. И еще один уход, уже от новой “семьи”, по железной дороге, которая сгубила и Анну, и Толстого. Конечно, он писал с сверхъестественной точностью про свою героиню, которую полюбил, хотя она не была похожа ни на кого из его близкого окружения – ни на Софью Андреевну, ни на Татьяну Кузьминскую, только на дочь Пушкина, Марию Гартунг, и то исключительно внешне. Но, создавая этот образ почти с нуля, не списывая, как Наташу Ростову, например, он создал его из себя.

Толстой бы никогда не сказал, как Флобер, “Анна – это я”, а было бы правдой. Разве что там половина населения романа – Толстой. И Вронский – тоже Толстой времен юности, каким бы он хотел тогда быть – безупречным, никогда не смешным и не нелепым, красивым. И несчастная кобыла Фру-фру тоже Толстой. Про Фру-фру с изумлением узнала, что кличка взята из французской комедии и означает то ли шум шелкового платья, то ли подушечку над турнюром, которая размещалась непосредственно на пояснице модной дамы. Я думала, имена породистых лошадей всегда происходят из комбинации имен родителей, и, скажем, победивший на тех офицерских скачках Гладиатор, мог бы быть потомком Глашатая и Дианы, как-то так. Но Фру-фру! Как они лошадь с таким игривым именем вообще вывели на глаза императора.

И да, на это прочтение у Вронского правда выросла борода. Никогда этого раньше не замечала, увидела в тексте книги и поразилась, неужели правда. Бородатый Вронский, подумать только! В “Анне Карениной” столько нового каждый раз, что иногда я думаю – если прочитаю еще раз, она не успеет отбросить красный мешочек с руки, который мешал ей броситься под поезд, состав уйдет, и Анна придумает, что делать дальше.

The post Анна Каренина. Бегство из рая appeared first on Prometa.

Тонкая и элегантная книга о богатом внутреннем мире живых клеток. Что “воспринимает”, “знает” и “помнит” бактерия или отдельная клетка многоклеточного организма? Опасный заход, который запросто может привести или к панпсихизму с объявлением всех кишечных палочек думающими чувствующими существами, или к вульгарному механистическому подходу. Но у автора получилось удержать равновесие и просто рассказать, как можно рассматривать жизнь клетки с точки зрения ее работы с информацией. Я бы не стала читать эту работу, если бы не регалии Денниса Брея, который является вполне нормальным, признанным академическим биологом, профессором, автором публикаций в рецензируемых журналах. Регалии не страхуют человека от порождения замысловатых и завиральных идей, но обычно в своей области он остается тверд, а тягу к причудливым выводам реализуют на соседних полянах.

В лучших главах книги автор рисует фантастическую картину жизни клетки – миллиарды сложных белковых молекул, у каждой из которых есть уникальный “интерфейс”, регулирующий взаимодействие с другими молекулами. Про некоторые из них можно очень грубо сказать, что они могут выполнять функции элементарных ячеек памяти, а также за счет присоединения и отсоединения энзимов над этими значениями могут выполняться основные логические операции. Молекулы белка в комплекте с энзимами делают примерно тоже самое, что транзисторы, а раньше – электрические лампы. Одно есть отличие: транзисторы и лампы находятся там, куда их поставили, и на входящий сигнал реагируют единообразно. С клеточными механизмами сложнее – там играет большую роль случайность броуновского движения. Чаще всего энзим присоединяется, куда надо, и каскад реакций продолжается. А иногда – нет, потому что это, все-таки, стохастический процесс. Но эта неполная предопределенность делает живое только устойчивей.

В книге приводится несколько примеров каскадов реакций, стартующих от рецептора: когда во внешней среде появляется появляется целевая для этого рецептора молекула, он ее присоединяет к себе, а на другом конце выдает некое изменение, которое улавливается следующей целевой молекулой и дальше ведет к неким действиям со стороны клеточной машинерии. Это абсолютно невозможно пересказать – автор-то пересказывает огромный пласт фактических знаний, которые у него есть, но замечательно интересно читать. Трудно поверить, что наша жизнь висит на таких тонких ниточках – подобных реакций в каждой клетке каждую секунду идут… не знаю, тысячи, десятки тысяч, а все же сводится к тому, вдохнешь еще раз или нет.

У кишечной палочки около десяти тысяч рецепторов, которые меряют концентрацию разных веществ в окружающей среде. Еще у нее есть пять-шесть “моторов”, разбросанных по поверхности, каждый из них способен создавать вращательный момент жгутику. Мотор – буквально ротор, собранный из белковых молекул, его вращает поток протонов, втекающий в нижний слой мембраны через восемь специализированных протеиновых за счет разности потенциалов. Я отдельно посмотрела ролик с схемой, он поражает тем, что движение жгутиков сводятся, в конечном итоге, к маленькому моторчику, собранному буквально из молекул – такой же моторчик может быть и в заводной игрушке. То, как бактерия “запоминает” и “решает” тоже сводится к “игрушечным” соединениями и разъединениям белков, кажется, что такое можно чуть ли не на лего смоделировать. Но количество подобных реакций таково, что отрицает всякую возможность точного анализа.

И это у бактерий. Эукариоты – крупные клетки с ядром и множеством других органелл устроены радикально сложнее маленьких бактерий (в конце концов, каждая клетка животного содержит в себе множество бывших бактерий – митохондрий, который сохранили свой отдельный геном, отбросив все функции, кроме выработки энергии), у них тоже все процессы завязаны на работу молекулярных машин, вычислительная мощность клетки еще больше, а любое многоклеточное состоит из невероятного количества отдельных клеток (человек – примерно из 50 триллионов).

И тут автор говорит нам: если протеиновые молекулы с энзимами могут служить основой для базовых логических операций, то из них могут быть сформированы конгломераты для обсчета нужных для клетки алгоритмов, хранения какой-то информации (например, о том, какова была концентрация определенных молекул в среде некоторое время назад), делать оптимальный выбор из нескольких вариантов – вести себя. В сообществах информационная работа становится более сложной – даже бактерии, которым до основы многоклеточной жизни, клеток-эукариотов, по сложности – как до неба, весьма кооперативно себя ведут, когда образуют, например, бактериальные пленки. Сверху такие пленки покрыты прочным полимером, который держит всех на одном месте, в случае нехватки питания часть клеток гибнет, они там обмениваются химическими сигналами и иногда могут даже “делиться” разными продуктами метаболизма между собой. Налет на зубах, кстати, представляет собой бактериальную пленку, довольно сложно устроенную.

Изумительно интересно, как мягкое и хаотическое действительно формирует из себя wetware, основу для буквально цифровых вычислений. ДНК работает не как аналоговая, а как цифровая система записи и обработки информации. Многие реакции тоже цифровые, бинарные. Отдельно здорово вспомнить, что именно это когда-то предсказывал Шредингер в своей совсем уже поздней работе о том, что такое жизнь – ДНК тогда еще не открыли, но он предположил, что наследственная информация должна кодироваться и передаваться.

И то, что жизнь кодируема, заставляет задуматься о ее моделировании в чисто цифровом виде. Но тут уж вступают в силу ограничения сложности системы неизбежная неопределенность, которая порождается природой этих клеточных реакций – вроде оно и идет вполне жестким, заданным каскадом, а вот и не всегда. Это по-своему очень приятно.

The post Кваковый компьютер appeared first on Prometa.

Новый длинный роман от автора “Маленькой жизни”, в котором Янагихара поддает одновременно Генри Джеймса, Дэвида Митчелла и Маргаретт Этвуд. Я дальше напишу без спойлеров, но они и не важны – с поворотами сюжета там все понятно с самого начала каждой части.

Как мне кажется, в продажах роман не получил особого успеха, в списке бестселлеров NYT он есть только в категории “фикшн в жестком переплете”, и то на десятом месте, обсуждают его немного, и даже отзывов на Амазоне мало. Много пишут, что роман скучноват. То, что его покупают в жестком переплете больше всего, означает, что это типичная “большая умная книга для лучшей версии себя”, есть такой отдельный сорт книг, к которым люди тянутся с идеей прочитать однажды и просветиться, а на самом деле, в форме самонаказания – чтобы толстый строгий корешок укоризненно смотрел с полки или, что еще хуже, с тумбочки около кровати, жирно намекая на бездарно растраченные ресурсы – двадцатку и целую жизнь.

Между тем, “В рай” – вполне себе отличное чтение, немного более сложно устроенное, чем кажется на первый взгляд. Я взяла его в аудиоверсии, которая прекрасно начитана коллективом, одобренных самой Янагихарой – в частности, для нее было важно, чтобы отдельные части читал кто-то, кто знает гавайский язык и может правильно произносить нужные слова.

Янагихара по своей авторской природе – Карабас-Барабас, который строит маленький театрик и населяет его красивыми куклами, с которыми можно проводить любые эксперименты. Гамлет? Он должен быть бледным, Каин? Он должен быть грубым. Недаром, кстати, крайне успешная “Маленькая жизнь” не экранизирована, но существует в виде театральной постановки. В новом романе эта особенность автора особенно заметна: в центре сцены стоит дом на Вашингтонской площади, который в разных актах мы видим в разные времена – в 1893, 1993, 2050-х годах, 2070-х, 2093. Дом населяют герои с повторяющимися именами Дэвид, Чарльз, Эдвард и повторяющимися фамилиями Бингем, Бишоп, Гриффин.

Это ужасно искусственное построение, которое показывает, что времена бывают разные, а люди всегда примерно одинаковые. В 1893 у Янагихары позолоченная эпоха невинности и близкий к тексту пересказ романа Генри Джеймса “Вашингтонская площадь”, Нью-Йорк – один из свободных штатов, в которых созданы все условия для всеобщего процветания, без рабства и подавления личных свобод, а в 2093 на том же месте развернута классическая антиутопия и тоже довольно узнаваемое переложение “Заветов” Этвуд, сильно сдобренное печальными думами, которые Янагихара успела накопить во время карантина. Впрочем, в одном из интервью она сообщает, что описание жизни несчастных простых коротышек, за которыми постоянно следят, и талончики на покупку конины, собачатины и нутрии дают совсем скупо, помогло ей весной 2020, придав ощущения контроля хотя бы над выдуманным миром.

Текст правда может восприниматься как слишком медленное, слишком предсказуемое повествование (мы же знаем, чем такие истории заканчиваются). Отдельные части – как, например, история из 1993 года, может вообще выламываться из общей логики. Но, когда проводишь с этой книгой много времени, в аудиоверсии она занимает 28 часов – как сезон сериала, читать ее, наверное, часов пятадцать, то через не слишком закрученные сюжеты и почти невидимые, тонкие связи разрозненных частей истории проникаешься авторским убеждением, что Дэвиды, Чарльзы и Эдварды совершенно непринужденно могут превратить очарованный мир 1893 года, который, казалось бы, может перейти только в улучшенную версию современности, в скудный и жестокий военный режим 2093. Тут можно, конечно, возразить, что климатический кризис и серия жестоких пандемий способствуют заворачиванию гаек, но в мире Янагихары “свободные штаты” всегда были особенными – и к концу двадцать первого века только в них-то и сложилась антиутопия, потому что особенность она такая, жестокая штука. Неособенная, скучная Великобритания выстояла без концлагерей и запрета на чтение книг.

Карабас-барабасность Янагихары проявляется еще и в том, что ей интересно разбирать самые важные человеческие отношения – романтическую любовь и любовь между ребенком и родителем, но она не может или не хочет писать о базовом варианте этих отношений: между мужчиной и женщиной и между биологическими родителями и детьми. Это, как в викторианской Англии порядочные женщины показывали врачу, где у них болит, на специальной кукле, а не на себе. Может, байка, но показательно же. Янагихара тоже показывает, где болит, на своих куклах – и для еще большего отстранения, на парах из мужчины и мужчины, а также на дедушках и внуках, когда дедушки берут на себя функцию родителя. Матери у нее всегда или кукушки или мертвые, а отцы – или инфантильные, или мертвые, или крайне неудачливые в своем отцовстве. Зато дедушки и одна бабушка весьма вовлеченные, заменяющие внукам все родительские фигуры разом.

Я думаю, что природа этого сдвига – именно в потребности в максимальной нейтрализации и отстранении. В интервью Audible она говорит, что хотела написать историю, построенную вокруг брака, но не привязанную к конкретике пола. Это кажется мне очень похожим на стремление девушек-авторов фанфиков писать истории с пэйрингом мужских персонажей, которое, опять-таки, как мне представляется, проистекает из потребности абстрагироваться от реальности любых отношений. С дедушками и внуками автор устраняет биологическую основу, чтобы писать о самой чистой любви. Недаром же главная детская книжка о детско-родительских отношениях последних пятнадцати лет – это серия о Петсоне и Финдусе, где шведский старичок живет на ферме с котенком, и демонстрирует, как взрослый может быть частью волшебного мира ребенка, всегда оставаясь взрослым. Один из дедушек романа – доктор Чарльз Гриффин проявляет себя как чистый Петсон, который знает, что однажды умрет, а Финдус останется. Он даже называет внучку котенком, и делает все, чтобы устроить ее жизнь, при том, что последствия одной из ужасных новых болезней никогда не дадут ей стать по-настоящему взрослым человеком.

В этом докторе Гриффине проявляются лучшие свойства романа. Мы видим доктора либо через его письма к далекому другу, которые он пишет на протяжении сорока лет, либо в воспоминаниях его внучки, Чарли. И никогда со стороны автора или другого взрослого. Гриффин самый сложный человек в романе и самый симпатичный – пока (очень быстро) не становится совершенно ясным, что он-то там еще и большой злодей, архитектор системы изоляционных лагерей для больных новыми заразными болезнями.

Вот здесь начинается еще одна здоровская особенность романа – на этот раз Янагихара написала что-то, что связано с ее личной правдой. Лагеря – отражение лагерей, которые действительно существовали в США для изоляции своих же граждан японского происхождения во время войны. Людей отправляли туда по национальному признаку, а, когда отпускали, часто обнаруживалось, что им некуда возвращаться – дома и фермы заняли соседи. В этой книжке ситуация описана с замечательной живостью. Изрядная часть главных героев – этнические гавайцы, двое из них даже кавика, наследные принцы выдуманной гавайской королевской династии. Доктор Гриффин с мужем и приемным сыном Дэвидом приезжают с Гавайев в Нью-Йорк, как предполагается, на время, а на деле – нет. Гавайские артефакты, в частности, кольцо королев с полой жемчужиной для яда, играет в истории свою сквозную роль. Бингем, Гриффин, Бишоп – фамилии миссионеров, которые обращали Гавайи в христианство. Герои третьей части с тоской думают о невозможности путешествий для себя или для других, сначала в другие страны, а потом – за пределы дистрикта, и это тоже отражение реальной истории автора, редактора журнала о путешествиях, весной 2020.

The post Понеслась душа в рай appeared first on Prometa.

Если коротко, то “Похождения видов” – это объемная работа, посвященная, преимущественно, основному предмету научных интересов автора – беспозвоночных эдикария и кембрия. Это аммониты и трилобиты, губки, продвинутые бродячие многощетинковые черви, кольчецы, гребневики. Вендобионты! Никаких обещанных в аннотации древних китов и динозавров, про кита там есть только один раз, и то в контексте пожирания китового скелета моллюсками.

