Tales&stories

Разноцветные таблетки

noreply@blogger.com (Юлия Ульянова) — Wed, 14 Jul 2010 09:53:00 +0000

Долгий вечер в большом городе всегда навевал на него усталость и желание тихо и бесцельно полчаса посидеть на диване, но сегодня, войдя в квартиру, он сбросил куртку и сразу прошел к сейфу. Почему-то ему вспомнился Хемингуэй, который последовал судьбе своего отца и застрелился. Думал ли в детстве маленький Хемингуэй о том, как и когда следует закончить эту жизнь? Запрещали ли совсем юному Эрнесту приближаться к оружию и пулям до того как у него появилось свое ружье?

У него вместо оружия и пули в сейфе лежала упаковка бабушкиных лекарств, которые он воровал по одной, когда ему было 5-6 лет. Бабушка с раннего детства учила, что если съесть ее лекарства, то умрешь.
Пилюли и таблетки были разноцветные и призывно блестели в стеклянных баночках, но это слово «умрешь», которое произносила бабушка, назидательно и страшно поднося к его лицу кривой указательный палец, действовало отрезвляюще. Ему казалось, что если потянуться к баночке, то огромный топор сразу отрубит руку, а потом покрошит его на мелкие кусочки. Глядя на баночки и коробочки через стеклянную дверь шкафа, он инстинктивно прижимал руки к животу. Как будто они могли без его команды и против его воли броситься к шкафу, чтобы потрогать лекарства.

От этих воспоминаний руки снова прижались к животу, как тогда, в детстве. Это заставило улыбнуться.

Но, когда бабушка уходила в магазин или к соседке, он все же открывал шкафчик и осторожно брал одну таблетку из одной упаковки. При этом он испытывал возбуждение и страх, хотелось смеяться, потрепать себя за волосы, потрогать все таблетки и еще убежать. Когда начинало казаться, что от этого коктейля эмоций сейчас можно упасть в обморок, это был знак. Пора прятать добычу и заметать следы.

Пилюли и таблетки должны были быть разными, поэтому приходилось следить за тем, что выписывают бабушке. Когда в доме появлялась новая баночка, он готовился ко встрече с новой таблеткой несколько дней. Действовать нужно было быстро, пока упаковка еще полная, и заметить пропажу сложно. Его так ни разу и не поймали, и его коллекция таблеток к 9 годам начитывала 29 штук.

В 13 он нашел свою тайную коробочку с лекарствами и решил ее приберечь, на случай, если ему исполнится 33 или по непонятным причинам 40. Быть настолько старым тогда представлялось ему страшным испытанием, и он не хотел быть обузой для окружающего мира, который должны населять молодые и успешные. Рок-звезды по телевизору в свои 35 и 40 выглядели просто ужасно, и смотреть на себя такого же не хотелось.

За 20 лет лекарства должны были оказаться еще более опасными. Или, наоборот, от времени все ядовитые вещества выветрились. Какой смысл об этом думать, если таблетки это всего лишь символ обладания чем-то запретным? Сейчас, когда 33 уже исполнилось, а смерть еще далеко и ноги уверенно ведут тебя в будущее, не подгибаясь от ревматизма, можно уже выбросить эту баночку с разноцветными пилюлями. Оказалось, что можно жить не так, как рок-звезды, и пить можно меньше, и выглядеть лучше.

33. Это как 3+3, когда ты держишь в руках свою коробочку из прошлого. Тебе 6 и ты только начинаешь придумывать для себя эту жизнь. Все еще впереди, и действительно серьезно о чем-то подумать или озадачиться проблемой, просто не получится, даже если очень захочется.

Что поменялось сегодня? Вместо игрушек, которых сажаешь в грузовик, чтобы пойти «на работу», берешь мобильный, ключи от машины и идешь в офис. И вернуть «с работы» нельзя, когда надоело.

Из офиса возвращаешься, когда сделал все, что можно было сделать сегодня, и еще немного из того, что намечено на завтра.

Сегодня был его день рождения, поэтому из офиса он вышел даже раньше окончания рабочего дня, чтобы встретить друзей в ресторане. Все прошло как обычно, хотя, может быть, немного лучше – ресторан был дороже, и людей было чуть меньше, чем в прошлом году.

Стоя посреди квартиры в деловом костюме, при галстуке, в сияющих ботинках, и с этой коробочкой в руках, он чувствовал себя растеряно. «Сними галстук» - прошептал внутренний голос.

Он расслабил узел галстука и расстегнул 2 верхние пуговицы. Это было почти также хорошо, как, в 3-4 года, приехав с родителями на море, сразу снять майку и шорты с трусами на пляже. Он опять усмехнулся, вспомнив, как он уговаривал маму разрешить ему пойти голым до отеля.

Вернувшись домой, он подговорил друга Антона и они бегали по двору голыми вдвоем. Пока их не поймала бабушка и заставила одеть хотя бы шорты и обязательно шапочку. Пока бабушка искала одежду, спрятанную в кустах, им удалось пробежать еще один круг вокруг дома. Сегодня за ужином Антон перебрал и был медлительным и веселым.

Антон подошел к стойке бара и медленно заговорил с высокой блондинкой:

- Цыпочка, как тебя зовут?

Лучшая подруга со времен института Ольга засмеялась, а потом спросила:

- Он что действительно сказал «цыпочка»? Он сказал «цыпочка» или мне показалось?

- Ага. – ответил он, глядя на Антона – Он сказал «цыпочка».

- Я думала, что это настолько абсурдно, что так невозможно сказать всерьез незнакомой девушке… Еще более глупо звучит: «Наверное, на небесах сегодня выходной, раз я вижу перед собой ангела». Хотя я не могу представить, чтобы кто-то это сказал в реальной жизни и не в шутку.

Она замолчала и снова посмотрела на Антона. Он погладил девушку по спине и сказал : «Я просто хотел проверить, нет ли у тебя крыльев. Ты похожа на ангела».

Ольга стала бить ладонью по столу и согнулась от смеха. Ему тоже было смешно. В институте они проводили много времени вместе и много смеялись.

В прихожей стоял пакет с Ольгиным подарком. Она сказала, что лучше, чтобы при всех он его не открывал. Он убрал свою коробочку с таблетками в сейф между оставшейся из заграничных поездок валютой и документами на недвижимость, и стал распаковывать последний на сегодня подарок.

Это был комплект постельного белья с героем его любимого мультфильма и еще какая-то коробочка. В ней лежала копия часов, которые позволяют герою другого его любимого мультфильма превращаться в разных инопланетных героев.

Часы, как ни странно, показывали время, светились в темноте, отдельные детали можно было покрутить, а кнопочки нажать. Они заняли все его существование и превратились в целую вселенную на несколько минут. Он снял пиджак, засучил рукава рубашки и надел часы. Если бы они были созданы земными учеными, а не были бы плодом воображения мультипликаторов, то они выглядели бы именно так. Они были такие настоящие.

Когда он очнулся, то понял, что сидит на полу и смеется. Как тогда, когда они с Антохой играли в железную дорогу, которую ему подарили на Новый год.

Он быстро поднялся, взял куртку и выбежал из дома. Он сел в машину, завел двигатель и подумал, что Ольга уже должна быть дома. «Посмотри в окно» - прошептал внутренний голос. Под фонарем кружились хлопья первого в этом году снега.

2 сердца

noreply@blogger.com (Julia) — Tue, 09 Mar 2010 19:41:00 +0000

Она спросила меня, знаю ли я, что у каждого человека 2 сердца? Я тогда только посмотрел на нее и улыбнулся. Она часто говорила странные вещи. Неожиданные, поразительные, простые и в то же время не такие, какие можно услышать обычно. Может, это просто мне так казалось.