Пока читала, много думала о научно-популярной литературе в принципе. Вот есть большая и серьезная книга, которую отдельно проверили пять научных редакторов, чтобы в описание какой-нибудь кутикулы конечности радоскорпиона не вкралась позорная ошибка. Но не учебник. И не то что бы совсем популярное чтение, потому что текст отдаленно напоминает свой предмет – толстый геологический пласт, в котором много маленьких и важных в своей массе скелетиков и ракушек, среди которых иногда встречается какой-нибудь потрясающий организм, и ты такой: вау! А потом снова бесконечные скелетики, которые, безусловно, важны для науки, но несколько однообразны. Массив текста примерно такой:

Поскольку челюсти появились у кольчецов, имевших опорные щетинки (к которым крепятся мышцы параподий), можно предполагать, что и этот важный элемент двигательный системы тоже возник у ордовикских бродячих червей.

Или что-нибудь смешное, но только в силу смешения научного языка с бытовым:

Чтобы интроверт мог свободно ходить туда и сюда, центральная нервная система обернулась вокруг него окологлоточным кольцом.

Я могу читать такое километрами – замечательно медитативное занятие представлять себе древний океан, в котором живут совсем другие, инопланетные (и состав-то океана был не такой, как сейчас) существа, постепенно усложняющиеся или упрощающиеся. Особенно здоровская часть посвящена загадочным вендобионтам, которые жили в эдикарии, и даже не очень понятно, кем именно они были. Вроде бы бродили по дну, волоча за собой хобот, которым собирали питательный осадок. Но крайне сомнительно, чтобы они были настоящими многоклеточными животными. Я бы прочитала отдельную книгу про вендобионтов!

С другой стороны, пока читаешь, отчетливо понимаешь, что ничего из деталей не запомнишь никогда, сам текст для этого не предназначен. Даже общую картину составить трудно, потому что автор полностью сконцентрировался на своей специализации и, если кто-то другой, например, древние крупные млекопитающие и упоминаются, то только в связи с тем, что в останках клеща с Гаити, которого в середине кайнозойской эры запечатало в янтаре, нашли красные кровяные тельца млекопитающего, в которых, в свою очередь, нашлись кровяные паразиты – споровики пироплазмиды. Но вообще о том, как эти штуки из океана сосуществовали с бактериями, другими животными и растениями, нет. Даже про насекомых там начался многообещающий кусок, какие у них крылья потрясающие и какие они эффективные, но потом автор такой: но полно о насекомых, в конце концов, их эволюция – это всего-лишь спин-офф основной рачьей истории.

Но еще с другой стороны, о таких книжках я и мечтала: чтобы ученый взял и написал вот именно о своей работе, но довольно понятно. Экспедиции, двадцать кг образцов в багаже, вглядывание в тысячи отпечатков маленьких усиков. Наверное, такая работа создает более верное впечатление о палеонтологии, чем более удалые тексты. Например, понимаешь, что суждения о том, каким было крошечное животной двести пятьдесят миллионов лет назад – это не домысел, а всегда результат статистического анализа множества разных следов, достижений молекулярной биологии, расчетов нагрузок методом конечных элементов. Как реконструкция картины преступления по трем молекулам. И никакого фан-сервиса в виде динозавров!

Обычно научно-популярным книгам добавляет огня какое-нибудь мощное обобщение, одна занимательная мысль, которую потом можно ходить и пересказывать всем, кто готов слушать. В предыдущей работе Андрея Журавлева “Сотворение Земли. Как живые организмы создали наш мир” как раз была такая сверх-идея – 3000 из 5000 минералов, которые можно насчитать на нашей планете, созданы активностью живых организмов. На мой вкус, это книга-блокбастер, прочитать – ну как человеку, видевшему только передачи на черно-белом телевизоре, сходить в IMAX на “Аватар”, только с верой, что все показанное – чистая правда за давностью полумиллиарда лет. В “Похождениях видов” такого сквозного гвоздя нет, если не считать заявленного и выдержанного намерения описывать переходные формы и общую плавность эволюции. Мандибулы действительно модифицируются постепенно. Или вот еще – книга здорово показывает конвергентность эволюции: если рассматривать много разных существ на длинных промежутках времени, то видно, как похожие решения реализуются разными способами. У гребневиков тоже есть простая нервная система, но нейромедиаторы там совсем другие, нежели у всех остальных животных! То есть, когда-то две ветви развития разделились от последнего общего предка, не имеющего никакой нервной системы, а потом организмы выстроили в себе нейросети, построенные на одинаковом принципе. Или камерные глаза, которые есть и у человека, и осьминога – но развились параллельно, без заимствования.

И отдельное, важное чувство, которое вызывает книга – это ощущение, насколько же любая жизнь сложно устроена. Любой червь фантастически хитро сконструирован, даже удивительно, что такое работает, но работает совершенно замечательно, с многими уровнями запаса прочности.

В идеальном мире каждый исследователь написал бы по такой книге! В реальности же “Похождения видов” наводят на мысль, что чтение – это очень разноплановая активность, видов чтения – как видов кольчецов, просто море. Я прочитала эту работу линейно: открывала за обедом и перед сном айпэд и читала, не отвлекаясь на другие книги. А слушаю сейчас параллельно новый большой роман To Paradise Ханьи Янагихары, который на “Похождения видов” похож типом авторского взгляда на героев – не лишенного прохладной симпатии, но исполненного, преимущественно, исследовательского интереса. Возможно, “Похождения видов” стоит читать как-то иначе – как чтение-проект: брать по главе в неделю и встречаться там с разными фантастическими тварями.

The post Фантастические твари и где они обитали appeared first on Prometa.

По замыслу это должна была быть книга о супруге Черчилля как о самостоятельном, отдельном от него человеке, но это задача оказалась практически невыполнимой, и целые куски биографии Клементины Черчилль все равно превратились в биографию Уинстона Черчилля. Здорово он на ней женился, невероятное просто везение найти женщину, которая одновременно и заботилась о муже так, что он мог думать исключительно о политике и живописи, и – вот что поразительно – при этом не то что не обременяла его своим чрезмерным присутствием, так еще и исчезала регулярно для отдыха и восстановления.

Биографии (а лучше мемуары) английских женщин двадцатого века – это отдельный, прекрасный жанр. Всегда так интересно читать! И великие воспоминания Агаты Кристи (говорят, перевод бестолковый, но в оригинале они прекрасны), и трагикомические мемуары баронессы Гленконнер (вышли недавно на русском языке), и даже напыщенные воспоминания Памелы Маунтбаттон, в которых она описывает, как во дворец вице-короля Индии к ним приходил Ганди, чтобы перекусить чашечкой риса, и как она сопровождала Елизавету II в Австралию. Еще есть превосходные мемуары леди Дианы Мозли, в девичестве Митфорд – кстати, когда Диана сидела натурально в тюрьме вместе со своим мужем, главой английской фашистской партии, Клементина была против того, чтобы ее выпустили поскорее к крошечным детям, а Черчилль все-таки решил отпустить. Сидели они не за конкретные действия, а из соображений как бы чего не вышло. Впрочем, среди сестер Митфорд была еще и откровенная обожательница Гитлера Юнити, которая стрелялась от невозможности любить одновременно и родину, и фюрера. Об этом есть тоже отличная биография всех шести сестер разом. А Диана Мозли была двоюродной племянницей Клементины, и до какого-то времени они восхищались друг другом, потому что обе были хороши собой, элегантны и крепки духом.

Биография Клементины Черчилль практически лишена эксцентричности, которая обычно оттеняет биографии английских женщин, зато здорово описывает все, что касается традиционной несгибаемости. Черчилль рано стал политической суперзвездой и их с Клементиной свадьбой называли “свадьбой века” и освещали в газетах так подробно, что, когда невеста накануне бракосочетания тихонько поехала на автобусе позавтракать с друзьями, потому что в доме матери ей места не нашлось из-за наплыва родственников, а в отеле она оказалась буквально наедине со своим свадебным платьем, простую одежду пришлось одолжить у горничной, так вот, водитель автобуса ее узнал и удивился, что она едет в противоположном от церкви направлении. При всем блеске, Черчилли практически всю жизнь жили не по средствам, Клементина постоянно жонглировала несходящимися финансами так, чтобы жить в хорошем месте, держать превосходную кухню, покупать Черчиллю его любимые дорогие сорочки. Иногда концы с концами начинали сходиться – это когда Черчилль занимал очередной высокий пост с хорошим содержанием и продолжал, как маньяк, писать для заработка, иногда это подразваливалось, как, например, после покупки поместья Чартвелл, которое буквально впитывало в себя деньги со времен короля Генри VIII.

Литературная деятельность Черчилля – это отдельная поразительная история. За несколько статей о живописи как форме досуга он получил фантастические по тем временам 1000 фунтов (да они один из домов купили за 3000 фунтов!). За первый том “Мирового кризиса” – 20 000 фунтов от Таймс. “На наши деньги” это около двух миллионов фунтов. Питаю отвратительное подозрение, что гонорары были формой взятки. С другой стороны, нет в природе взяток, за которые можно получить Нобелевскую премию по литературе, а Черчилль ее получил – и это что-то значит. На церемонию приехала Клементина, и она же выступала вместо мужа, который тогда уже много болел.

Отдельная и вполне самостоятельная глава жизни Клементины связана с ее работой в фонде помощи СССР Red Cross Aid to Russia Fund, для которого она с помощью ужинов, концертов, аукционов, нафандрайзила фантастический миллион фунтов. Миллион фунтов стерлингов для heroic Russians in their terrible but victorious struggle against the wicked invaders of their country! Это поразительно – и спасибо за всю помощь, каковы бы ни были ее мотивы. Весной 1945 года Клементина по личному приглашению Сталина отправилась одна в шестинедельную поездку по СССР, где ее везде встречали рукоплескающие толпы, и даже артисты Большого театра хлопали ей во время спектакля, а не только она им. Клементина успела побывать и в Ростове на Дону – надо будет найти там памятную доску во время очередного визита! А 7 мая 1945 года была церемония награждения в Кремле, на которую Сталин не пришел – ну и понятно, почему. Но вообще это был колоссальный личный триумф.

Интересна история отношений Клементины с Элеонорой Рузвельт, с которой они много раз встречались. Их сближал и возраст, и схожая жизненная ситуация первых леди военных лидеров своих наций. Элеонора тоже была преданной супругой непростого мужчины, который, в отличие от Черчилля, еще и оказался откровенно неверным мужем, даже умершим, в общем-то, на руках у любовницы. Клементина была элегантной и утонченной, Элеонора на такую ерунду внимания не обращала, но обе оказались идеальными спутницами, готовыми вместе тащить избирательные кампании (супруги Черчилли провели их за все время 15 – 15!), терпеть довольно откровенные проявления народного гнева – в начале войны Черчилля ненавидели за отказ от политики умиротворения, а в минуты славы не сильно отсвечивать. О своей войне Элеонора Рузвельт написала пространнейшие и увлекательные мемуары.

И еще раз поразилась, насколько же Вторая Мировая война велась людьми позапрошлого века. Элеонора Рузвельт родилась в 1884 году, а Клементина Черчилль – в 1885. Просто перенесите на сто лет вперед для сравнения с нашими поколенческими когортами. К 1938 году они все были уже полностью сложившимися людьми, несущими на себе шрамы Первой Мировой. Воевали и умирали там люди двадцатого века, а руководили ими выходцы из другой эпохи. Это кажется мне важным соображением, потому что я представляю себе людей войны по своему дедушке, который, конечно, для меня всегда был Очень Немолодым, но прямая связь с ним для меня очевидна, и его я отлично понимала всегда. Тогда как дедушка не относился к поколению, принимавшему решения, рулили всем условные прадеды, совсем другая формация.

The post Друг и соратник appeared first on Prometa.

Когда не хочется читать ничего, потому что в книжках по физике – энтропия и тепловая смерть Вселенной, по биологии в любом виде – климатический апокалипсис, по нейробиологии – иллюзорность самосознания, в том толку, в этом смысла нет, а в новостях – новости, есть хороший вариант, и это – средневековая история. Мир идеально выстроенных сюжетов, как будто читаешь самый увлекательный роман, из которого вытряхнули все диалоги. Густота событий там такая, что впечатление от хорошей книги про Плантагенетов или Капетингов можно сравнить только с ощущением, которое я испытываю, когда мой сын пересказывает мне кампании из его компьютерных игр – ненормальная просто плотность событий.

В этой работе автор рассказывает о биографиях многочисленных дочерей, внукек и правнучкек Генриха II и Элеоноры Аквитанской. Причем, у него нет какой-то отдельный феменистической оптики, просто такой взял сюжет, и это правда очень интересно. Основной функцией средневекового монарха был прямой контроль как можно более обширной территории, который выполнялся двумя способами – регулярными личными посещениями и расстановкой по карте фишек, сделанных из собственных детей. Оба способа безжалостны к людям. И походная жизнь королей довольно быстро доканывала, и бесконечные роды на королев действовали тяжело. Королева, которая не могла рожать, быстро переставала быть королевой. Были свои исключения, конечно – Элеонора Аквитанская родила одиннадцать детей и была сама по себе мощной политической силой для всей Европе. А Эдвард I, кажется, даже любил свою жену. Но исключений мало, и вот эта женская линия средневековой истории – вся про девочек, которых разменивали на договоренности, потом они вырастали и иногда рожали своих детей, чтобы начать уже их размещать в сложнопридуманные семейные схемы.

Родовитость и владения в приданное не были залогом удачного брака – для некоторых девушек большое наследство стало проклятьем, слишком завидные невесты сидели в относительно комфортном заключении всю жизнь, чтобы не достаться никому. Ничего не было залогом чего-то – будущий святой Луи VII, например, стал королем, потому что конь его старшего брата споткнулся о свинью на парижской улице. И так там все.

При этом, становится понятно, какая же Европа была связная. Никаких еще настоящих национальных государств – то, что условный король франков управлял набором герцогств, графств и провинций как сюзерен для их феодалов, еще не означало, что люди там говорили по-французски и хотя бы отдаленно считали себя гражданами одной страны. Некоторых английских королей склоняли присягнуть на верность французскому королю – как герцога Аквитании, то есть, прямого вассала, и это не было удивительно, только раздражающе. Везде родственники! Вся Европа – одна огромная, дисфункциональная семья со всеми положенными этой структуре ролями.

Поскольку судьбы бесчисленных принцесс (преимущественно, Элеонор и Изабелл) не очень известны, то все эти сюжеты еще и неожиданные! Кого угодно из них может сразить внезапная смерть, но может сложиться и иначе – королева сформирует свой лояльный двор, создаст себе независимый источник дохода, свободный от монструозных расходов на крестовые походы, и отлично проживет свою жизнь. Редкая ситуация, когда книга по истории таит в себе много внезапного.

И еще книги о Плантагенетах (в прошлом году вышла на русском языке, отличнейшая работа), и о Элеоноре Аквитанской лично.

The post Женщины, власть и война appeared first on Prometa.

То, что за год я прочитала 55 книг, кажется мне очень удивительным, по ощущениям было намного меньше. Но записи все подтверждают! Две главные темы, которые продолжают меня интересовать, и по которым я дальше планирую прочитать целую кучу книг – это проблема самосознания и философия математики. Второе сейчас кажется мне даже привлекательней первого.

В ноябре читать мне стало трудно. Я открывала книжки, наверное, интересные сами по себе – про пересмотр взглядов на устройство древнейших человеческих сообществ или про внезапную противоречивость медицинских исследований, на которые потом опираются все решения врачей, и не находила в себе искры интереса. Все это кажется совершенно неважным, когда С.Э. Зуева, обвиняемого в зыбком экономическом преступлении без пострадавших, держат в СИЗО, где он страшно болеет и может умереть. #ЗаЗуева.

Тем не менее, чтение и блог для меня – это пространство произвольного действия, которое делает человека свободным. Я продолжу.

Нон-фикшн

1. Alien Oceans: The Search for Life in the Depths of Space на Амазоне, есть на сторителе, и мой обзор. Меланхолическая и познавательная книга о чужих океанах под чужими небесами – тех, что на Ганимеде, Энцеладе, Ио, Европе, Плутоне. Может быть, там даже есть своя чужая жизнь.
2. The Feeling of Life Itself: Why Consciousness Is Widespread but Can’t Be Computed на Амазоне, мой обзор. Отличная работа о той искре самосознания, которая и делает нас живыми. Автор – нейрофизиолог, поэтому он со знанием дела обсуждает такие важные вещи как нейронные корреляты сознания, то есть, необходимые и достаточные структуры в мозгу, обеспечивающие чувство “я – есть”.
3. Secondhand: Travels in the New Global Garage Sale на Амазоне, есть на Сторителе, мой обзор. Каждый раз, когда мы расстаемся с какой-то вещью, она исчезает только из нашего мира, а в реальности ей предстоит еще долгая и непростая жизнь. Современное переложение малоизвестной сказки Андерсона о льне, помноженное на тягостное и одновременно освобождающее ощущение абсолютной ненужности почти всех материальных владений – раз уж отправляются на утилизацию, не находя новых хозяев, тонны винтажных шелковых кимоно, резных дубовых буфетов и фарфоровых сервизов, то что уж уже.
4. Еда для радости. Записки диетолога. Отличная книжка про одно из моих любимых занятий – хорошо поесть. Общий смысл в том, что еда – это просто еда. Нет волшебных продуктов, несущих особую пользу организму, нет блюд из ада, специально выдуманных демонами для погибели человеческого рода. Есть еду, не играй с едой (в смысле, не развлекайся и не отвлекайся за счет питания), делай это вовремя, и все будет ок.
5. Let the Lord Sort Them: The Rise and Fall of the Death Penalty, мой обзор. В начале года у меня еще хватало запала читать книги о смертных казнях и прочем (в конце иссяк запал, поэтому, скажем, новую книгу доброго судмедэксперта Шеппарда, я не стала даже смотреть). Страшное дело. А книжка интересная – о том, что смертная казнь абсолютно бессмысленна, никак не помогает бороться с преступностью, а даже, косвенно, повышает уровень насилия в обществе. Ну и о том, что суд не всегда справедлив, потому что редко бывает, что встречаются двенадцать разгневанных мужчин.
6. Metazoa: Animal Life and the Birth of the Mind, мой обзор. Еще одна книга о самосознании! Автор раньше написал отличную работу об осьминогах, после которой я перестала есть осьминогов – задолго до того, как подобные преложения начали поступать от широких сообществ. Из книжки почерпнула несколько неприятную мысль, что точкой появления самосознания эволюционно могло быть переживание боли, потому что боль здорово помогает в выживании, но, чтобы это случилось, должен быть кто-то, кому будет больно. Этот кто-то – и есть мы.
7. Tree Story: The History of the World Written in Rings, мой обзор. Про властелинов колец – тех, кто по спилам деревьев может узнать историю климата в конкретном регионе, восстановить древние торговые пути и раскрыть преступление.
8. Chatter: The Voice in Our Head, Why It Matters, and How to Harness It, мой обзор. Я думала, что там будет разбор феномена “внутреннего голоса”, откуда он берется и каким бывает, но в книге больше о том, как сказать “заткнись” внутреннему критику.
9. Why Fish Don’t Exist: A Story of Loss, Love, and the Hidden Order of Life. Мой обзор. Дичайшая (в хорошем смысле) биография ихтиолога-систематика, который травил стрихнином, кажется, не только рыб, а также выступал как знатный пропагандист евгеники.
10. Land: How the Hunger for Ownership Shaped the Modern World. Мой обзор. Земля – это абсолютно ценность даже в современном экс-территориальном мире. То, что можем жить, работать и дружить, откуда захотим, довольно прозрачная иллюзия, в конечном итоге все сводится к праву на землю. Как устроена собственность на землю, почему человек может претендовать на территорию – ну вот, попытка разобраться.
11. The Hidden History of Holidays. Мой обзор. К этому курсу у комментаторов на Амазоне есть много вопросов – многих раздражает его сугубая концентрация на праздниках белых людей (вернее, американцев – все 17 праздников это их особые дни), многих – своеобразная исполнительская манера автора, а остальных – разнообразные ошибки и недочеты. Но курс славный. Вот прямо сейчас можно послушать про праздники зимнего солнцестояния, благо сам курс входит в подписку на Audible бесплатно.
12. Darwin Comes to Town. Дарвин в городе. Крутой извод урбанистики – вопросы о том, как города меняют не только людей, но и всех живых существ, от птиц, до грибков. Лучший эпизод – о том, как парижские сомы научились охотиться на парижских же голубей, но остальное тоже ок. Комплектом могу порекомендовать еще более замечательную Never Home Alone – Не один дома, про всех наших неизбежных соседей по дому. При желании, прямо у себя дома можно открыть новый, неизвестный науке вид бесповозвоночных!
13. Medieval Myths & Mysteries – еще один мини-курс из каталога Audible, про разные средневековые и ренессансные истории, которые до сих пор с нами.
14. Mr. Humble and Dr. Butcher: Monkey’s Head, the Pope’s Neuroscientist, and the Quest to Transplant the Soul. Мой обзор. Биография американского хирурга, одного из основателей современной трансплантологии, который всю жизнь шел к мечте о трансплантации целого тела. Тренировался на обезьянах. Приезжал в Москву, чтобы поделиться опытом с коллегами и познакомиться с опытом великого Демихова, который собирал из двух собак полторы. История кровавая, мрачная и захватывающая.
15. Prairie Fires: The American Dreams of Laura Ingalls Wilder, мой обзор. Биография Лоры Ингаллз – автора каноических американских книжек для детей, в которых описала сильно подслащенную историю своего детства в больших лесах и в прериях. Адская совершенно жизнь простых американских фермеров. Но интересно! Несгибаемая женщина всю жизнь работала, как конь, а потом написала свои книжки, сказочно прославившись и умеренно разбогатев.
16. Rethinking Consciousness: A Scientific Theory of Subjective Experience, Наука сознания: Современная теория субъективного опыта, мой обзор. И еще одна книжка о природе сознания. Грациано идет к этой теме через идею произвольного внимания. Все лучше, чем самосознание как инструмент для субъективного переживания боли.
17. A Life of Contrasts: The Autobiography. Мемуары Дианы Мозли, в девичестве Митфорд, английской аристократки удивительной совершенно судьбы. В мемуарах она добрая и совершенно ледяная.
18. Mine!: How the Hidden Rules of Ownership Control Our Lives, мой обзор. Отличная книга о природе собственности на землю, вещи, предметы, идеи и тела.
19. Hawking Hawking: The Selling of a Scientific Celebrity, мой обзор. Биография Стивена Хокинга, в которой автор пытается разобраться, в чем Хокинг был более гениален – асторофизике или пиаре. Очень интересно и, кстати, уважительно.
20. Queen Victoria and The Romanovs: Sixty Years of Mutual Distrust, мой обзор. Концепция странная – книжка о взаимоотношениях королевы Виктории со всеми Романовыми сразу, но интересная. Отличный эпизод, как ее русская невестка, Мария Александровна, сестра Николая второго и дочь Александра третьего, изводила королеву тем, что делала все, что хотела. Тут, конечно, вспоминается, как Менелай объяснил своим, почему просто забрал Елену домой из Трои: во-первых, она все объяснила – это Афродита наслала безумие, а во-вторых, у нее папа – Зевс.
21. The Invention of Miracles: Language, Power, and Alexander Graham Bell’s Quest to End Deafness, мой обзор. Биография изобретателя телефона Александра Белла, из которой становится ясно, что интересовали его в жизни вовсе не телефоны, а спасение глухих людей. Здоровская книжка с противоречивым героем, потому что Белл для сообщества глухих фигура неоднозначная. И он тоже успел отметиться как апологет евгеники, что ж за зараза у них тогда ходила.
22. Nine Nasty Words: English in the Gutter: Then, Now, and Forever. Мой обзор. Целая книжка про девять ключевых английских ругательств и их странные грамматические и исторические приключения. Дана отличная схема метаморфозы, что люди считают ужасным и неприличным для произнесения на разных этапах развития общества – прям здорово придумано.
23. The Modern Myths: Adventures in the Machinery of the Popular Imagination, мой обзор. Книжка с интересным заходом – рассказать о мифах нового технологического времени, которыми нас одарил конец девятнадцатого – начало двадцатого века. Вампир, зомби, Бэтмен.
24. The Story of Human Language. Книжка о ругательствах мне так понравилась, что я взяла курс ее автора. Курс интересный, но хамовитый Маквортер успевает там наехать буквально на всех.
25. The Voices Within: The History and Science of How We Talk to Ourselves, мой обзор. Вторая книжка о внутренеем голосе, уже удачная. Автор много ссылается на Выготского и рассказывает всякие интересные вещи о том, что это за странная внутренняя речь звучит у нас в головах. Или не звучит. В чате моего канала произошло несколько жарких споров на тему, как оно бывает, а как точно не бывает.
26. Taste: Surprising Stories and Science About Why Food Tastes Good Идеальная книжка о еде – не как ее готовить, не как выбирать так, чтобы похудеть, а как есть с максимальным удовольствием и полнотой восприятия. С научной основой и упражнениями в конце каждой главы. Ведь все мы немного жрецы еды!
27. Страна отходов. Как мусор захватил Россию и можно ли ее спасти. Мой обзор. Редкой страсти книга на важную тему.
28. An Ugly Truth: Inside Facebook’s Battle for Domination. Мой обзор. Еде одна книга об ужасах внутренней кухни Фэйсбука. Страшны не приведенные факты, а общее к ним отношение: а что такого, мы давно это знаем. Тут вспоминается эпизод из отличной книги Исигуро Кадзуо “Не отпускай меня”, где герои в определенный момент говорят тоже самое на вскрывшуюся ужасную правду.
29. Asteroids: How Love, Fear, and Greed Will Determine Our Future in Space. Про людей и астероиды – как можно на них зарабатывать, что можно сделать, чтобы хотя бы распознать заранее угрозу.
30. Т.А. Кузьминская “Моя жизнь дома и в Ясной поляне” Мой обзор. Прекрасные воспоминания сестры жены Л.Н. Толстого – той, с кого была списана Наташа Ростова. Главный урок книги: Толстой списывал из жизни все, буквально все – и поэтому его большие романы дышат такой правдивостью в мелочах.
31. The Cult of We: WeWork and the Great Start-Up Delusion, мой обзор. Как заработать миллиарды на субаренде.
32. Exercised: Why Something We Never Evolved to Do Is Healthy and Rewarding. Антрополог изучает роль физического движения в жизни человека. Как все антропологи, он страшно привязался к племени Хазда. На месте этих хазда, я бы уже начала выдумывать для белых разные угарные мистификации.
33. Mutants: On Genetic Variety and the Human Body. Отличная концепция у книги – поразбираться, как работает человеческое тело, опираясь на примеры, когда оно не работает, как надо. Основная эмоция после прослушивание – колоссальное изумление перед фактом, что мы вообще как-то рождаемся, вырастаем и живем.
34. Einstein: His Life and Universe Биография Эйнштейна, вполне отличная.
35. Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях/1991–2021 Книга, из которой я поняла, что простые песни сложно устроены.
36. Fuzz: When Nature Breaks the Law, мой обзор. Про нелегкую судьбу крысловов.
37. Coming to Our Senses: A Boy Who Learned to See, a Girl Who Learned to Hear, and How We All Discover the World, мой обзор. Изучение того, как мы на самом деле видим и слышим, с деятельной помощью людей, которые с детства не видели или не слышали, а потом обрели эту способность и могут судить о ней без иллюзий.
38. The Man from the Future: The Visionary Life of John von Neumann, мой обзор. Первая за долгое время большая биография Вон Неймана – математика, который определял, кто тут станет радиоактивным пеплом.
39. Our Magnificent Bastard Tongue: The Untold History of English, мой обзор. Кто виноват в появлении неправильных глаголов и странных грамматических конструкций английского языка.
40. Купчихи, дворянки, магнатки: Женщины-предприни­мательницы в России XIX века, мой обзор. Книга, которая не смогла определиться, кто она, исследование или научно-популярная работа. Но все равно, отличная – из нее мы узнаем, что в девятнадцатом веке женщины вполне могли заправлять своими большими предприятиями.
41. Journey to the Edge of Reason: The Life of Kurt Gödel. Мой обзор. Биография великого Курта Геделя, математика, который подарил людям свободу от предопределенности математики.
42. Форма жизни №4. Как остаться человеком в эпоху расцвета искусственного интеллекта. Отечественная книга о надзирающем тоталитаризме. Очень хорошая, обзор сделаю.

Фикшн

1. Тени тевтонов. Герои через века ищут повсюду меч Сатаны, но слушать это не стыдно, а весело, потому что написал Алексей Иванов, а кто у нас еще может так здорово писать исторические романы. В каком-то смысле вся книга – разворачивание одной сценки из “Трудно быть богом Стругацких”, где подросток из будущего пошел посмотреть, что там в конце анизотропного шоссе, а потом вернулся к друзьям, и рассказал, что ничего особенного – скелет фашиста, прикованного цепями к пулемету. Длинную тень отбрасывают эти скелеты, и удержат ли их ржавые цепи.
2. Klara and the Sun Роман, который Исигуро Кадзуо предполагал сделать детским, но жена его отговорила, потому что с детьми так нельзя. А со взрослыми можно.
3. Later. Не могу не повториться – это как если бы Кинг очень захотел написать “Щегла”. Все такие хорошие! Мальчик хороший, мама у него хорошая. Подружка у мамы плохая, но на плохих в этом мире есть еще более плохие, так что ок. Похоже на “Доктор сон”, но Кингу такое легко сходит с рук – потому что рука очень легкая.
4. Project Hail Mary. Дурацкий, но трогательный третий роман автора “Марсианина” – школьный учитель спасает Солнце от угасания, решая множество технических говололомок в страшном удалении от Земли.
5. Double Blind. Магической красоты роман о стартапах, экологии и виртуальной реальности.
6. Смерти.net. Классный философский детектив, где все действие разворачивается в интернете мертвых, действующие лица – цифровые копии мертвых людей, и все события ставят много любопытных вопросов.
7. Sea of Rust. Не новый фантастический роман о том, как роботы убили всех людей, но радости им это не принесло. Похоже на Киллербота, которого многие любят, только главный герой так себя не называет, хотя он как раз реальный убийца.
8. Billy Summers. Огромный роман Стивена Кинга, в котором наемный убийца на последнем в своей карьере заказе пишет мемуары о своем непростом детстве.
9. Transhumanism Inc. Новый Пелевин. Да какая разница, что там написано.
10. Vita Nostra: Работа над ошибками. Продолжение отличной Vita Nostra для тех, кто уже вырос. Мы выросли за эти пятнадцать лет, герои – нет, и тут становится ясным, что грандиозный и жуткий мир университета Высшей Речи – довольно маленький фрагмент мира, а преподаватели там очень много гонят, и, вообще, не такие важные птицы, какими хотят казаться.
11. Magpie Murders. Замкнутый на себя детекив, в котором кто-то убил автора детектива.
12. The Body Scout. Трогательный научно-фантастический нуар про бейсбол. Звучит жутко, а читается весело.
13. The Every. Скучный роман автора “Сферы”, в котором Сфера превращается в Эври – еще более могущественную и надзирающую корпорацию, чем была раньше. Текст состоит из натужных диалогов, читать которые скучно и тяжко, но они перемежаются картинами хорошо показанного корпоративного безумия, где видно, что на идеях бережности, экологичности и прочего хорошего можно точно также прессовать людей и делать карьеру, как на принципах эффективности любой ценой. Потому что все это примерно одно.