Это был мой 27й день рождения. Я уже не был уверен, что люблю эту девчонку, которая стояла напротив меня и загадочно улыбалась. Сначала, когда впервые увидел ее, то был влюблен, точно влюблен. Но в тот день, после всего, что она со мной сделала, я не знал.
Что-то внутри меня упорно говорило, что это она, та единственная, о которой я сам же написал столько песен. Такая странная, непонятная, такая легкая на первый взгляд, и ранящая как разрывная пуля: сразу, наверняка. Когда она спросила про два сердца, я решил, что это очередная непонятная приманка, на которую я попадусь, и которая меня опять погубит.

Я стоял и улыбался, не зная, что ответить. Тогда она протянула мне свой кулачок, перевернула его и открыла. На ладошке лежал обычный камень. Со множеством острых углов, серый, каменный кусочек. Он был перевязан алой шелковой лентой.

Она сказала: «У каждого человека два сердца. Я хочу, чтобы ты взял это мое второе сердце. Потому что я уже не знаю, что с ним делать. Может, ты что-нибудь придумаешь?».

Нужно ли говорить, что я был растерян. Взял камень, поблагодарил и поцеловал в щечку. Тогда она крепко, как будто боялась, что я убегу, обняла меня, и сказала, что хотела бы никогда меня не встречать. Сказала, что второе сердце останется у нее, и оно будет биться по-новому, и больше не совершит ошибок. Потом она ушла. Ушла навсегда, а я ее не остановил. Испугался. За свой покой, за свои нервы и свои чувства. Следующий день я провел в суете. Встречался со старыми друзьями, завершал все дела, и вечером уехал. Тогда я жил в другом городе, не в том, что жила она и мое прошлое.

– И теперь вы сожалеете, что тогда не удержали ее? Почему же не удержали, если говорите, что любили?

– Любил. И, может быть, до сих пор люблю. Но тогда… Тогда я испугался. Я не хочу рассказывать тебе всего, Микки. Скажу только, что она играла со мной, а когда перестала, было уже поздно. Это сейчас, я понимаю, что потерял, наверное, самое прекрасное в моей жизни чувство, предал его. Но тогда мне казалось, что я пойду у нее на поводу, что она снова играет, что я должен быть гордым. На самом деле я был гордецом, а не гордым. И все равно, что было бы, стоило остановить ее. Мне понадобилось 5 лет и 2 жены, чтобы понять это. Но теперь… Что теперь говорить… Но камень я храню до сих пор

Пригласите Сталлоне на мои похороны.

noreply@blogger.com (Юлия Ульянова) — Tue, 09 Mar 2010 19:26:00 +0000

I

Она сказала «Я люблю его» и заплакала.

По привычке от скуки складываю первые буквы «Я Л Е». Что-то вдруг произошло, только вот что именно? Почему это так несуразно звучит? Это нонсенс какой-то. Но, похоже, что только для меня. На остальных ее слезы произвели более чем благостное впечатление. Толи потому, что это значило, что у них все в порядке, толи каждый представил себя безответно влюбленным и сопереживал. А может, просто никто не хотел потом винить себя в ее суициде.

Хотя о самоубийстве речь и не шла, но было видно, что она уже не жилец. Эта пухленькая и тщедушная девушка лет 23 с самого рождения не могла рассчитывать на долгую и счастливую жизнь.

У нее было лицо зверушки, которая с укором глядит из клетки на тех, кто ее поймал. Смирившаяся и покорная. Жертва.

Такие люди за свою жизнь никогда и ничего выдающего сделать даже не пытаются. Выйти за рамки серо-статистического обитания в заданном ареале просто не представляется этой «ЯЛЕ» возможным.

Негодование поднималось откуда-то из коленей, и все ближе и ближе подбиралось к горлу. Хотелось для начала отхлестать ее по щекам, потом заорать на нее и всех остальных женщин, которые разбили кемпинг в этой комнате.

Мои руки сомкнулись на ее толстой шее, и медленно, но верно начали сжиматься. Вижу ее багровеющее лицо, слышу непонятное кряхтение, и замечаю почти не ощутимую попытку отвоевать свою жизнь. Зачем она ей нужна, эта жизнь, если кроме страданий ничего от нее получить не может? А как ее кстати зовут? Из головы вылетело. Даша? Да, наверное. Хотя разницы никакой. Жаль, что все это только в моей голове.

Размышления прервало непонятное шевеление, пришлось моментально вернуться. Оказалось, что хозяйка дома Лида предложила попить чаю.

Нас было четверо: я, Даша, Лида и Алеся. Подруги, или около того. Много было общего прошлого, так что теперь уже и не разберешься, как и почему мы все здесь оказались.

Наверное, просто нужно было где-то оказаться на 8 марта. Женский день. Яркий свет. Выплывает обезьяноподобный мужчина, перечеркнутый в красном круге. For women only. Только для женщин.

Утром свои дела, вечером – женские посиделки. ПО-СИ-ДЕЛКИ. Название для мультяшных персонажей. Маленькие мохнатые поросята «посиделки».

Лидина кухня как обычно сверкала чистотой. Если бы нечего было драить и чистить, Лида не дотянула бы до следующего четверга. Химические средства, освежители воздуха, цветы, дым пирожков с капустой. «Дым пирожков с капустой, пьяный угар качает…». ДО-МО-ХОЗЯЙКА.

Беспрекословно эстетически привлекательный пирог. Большие глаза с надеждой спрашивают: «Ну, как? Нравится?».

– Лида, это божественно! – сказала я. – Впрочем, как всегда.

Как всегда вселенская доброта и чувство такта. На самом деле – безразличие, и отчасти сострадание.

Все довольны и счастливы. Но я знаю, за что Лида и Алеся ненавидят друг друга. Я видела, как Лида нюхает кокаин, а Алеся занимается сексом с женщинами. Случайно.

СЛУ-ЧАЙ-НО. Если конечно верить в случай. Я предпочитаю предопределенность. Если вселенная и время бесконечны, то произойти может все, что угодно. Однажды события и обстоятельства стекутся так, что самое невероятное произойдет на твоих глазах. Главное вовремя отпрыгнуть, чтобы поезд событий не отрезал ноги.

Лишь тот, кто дойдет до конца, постигнет ту, что где-то рядом.

Интересно, что же здесь делает Даша? Эта полузадушенная жизнью куропатка. Хотя именно она сегодня представляет интерес для науки. Для Лидиного психологического образования. Для Алесиных затянувшихся на 5 лет, без видимой развязки, отношений. Для моего эгоизма, который отрицает свое существование.

– Девочки, ну что бы я без вас делала! – это Даша. Красное лицо, тушь под глазами, и щенячья улыбка. – Спасибо вам! Вы у меня такие замечательные.

– Что дальше будешь делать? – спросила Алеся.

Машинально складываю первые буквы «Ч Д Б Д».

Даша любит Сережу. У меня на лице двадцать рядов вуалей. Мир от меня все дальше и дальше, он едва различим, все очертания размыты. Несмотря на это, он все тот же. Для всех остальных. Сегодня на мне 20 рядов вуалей. И я хочу быть дальше от того, что происходит сейчас. Жаль, что на самом деле вуали только в моем воображении.

Даша любит то, о чем не имеет представления. Как будто нельзя любить то, что хорошо знаешь. И так во всем.

Женщинам нельзя говорить всей правды. Они от этого становятся злее. «Правда всегда одна, так говорил фараон…». И правда в том, что это ложь. Истина одна, а правда у каждого своя.

Женщинам нельзя говорить всей правды. От этого портится цвет лица.

Скучно любить то, что хорошо знаешь. Даша так думает. Она старше меня на 2 месяца. «Старшая дочь уже окончила школу, и имела право на собственное мнение».

Даша живет на свете по доверенности. И единственное ее право – это право хранить молчание, которым она не пользуется. В любом случае, ей не уйти от обязанности умереть.

Я знаю его. Сергея, который в Дашином сердце вырыл нору и свернулся калачиком. Это она так думает. Вернее, не может себе признаться, что яму копала сама, а его кинула на дно без прав и обязанностей.

Правда ее убьет, поэтому я пользуюсь правом хранить молчание.

– Что дальше будешь делать? – спросила Алеся.

– Не знаю. Думаю, что у нас с ним не все потеряно. Вот думаю, стоит ему позвонить или нет. – Ответила Даша.

Я бы на этот вопрос в такой ситуации ответила что-то вроде: «Куплю кусок зеленого картона». Право хранить молчание. Хорошо, что я не в такой ситуации.

Я сейчас в ситуации, когда слышу звонок моего телефона, а мы обещали друг другу вечер без звонков.

Они что-то там говорили, обсуждали, давали советы, и ели пирог. На некоторое время мир сузился до одной мелодии, которая играла в другой комнате. Эта музыка говорит только о том, что я не знаю, кто именно звонит.

Было много дел с утра. Не выключила звук. Забыла. Подруги осуждают. С мужчинами общаться проще.

Алеся сказала:

– Ну, иди, ответь, чего сидишь-то?

Кажется, что я никуда не уходила. Провал. Не помню. На пороге кухни меня спросили: «Кто это был?».

Если бы я могла ответить, кто звонил… Уже и не знаю кто это. За последние 5 лет он столько раз менялся, что теперь точно и не скажешь, кто это. Мы расстались в марте. Много дней и месяцев назад.

Говорю:

– Это Сева.

– Сева? А…Это тот что ли? Ух, ты, как давненько… – сказала Алеся.

Говорю:

– Истину глаголешь, давненько.

Лида спросила:

– А ты чего такая?

Интересно, какая? Такая, что, глядя на меня сверху, меня зовут подняться? А я отвечаю, что сначала им придется сказать кто я. И если мне понравится ответ, то я поднимусь, а если нет – посижу еще и подожду, пока не превращусь в кого-нибудь еще. Такая?

Спрашиваю:

– Какая?

– Странная. – Даша отвечает.

Насколько странная? Как будто увидела призрак? Так в кино говорят. А я ведь увидела. Отчетливо.

ОТ-ЧЕТ-ЛИВО. Отдавая себе отчет в том, что это давно уже прошло, а теперь скребется обратно. Зачем? Затем, что теперь у меня опять изменилось настроение. И теперь я готова стать примой анатомического театра, вместо Даши. Только не так. Нет. Не так. А что, собственно говоря, случилось?

– Эй, Байконур, а что, собственно говоря, случилось? – это Алеся. Бисексуалка, которая много раз спала со мной в одной кровати, и говорила, что ее мутит от одной мысли об отношениях между женщинами.

– Да ничего. Просто задумалась. Столько лет прошло, чего ему надо-то? – это я. Эгоцентричная стерва и жестокая неврастеничка. Это я так думала. Пока не вспомнила, что было в прошлом.

Стерва – антикомплимент. Осознавать себя бездушным и расчетливым созданием иногда просто невыносимо отвратительно. Комплименты звучат по-другому. Обратить свои пороки в предмет личной гордости можно только на словах.

– Чего-чего… Приставать будет. – Сказала Лида, обо все четырех абортах которой, знаю только я.

Чтобы не сойти с ума, нужно примерять разные роли. Вуали исчезают одна за другой. Стремительно. Расстояние между ними около метра. Метр в секунду. Все ближе и ближе. К реальности. Спрятаться в глубине себя, чтобы не сойти с ума. 20 метров – 20 секунд.

Говорю:

– Может и будет, это не мои проблемы. У меня муж есть.

– Муж объелся, сама знаешь чего. Хороший «левак» – укрепляет брак. Мудрости народные. Народ, он не ошибается, знаешь ли. – Сказала Лида и лукаво улыбнулась.

Сколько «леваков» было у Лиды точно, имеет шанс узнать только священник на последней исповеди.

Алеся сказала:

– Может, он спился, с уродливым шрамом поперек лица, и вообще грязный и отвратительный. Сколько лет-то прошло…

О том, что с Севой все в порядке, и что с нашей последней встречи прошло гораздо меньше времени, чем думала Алеся, Даша и мой муж, знала только Лида и ее кошка. Но они обе будут молчать.

– А может, и нет. – Сказала Даша. – Он может быть наоборот, цветет, пахнет дорогим парфюмом, и желает уже жениться. Ты расстанешься с мужем. Он все-таки староват… А тебе детей еще надо. Ну, какое у вас с ним будущее?

Действительно, никакого. Только прошлое и настоящее. Красивое от начала и до конца прошлое. Незаметно превращающееся в прошлое, настоящее. История, без будущего.

Между нами 21 год. В его пользу. В пользу мужа.

44 – еще не старость, несмотря на то, что так не считает Даша. Особенно для мужчины. Но его дети уже в прошлом, а мои – в будущем. И его приключения в прошлом, а меня они могут и не ждать. Это нужно выяснить. Но уже без него.

И от чего-то мы нужны друг другу. И мы оба знаем, что однажды наши отношения закончатся. Обязательно красиво и больно. Так, чтобы еще остались чувства, чтобы можно было вспоминать. Наш роман начался в прошлом, скользит по настоящему, и снова окажется в прошлом. Я так думаю. Находить тайный смысл во всем, что происходит – мой дар, который помогает сохранить рассудок.

Что в действительности для меня значит муж, знает только Алеся. И только она знает, что для меня значит Сева.

Я познакомилась с мужем за две недели до знакомства с Севой. Муж поспорил с другом. Обо мне. Все детали спора я до сих пор не знаю. Но сам факт был понятен с самого начала.

Мы виделись с мужем и его другом по очереди. Потом друг пропал. Не знаю, почему именно. Но меня это никогда и не интересовало всерьез.

Сначала мужа подстегивал дух соперничества. Потом появилось что-то еще. Когда с игрового поля исчез друг, муж остался. Мы стали видеться чаще. Он был женат. Уже в третий раз.

«Группа крови на рукаве…». Мой порядковый номер – четыре. Смешно. По сути, мы друг у друга первые и единственные. Это знаю я. Это знает он. Это знает его третья жена, которая насылала на меня порчу и заказывала заупокойные службы в церкви.

Для него каждый брак был единственным, для меня этот – первым. Но иллюзия чего-то волшебного, неповторимого была нужна нам обоим.

Зачем мы поженились, не знают Лида, Даша, Алеся, а также я, муж и все остальные.

РОМАН. Не то слово.

СЕМЕЙНЫЙ СОЮЗ. Красота идет рядом с трагедией. Только вместе они дают результат. По-другому нельзя. Мы так думаем. Или только я?

Мне никогда не узнать, что на самом деле думает муж. Лишь тот, кто дойдет до конца, постигнет ту, что где-то рядом.

На самом деле, я могу только догадываться, что творится в голове моего мужа. Мы знакомы 5 лет, но видимся не так часто, как обычная семейная пара. Он постоянно в разъездах, я тоже. У нас нет быта. Не успеваем надоесть друг другу. Он мне, по крайней мере, точно. Я любовница со штампом в паспорте.

Мне хватает того, что я знаю о муже, остальное домысливаю сама. Это устраивает всех.