The post 2021 appeared first on Prometa.

Биография математической суперзвезды двадцатого века, человека, который в 24 года показал, что математика не совсем идеальна, но это делает ее еще прекрасней. Очень, очень грубо теорему неполноты Геделя можно сформулировать примерно как идею, что в любой непротиворечивой системе $#*@%!!!арифметических аксиом будут $#*@%!!! теоремы, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть, и это просто $#*@%!!!

Самая лучшая для меня часть книги оказалась в самом конце – там пересказывается очень мысль Геделя, который говорит, что теорема о неполноте математики кажется ему не поводом ощутить себя в философском тупике, а вовсе наоборот – гарантией того, что мир неисчислим, что всегда есть место для волшебной неопределенности, и, главное, то, что человека нельзя заменить никаким компьютером. Очень интересно, что многие великие математики приходили к концу жизни к размышлениям о природе живого, о сути самосознания и интеллекта – и Шредингер, и Вон Нойман (Фон Ньюман) работали над этим. Гедель вот тоже.

Еще из потрясающе-интересного – это то, какой же рассадник гениев возник в Вене в первой половине прошлого века, а потом телепортировался в Принстон. Гедель, при всей своей очевидной математической гениальности, вырос в венском кружке, который был настоящим реактором величия. А вторую половину своей жизни прожил в Принстоне, где дружил с Эйнштейном, Вон Нойманом, Моргенштерном и другими прекрасными людьми, которые ему очень помогали. Страшно хочется в Принстон.

Вся биография отличная – достаточно деликатная относительно личных деталей биографии Геделя и с большим вниманием к его жизни как математика. Показать, над чем и зачем работал Гедель, да еще под аудиоформат – дело сложное, но, в общем, получилось. Вот правда, без всякой подготовки можно послушать и понять для себя, в чем там дело. Теорема неполноты математики избежала участи принципа неопределенности Хайзенберга или парадокса наблюдателя Шредингера, которые стали частью поп-культуры, но в ней много такого, что поражает воображение.

И интересней всего понять, в чем сейчас, почти сто лет спустя после публикации доказательства Геделя, фронтир развития большой математики.

The post Тень неполноты appeared first on Prometa.

В спорном, но увлекательном курсе о дофамине есть тезис, что человек выстраивает образ будущего теми же участками мозга, которыми создает картину прошлого. Мне эта идея кажется крайне богатой, потому что без привлекательного представления о завтрашнем дне очень трудно вообще что-то делать. Возможно, тезис верен не только на уровне одного человеческого мозга, но и для общества в целом. Поэтому так важны хорошие книги по истории с хорошими историями. Не противные эти, где хруст французской булки и холопское умиление господскими нарядами, а исследования настоящих достижений.

“Купчихи, дворянки, магнатки” как раз так написаны. Книга не сахарная, Российская Империя не была страной равноправия и всеобщего женского предпринимательства – автор пишет, что в 1832 году женщины владели 494 фабриками из имеющихся в стране 5349, из них половина – 241 хозяек были дворянками, 172 – купчихами, 48 – мещанками, 16 – крестьянками и 7 человек прочих. Меньше 10%, кто-то из этих хозяек были номинальными владельцами, большинство дворянок получили актив в наследство от родителей или мужа, купчихи представляли первое, второе – или, очень редко, третье поколение бизнес-династий. Не самая потрясающая статистика, но видно, что женщины, владеющие производствами, были заметной силой. При этом, в работе анализируется только промышленность, я думаю, что в других отраслях распределение могло быть лучше. Косвенные данные – но, например, в 1830 году из 9842 каменных и деревянных домов в Москве купеческое сословие владело 2165, из которых мужчинам принадлежало 1540 домов, женщинам – 625. Как-то уже повеселее.

Законодательство, которое описывается в книге, выглядит тоже прогрессивным: женщины владели своим имуществом, права на приданное оставалось за ними, можно было заключать все возможные сделки. Ограничений на вступление в купеческие гильдии по половому признаку не существовало, и даже была небольшая инновационная льгота – женщины, владеющие типографиями и фотоателье, платили только минимальный взнос, и могли не покупать купеческое свидетельство.

Книга балансирует между двумя жанрами – в ней чувствуется генокод большой академической работы, но заметна и авторская задача сделать текст доступным. Ну не знаю, я бы статистики оставила больше-больше, раздел с источниками бы вернула обратно, потому что здесь его просто нет, а только список купеческих мемуаров, которые использовались при подготовке, был бы для многих полезен. И сама книга разбита на две части – описание женского предпринимательства как явления короткие биографии известных женщин. Это интересно, но надо немного настроиться.

Там есть своя доля романных совершенно сюжетов (тут и подумаешь, что современных исторических романов страшно мало, одного Иванова на всех не хватит) и замечательных деталей. Что-нибудь из серии анекдотов о бабушке Анны Керн Агафоклеи Полторацкой, которая так любила Екатерину II, что купила после ее смерти все рубахи и других уже не носила.

Во второй части, к сожалению, удалось собрать только истории аристократок и женщин из купеческих семей. Как бы хотелось узнать о жизни крестьянской вдовы Дарьи Андреевой, которая в 1814 году вступила в третью гильдию московского купечества. На тот момент ей было 60 лет, в семье числилось еще двенадцать человек. Вопрос о вступлении решался в Сенате, поручителями выступили три московских купца – бывших жителей соседних деревень. Как поступила в купечество отпущенная от помещицы Мясоедовой дворовая девка Дарья Подобедова? Экономическая крестьянка деревни Денисово Калужской области вдова Авдотья Горностаева с тремя сыновьями, пятью дочерьми и их семьями? Огромная несправедливость, что такие потрясающие истории остались неизвестными, потому что эти люди и их дети еще не писали мемуаров, и про них никто не писал.

Как же здорово, что сейчас люди много пишут о себе и друг о друге. Я думаю, что все истории надо записывать. Что американская традиция, чуть испытать что-нибудь не совсем обычное, так сразу целую книжку писать и издавать – хорошая. И мы не понимаем, что важно, а что нет – как никто не мог подумать, что судьба отпущенной дворовой девки, ставшей купчихой по своему праву, а не женой купца, на самом деле, имеет значение, и эта женщина заслуживает, чтобы ее биография сохранилась.

The post Леди Бизнес всех уездов appeared first on Prometa.

И еще одна книжка хамовитого лингвиста. Джон Маквортер – специалист по пиджинам и креольским языкам, поэтому его работа об истории английского показывает, как староанглийский язык столетиями размывался и разрастался одновременно, в итоге, превратившись в вариант языка германской группы с некоторыми странными особенностями.

Я за этот год послушала еще две книги Маквортера – спорную и увлекательную историю языков и его новую книжку об английских ругательствах. Он там щедро рассказывает о разных вещах, но у него есть одна сквозная мысль: каждый живой язык одновременно разрушается и усложняется. Какие-то конструкции выветриваются под воздействием времени, а что-то новое на него нарастает, страшно раздражая при этом носителей традиционных ценностей. Как в любом живом существе, которое постоянно должно и убивать старые клетки, и наращивать мускулы.

Отдельные прилагательные и наречия довольно легко прилипают к существительным, образуя суффиксы и приставки, а суффиксы и приставки часто стираются от постоянного употребления, люди редуцируют, укорачивают многие вещи. Длинные конструкции сливаются в обобщенное мяукание, потому что носителям языка и так все понятно. Так английский подрастерял свои падежи, родовые окончания и изрядную часть неправильных глаголов. А что-то, наоборот, становится больше и сложнее.

Английский формировался из прото-германского и, по логике событий, должен был бы быть похож на немецкий, шведский или исладнский. Вот исландский – самый нетронутый, самый чистый язык германской группы, исландцы даже до сих пор могут читать древние саги без особого напряжения. Средний англичанин не сможет прочитать “Беовульфа” без перевода, Чосера, скорее всего, тоже, Шекспира – с трудом и с кучей недопониманий.

И дело тут не только в словах, но и в грамматике. Вот это – вторая любимая (и здоровская) идея Маквортера, что изменения языков надо искать не в словах. Про слова всяк готов говорить, и о том же английском каждый, кто читал в детстве “Айвенго” помнит, что половина слов – англо-саконские, а половина – норманские, и, пока бычка надо кормить, он будет называться староанглийским словом cow, а к столу подадут уже французский beef, потому что и есть-то говядину будет французский завоеватель. Отличная книжка о сравнительной лингвистике, там еще много такого.

Английский не очень похож на нормальный германский язык, потому что у него есть странные грамматические особенности – например, класс continious времен и обязательные конструкции с “бессмысленным do” – вспомогательным глаголом – в отрицательных и вопросительных конструкциях. Автор уверяет, что такого больше ни в одном нормальном европейском языке нет. Скорее всего, говорит Маквортер, эти конструкции в английском – от кельтских языков. Основа – от германских, лексика – от старогерманского, латыни, каких-то языков викингов, французского и норманского, а огромный кусок грамматики – из кельтских языков. Почему же так мало кельтских слов? Это отдельный детектив с участием кельтов, викингов, римлян, французов и сочувствующих. Все-то они, как половцы и печенеги, терзали английский язык, а он все равно восстал, еще лучше, чем был. Поэтому-то и bastard tonge, дворняга с непростой родословной.

И третье, что он обсуждает в этой книге, тоже очень интересное – зависимость мышления от грамматики. Есть такая мысль, что, если в языке нет какой-то категории, то люди и думать не смогут в эту сторону. Об этом писал Орулэлл, когда придумывал новояз без слов “свобода” и “выбор”, об этом любят рассказать некоторые антропологи, приводя в пример племя Пираха, у которых в языке вообще почти ничего нет. Но, скорее всего, это полная ерунда. В японском языке нет отдельной грамматики для будущего времени, только вряд ли кто-то откажет японцам в способности планировать. Русский язык допускает свободный порядок слов в предложении, в английском нет родовых окончаний, но вряд ли это влияет на точность мышления.

The post Грешный наш язык appeared first on Prometa.

Настоящая, большая слава ученого и попадание его в пантеон культурных героев устроены несправедливо и больше опираются на умелую работу с СМИ (это Стивен Хокинг лучше всех умел, см. книгу на эту тему), классные фотографии (Эйнштейн, примерно как Че Гевара, настолько универсально-узнаваем, в том числе, благодаря двум удачным снимкам) и запоминающимся метафорам. Шредингера все знают благодаря коту, а Хайзенберга – благодаря принципу неопределенности (и сериалу Breaking Bad). Хотя метафоры работают не всегда – теорию игр знают все, а ее автора нет. Про математика Джона Нэша красивый фильм сняли, хотя в жизни он не был таким симпатягой, а как раз наоборот, Теслу помнят… уже, видимо, благодаря Илону Маску.

Джон Вон Нойман, которого в русскоязычной традиции принято называть Фон Ньюманом, как раз такой ученый-сверхчеловек, который не попал в воображаемый сомн “самых великих гениев” к Эйнштейну и Хокингу. На мой взгляд, самое поразительное, это то, что ему удалось быть гением-политиком. Круто быть настоящим большим математиком (я не пробовала, но даже ненастоящим и маленьким математиком быть здорово), однако “умники” обычно выполняют чисто инструментальную роль для людей, у которых есть власть. Люди с властью бросают людям с умищем задания, а те их выполняют – разрабатывают технологии, строят бомбы и запускают ракеты. Или не строят и не запускают, если совесть не дает. Фон Ньюман влиял на то, куда эти ракеты были направлены (на крупные советские города).

Фон Ньюман был абсолютным и безусловным умником, автором нескольких новых разделов математики, но не инструментом в руках министров или генералов. В совсем еще ранней молодости он уехал из Будапешта вместе со всей своей семьей в США, быстро получил гражданство, и подключился к манхэттенскому проекту, делать атомную бомбу. Не как Эйнштейн, Улам и другие физики, которые просто делали, что умели, а потом с ужасом смотрели на то, что получилось. Фон Ньюман был чуть ли не единственным человеком, который мог рационально думать о новом мире с ядерным вооружением, и он много сделал для построения основной стратегии даже не собственно ядерной войны, а вообще жизни в этой ситуации – и это была доктрина гарантированного взаимного уничтожения.

То, что так завлекательно называется теорией игр, вообще-то придумано для моделирования ситуации, когда у США есть ядерные и термоядерные бомбы, у СССР есть ядерные и термоядерные бомбы, и надо решать, в чем тут может быть наиболее рациональный алгоритм действий. Основы теории игр сформулировал Фон Ньюман, и по всем его построениям получалось, что всегда выгодней первыми наносить удар как можно скорее. Потом задача усложнилась, когда ядерную триаду достроили еще и баллистическими ракетами, и вот он, математик и любитель античной истории, обосновывал для генералов конкретные цифры нужного количества ракет и процент крупных городов противника, которые должны быть разрушены при первом ударе. Видимо, травма столкновения с европейским фашизмом была такова, что Фон Ньюман усвоил единственный режим взаимодействия с врагом, и теперь эта травма вшита не только в доктрины военных, но и в экономику, потому что на основе теории игр построено очень много конкретных инструментов.

Последней большой работой Фон Ньюмана стала теория клеточных автоматов. Видели же математическую игру Жизнь? Гениальная штука, которая показывает, как очень простые правила создают богатый мир с размножающимися и движущимися объектами. Так вот, Конвей придумал ее на основе более сложной и абстрактной модели Фон Ньюмана, который в конце жизни уже всерьез задался вопросами природы мышления и принципами, на которых построена жизнь. Он создал математический аппарат, демонстрирующий принципы саморепликации систем, а также сделал блестящее предположение о том, как живые существа воспроизводят себя. Интересно, что великий Шредингер в конце жизни заинтересовался примерно тем же самым и выпустил отдельную работу “Что есть жизнь?”, где тоже приходит к выводу о “цифровой” природе копирования наследственной информации.

И при всем при этом, хорошей биографии Фон Ньюмана до сих пор нет. А интересно же, кому мы обязаны многим хорошим и многим плохим. Как получился человек такого типа? О чем он вообще думал?

The Man from the Future: The Visionary Life of John von Neumann – первая биография за много лет, но она не супер-хорошая. Автор так старался показать работу своего героя, что провалился в серию пространных очерков общего состояния матаппарата квантовой механики, теории игр и теории клеточных автоматов, что весьма интересно, но Фон Ньюмана там процентов 20. Нет бы больше про становление РЭНД, генералов и поездки на испытания атомных бомб! Про упоительную жизнь в Пристоне того времени, когда Вон Нойман мешал Эйнштейну спать и работать проигрыванием немецких песен на патефоне, а Джон Нэш врывался к обоим рассказать о своих ценных мыслях. Там же давление было, как в эпицентре ядерного взрыва. По-моему, автору биографии тупо не хватило доступа к архивным материалам, поэтому он больше упирает на академическую часть. Часть архивов наверняка до сих пор засекречена, но, например, избранные письма опубликованы и доступны (попросила у держателя авторских прав электронную копию для обзора, потому что покупать бумажный экземпляр за 60$ не хочется), последний из братьев Вон Ноймана умер в 2011 году, дочь жива, молодые соратники наверняка еще живы, можно было и больше источников привлечь.