Муж не доверяет никому. Я доверяю всем. Понемногу. Каждый может пощупать слона за задницу или за хобот. Но никто и никогда не скажет обо мне всей правды.

Мужчинам нельзя говорить всей правды. От этого они теряют контроль.

Сева – единственный человек на свете, к которому я испытываю что-то. То, что не объяснишь родственными узами, благодарностью, чувством комфорта и деловыми отношениями.

Электрический ток. И губы сами растягиваются в улыбке. Адреналин. Химическая реакция. Только Сева.

Всех остальных я анализирую, Севу – чувствую кожей. Думать о нем невозможно. Потому что вывод только один: он мне не подходит. Об этом знают Лида и Алеся.

Мое преимущество в том, что кожа не чувствует на расстоянии. Его преимущество в моей неспособности сопротивляться желанию доказать себе, что ничего не случится, если я приближусь. Об этом знаю только я.

Муж в городе. Филиалы его фирмы разбросаны по стране. За ними нужно следить. Но сегодня, 8 марта, он в городе. А я на кухне в Лидиной квартире, потому что ее мужа в городе нет.

О том, что у Лидиного мужа гомосексуальные наклонности, знают только мужчины, которые с ним спят, а еще я и Сева. Лидин Максим всегда уезжает развлекаться в другой город. Сева живет в другом городе.

Мне не хватает театральных страстей. Окружающих не всегда легко заставить играть.

Иногда люди знают обо мне то, чего не было. Чтобы им легче жилось. Но чаще всего, даже самое невероятное оказывается правдой. Лишь тот, кто дойдет до конца, постигнет ту, что где-то рядом.

Сева в городе. Его дом и жизнь совсем не здесь. Но сегодня, 8 марта, он в городе.

Только Алеся знает, что мы с Севой никогда не занимались сексом. Лиде легче живется, зная, что это не так.

Секс портит трагедию. Нельзя играть с похотью. Грязный материал. Секс придает трагедии лоск, только если он происходит вовремя.

Пять лет назад мы расстались с мужем, тогда еще будущим. Я сказала, что не буду его очередной любовницей. Колеса взвизгнули по снегу, как только я хлопнула дверью машины.

Краем глаза увидела задние фары и снег брызгами из-под колес. Тогда думала, что очередной спектакль разыгран, и это последнее зрительное воспоминание о нем. Спокойствие на грани с бездушием.

Чужой трагедии нужно касаться очень осторожно. Нежно. Чтобы не повредить ее. Она должна быть целой, без царапин. И обязательно должна быть связана с тобой. Иначе дотронуться до нее нельзя.

Люблю кино, театр, литературу, живопись. За возможность прикоснуться к чужим сильным чувствам.

Потому что своих нет.

Самая большая трагедия моей жизни в том, что я не умею по-настоящему сильно чувствовать. Выражать чувства, не значит ощущать их на самом деле.

Вся проблема в том, что они необходимы мне как воздух, чтобы жить. Вампиры вполне реальны.

Отдайте мне свою трагедию, чтобы я могла сожрать ее, и вдоволь поплакать. Это даст мне отсрочку от смерти, докажет ей, что я жива. Потому, что могу чувствовать.

Катарсис. В толковых словарях это слово шло бы рядом с катарактой. Но в тех толковых словарях, что я видела, его нет.

Какой смысл в слове, если ты можешь объяснить, но не знаешь, что оно значит? Зачем говорить, если можно получать и отдавать чувствами?

Смешно. Что значит не иметь того, чего у тебя никогда не было? Можно обваляться в перьях, но цыпленком мне не стать. Так уж устроен человек. Всегда чего-то не хватает. Если у тебя кудрявые волосы, ты хочешь прямые. И наоборот. А потом все снова надоедает, и тогда возвращение к первоисточнику неизбежно.

СМЕ-ШНО. Однажды, пару жизней тому назад, еще в детстве, я знала девочку, которая просила называть себя «снежинкой». Потом она придумала себе еще много имен. Никогда не хотела быть собой. Цеплялась за любую возможность перестать быть собой. Попытки изнасиловать жизнь всегда заканчиваются трагедией.

Наблюдать со стороны всегда проще. Но это не та трагедия. Это трагедия всего мира. Ничего личного. Обезличенная драма представляет интерес только для коммунистов. Я так думаю.

Что думают коммунисты и сколько их осталось на Земле, мне знать не хочется.

Даша сушит носки, надевая их мокрыми на фен. После этого 6 из 6 иностранных фенов перестают нормально функционировать. Один фен, а-ля «наследие коммунистов», продолжает работать как обычно. Но по странному предопределению, его нагревательный элемент выстреливает Даше в голову, когда она от сушки носков снова перешла к голове.

Сила, с которой он ударил в голову, была не большая, только кружок волос опалился. Увеличим силу. Вы видите, как выстрел в голову из фена оборвал чью-то жизнь. Дыра в черепной коробке диаметром 4 см. Нелепая смерть.

Я бы постаралась, чтобы причину ее смерти никто не знал. Иначе на похоронах все бы плакали от смеха. Естественно, скрывая истинную причину слез.

На месте американцев в такой ситуации, я бы сделала кучу денег и прославилась. Даже до абсурда доводить ничего не надо.

Ток-шоу о трагической и нелепой смерти по всем каналам. Шоу о незаметных убийцах в доме. Деньги за отказ от иска в адрес компании-производителя, или за выигранное дело. Майки, ручки, кепки, постеры с изображением покойной и надписью: «Ты можешь стать следующим». Фонд имени покойной для помощи пострадавшим от бытовых приборов. Книга якобы написанная покойной за 2 месяца до гибели. Запатентованные дуэльные фены. И так до бесконечности.

Хорошо, что я не на месте американцев. В России еще что-то русское осталось. Приятно так думать.

На самом деле, Дашина смерть очень бы расстроила всех. Стабильность дает ощущение безопасности. Стоит выбить одно звено из цепочки, жизнь перестает быть спокойной. Ее нужно менять. И внутри, и снаружи.

Даша имеет право давать советы, но им никто никогда не следует. Даже она сама. Наивное создание.

Насколько наивны мои мысли знаю только будущая я, через 5 лет, а также мой муж. А пока Лида предлагает идти спать. Это значит, что еще часа 3 придется бодрствовать. Хотя это как повезет.

Сначала в беседе все. Потом по одному герои начинаю выключаться. Как в первой Матрице. Кто-то вытаскивает провод из затылка. В конце остаются только двое. Победит здравый смысл. Все решат спать, но кто-то точно останется не доволен. Минут на 10, пока Морфей ее не заберет. Так женщины проводят друг с другом ночь.

Муж не раз полушутя высказывал желание посмотреть, чем мы с подругами занимаемся по ночам, когда собираемся вместе. Мое право хранить молчание спасает его от разочарования.

Мужчинам нельзя говорить всей правды, от этого они теряют интерес к жизни.

Утро в «женском общежитии» расцветает букетом не глаженых лиц и жутких причесок.

Рядом с мужчиной, женщина просыпается свежей и естественной. В чужой квартире, где после вечеринки осталось много народу, женщина спит так, чтобы не помять прическу и максимально сохранить макияж. Ее утро бодрое, кофейное, встреченное всеобщим пониманием, и игривое.

И только рядом с давно знакомыми подругами просыпаешься так, будто всю ночь бежала по лесу, спасаясь от маньяка в хоккейной маске. Странно, что царапин на теле и сучков в волосах нет.

У Даши на щеке уродливый шрам от подушки. У Алеси просто лицо стало меньше, а ее короткие волосы стали расти вверх. Лида открывает глаза по очереди, размазывая остатки макияжа. Я же предпочитаю думать, что выгляжу бодро и естественно. Хотя разницы никакой.