Самое досадное, что выход этой биографии может здорово отсрочить написание следующей – издательский бизнес требует денег, а работа над такой книгой – затратный проект.

• О RAND corp, фабрике мысли, которую генералы от авиации США создали специально для проработки вопросов стратегии ядерной войны. Заодно получился компьютер и интернет. Фон Ньюман там много работал.
• Мемуары дочери Фон Ньюмана

The post Человек эпохи рассуждения appeared first on Prometa.

Чтобы понять (и восхититься), как работает какой-то сложный механизм, полезно посмотреть на него же без каких-то существенных деталей, с перестановкой важных модулей, поломками. Именно это проделывает работа нейрофизиолога Сьюзан Барри по отношению к человеческому зрению и слуху – она детально разбирает, как мы видим и слышим, пользуясь опытом людей, которые потеряли зрение или слух в раннем детстве, а уже в отрочестве получили их обратно, отсрочив, тем самым, освоение обработки сигнала на сознательный возраст.

Обычно же человек в младенчестве учится по-настоящему воспринимать мир. Как он это делает, как постепенно начинает отделять сигнал от шума, строить модели окружающих объектов, можно только догадываться по косвенным признакам. Я помню моменты, которые мне кажутся как раз такими мгновениями осознания, из раннего детства сына. Например, когда человек хопа – и понимает концепцию объемного пространства: то, что у предмета есть невидимая сторона, что разные вещи могут находиться на разном расстоянии от наблюдателя.

Это неочевидное и не врожденное умение: автор книги сама смогла видеть окружающий мир в объеме только во взрослом возрасте, когда вылечила очень сильное косоглазие. До того у нее поля зрения обоих глаз не сводились, поэтому она все видела, как на плоском экране. Из опыта взаимодействия с внешним миром она, конечно, знала, что прямо перед ней есть некоторое пространство, в котором все расставлено. Опираясь на опыт и постоянный внутренний анализ геометрии предметов она вполне могла нормально жить, например, без проблем готовить, попадая продуктами в кастрюли, ножом – по продуктам, а не по пальцам. Все же пробовали поделать что-то привычное, плотно прикрыв один глаз? Даже простая задача взять с другого конца стола какой-то предмет выполняется с небольшим усилием, потому что нужно контролировать, как идет рука, когда она окажется примерно на одном уровне с нужной вещью. Первый же опыт нормального стереоскопического зрения поразил Сьюзан – все оказалось таким другим, таким красивым!

Для ее героя, мальчика Лиама, возвращение зрения оказалось намного более драматичным. Он альбинос, а альбинизм, оказывается, не только повышает чувствительность к яркому свету, но и ведет иногда к разным проблемам с зрением, в частности, к неверному мэппингу зрительных нервов в полушария головного мозга. Очень многие нужные молекулы являются, по сути, пигментами, и их полное отсутствие в организме дает много неочевидных последствий. В детстве Лиам немного видел, потом почти перестал, но был отлично адаптирован к жизни и учебе, лет в двенадцать ему вживили сложные линзы, и зрение вернулось. Вроде бы чудо, но мальчик оказался внезапно в инопланетном мире с ошеломляющим количеством сигналов, которые он не умел обрабатывать.

Известны случаи, когда слепые от рождения люди получали возможность видеть уже совсем взрослыми, и это не приносило им ничего хорошего. Без нескольких лет обучения зрительный сигнал – это просто мешанина ярких пятен и линий, из которых невозможно что-то понять.

Пока читала эту книгу, и потом много раз проводила эксперимент с попыткой посмотреть перед собой и понять, а что я, на самом деле, вижу? Вот в этом кафе, где я пишу пост – я знаю, что черные пятна – это стулья, даже не вглядываясь в них, потому что успела за свою жизнь посидеть на тысячах стульев, попереносить их с места на место, много раз удариться ногой об стул, покупать стулья, собирать стулья, ломать стулья. Я не столько вижу их, сколько распознаю как объект и дальше уже обращаюсь к накопленным сведениям о стульях вообще. Расплывчатые зеленые штуки – это монстеры и другие растения, я их со своего места плоховато различаю, но мне и не нужно, потому что для построения моей внутренней модели этого помещения мне достаточно распознать комнатное растение, а дальше все его свойства в модель подгружаются уже из моей памяти и опыта. Многочисленные горизонтальные и вертикальные линии я вообще отдельно не воспринимаю.

Если же представить себе, что никаких знаний о декоративных панелях, стойках, рамках у человека нет, и отработанного умения пользоваться объемным зрением тоже нет, то эта картинка – невероятный пазл. Где здесь выход и как к нему пройти? Что из предметов загораживает дорогу, где я пройду в полный рост, не задев ничего головой? Светлые пятна на полу – это что? Ступеньки, люки на нижний этаж, наклонные рампы? Нет, это пятна света. Красные декоративные трубы, которые свисают с декоративного подвесного потолка плохо отличимы от красной вешалки и красной арки, обозначающей вход. Это все можно распознать и разобрать, но, стоит сделать несколько шагов вперед, как абсолютно все пятна и линии поменяют свою форму, местоположение и цвет, их надо анализировать заново.

В книге здорово описывается, как Лиам находит разные стратегии, чтобы жить в этом странном мире линий и пятен. В больших незнакомых помещениях он просто закрывает глаза и достает свою белую трость, с которой чувствует себя уверенно где угодно – даже в таком непростом по конфигурации месте как неизвестный аэропорт. Опираться на зрение ему там сложнее, но он учится и постепенно набирает свою базу знаний об объемных объектах.

Автор об этом не пишет, но меня занимает мысль, что художники, наверное, учатся обратному процессу – отключать в себе на время рисования быстрый доступ к базе знаний об окружающих объектах. Известный блогер Алика Калайда в своем патреоне очень интересно пишет о самой-самой базе художественного ремесла и о типичных любительских ошибках. И как раз заметно, что непрофессионал переносит на бумагу свое представление об объекте, а не те цветовые пятна, которые действительно находятся перед ним. Например, все знают, что глаза на лице имеют определенную форму, поэтому на любительских портретах чаще всего глаза будут обведены контурами в форме рыбок, что, теоретически, как бы отвечает действительности, но выглядит это по-дурацки, и на настоящих картинах глаза как-то иначе изображены. Художник же проделывает с собой две очень разные вещи: с одной стороны, он имеет теоретическое знание, которое обычно не получают в бытовой жизни: какой формы у человека череп, как там приделаны мышцы, какой формы само глазное яблоко, как оно вставлено в глазницу, а сверху положены мягкие ткани, определенным очень образом веки опушены ресницами – и от этого всего по своим законам отражается и поглощается свет. С другой стороны, как я это понимаю, художник должен просто смотреть, откинув все свои бытовые представления об объекте, и видеть в RAW, не накладывая фильтры и не обрабатывая сигнал. Разница потенциалов между уровнем абстракции (теоретическим знанием об анатомии) и предельной конкретикой у художника намного больше, чем у просто человека, который выхватывает из окружающего мира маркеры-сигналы и строит модель на основе данных об объектах, которую собрал за жизнь.

Вот это же отсутствие наработанной “базы данных” делает бывших невидящих людей устойчивыми к оптическим иллюзиям. Они смотрят на картинку и анализируют более рационально, что именно перед ними, а не то, что подсказывает им бытовой опыт. Но в жизни оптические иллюзии редко встречаются, зато ступеньки, вымощенные плиткой, постоянно. Или вот буквы. Оказывается, многие прозревшие люди не могут нормально читать текст – они, конечно же, знают алфавит, но незаметнейшая для нас работа по считыванию слов и предложений для них очень тяжела, проще пользоваться шрифтом Брайля. Удивительно, ведь люди учатся читать уже лет в пять-шесть-семь, а никак не до года, на этапе бурного формирования основных навыков. И, кажется, что то, что осваивает шестилетка, может освоить и тридцатилетний человек, но нет, потому что дело не только в буквах, но и в наработанном умении разбирать сложные визуальные знаки. На иностранном же языке мы учимся читать без проблем, хотя там все буквы могут быть другими.

Вторая героиня книги – девушка Захра, которая чуть-чуть слышала в раннем детстве, окончательно потеряла слух и в подростковом возрасте получила кохлеарный имплант. Я с большим удивлением узнала, что глухота может быть еще ужасней, чем слепота, потому что невидящий человек отсечен от мира вещей, а неслышащий – от мира людей. У Захры была невероятно преданная и мотивированная бабушка, которая много занималась с ней, учила говорить по методикам для неслышащих детей, но столкновение с миром звуков все равно было для нее непростым. Кохлеарный имплант, конечно, не совсем дублирует настоящий слух – там все равно есть ограниченный диапазон высот, плюс, если имплант один, а не на два уха, человек не может определить направление звука, а это огромное ограничение. Вот мы не замечаем даже, но это же чудо, что звуковая картинка вокруг нас имеет объем, внутренняя модель окружения заполнена ментальными объектами, некоторые из которых звучат, и мы знаем, где они находятся. Один имплант дает эффект, примерно, как наушники-вкладыши с монодорожкой, от которых появляется странное ощущение звучания прямо в голове.

В комплект к этой книге я бы посоветовала еще обратиться к отличной работе о пациенте Г.М, у которого сломалась память, и наблюдение за ним позволило много узнать о том, как память вообще должна работать. Также очень интересно описывает вопрос биография Александра Белла, который посвятил жизнь не столько телефону, хотя за телефон тоже спасибо, сколько обучению глухих детей речи. Прям советую эту книгу – невероятная семейная драма и невероятная история. А вообще вся эта книга учит радоваться удивительному совершенству собственных несовершенных чувств. Просто чудо, что это все работает.

The post Виждь и внемли appeared first on Prometa.

Мэри Роач – исключительно продуктивный и бодрый автор, очень может быть, что вы знаете ее книги о самых конкретных деталях бытования в космосе, жизни на войне, процессов, происходящих с человеческими телами, пищеварении, сексе, приведениях. Она для всех своих работ собирает большой полевой материал – обязательно выезжает в лаборатории, на полигоны и в джунгли, везде, куда только понадобится, и берет много-много интервью с теми, кто профессионально работает в ее теме. Уважаю! Вот это подход. В отечественной традиции я сходу могу вспомнить только книгу “Страна отходов”, автор которой вовлекся в свой предмет еще больше: считал и взвешивал свой мусор, фотографировал мусор, брал глубинные интервью целыми сериями у людей, которые живут на мусорных полигонах и зарабатывают сбором мусора, работал с учеными и чиновниками.

Для своей новой книги Fuzz: When Nature Breaks the Law Роач тоже съездила в несколько экспедиций и проинтервьюировала самых разных специалистов по контролю численности хищников, вредителей и нежелательных видов животных. Замысел у книги был в том, чтобы рассказать о том, как животные, иногда целые виды животных и даже деревьев иногда бывают вовлечены в правовой конфликт с людьми, внезапно становясь не объектом, а субъектом права. Были процессы над тиграми и слизнями, в результате которых выносились самые разные решения. Но свелось все к описанию того, как именно люди отпугивают и уничтожают животных, которые им мешают. В основном, травят крыс.

Любому другому автору такой номер: пообещать про реку, наделенную гражданскими правами, а рассказать, как именно работает крысиный яд, крысоловка и клеевая ловушка, не сошел бы с рук. Роуч провернула этот номер, отзывы на книгу вполне хорошие. Нужно признать, что фактоиды в книге собраны занимательные: одна идея того, что Индия пытается бороться с повышением численности городских макак с помощью обезьяньих оральных контрацептивов и стерилизаций, настолько абсурдна, что оправдывает существование всей книги. Кроме того, там есть детсадовского стиля, но смешная история, как ЦРУ установили специальные какашоуловители в туалете Хрущева во время его визита в США, чтобы узнать какую-нибудь великую советскую тайну, и крайне мрачная деталь из времен 11 сентября – фрагменты человеческих тел из руин выбирали долго, и уже дня через три возникла проблема чаек, которые слетелись в страшных количествах – отгонять их от такой большой площади было трудно.

Но больше всего там про крыс и мышей. Из практических выводов: и правда, не надо использовать клеевые ловушки, они очень жестокие. А также стоит выбирать яд по его действию антикоагулянты самые дешевые, но тоже плохие совсем. От себя добавлю, что если мышь одна и явно попала в дом случайно, ее можно поймать в ловушку из поллитровой банки, пятирублевой монеты и приманки, а потом выпустить.

The post От тараканов, крыс, мышей appeared first on Prometa.

Еще историй из-за горизонта событий пространства Фридмана! Проблема в том, что поразительные сюжеты из мира, где все измеряется миллиардами, описывают люди, которые живут в обычном, человеческом измерении, где не действуют искажения, вносимые невероятными денежными массами, поэтому и видение событий может быть не совсем верным.

Если коротко то так: в меру удачливый предприниматель Адам Ньюман взял уже существующую на рынке схему “арендуем большие офисные площади оптом, немножечко принаряжаем и сдаем в субаренду в розницу” и возвел ее в десятую степень. По сути это понятный, консервативный даже бизнес, весьма уважаемый, компания IGW, занимающаяся ровно тем же самым, так давала прибыль еще до WeWork и сейчас дает. Но Ньюман говорил инвесторам, что WeWork – это технологическая компания, что это как Убер, AirBnb и Тесла вместе взятые, и потенциал роста – бесконечный. Что WeWork – это универсальная инфраструктура для бизнеса, гигантское всемирное сообщество и локальные комьюнити одновременно, и вообще IPhone – это все про “я”, а WeWork – про “мы”, а мы всегда больше и важнее, чем я.

Венчурные инвесторы сильно впечатлялись и инвестировали много. Пока не пришел амбициозный японский инвестор Сан, который сам был невероятно убедительным финансовым волшебником, потому что напел арабам что-то такое, что принц Саудовской Аравии Мухамед Бин Салман (а вот и его биография – тысяча и одна ночь) поспособствовал созданию огромнейшего венчурного фонда на сто миллиардов. Неслабая часть этих миллиардов пошла как раз в WeWork.

В результате на каждый заработанный доллар они тратили два, а основатель компании самым бесстыжим образом жег эту свечку с двух концов – вывел в кэш некоторую часть своих акций (даже Каланик, которого какое-то время считали самым токсичным CEO технологической компании так не делал никогда), двурушничал – покупал здания и сдавал их своей же конторе, создавая страшенный конфликт интересов, купил себе на деньги WeWork самолет. Его жена все время вписывала в документы себя как сооснователя и президента по чему-нибудь, топ-менеджментские позиции оккупировали разнообразные родственники, а еще Ньюман щедрой рукой покупал самые разные стартапы, которые принадлежали его друзьям и знакомым. Это все было очень странно, но работало, потому что быстро росло – и инвесторы верили, что IPO все спишет. Вообще, кем надо быть, чтобы вот так палить деньги человека, довольно безобидного недруга которого потом из посольства Саудовской Аравии в Турции по частям выносили – не знаю.

Основной план был стать мульти-триллионной компанией, и тогда Ньюман бы стал первым в мире триллионером. WeWork хотел строить целые кварталы и вертикально интегрировать всю инфраструктуру для бизнеса – строить офисы, сдавать офисы и кофе наливать. Делать школы, возводить жилые дома – да вообще идти к WeLive.

Потом SoftBank немного сдал позиции и не стал выкупать доли других инвесторов, WeWork страшно нужны были деньги, и руководству пришлось поспешно готовиться к IPO, которое совсем не задалось и развалилось еще до начала. Ньюмана выжали с поста CEO, выплатив ему колоссальные отступные, в общем, он заработал в компании под миллиард долларов – а WeWork с тех пор пытается стать честным прибыльным бизнесом. Это возможно – получается же у других. Они пережили пандемию, хотя и с большим напряжением, в Москве есть несколько локаций WeWork. И так, честным и чистым трудом компания постепенно смоет все следы былого.

The post Unreal Estate appeared first on Prometa.

У расширенного семейства Толстых не было фэйсбука, но они разработали вполне эффективную замещающую конструкцию из писем, дневников и воспоминаний, которые писали непрерывно, показывали друг другу, давали переписывать и обильно комментировали. Татьяна Кузьминская – сестра Софьи Толстой находилась практически в эпицентре ранней семейной жизни пары, потому что была близка с сестрой, Лев Толстой ее любил полуотеческой любовью и вдохновлялся ею для выведения Наташи Ростова, а в родного брата Льва – Сергея Толстого она сама была сложно и взаимно влюблена.

Отличнейшие воспоминания, которые интересны сразу с нескольких сторон. Во-первых, да, собрание анекдотов о жизни Толстых и об эпохе. Там много очевидной дичи – как, например, на свои детские именины Татьяна ждала подарок от крестной, которая обычно хорошие подарки дарила, и гадала, что это будет: кукла, а то и живой пуделек? Вместо живого пуделька добрая богомольная крестная втолкнула ей в комнату деревенскую девочку и сказала, что вот подарок, будет Татьяне прислуживать сейчас, а потом – в ее собственном доме, когда та выйдет замуж. Ну и все подробности о том, как они организовывали свой непростой быт, одновременно и избыточный, и скудный, как дамы из Ясной поляны выезжали на бал в Тулу (страшно далеко, кстати), как доктор Берс жил с семьей непосредственно в Кремле и обменивался с императором трогательными подарками – табакерками и щенками охотничьих собак.

Во-вторых, что согласуется с основной задачей мемуаров, здесь много, много историй из жизни “живой Наташи Ростовой”, и видно, что Толстой использовал в своем тексте еще больше реальных эпизодов, чем я думала. Он взял не только образ живой и черноглазой девушки-ребенка, которая любит петь, любит русскую охоту, пляшет русскую и так далее. Взято всего еще больше, хотя что-то сама Татьяна могла и подкорректировать в тексте, потому что она явно очень внимательно относилась к тому, чтобы свое место музы Толстого и прототипа одной из самых знаменитых романных героинь навсегда оставить за собой.

Я люблю “Войну и мир”, давно не перечитывала, но вообще прочитала роман столько раз, что помню детально. Толстой собрал изрядную часть истории Наташи из биографии своей своячницы. Важнейший эпизод увлечения Наташи тупым и красивым Анатолем повторяет увлечение Татьяной петербуржского красавца Анатоля (хотя вовсе не князя, а просто человека из приличного общества), который, вот наглец, смотрел ей прямо в глаза и говорил комплименты, пришел в театральную ложу, смотрела прямо в декольте и говорил комплименты, волочился, ухаживал, напросился в гости в Ясную поляну и там едва не сорвал поцелуй в перелеске, когда оба они отбились от группы охотников. После этого прекрасного Анатоля выставили из дома – сам Толстой жестяным голосом сказал ему, что коляска подана и лучше бы гостю уехать. Бежать и венчаться Анатоль из жизни не предлагал, но необъявленную помолвку Татьяны с кузеном – положительным правоведом Александром Кузьминским рассказы самой невесты об этом волнующем случае оборвали. Честно говоря, выводить порочного Анатоля в романе вот прям под реальным именем кажется мне не совсем красивым поступком, но у романиста есть и такая власть над людьми. Взять и на несколько сотен лет припечатать как придурковатого гада, хотя и красивого.

Татьяна, как и Наташа, по-дурацки совершенно травилась от позора неудачного и, в ее представлении, стыдного финала отношений. Правда, не из-за Анатоля, а из-за родного брата Толстого, который за ней года два ухаживал, сделал предложение, но упустил из вида, что сам был уже пятнадцать лет в невенчанном браке, в котором родилось четверо детей, и расставание с той семьей было бы связано с тяжелыми переживаниями и потенциальным скандалом. Женитьба эта была бы сложна со всех сторон – и наличие у жениха первой семьи, и то, что двум родным братьям никак нельзя было жениться на двух родных сестрах, их бы никто не обвенчал открыто. Отец Татьяны, хотя и благословил брак, но откровенно писал, что присутствовать на свадьбе не сможет, потому что это будет стоить ему больших неприятностей, и одобрение венчания Синодом будет возможно только по специальному прошению после появления ребенка – а до этого брак будет не совсем законным, и венчаться придется в глухой деревне в курском имении Толстого. После долгих драм Татьяна разрывает помолвку с нерешительным Сергеем Толстым. Эту историю Толстой разделил между двумя романами – попытку Татьяны отравиться квасцами от стыда двусмысленной ситуации он отдает Наташе Ростовой, а образ старшего брата, женатого без венчания на цыганке, выписывает для Константина Левина в “Анне Карениной”. Там он этого брата еще замаривает чахоткой для полного очищения души. После разрыва с Сергеем Толстым, Татьяна тихо чахнет – как Кити Щербацкая после того, как блестящий Вронский забывает об ухаживании за ней, которому пора бы уже завершиться предложением, из-за прекрасной Анны.

Прелестная сцена объяснения Пьера Безухова с Наташей, когда тот говорит, что да если бы он был не он, а кто-то лучше, моложе, чем он, и, в добавок, свободный, то почел бы за великое счастье и честь жениться на ней, взята из объяснения с Татьяной друга семьи Дмитрия Дьякова, который в тот момент был женат, но сказал, постоянно гостившей в их доме Татьяне, ровно тоже самое. Как мы помним, после этого жена Безухова Элен удачно умирает от инфлюэнции. Вскоре жена Дьякова, Долли (о да, кроткая мать семейства Долли тоже нашла свой приют в “Анне Карениной) скончалась, и Татьяна вместе с Дячковым и его детьми отправилась в Париж. Что-то было у нее непроработанное по отношению к женатым мужчинам. Но, как не намекала ей вся семья, что богатый и взрослый Дьяков будет отличным мужем, она выходит замуж за первого своего жениха Александра Кузьминского. Видимо, по обычаю Толстых, она перед свадьбой дает будущему мужу прочитать свой дневник – который его не слишком радует. А по дороге в церковь Татьяна встретилась с объектом своей несчастной любви – как Кити Щербацкая случайно видится с Константином Левиным по дороге в деревенское имение.

Александр Кузьминский всю эту историю с Наташей Ростовой терпеть не мог, и к Льву Толстому относился холодно, считая его влияние на свою семейную жизнь весьма избыточным.

И тут возникает потрясающе интересный эффект. Воспоминания Татьяны Кузьминской полны расширенных и размноженных описаний событий, часть из которых составляют самые волшебные главы “Войны и мира”. Вся чистая, юная часть книги, когда дом Ростовых полон прелестных девушек и веселых молодых людей – это жизнь дома Берсов, и у Кузьминской такого еще больше: про игры, праздники, целование куклы Мими, воздушные наряды и пение под рояль. Охота в осеннем лесу, объяснения в саду, бал, живые картины, катания на тройке в лунную ночь зимой – всего там еще больше, чем у Толстого, но хорошо и волшебно выходит только у него, не у Кузьминской, у нее это просто миленько. Какой же он был бесконечно великий. Бесстыже втаскивал в свои романы куски чужих жизней, легко клал чужие жизни себе под ноги, а оставил нам такой невероятный подарок.

Книги по теме:

Лаконичная и элегантная новая биография Толстого от Зорина – сам по себе великолепный текст, объясняющий, почему Толстой важен прямо сейчас.

Биографии трех дочерей Толстого в одной книге – чуточку сентиментально, но фактология волшебная, плюс – что редкость – можно узнать, а что было после того, как главные события – в смысле, жизнь Толстого, завершились. А там дочь Саша скачет на коне на помощь раненным в боях первой мировой (и держит в кармане цианистый калий, чтобы не даться живой враждебным курдам), Татьяна припеваюче живет в Риме – и все это весьма увлекательно.

“Бегство из рая” Басинского, практически канон.

“Святой против Льва” – про битву железных старцев. Как практически признанный святым при жизни Иоанн Кронштадский молился, чтобы сатану Толстого скорее забрали черти, а Толстой, кажется, был не в курсе, чертей так и не встретил.

“Любовь и бунт” – все с большим размахом ссорятся, бегают топиться в пруд, уходят в ночь с котомкой и все-все описывают в дневниках.

“Лев против Льва” – лучшая часть книги не про детско-родительские отношения, а как Толстые нафандрайзили почти два миллиона рублей (изрядное наследство Толстого, которое он раздал детям и жене, составило примерно пол миллиона целиком), делали бесплатные столовые и работали по-настоящему хорошо и самоотверженно.

The post Быть Наташей Ростовой appeared first on Prometa.

Симпатичная книга на трудную тему, которая в меру развлекает и в меру сторителит читателя. У меня самой на почве генерации мусора есть небольшой невроз, который терзает меня каждый раз, когда я вижу, что через мои руки прошел еще один предмет, который будет где-то лежать ближайшую вечность. Автора это постигло в бОльшей степени, потому что он, кроме мелких понятных вещей типа сортировки провел долгое время в включенном изучении своего и чужого мусора, считал свой мусор, фотографировал, взвешивал и оценивал мусор, нюхал мусор, гостил у людей, которые едят мусор, строят дома из мусора и зарабатывают на мусоре. Вот это подход к нон-фикшену, который я неимоверно уважаю.

Мусор – это не только экономика и технология, но еще и много эмоций. Вообще, идея “чистого” и “нечистого” глубоко укоренена в психике. Это видно в религиозных представлениях, в мгновенной популярности любых идей, что вот еда бывает хорошая и джанк-фуд – мусорная еда, что в человеке накапливаются загадочные токсины, от которых надо “чиститься”. Расхламление стало основным методом наведения порядка, бесконечно идут марафоны “сегодня выбрасываем пятнадцать красных вещей” и Конмари велит выбросить вообще почти все. Простой и эффективный способ почувствовать себя хорошо – это вынести на мусорку большой черный мешок с разными вещами, которые занимают дома место.

Два невроза, в общем – брезгливое стремление к ритуальной чистоте и стыд от своего вклада в разрушение экологии. Оба безнадежные совершенно. Кстати, вот в этой книжке о паразитах есть запомнившийся мне тезис о брезгливости: ее эволюционная задача понятна – чтобы даже голодные люди не ели опасную дрянь, но, как и многие эволюционно-обусловленные склонности, она здорово мутировала в культуре. Отвращение к испорченной еде и потенциальной заразе трансформировалось в неприязнь к больным и слабым, а еще повышенная брезгливость хорошо коррелирует с консерватизмом и приверженностью к традиционным ценностям. Мне это кажется очень верной идеей. Многие заметно архаичные в своем сознании люди, встречавшиеся мне, крайне любят слово “почистить”, протирают столовые приборы в ресторане салфеточкой и любят брать каждый раз новый одноразовый стаканчик. Не знаю, как у них с сортировкой мусора, было бы интересно уточнить. Но мне кажется, что это два противоположных совершенно типа – “брезгливые и консервативные”, которые ради чистоты своего дома покупают сто разных одноразовых тряпочек (круто же подтереть и сразу выбросить) и стремящихся пользоваться тем, что можно один раз первым использовать и, опять-таки, выбросить и “совестливых эко-осознательных”, мучительно прикидывающих грядущее тысячелетнее путешествие ватной палочки, стаканчика для кофе и пары кроссовок.

Вина, стыд, брезгливость – вот это все нагружает проблему мусора так, что на нее смотреть больно. А пока не посмотришь спокойно и прямо, ничего не решится. И вот это перемещение проблемы из общего слепого пятна в зону видимости кажется мне еще более важной историей чем, например, организация механического раздельного сбора, который легко превращается в профанацию и заставляет отшатнуться от любой активности по решению вопроса.

Книжка как раз на это работает. Сила взгляда, сила знания о чем-то – это магия. Автор рассказывает, и преувлекательно, что именно происходит с слоями мусора на полигоне. Там большая и страшноватая химия с микробиологией, вырабатывается адский свалочный газ, собирается черный субстрат. Как именно можно построить этот полигон, чтобы потом его законсервировать и сделать горнолыжный склон.

Как всякая эмоционально и политически заряженная тема, мусор еще и притягивает к себе разные серебрянные пули. Вот, например, мусоросжигательные заводы и великая байка о том, что Швеции уже не хватает своего мусора сжигать, и она чужой завозит. Ну круто, только сжигание мусора – это не волшебное преображение в очистительном пламени, а превращение в еще более токсичные отходы, которые вообще непонятно, куда замуровывать. Общая масса вторичных отходов от деятельности завода составвляет не менее 70% от начальной массы. Только вдуматься: собирать, везти и жечь мусор, чтобы уменьшить его на треть. Даже, если считать только золу, останется две трети массы. Интересно, что мусоросжигательные заводы стали символом прогрессивной работы с отходами – какая-то здесь есть первобытная идея, что огонь уничтожит любую скверну. Контейнеры для сброса вещей на утилизацию в сетевых магазинах – тоже игра, потому что бОльшую часть из них утилизировать невозможно: там или картинка напечатана такими пленками, которые не оторвешь от ткани, или застежки вшиты, или синтетика, которая не перерабатывается в принципе. Хлопковая сумка для походов в супермаркет почти всегда хуже пакетов.

Все, что связано с мусором, это еще и большие деньги. Огромный бизнес с большим потоком неучтенных средств и госсубсидий одновременно. Вот это увеличивает количество мифов и легенд многократно, потому что мифы и легенды выгодны. Тем, кто занимается страшноватым мусорным бизнесом, выгодно, чтобы внимания на них обращали как можно меньше, а мусорили как можно больше. Тут огромный конфликт интересов, потому что, чисто теоретически, после знаменитой “мусорной реформы” усилия операторов должны быть направлены на сокращение загрязнений, но выгодней для них как раз обратное.

И поэтому тоже лучшее, что можно сделать для общего спасения – это не отворачиваться и обращать внимание. Решения проблемы сейчас нет. Ну вот нет никакого хорошего выхода, не придумали. Но его можно найти, вопрос концентрации. Пока не вывели бактерии, способных питаться пластиком, или еще чего, остается делать три простые вещи – 1) тупо меньше покупать ненужного 2) побольше всего использовать много раз. Да если каждый пакет будет использоваться два раза, а не один, то пакетов понадобится в два раза меньше – а это колоссальный результат. 3) все, что можно, перерабатывать. Сдавать технику, алюминиевые банки на переработку. Пищевые отходы, по возможности, компостировать – кажется, что яблочный огрызок штука безобидная, но именно пищевая органика, попадая вглубь мусорного полигона, становится пищей для анаэробных бактерий и превращается в ядовитый и вредный свалочный газ.

А бактерии эти, которые могут пластик есть, может, лучше и не выводить.

Для связности: отзыв на книгу о мировой экономике вторичного потребления: как через континенты и океаны перевозят старые машины, ноутбуки и одежду, и как трудно продать хоть кому-нибудь резной шкаф.

The post Пакеты для мусора и мусор для пакетов appeared first on Prometa.