Кто-то обязательно должен вспомнить, про то, что снилось этой ночью. Кажется, сегодня это я.

Мне снился, закрученный подсознанием в узелковое письмо, бессвязный бред. Столовая, где я все время ела и не могла остановиться, хотя знала, что уже давно пора. Голубые собаки, рассуждающие о полноте куриных бедер. Апофеозом стал вопрос Сильвестра Сталлоне: «Ничего, если я не смогу приехать на твои похороны?». Я отвечаю: «Нет проблем, я знаю, как ты занят». И следом вычеркиваю его имя из списка приглашенных. Перед тем, как уйти, Сильвестр спросил: «Так с кем ты останешься? Уже решила?».

Хотела спросить, о чем это он, хотя прекрасно поняла о чем. Но уже из реальности услышала, что пора вставать, что солнце уже высоко, и еще много дел. Это Лида, которая не может иметь детей, но тщательно это скрывает. Она не знает, что я случайно в курсе этого. Мир очень тесен.

Над моим сном все смеются. Действительно смешно. Если бы не было так грустно оттого, что я не знаю, кто нравится Сильвестру больше: муж или Сева. Сталлоне, наверняка бы сказал: «I am the law». А я бы улыбнулась и ответила, что знала, что он так скажет.

На кухне у Лиды безумные танцы. Как в лучшие времена, когда не было всего того, что делает лица серьезными, а поступки рассудительными. Четыре беснующиеся девчонки. Без проблем и комплексов. Минут на 15.

Завтрак как всегда. Обычный. Но яичница украшена зеленью и овощами, а кофе посыпан корицей для аромата. Внешние проявления для Лиды важнее.

У меня в душе просыпались кошки. Уже через пару часов они начнут рабочий день, оттачивая когти.

Муж уже приехал. Ждет меня у подъезда. Лида всегда хотела быть на моем месте, когда видела из своего окна, как я сажусь в машину мужа. Внешние проявления для Лиды всегда будут важнее.

Если заглянуть внутрь, мой муж – отвратительный человек. Иногда мне кажется, что все хорошее, что в нем есть, он старательно пытается убить. «Брызги снега из-под колес…».

Женщины всегда будут любить «плохих парней». «Хорошие» нам ни к чему. Мы сами мним себя положительными героинями. Все было бы проще, если бы было на самом деле так.

Мужчине нравится то, чего у него нет. Чем больше мы друг от друга отличаемся, тем больше притягиваемся.

Некоторым женщинам хочется чувствовать любовь мужчины через удары. Тайная мечта, о которой знают только другие женщины. А мужчинам нельзя говорить всей правды. От этого пропадает азарт.

Признание делает человека свободным. Разделяет ношу на двоих, троих, четверых… У хранителя тайны появляются рамки. Я люблю собирать тайны.

Однажды все тайны выйдут наружу. В этой ситуации главное не испачкаться.

II
Он сказал: «Я люблю тебя».

Я не поверила ему. И это спасло меня. Мой маленький мир, и мое будущее. Слова ничего не значат. Они могут приятно щекотать самолюбие, но никогда не откроют правды. Только действия.

Я знаю, что со мной ему было тяжело.

Странно, но в 9 случаях из 10, я поступила бы не так, как знакомые мне женщины. С мужчинами общаться проще. Они мне понятнее. Слишком часто женщины осуждают. Они ненавидят меня за то, что я живу так, как им нравится. Я ненавижу себя за то, что мне это не нужно. И в глубине души уважаю. За то, что никогда не сожалею о том, что сделано.

Еще одна странность жизни – чем неистовее твое желание, тем меньше вероятность его исполнения. Все, что тебе на самом деле нужно, у тебя будет. Главное знать меру.

Когда муж в первый раз сказал: «Я люблю тебя», с момента нашей последней встречи прошло чуть меньше месяца.

Я забыла о нем. Его звонок был слишком неожиданным. 9 из 10 женщин бежит навстречу. Просто потому, что он сказал «я люблю тебя, не могу забыть, мир положу к твоим ногам». Это слова. Работают в 90 % из 100. Именно поэтому женщины стали так уязвимы.

Мнимое отсутствие чувств делает меня почти неуязвимой. Но не делает счастливой. На самом деле это эгоцентризм. Это счастье с расчетом на будущее. Сохраненные нервы, слезы и время. Но что-то неизбежно упущенное.

Мужчина не переносит, когда рыба срывается с его крючка. Мы с мужем снова попрощались. Человек всегда рвется к тому, на что не хватает сил. До тех пор, пока силы все же находятся.

В мою жизнь ворвалась весна… Волшебное время зеленого цвета и сексуальности даже в том, в чем ее и быть не может. Люди отдают разум на откуп гормонам. Мы с мужем встречали весну по-разному. Но он точно не поил бездомных шампанским. И старушки остались без его внимания. Иногда мне кажется, что у меня в голове слишком четкая картина происходящего. Это меня погубит.

Так же как что-то погубило Эдика, трех Андреев, Тимура, Олега, и еще кого-то. Тех, кто был в период «междумужья», когда муж ушел и еще не вернулся.

Он вернулся летом. Через несколько дней после моего очередного дня рождения.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ. Идиотский праздник. Просто повод. Вспомнить, что теперь на вопрос, сколько мне лет, нужно отвечать по-новому. Праздник эгоизма. Когда весь мир должен сузиться до одного человека, но не делает этого.

Самое страшное для эгоиста, это осознание того, что без него этот мир не перестал бы существовать. Эгоисты – самые ранимые люди. Им не стоит говорить всей правды. После этого ими нельзя манипулировать.

Моим мужем легко манипулировать. Пользуюсь правом хранить молчание очень часто. Но знаю когда и что сказать. Это умеют все женщины. Вопрос в том, как часто им хочется пользоваться своим знанием.

Мной легко манипулировать, но контролировать невозможно. Слишком хаотично двигаются мысли в моей голове. Приходится ценить людей, способных меня остановить.

Муж никогда меня не останавливал. Ему нравится наблюдать за мной. Вдруг подумала, что, если мы не расстанемся вскоре, то возненавидим друг друга. Интересно, он об этом думает?

О чем он думает сейчас, сидя за рулем и настраивая подогрев сидений, я не знаю. И не хочу знать. Потому что, кажется, устала бегать от решений, которые могут что-то сильно изменить.

Все время страшно изменить что-то навсегда. Невозможность вернуться на исходные позиции может остановить кого угодно. Даже меня в истерическом порыве.

Муж молчит. Постукивает ладонями по рулю, пока стоим на светофоре. Я и не замечаю, как сменяются декорации. Уже скоро будем дома.

Прелесть маленьких городов в том, что в них 2 объекта обычно разделяет не более получаса езды. Лидин дом и мой разделяет минут 20.

Наверное, у меня очень странный вид, раз он ничего не говорит. Хорошо, что он всегда слушает музыку в машине. Можно хранить молчание достаточно долго. А когда начинаются новости, рот лучше вообще не раскрывать.

Изменения в стране волнуют мужа больше, чем метаморфозы в моей голове. Это устраивает всех. И в том числе старушку, которая чуть не попала под колеса машины мужа.

Муж. У него нет имени. Только статус. Когда его долго нет рядом, и нет необходимости называть его по имени, я забываю, кто он и как его зовут. Но то, что я замужем помню всегда.

У мужа звонит телефон. Так всегда. Ему всегда кто-то звонит. Почти круглые сутки. В этот раз, кто-то купил что-то, и ждал, пока поднимутся цены, в то время, когда цены только падали. Кажется, муж терял деньги. Он больше всего это ненавидит.