Главное УТП этой книги состояло в том, что авторы провели сотни интервью с бывшими и нынешними сотрудниками Facebook, гарантируя им полную конфиденциальность. К сожалению, эта огромная работа не очень повлияла на текст – там и сям встречаются мелкие бытовые инсайды, кто на каком диванчике сидел в ходе большой закрытой встречи, как коллектив компании четко разделился на “людей Зака” и “людей Сэндберг”, но в целом описывается некая обобщенная история, большой сюжет развития копании в последние пять лет.

Величие Facebook, конечно, в том, что он и технологичный, и растет, и зарабатывает. Не рост ради роста, не обещания когда-нибудь покорить мир, а редкий пример, когда все уже произошло. Лучшим решением в истории компании было пригласить в нее человека, который уже построил одну систему контекстной рекламы, чтобы повторить это для фэйсбука – Шерил Сэндберг смогла развернуть всю эту довольно хитрую конструкцию, соединяющую миллионы рекламодателей, больших и маленьких, маникально накапливаемые платформой пользовательские данные и удобный способ сборки рекламного блока. Денег это приносит по-настоящему много. Проблем тоже.

Основная проблема, конечно, в том, что для улучшения основного показателя работы системы – длительности пребывания пользователя в приложении или на сайте – используется самый оптимальный на сегодняшний день принцип “показывать ему больше такого же, как он уже посмотрел”. В общем случае это неплохо работает, но для многих групп пользователей алгоритм быстро формирует “кроличьи норы”, который утаскивают человека в мир, целиком состоящий из одной-единственной темы. Иногда это срабатывает мгновенно – стоит кликнуть на рекламу инфобизнеса, как очень быстро вся лента фэйсбука превратится в один сплошной мотиватор немедленно заработать миллионы, продавая свою экспертность. Но это еще ничего на фоне других агрессивных тем – антивакцинаторства, радикальных политических идей, в самом жутком случаи из истории фэйбсбука – так и вовсе геноцида.

И понятно, что этой особенностью начали пользоваться. Все помнят кейс Cambridge Analytica, о нем есть несколько отдельных увлекательных книжек, обзор одной из них – здесь. Еще до CA свеженанятый главный безопасник Фэйсбука обнаружил, что на платформе действует много, тысячи и десятки тысяч, аккаунтов, которые распространяют ложные новости, собирают аудиторию и явно вредят. По не вполне ясной мне причине эти аккаунты сразу объявили Russian Hackers. По некоторым были очевидно российские следы – IP, оплата рекламы картой российского банка, что-то еще такое, но не то что бы все вручную проверяли. Самая же потрясающая часть этой истории состоит в том, что безопасник страшно долго мыкался со своим отчетом по вице и замам, так и не добравшись до первых лиц, пока ситуация не бомбанула. Стоило его, такого дорогого и уважаемого, нанимать тогда.

БОльшая часть книги выстроена вокруг таких корпоративных историй – как руководители высокого уровня сражаются за власть и влияние внутри компании, а на фоне набухает очередная проблема мирового масштаба. Это очень интересно, но тут на первый план выходит основной недостаток книги – ее невероятно поверхностность там, где ожидалась бы глубина за счет этих сотен живых интервью. Даже следов особо не видно.

А так ничего книга, заставляет задуматься, как иногда дела наших рук становится невозможным удержать в руках.

The post На уме бабло, на душе тепло appeared first on Prometa.

Что именно мы думаем, когда думаем? Как оформлен этот процесс? Как устроена внутренняя речь? Я за несколько месяцев прочитала несколько разных книг о проблеме самосознания – эфемерной и бесспорной сущности “я”, которая позволяет чувствовать себя как-то, а не просто отвечать сложной реакцией на совокупность внешних условий. Эта тема всегда была интересной с философской точки зрения, а сейчас на нее вспыхнул мини-бум, потому что накопился новый материал для осмысления: первые заметные подходы к искусственному интеллекту, чисто медицинские находки, проблемы биоэтики. Это больше не головная теоретическая проблема – например, к промышленному производству мяса из клеточных культур люди подошли очень близко (и книжечка об этом есть!), понятно, что может начаться третья сельскохозяйственная революция, переделывающая самый важный рынок в мире – рынок еды, и, конечно, чтобы люди согласились есть наггетсы из биореактора, важно не только делать их вкусными и дешевыми – все равно же ничто не может быть вкуснее стейка из настоящего бычка – важно показать, что у бычка и курицы есть настоящее самосознание. А ИИ – важнейший же вопрос, может ли искусственный интеллект иметь самосознании и можно ли допустить его появление или не допустить его.

“Голоса внутри” хороша тем, что погружается в конкретную грань этой большой проблемы: как внутреннее “я” выражает себя без коммуникации с другими? Это трудноуловимый предмет для исследования, потому что опереться можно только на то, что люди рассказывают о себе, и на довольно косвенные данные МРТ мозга в разных ситуациях. И все мы знаем, что мысль изреченная есть ложь – прежде чем что-то сказать, человек это формулирует, и ему, например, может казаться, что он вот так и думает словами и предложениями, а, на самом деле, это лишь грубый перевод с истинного языка внутреннего мира. А, чтобы действительно вынести вовне свою мысль, нужно написать целый роман, слова которого заставят откликнуться человека уже не на уровне слов, или написать картину, станцевать, сочинить фортепьянный концерт или сделать изящные математические выкладки.

При этом, часть людей утверждают, что они думают именно предложениями. Мне тоже так кажется, у меня внутренняя жизнь очень вербализированная. А другие утверждают, что словами не думают вообще, только облекают в речь, когда нужно другим что-то сказать! И обе группы смотрят друг на друга с общим выражением изумления: “Да ладно?” Большой вклад в изучение вопроса внес Выготский (вот же приятно, когда иностранные авторы не просто ссылаются на отечественных исследователей, а демонстрируют отличное знакомство с их работами). Выготский много работал с детьми и его версия состоит в том, что сначала ребенок просто учится говорить, повторяя за взрослыми отдельные слоги и слова, одновременно соединяя их с какими-то действиями и объектами. Это колоссальная работа, которую наблюдал, наверное, каждый родитель – я уже подзабыла, но вот недавно общалась с полуторогодовалой девочкой, еще не говорящей почти. Если ей сказать что-то вроде: “Хочешь слезть с дивана?”, она отвечает “Да!” и расцветает улыбкой чистого счастья от ощущения осмысленного диалога с другим человеком: “Вау, она меня понимает, если просто сказать, не надо тянуть или пальцем показывать”. В какой-то момент, дети много говорят вслух, но не для собеседника: “Вжжжжж, машинка вжжжж, бдщ”, а потом до них доходит, что тоже самое можно делать прямо внутри своей головы, можно строить сложные конструкции, а наружу выдавать только результаты. И постепенно внутренняя речь приобретает свои удивительные свойства, например, в ней появляются сложные понятия-гиперссылки, которые означают некое облако смыслов, а не одно конкретное значение, образуются готовые блоки, отрастают огромные стереотипные паттерны. Внутренняя речь более быстрая (4000 слов в минуту) и гладкая – те, кто заикается, утверждают, что в их внутреннем диалоге запинок нет, и на иностранном языке, если долго не говоришь, то думать легко, а разговор дается медленней.

Одной из главных задач автора была попытка понять, отличается ли структурно внутренний голос и внутренний диалог от речи. Данные сканирования МРТ показывают, что, в принципе, да, отличаются. Если попросить человека молча начать рассуждать про себя, то активируется не только речевая зона, но и другие области мозга. Также люди с поврежденной зоной Брока не остаются без внутреннего диалога. Как уже упоминалось в одной из других работ на тему, глухонемым шизофреникам навязчивые голоса являются в виде рук, знаками проговаривающими всякое разное. И еще глухонемые описывают, что их внутренняя речь строится на жестовом языке. Особенно интересно, что, если попросить испытуемого смоделировать какой-нибудь диалог, то вспыхнут еще и области, которые отвечают за “теорию ума” других людей. Внутренний голос – это немного другой, даже когда точно знаешь, что это ты.

В книге большое внимание уделяется, конечно, крайним случаям проявления феномена внутреннего голоса – ярким, характерным голосам, которые “громко” звучат в умах у некоторых людей. Это явление, оказывается, намного шире распространено, чем кажется, и выходит далеко за пределы диагностируемой психиатрии. Есть стереотип, что слышать голоса значит практически точно быть шизофреником, но нет, это спектр. Огромное количество людей живут с отчетливой и независимой от них внутренней речью, однако, не имеют никаких симптомов душевных расстройств. Это у них такое душевное устройство, богатый внутренний мир, в котором есть место для отчетливого потока мыслей, которые воспринимаются почти внешними. Ну то есть, когда кто-то говорит о голосе совести, об ангеле-хранителе или просто о внутреннем голосе, это может быть вообще не метафорой. У них в голове действительно есть квазиавтономная активность. И тут, конечно, вспоминается дико занудная и, возможно, завиральная работа Тонони об идее интегрированной информационной системе, которая порождает феномен самосознания. Его много цитируют в других книгах о самосознании, потому что идея соблазнительная: а что, если при достижении определенного уровня связности и способности к формированию циклов обратной связи при самонаблюдении, система неизбежно порождает сознание? Если объединить две таких системы достаточно плотными связями, то сознания сольются, если в одном мозгу произойдет по какой-то причине потеря нужного уровня связности с некоторой подсистемой, которая, при этом, сама по себе достаточна для поддержки самосознания, то будет в одной голове два сознания. Если что, пересказ идей Тонони есть в книжке Коха, которая уже и на русский язык переведена.

Но вот именно автор к Тонони не цепляется, а говорит другую вещь, почерпнутую, опять-таки, у Выготского: если внутренняя речь – это освоенные и интернированные диалоги с другими людьми, то вся внутренняя жизнь взрослого человека основательно опирается на этот инструмент диалога, и мышление есть диалог со множеством голосов, которые мы можем или различать, или почти не выделять как что-то самостоятельное. Тут автор подтягивает еще и Бахтина, чем окончательно меня покупает. А Бахтин указывает, что нет диалога без наличия отчетливо разных позиций (тут стоит вспомнить плохие художественные произведения, в которых герои настолько не выписаны, не имеют никаких своих отдельных позиций, что диалоге разваливаются с первой реплики).

Как говорил Рэй Брэдбери, каждый писатель слышит голоса. И вот это умение внутри себя собрать хор разных точек зрения, собственно, позволяет писать прозу. Насколько голос ощущается независимым, отдельным, уже определяется индивидуальными особенностями человека. Тут нельзя не вспомнить идею музы или гения, который слетает и диктует готовый текст. А что, если для некоторых это тоже не метафора, у них правда так голова работает: процессы мышления настолько разведены по разным позициям, что возникает эффект отчуждения. Пока читала, подумала, что моя личная беспомощность в попытке написать любой художественный текст, может проистекать и от того, что у меня поток мышления абсолютно один, у меня нет никого, кроме меня в голове. Я иногда терапевтически говорю себе: “Давай, Катя, ты это можешь”, но только потому, что вычитала в другой книжке про голоса о действенности приема. Он правда действует, особенно на каком-нибудь двенадцатом повторе третьего подхода. Возможно вместо курсов креативного письма начинающим авторам стоит думать больше об эмоциональном интеллекте, умению иметь дело с другими людьми и четко различать позиции.

Отличная, в общем, книжка.

The post Глагол жжет сердца людей appeared first on Prometa.

Идея такая: мифы – довольно странные, противоречивые и местами абсурдные конструкции – нужны людям, чтобы осмыслять вызовы, которые слишком велики для рационализации. Долгое время эти вызовы не особенно менялись: ощущение восторга и ужаса перед силами природы примерно одинаковое что в античности, что в эпоху великих географических открытий. Но индустриализация и переселение людей в большие города породили новые вызовы, и люди начали создавать новые мифы. Вот о них-то и поговорим, обещает автор.

Замысел книги мне очень понравился, и вступление, где это все здорово описывается – тоже. Мысль о том, что Звездные войны не создают никакого нового мифа, хотя и называются иногда легендой, сагой и эпосом, кажется мне замечательно верной, потому что история юноши, воспитанного приемными родителями, который внезапно обретает учителя и некий особенный меч, а потом встречается с неведомым ему отцом и влюбляется в незнакомую ему родную сестру, не очень новая. Античная совершенно история. Что не делает ее хуже. А вот зомби, хоть и апроприированы у гаитянских рабов на уровне общей идеи и названия, как раз являются современным мифом, в котором сконцентрирован страх горожанина перед безликой агрессивной толпой, из кого бы она не состояла, а также ужас чисто городской эпидемии необыкновенно заразной болезни. При этом, можно не посмотреть ни одного фильма ужасов и не прочитать ни одного хоррора, но отлично знать, что такое зомби – тоже хороший признак, что образ оторвался от своего первоисточника и стал отдельным явлением. Долгое время это было самой невероятной деталью всех историй о восставших мертвецах – герои каким-то образом ухитрялись не знать, и при виде 100% классического зомби, не убегали, а смотрели и гадали, как такое может быть. Теперь, я думаю, даже среди персонажей жанровых фильмов, таких нет.

Я ожидала от книги еще разных интересных мыслей, но, к сожалению, автор не сдюжил – в основном, из-за недостаточности подготовки. Вот чувствуется, что Филипп Бол умело пишет нон-фикшн, он профессиональный автор, у него вышли научно-популярные книги по химии и физике, но серьезного образования в области гуманитарных наук нет, поэтому книга получилась добросовестной, но неглубокой. Он там последовательно разбирает ряд произведений английской литературы, которые считает основополагающими источниками мифов нового времени. Иногда это интересно, иногда – странно.

Лучшие две главы посвящены “Франкенштейну или новому Прометею” и Дракуле. Кстати! Есть мифы, а есть еще мощные культурные коды – и один из них это ситуация, когда несколько путников или товарищей застревают из-за плохой погоды или других обстоятельств в каком-то изолированном месте и коротают время, рассказывая друг другу истории. 1816 годы был годом без лета из-за последствий извержения вулкана Тамбора в Индонезии, знаменитая компания Байрона с друзьями скучала на Женевском озере, остальное все знают. Что особенно здорово, там появился не только монстр Франкенштейна, но и Дракула, каким мы его знаем. Врач Джон Полидори выступил со своей историей “Вампир”, в которой описывает таинственного лорда Рутвена, который соблазняет сестру главного героя, убеждает ее выйти за него замуж – и после брачной ночи Рутвен исчезает, а девушку находят мертвой и обескровленной. “Дракула” Брэма Стокера куда более известен, но основу мифа заложил Полидори, это он превратил жалких фольклорных упырей в элегантных аристократов-вампиров, которых мы хорошо знаем. Стокер добавил гениальную деталь, которая завершила формирование универсального и живучего образа: вампир – всегда не просто аристократ-богач-красавец, но еще и получужак, приезжий.

Еще в книге есть глава о “Войне миров” – трудно не согласиться, что да, это основа всех последовавших историй об инопланетных вторжениях, как научно-фантастических, так и лавкрафтианских. С удивлением узнала, что Герберт Уэллс дожил до 1946 года, интересно, что он думал о новом мире. А байка о массовой панике во время трансляции радиопостановки “Войны миров” оказалась газетной уткой! То есть, в газетах об этом писали, но в реальности такого не было. Джекилу и Хайду посвящена отдельная глава, хотя я не убеждена, что это такой уж важный для культуры образ, Шерлок Холмс получил свою главу – ну, наверное, да, он стал мифом о человеке эпохи рациональности, и успел уже не только набрать силу, но и подвергнуться некоторому сомнению.