Люблю, когда он злится. Хотя сегодня мне все равно. Сегодня мне вдруг бешено захотелось увидеть Севу. Где-то в глубине души я все это время по нему скучала.

Вдруг захотелось себе признаться. Вдруг. Как будто я раньше никогда об этом не думала. Как будто Лида никогда мне об этом не говорила.

Проще всего скрыть что-то от себя. Чем люди и занимаются все свободное время. Мозг работает 24 часа в сутки. Ему нужно чем-то себя занять.

Сейчас мой мозг занимает себя тем, что пытается разобраться в чувствах. В этот раз ему придется сдаться.

Потому что я все время вспоминаю, как мы с Севой целовались. Как он обнимал меня, а у меня кружилась голова. Мне вдруг неистово, до дрожи захотелось свежего воздуха. Стекло медленно спускается, пропуская в салон струйки воздуха.

Кажется, воздух сам забирается в ноздри и раздувает легкие. Голова закружилась. В этот момент в ней все прояснилось. Решение пришло само собой.

То, что жило где-то глубоко в подсознании, наконец, выбралось наружу. Я сказала мужу:

– Я хочу развестись.

Он не расслышал:

– Что ты там говоришь?

Повторяю уже громче:

– Я хочу развестись.

– Это еще что за новости? Ты чего это вдруг? Это Лидочка твоя? Я тебе с самого начала говорил, что она чокнутая. Закомплексованная дура.

– Лида не хочет разводиться. Я хочу.

Почему-то он мне не верит. Думает, что я его провоцирую. Как обычно. Только в этот раз мне не интересно следить за его реакцией. Наверное, он взволнован.

– Ты просто устала. Давай я возьму отпуск, и мы поедем в Венецию. Хочешь в Венецию? А? Давно не были. Или куда ты хочешь?

– Мы больше не будем никуда вместе ездить. Ты понимаешь?

Интересно, зачем я ему все объясняю сейчас? Ведь уже все решено. Нужно просто выйти из машины и все. Выйти и побежать к Севе. Обнять его и сказать, что я его люблю.

Мне так хочется кому-то это сказать. Ощутить, что же это такое, любить. Почему-то подумала, что если сейчас же не скажу Севе, что люблю его, то умру. Пусть даже он приехал, чтобы сказать, что женился и у него есть дети.

У меня нет доказательств, что я жива. Если смерть вдруг придет ко мне, я должна доказать ей, что я жива. Жива, потому что люблю.

Муж продолжает что-то говорить. Он никогда не поверит, что я говорю серьезно. Прошу остановить машину. Выхожу. Нужно перейти дорогу, чтобы муж не стал догонять. Достаю сотовый. Нахожу номер. Перебегаю дорогу. Слышу в трубке самый лучший голос на свете. Говорю:

– Сева, я хочу тебя видеть немедленно.

Что-то пошло не так. Какой-то удар, кажется. Интересно где я? Пошевелиться не могу. Только мысли бешено бегают по черепной коробке. Ничего не чувствую. Слышу голоса. Вокруг меня собираются люди. Все так медленно. Знакомый голос. Это муж. Говорит, чтобы я не волновалась. Что все будет хорошо. А почему я должна волноваться? Хочу спросить, но не могу. Муж все время говорит. Говорит, что «скорая» уже едет. Что я дуреха, и что он себе не простит никогда. Зачем скорая? Меня сбила машина. Я так и не успела сказать Севе. И никто теперь не скажет, никто не знает ничего. Может Лида? Или Алеся? Нет, вряд ли. Я так много думала все время. А нужно было просто чувствовать. Сколько прошло времени? Час? Два? Что же я теперь скажу смерти? Мне нечего ей сказать. Врачи приехали. Муж все время что-то говорит. Аргументов в пользу того, что я жива, у меня нет. Жаль. Жаль, что Сильвестр так и не узнал, кого я выбрала. Может в следующей жизни? И как же все-таки хочется сказать смерти: я жива! Только она и слушать не станет. И Сильвестр не придет на мои похороны.

noreply@blogger.com (Julia) — Thu, 04 Mar 2010 19:28:00 +0000

Двулика

noreply@blogger.com (Julia) — Fri, 26 Feb 2010 20:08:00 +0000

Как я, имея все, что, как мне казалось, нужно, могу думать то, что думаю?

Я смотрю на свое лицо, в отражении стекол в вагоне метро. Я трогаю свои губы, брови, щеки, и понимаю, что отражение вовсе не то, что должно быть. Это лицо никак не вяжется с мыслями в голове. Этот задуманный, но не осуществленный обман, не отражается на лице, в которое вглядываются пассажиры вагона.

Все мысли только о том, о чем думать нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Но я не могу остановиться. И не могу объяснить себе, что изменилось. Лицо же осталось прежним, и, глядя на меня, он видит то, что было год назад. Мой муж говорит, что любит меня, глядя в мое стеклянное лицо. Тоже самое он говорил в день нашей свадьбы чуть больше года назад. Почему он не видит, что этому лицу больше нельзя говорить о любви?

Мы были так счастливы, и я не знала, что однажды, сидя рядом с ним в метро, я буду думать о другом мужчине.

– Я тебя люблю. – сказала я. Мне стало интересно, смогу ли я. Смогла. Все это пир во время чумы. Я веселюсь, убегаю от реальности, но, мой муж что-то все равно заметил. Спросил, устала ли я. Я сказала, что да.

Это отчасти правда. Да, я устала. Муж меня любит, Сева – лишь призрак в моей голове. Моя странная, укрытая снегом, необъяснимая прихоть. Самое забавное, что из-за этого эндорфины в моей крови стали бегать быстрее, причиняя такую боль, что хочется смеяться. Так отчаянно веселиться можно только, когда на душе скребут кошки. Это они заставляют танцевать на краю обрыва так самозабвенно, не вспоминая о здравом смысле. Сложно остановиться, хотя я и так в самом эпицентре и все крутится вокруг меня – казалось бы, остановись и смотри. Но эта дикая неведомая сила снова взрывается в венах миллионом иголок. Хочется плакать, громко кричать, но этого никто не должен видеть. Мне думалось, что они все не любят грусть и начнут расспрашивать о моих недугах. А ведь я и себе в этом признаюсь с трудом.

На деле выходит, что мое безумие с отпечатком трагедии отражается в их глазах. Я его вижу. Они молча смотрят на меня, не сочувствуют, не сопереживают, просто не понимают. Немой укор в глазах: «зачем»?

Сегодня у мужа есть дела и я ему благодарна за возможность побыть в одиночестве. Выйдя из метро, я отправилась домой, а он сел в машину и уехал по делам, которые, по его мнению, касаются нас двоих и нашего благополучия. Я не разубеждаю его, и не из жалости или малодушия. Просто от недостатка информации.

Я действительно не знаю, что будет дальше, и чем все это кончится. Пока я могу лишь предполагать и думать, чего же мне не хватает. Сравнение Севы и мужа выглядит глупо. Мой муж выше, симпатичнее… Что я нашла в Севе? В нем же нет ничего, что могло бы привлечь жену такого человека, как мой муж. Стоя перед зеркалом в ванной, я еще отчетливее это понимаю. Фарфоровое лицо, упругие щеки и большие глаза. Чуть не забыла отвратительные, предательские мысли. Можете простить мне это, ведь в зеркале мысли не отражаются. Говорят, в глазах можно разглядеть надежду, отчаяние, страх. Почему-то я в своих ничего не вижу, громе недоумения. Они тоже хотят знать, почему я столько думаю про Севу, который ничем этого не заслужил. Я даже не знаю, как он ко мне относится. Боже, как же это глупо.

Престарелая провинциальная актриса на моем месте могла бы найти себе оправдание. Начиная двойную жизнь, нужно уметь носить маску с достоинством и знать для чего она. Я не умею, не знаю, и, более того, меня преследуют душевные терзания еще до необходимости сделать выбор между пороком и добродетелью.

Старик и булочка

noreply@blogger.com (Julia) — Tue, 01 Dec 2009 10:32:00 +0000

    Сидящий напротив меня старик с таким аппетитом поедает свою булочку, при этом причмокивая чаем, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме еды. Старик выглядит таким довольным. Не хочется думать, что он сейчас может подавиться, и мне придется его спасать. Кричать, звать на помощь, смотреть на его закатывающиеся глаза и слушать хрипы и кашель. В купе кроме меня и него никого нет.

   Хотя, возможно, он вытаращит на меня полные ужаса глаза, покраснеет и убежит прочь задыхаться в коридоре вагона, в надежде, что его спасение придет само не ясно откуда. В этом случае я смогу его понять. Я не похожа на человека, который может кого-то спасти. Особенно старика, который, не успев запить булочку чаем, вздохнул и подавился. Хотя, и в случае эвакуации старика в коридор, искать помощь все равно придется мне. Так что лучше просто не думать, что он подавится, и эта чудесная булочка за 5 рублей 40 копеек (согласно ценнику на упаковке из супермаркета) останется расчлененной навеки. Если все обойдется, то старик, вероятнее всего, выбросит ее. Если же ее престарелый хозяин, мягко говоря, получит осложнения, то есть ее будет просто некому. Ведь не ясно, до чего эта булочка может дойти во рту у кого-то другого, если старика ей было не жалко. Тогда она так и останется лежать на тарелочке. Одна. Пока необъяснимый ужас от находящейся рядом булки-убийцы не пересилит отвращение к тому, что еще недавно с таким аппетитом слюнявил дрожащий рот.
   Все-таки не хочется об этом думать. Тем более, что он уже закончил трапезу, и прилег, скрестив на груди руки. И что он никак от меня не отвяжется? Мне ведь совершенно не хочется думать, что он лежит, как будто в гробу, и что, если он так вдруг умрет, это обнаружится только утром, когда труп закоченеет. Его так и унесут ногами вперед (переворачивать его в купе очень проблематично), и так он и будет лежать перед родными и друзьями в гробу. И первой, кто увидит его в таком состоянии, буду я. Ведь кроме меня с ним в купе никто не едет.
   Совсем не беспокоиться, конечно, нельзя, все-таки хотелось бы помочь человеку в случае чего, раз уж я единственная, кто едет с ним в купе. С другой стороны, проверять дышит он или нет, весьма престранно. Если к нему будет наклоняться и прислушиваться молодая девушка, он может подумать что-то не то. Например, что я хочу его ограбить. И тогда он вообще не уснет, или его сердце начнет учащенно биться, что в его возрасте чревато последствиями. И тут снова мне придется спешить на помощь. Сердечный приступ определить сложнее, чем то, что старик подавился. Поэтому, если бы меня попросили выбрать, то вероятнее всего я бы выбрала первый вариант, чтобы оказаться более полезной. С другой стороны при сердечном приступе я точно ничего не смогу сделать и нужно будет звать на помощь. И если что-то случится, все будут смотреть на меня с одобрением и сочувствием. Возможно, кто-то угостит меня шоколадкой. Но я, пожалуй, откажусь. А в случае с булочкой, осложнения вызовут недовольство всего вагона. В глазах изумленной публики будет читаться вопрос: «Отчего же ты не постучала старичка по спинке?». На самом деле стучать по спине, когда человек поперхнулся, очень опасно. Это ничем не поможет. Если только отвлечет беднягу от грустных мыслей. Вроде того, если болит голова, стукни себя в живот, голова не будет больше беспокоить. Чтобы спасти того, кто поперхнулся нужно подойти к нему сзади, обхватить руками грудную клетку, и немного приподняв его, легко надавить на грудь, чтобы воздух, вышедший из легких, помог застрявшему кусочку, скорее всего, пищи, выйти наружу.
   В общем, не хочется обо всем об этом думать. Да и старик уже уснул. Кажется, дышит, провокатор. Мне видимо следует сделать тоже самое. Тогда в случае чего я скажу, что спала, и не могла ничего сделать. Да, пожалуй, это самый верный выход из этой сложной ситуации. Тем более, что он повышает мои шансы получить шоколадку.

Музы и немного перца.

noreply@blogger.com (Julia) — Mon, 09 Mar 2009 18:57:00 +0000

Писатель сидел за столом, а Муза летала вокруг него.

М у з а. Ну, сделай что-нибудь. Ну, напиши что-нибудь. Я тебя умоляю. Уже пора, сколько можно сидеть?

П и с а т е л ь. Не могу я писать! Одного твоего желания мало.

М у з а. Странно, раньше мне стоило просто намекнуть, как из-под твоего пера что-то выходило.

П и с а т е л ь. (грустно и задумчиво) Кажется, это было вечность назад…

М у з а. Глупости! Ты можешь, пиши. Пожалуйста, пиши.

П и с а т е л ь. Я не знаю о чём. Всё, что я начинаю, лишено смысла.

М у з а. А если бы Хармс думал так же?

П и с а т е л ь. Я так не думаю (грызёт карандаш). Это слова, просто слова. Я боюсь, не успеть сделать что-то, что-то, что изменит мир. Времени много… Или мало? Знаю, что нужно уже что-то делать, но не знаю что именно.

М у з а. Делай хоть что-нибудь!

П и с а т е л ь. Так нельзя. Это должно быть хорошо, чертовски хорошо (загорается идеей). Оригинально. Таинственно. (встаёт) Это должно раскрывать мой взгляд на вещи, но не навязывать его. Это должно быть просто (нервно двигается туда-сюда), но должно открывать истину кому-то известную, а кому-то нет.

М у з а. (тихо) Что это?

П и с а т е л ь. Не знаю. Роман? Пьеса? Рассказ? Не знаю.

М у з а. Начинай же, садись! Приступай!

П и с а т е л ь. С чего начать? Я не знаю сюжета, а это самое важное.

М у з а. Сколько раз приходилось изобретать сюжет на ходу!

П и с а т е л ь. Боюсь, это не тот случай. Я не могу писать практическое пособие по идиотизму для придурков.

N. Ну и дурак! Ты напиши, а название можно изменить. Книга пойдёт «на ура».

П и с а т е л ь. Ты кто? Хотя я знаю: ты - друг этой летающей вокруг возмущенной дамы.

N. Вовсе нет!

Человечек, который незаметно появился на столе и впрямь мало походил на друга воздушно-лёгкой Музы в нежно-голубом платье, которая летала вокруг Писателя, умоляя взяться за перо. Человечек, в сущности, был гномом в жёлтом колпаке с белым помпоном. На нём были клетчатые тапочки, на каждом так же было по белому помпону; почему-то он был одет в шорты, синие просторные шорты, а его белая майка придавала ему особый шарм. Вообще-то, он был похож на классического соседа-алкоголика, но был опрятен, поэтому мысль о злоупотребляющем гноме исчезла. К тому же, на шее у него висела золотая цепочка толщиной в палец гнома.

Писатель внимательно оглядел гнома и заключил, что если его побрить, то он будет вылитый Адриано Челентано. Он давно уже перестал удивляться подобным явлениям. Наверное, потому, что считал себя ненормальным или особенным (кому как нравится, ведь сути это не меняет), ровно, как и всех людей творчества, ведь нельзя назвать процесс созидания нормой.

Гном снова сказал:

– Вовсе нет! Я зол на неё.