Очень жаль, что автор не может опереться на какую-то сформированную концепцию и объяснить, почему то или это – миф. Самая проблемная глава – про Бэтмена, который мне не кажется сколько-нибудь новым и оригинальным явлением. Бэтмен – это Зорро, Зорро – это Робин Гуд, а Робин Гуд – Одиссей. Царь, эсквайр или просто богач возвращается в родные места из долгих странствий, находит их под властью новых злых сил, которым не может противостоять открыто, и, приняв чужое обличье, начинает наводить порядок. Как ни странно, самый сложный и человечный из этих героев – древний Одиссей. Он единственный, кто меняет облик не на суперменский и красивый, а превращается (с помощью Афины) в старого бродягу. Это, знаете ли, показатель, тянет ли человека наряжаться в доспех с выдавленными на нем рельефными мускулами и длинный черный плащ. Единственный, кто бывает очень разным, и у кого есть внутри сложная жизнь. Дальше, по мере продвижения от Одиссея к Бэтмену герои здорово уплощаются и приобретают звериную серьезность. Зорро еще веселый, а Бэтмен уже – романтический отверженный герой. Что тоже не очень современный типаж. И даже то, что он живет в мегаполисе и пользуется гэджетами, не сильно отличает его от предшественников. С ними же его роднит еще интересная деталь: Бэтмен сохраняет вот эту линию борьбы не только с преступниками и злодеями, но и с коррумпированными властями. У Одиссея такого, конечно, и в заводе нет, Робин Гуд и Зорро сражаются исключительно с шерифом, губернатором и их приспешниками, Бэтмен вроде бы с преступниками, но, на самом деле, с властями.

Там у автора есть еще одна интересная мысль о жизненном цикле мифологических героев, которые сначала создаются как отдельные сущности, захватывают воображение людей, развиваются, отрываются от своего источника – все знают про Дракулу, но мало кто читал роман Брэма Стокера – начинают жить сложной и противоречивой жизнью, потом же кластеризуются в пантеоны. Полно историй, в которых есть и Дракула, и чудовище Франкенштейна, и вервольфы разом.

Самое интересное, конечно, что станет мифом современности, потому что эти все были созданы в девятнадцатом веке, а мы с тех пор заметно продвинулись в создании себе новых, невиданных ранее страхов. По-настоящему современный миф, повторюсь, это зомби, которые прямо сейчас обрели новую актуальность в связи с пандемией. Остальное досталось нам из девятнадцатого века, с его завороженным и опасливым отношением к науке, первыми восторгами индустриализации, переоценке роли элит. А теперь-то что?

The post Глаза чудовищ appeared first on Prometa.

Смешное и обстоятельное исследование природы самых непристойных слов английского языка. Аудиоверсию начитал сам автор, и она идеальна – если решите читать, то я бы рекомендовала брать именно ее, потому что Джон Маквортер здорово показывает, как звучат и работают все эти слова в разных вариантах английского языка и в разных языках, включая русский.

Важно заметить, что книга посвящена не оскорблениям, не ругательствам в чистом виде, а интереснейшему феномену табуированной лексики – ужасных, запретных слов, от произнесения которых у всех дух захватывает. Почему какие-то слова превращаются в Волан-де-Морта, имя которого нельзя произносить вслух? Как представление о запретном меняется со временем? Являются ли непристойности общечеловеческим достоянием или они обусловлены конкретным языком и культурой?

Книга построена в виде глав, посвященных, соответственно, девяти ругательствам, запрещенным в разное время к использованию в СМИ – базе английского мата. В вступлении автор дает интереснейшую схему эволюции запрещенной лексики, которая многое объясняет. Схема такая: в истории английского языка есть три эпохи обсценного. В средние века запретной бранью были слова, связанные с поминанием всуе имени бога, ада, дьявола, проклятья и клятвы. До сих пор одно из обозначений брани в английском языке – swearing, то есть, клятва/божба. И до сих пор бытует миллион замен для этого класса слов – oh my gosh, oh my goodness, Jimmy Cricket и так далее. Второй волной ругательств, пришедшей уже в новое время, стали многочисленные слова, обозначающие телесные отправления и функции. С этим все понятно, у нас такого своего навалом. И третье, новейшее поколение жутких слов, за произнесение которых можно оказаться изгнанным из приличного общества – это обозначение некоторых национальных групп и сексуальных меньшинств.

Все три когорты табуированной лексики переживают одну и ту же дугу развития. Сначала это просто слова с некоторым буквальным смыслом. Просто слова. Потом, в силу сложных социально-культурных процессов они довольно быстро превращаются в жуткую, непроизносимую похабщину. В книге даже приведен фактоид, согласно которому, на МРТ видно, что при произнесении/прослушивании обычных слов у человека активизируется речевой центр в левом полушарии головного мозга, а на брань реагирует некая область в правом полушарии. Это, конечно, не значит, что в правом полушарии существует специальное хранилище слов, прибереженных на случай, когда какая-нибудь скотина тебя подрежет на дороге, но то, что некоторые слова и правда вызывают эмоциональный отклик – факт. И что в некоторых ситуациях пара грязных ругательств вызывает необъяснимое облегчение, тоже трудно оспорить.

Самое же интересное происходит на третьем этапе жизненного цикла непристойностей: они не могут очень уж долго задерживаться на пике своего вербального могущества. Вот эта способность вызывать содрогание и ощущение, что сейчас потолок на голову всем упадет, постепенно выветривается, “страшное слово” начинают употреблять все больше и больше, и оно начинает врастать в разговорный язык. С некоторыми из этих слов происходят удивительные грамматические приключения – например, они обретают способность выполнять в предложении функцию местоимения. Тут стоит заметить, что в русском языке это будут только неодушевленные местоимения (фиговина), а в английском – и одушевленные, в том числе, первого лица. Это удивительно! Некоторые слова становятся своеобразными усилителями вкуса, которые акцентируют на том, что что-то имеет крайнюю степень чего-то. На эту тему в книге много интереснейших лингвистических наблюдений, снабженных многочисленными примерами. Буквальное же значение слова теряется совершенно, и без некого грамматического чутья и понимания невозможно понять, что может означать фраза типа run like hell. Какая характеристика ада может быть применима к бегу? Или this is a hell of the shot – это вообще что, если разбираться? Смысл утекает из лексики в грамматику. Нехорошие слова становятся дурацкими, смешными, выразительными, зачастую – неуместными, но безобидными. Надо сказать, что автор – человек разносторонний, какое-то время стригся в русской парикмахерской и успел там почерпнуть интересный материал для компаративистики и довольно ловко показывает, как на базе одного распространенного русского корня образуется огромный набор выражений с самым разным смыслом. Старая поговорка “мы матом не ругаемся, мы на нем разговариваем” имеет свой смысл.

Прямо сейчас английский язык тяжко переваливает за экстремум волшебной силы страшного слова на букву n. Сам автор, по счастью, чернокожий, но и он в начале главы, посвященной слову nigger, долго объясняет, что это – исследовательская работа, и что ему не очень комфортно произносить ТакоеУжасное. Известно много случаев, когда этот Волан-де-Морт без шуток лишал людей карьеры, контрактов и друзей. Несколько лет назад произошла диковатая, если смотреть с нашего берега, история, когда Ульяна “My niggas in Paris”, та опубликовала фотографию букета в инстаграме, после чего обеим пришлось долго замаливать грехи и извиняться. Белым женщинам из страны, где много разного, конечно, происходит, но негров никогда особенно не угнетали! Между тем, Сергеенко в своей записке просто проявила слишком передовое мышление. Во-первых, она написала niggas, а не niggers. Это очень важно, потому что niggers – это слово из “белого” английского, а “nigga” – из черного английского, так говорят сами чернокожие, и сейчас идет процесс проприации. Во-вторых, между собой называть друг друга нигга – признак общности и товарищества. Грамматически nigga начал проявлять признаки местоимения и может выполнять функцию местоимения первого лица, что поразительно. Существует огромный спор, могут ли латиноамериканцы и азиаты называть друг друга nigga, не оскорбляя, при этом, чернокожих, и, скорее всего, он завершится тем, что можно станет всем. Смысл будет что-то вроде “братан”, только без родовой принадлежности, потому что женщинам тоже можно.

Что же будет дальше? Может ли человечество жить без табуированной лексики и не придумывать себе очередное страшилище? Тот самый центр-то в правом полушарии пуст не бывает. Тут, я думаю, есть несколько сценариев. Вполне возможен вариант, когда все понесется в сторону полнейшей неприемлемости эйджизма, лукизма и сексизма – и вот тогда эпитеты, указывающие на пол, возраст, вес превратятся в непроизносимое. Если же нас в ближайшее время прихватит климатический кризис, то затабуируются разные слова, связанные с обвинением в наличии избыточного карбонового следа. С другой стороны, если приглядеться, то видно – слова становятся плохими уже на излете социально-культурных ситуаций, которые делали их такими важными. Ладно, клятв и божбы это не очень касается, но вот лексика телесного превратилась в брань в девятнадцатом веке, когда уровень приватности и гигиены уже заметно выправился. От слова на букву n шарахаются сейчас, а не во времена американского рабства. Поэтому новые ругательства могут отрасти из тренда, который сейчас уже вполне реализован. Из технологий что ли? Или – ну вдруг – мы уже переросли этот атавизм? Порошок, уходи.

The post Скажи волшебное слово appeared first on Prometa.

Мир помнит Александра Белла как изобретателя телефона, а он считал своей главной работой совсем другое. “Изобретение чудес” – еще одна ревизионистская биография, в которой немножечко сводят счеты с героем: книга начинается и заканчивается грустной историей неслышащей бабушки автора, которая в больнице несколько дней не могла дождаться переводчика и находилась там, чувствуя себя человеком, пораженным в правах: не могла обсудить диагноз, не могла донести свои решения до врачей. Стигма глухонемого, из-за которой неслышащий и неговорящий человек приравнивается к умственно-неполноценному, а жестовый язык считается какой-то примитивной пантомимой, во многом – дело рук Белла.

В отличие от многих новых биографий эта книга придерживается достаточно традиционного хода повествования, хотя мысль автора подсвечивается настойчиво. Белл нарисован прекраснодушным маньяком идеи, согласно которой всех глухих надо обязательно выучить говорить, чтобы они могли ассимилироваться в слышащем мире. И даже в раннем детстве он “учил” собаку говорить – наловчился по-разному зажимать ей пасть, чтобы получалось что-то в духе “good morning, granny”. Придумал с братом фонетическую азбуку, с помощью которой можно было описать чуть ли не любой звук. И уже в юности начал учить глухих детей говорить, придумывая для этого множество разных ноу-хау – азбуки, диаграммы, устройства, визуализирующие звук – чтобы ученики могли сравнивать свои результаты с эталонным звучанием. Собственно, с этого начался его интерес к телеграфу – и потом к идее устройства для передачи звука через кабель.

Всерьез телефоном Белл занялся только потому, что сильно влюбился в одну из своих учениц, а ее отец как раз занимался смежным с телеграфным бизнесом, увидел потенциал изобретений Александра (сначала это была технология многоканальной передачи сигнала по телеграфному кабелю), оценил идею телефона и поставил условие: если Белл не доводит изобретение до патента, то о помолвке можно забыть. Он и довел, и защитил потом права на патент в страшной юридической битве, и показывал свой телефон императору Бразилии и королеве Виктории, и стал миллионером. А хотел всю жизнь совершенно другого.

И глухим-то он хотел только добра, но, в итоге, был объявлен главным врагом сообщества. О проблемах сообщества глухих замечательно интересно написал Эндрю Соломон в Far from the Tree: если неслышащий ребенок рождается в семье слышащих людей, у родителей есть очень короткое время на выбор, как именно он будет учиться языку. Ключевой период, когда человек схватывает основные языковый конструкции, заканчивается к трем годам, упускать нельзя. Учить неслышащего ребенка говорить – страшно сложно, и по-настоящему звуковую речь осваивают не все. Учить жестовому языку тоже непросто, это вся семья должна освоить непростой новый язык, нужно включить ребенка в сообщество глухих, которое иногда претендует на то, чтобы стать ему второй семьей, и жестовый язык, при всем его богатстве и красоте, остается закрытой для слышащего мира областью. Но шансов больше. Сейчас у родителей есть еще один вариант: как можно раньше ставить кохлеарный имплант, с помощью которого ребенок будет слышать – не совсем так, как при нормальном слухе, но достаточно, чтобы разбирать речь. Во времена Белла единого мнения не было, школы для глухих учили, как могли, и вообще их было немного. Глухота в общественном представлении была связана с немотой и, заодно, с умственной отсталостью. Жестовый язык считали примитивной обезьяньей формой коммуникации, недостойной цивилизованного человека.

Белл бился за право глухих детей учиться, но настаивал на том, чтобы основой учебы была именно устная речь, пусть даже в ущерб базовому образованию. Его еще здорово сбивал личный опыт: и мать, и жена Белла были неслышащими, но обе потеряли слух уже в том возрасте, когда основы речи сформированы. Поэтому они хорошо читали по губам, хорошо говорили, а Мейбел (супругу) Белл еще и сам этому научил – так что факт только 10% успеха с другими учениками его не смущал. Просто надо еще больше времени и сил тратить на эту учебу и не давать детям отвлекаться. При этом, Белл не отказывал жестовому языку в эффективности, а сообществу неслышащих – в влиятельности. Поэтому дальше случилось нечто совсем неприятное.

Белл посчитал в какой-то момент, что количество глухих в США постепенно растет, и что у глухих родителей чаще рождаются дети. Работа Дарвина о происхождении видов уже вышла, и все были знакомы с ее основными положениями про естественный отбор и совершенствование видов. А также о зловещей возможности деградации вида – эта мысль очень занимала многих викторианцев. Белл сложил все эти наблюдения и увидел чудовищное будущее, в котором глухие образуют отдельную расу и становятся конкурентами для остального человечества. Спасение Белл видел в законодательном запрете на браки глухих людей друг с другом и в создании системы образования, которая максимально интегрировала бы неслышащих людей в общество слышащих.

К счастью, его законотворческие инициативы не прошли, но вклад Белла в становление американской евгеники и включения глухих в разнообразные списки людей второго сорта огромен. Потом он признавал некоторые из своих ошибок, в частности, недостоверность статистических выводов, но было поздно – авторитет и известность Белла помогли поборникам евгеники продвинуть множество проектов, в том числе, локальные законодательные акты о принудительной стерилизации.

В этом году едва ли не во всех биографиях, которые я читаю, всплывает тема ранней американской очарованности евгеникой. Неизвестный мне до прочтения странной и очень успешной биографии Дэвид Джордан, который вообще по рыбам был специалист, оказался диким совершенно поборником евгеники. Дочь автора серии детских книг про маленький домик в больших лесах Лоры Ингаллз (без ее деятельного участия эти книги, возможно, не вышли бы в свет) – ого-го, каким была сторонником. И Джек Лондон тоже увлекался! Любопытно, что все адепты не обращают идеи улучшения человеческого рода на себя и на свою семью, с их точки зрения, евгеника – это то, что можно проделывать с другими людьми, которые неспособны постоять за себя.

Меня эта тема неприятно дергает каждый раз, и очень странно и пугающе видеть зарождение нацизма двадцатого века в работах приличных людей девятнадцатого века. Не могу отделаться от мысли, что прямо сейчас у нас бродит и растет идея, которая кажется крайне важной для человечества, и которая через несколько десятилетий может вырасти в очередное глобальное зло.

The post Всю соль передай appeared first on Prometa.