П и с а т е л ь.(смеётся) А по-моему, ты просто злобный гном, вот и всё. Ты злишься оттого, что тебе это нравится, иначе ты бы не злился.

Гном был мудр (как и все гномы) и знал эту простую истину. А, памятуя об особенностях своего характера, быстро согласился. К тому же, он пришел не спорить.

Г н о м. Меня зовут граф Кайенский, Кардамон Кайенский.

– А как Вас по батюшке? – поинтересовался Писатель.

Г н о м. Укропович.

Гном был ужасно горд собой и даже немного приподнялся на цыпочках.

П и с а т е л ь.(задумчиво) Кардамон Укропович Кайенский. Звучит! Положительно звучит!

При этих словах Писатель почтительно протянул гному указательный палец и сказал:

– Очень приятно познакомиться. Я – Бадьян. Просто Бадьян.

Гнома переполняла радость от столь почтительного обращения к своей персоне, но он умело скрывал это:

– Ну, раз мы теперь так близко знакомы, можете звать меня Укропыч. Такая неформальность поможет нам.

П и с а т е л ь. В чём?

Г н о м. Ах, да. Я слышал, у тебя некоторые трудности с написанием.

П и с а т е л ь. Есть немного.

Вдруг, всё это время молчавшая, уже порядком раздраженная, Муза опустилась на стол и сказала спокойно, насколько могла:

– Немного?! Нет, их много, но это всё потому, что ты ничего не делаешь! Я устаю на работе, помогая тем, кто хватается за любую идею, лишь бы творить.

Она начинала злиться и переходить на крик, а нет ничего страшнее разозленной музы.

М у з а. А в выходные: лечу на всех парах к тебе, сударь мой Бадьян, а ты вместо того, чтобы написать что-нибудь, говоришь с этим гномом!

П и с а т е л ь.(примиряюще) Ну, Ваниль, прекрати, успокойся. Я хочу создать шедевр, без тебя это не выйдет. А шедевры – вещь особая, здесь торопиться нельзя.

Кажется, Ваниль успокоилась. Писатель продолжал:

– Давай лучше послушаем Укроповича.

Г н о м. Да уж, не помешает.

Писатель посмотрел на, лежащую на столе, книгу и от чего-то расстроился. Сел в кресло. Между тем, Гном увидел спичечный коробок, который также был на столе, и стал покатываться от смеха. Оказалось, что он вспомнил, как однажды ему удалось сжечь поселение тараканов одной спичкой. И он начал рассказ о том, как тараканы воровали еду у него из холодильника, таскали его тапочки и любили спать на его диване.

Но писатель не слушал его. Бадьян думал о серьёзных вещах, о своём творческом ступоре. Он посмотрел на ту книгу, «Вероника решает умереть».

«Пауло Коэльо, - подумал он – как тебе это удаётся? Всё просто, но все твои мысли вплетаются в сюжет. Новый, неожиданный. Хотя сюжеты вовсе не новы... Они известны, но они нравятся и важны... Сколько мыслей в голове! А деть их некуда. Жаль, что я не курю, а то закурил бы...».

Тем временем, Муза уже так же, как и Гном, была во власти безудержного хохота: Укропыч был хорошим рассказчиком. Но, всё же Ваниль обратила внимание на задумчивость Писателя. Она подлетела к нему и села на плечо.

М у з а. Может, горького шоколада?

П и с а т е л ь.(безразлично) Давай.

В руках Писателя оказалась начатая плитка шоколада.

П и с а т е л ь.(нараспев) Воздушный горький пористый шоколад (кладёт кусочек рот).

М у з а. Ну, как?

П и с а т е л ь. Лучше (откусил ещё). Теперь хочется написать что-то, что вмещало бы меня целиком: с этим горьким шоколадом, с привычкой пить томатный сок, с любовью к хорошему кино, с моей соседкой, которая любит песню “Stronger”[*] и слушает её очень громко,… Весь мой мир, моя вселенная, которая заслуживает того, чтобы о ней написали! Эгоистично? (Он уже встал и во всю ходил по комнате, наворачивая то круги, то квадраты, а то и что-то вроде дуг или ромбов). Нисколько! Каждый писатель просто описывает себя через своих героев. Я чувствую, что мне есть что сказать, но я не могу!

Он, обессиленный своей тирадой, упал в кресло.

Г н о м. Да. Туговато, но бывало и хуже.

М у з а. (Гному) Он хочет писать роман, но у него не хватит терпения. Впрочем, никогда нельзя быть уверенной до конца.

П и с а т е л ь. И ещё, кажется, я разлюбил томатный сок.

М у з а. Это ужасно! Что же будет дальше? Может быть, ты станешь биться головой о стену?

Писатель будто не слышал её:

– Может переодеться в женщину и написать об этом?

Г н о м. Гениально! «Как я переодевался в женщину, как меня приняли за голубого и как моя жизнь пошла коту под хвост »!

П и с а т е л ь. Ну, приблизительно. Можно написать о моих любимых мультфильмах: «Spiderman», «Batman», or something[†]?

Г н о м. Ещё лучше!

П и с а т е л ь. Ну, я не знаю! У меня голова распухла!

Все замолчали. Немую сцену прервал звонок в дверь.

Муза полетела к двери, посмотрела в глазок:

– Это твоя соседка с каким-то серым чудовищем в руках и с собакой.

П и с а т е л ь. Открывай.

Муза с неохотой повиновалась. Она не очень любила собаку соседки, которую, в свою очередь, раздражала летающая вокруг козявка в голубом платье. Но Муза была уверена, что собака ей завидует. Но Ваниль не знала, что Паприка (так зовут собаку) тоже была вроде музы для своей хозяйки.

Дверь открылась. Первой вбежала маленькая собака на длинных ногах и с большими ушами. Она была что-то вроде карликового пинчера, окрас назывался «Арлекин», т.е. собака была белая с большими чёрными пятнами по всему телу.

Из коридора пахнуло краской или лаком. «Должно быть, красят» – подумал Бадьян.

Между тем, соседка окончательно вошла и уже сидела на своём любимом месте: на диване, в левом его углу.

Писатель будто очнулся:

– Привет.

С о с е д к а. Привет. Я слышала, тут в воздухе витает творческий кризис. Так задушим же его на койню, товаищи!

Последнюю фразу она сказала, изображая Ленина (конечно, было не похоже, но все понимали, что это именно он, и выходило смешно). Писатель рассмеялся. Соседка Корица всегда поднимала ему настроение. Было в ней что-то, что давало заряд бешеной энергии. Конечно, «ядерный реактор» работал не постоянно, но казалось, именно тогда, когда нужно. Также Корица делилась с соседом и депрессией, которая временами посещала ее творческое существо. Пришел его черёд быть в кризисе. И как это он раньше не подумал о ней? Ведь она была не менее сумасшедшей, чем он.

С о с е д к а. Так что будем делать?

П и с а т е л ь. Не знаю.

Гном и Муза приблизились к эпицентру разворачивающихся событий, и теперь сидели на спинке дивана.

Писатель заметил в руках Корицы что-то серое и мохнатое. Какая-то игрушка. Это было существо, состоящее из квадратного тела, довольно длинных ног, выходящих из него, очень коротких рук по бокам, и ушей, которые мало отличались от ног, просто располагались на противоположной стороне и были немного короче.

– Что это? – спросил Писатель, указывая на серого монстра, глаза которого оказались вышитыми из пряжи крестиками.

С о с е д к а. Bloody Bunny[‡]. Он милый, но я его побаиваюсь. Вчера сшила.

Собака, тем временем, устроилась на диване рядом с хозяйкой и притворялась спящей.

С о с е д к а. Что будем делать?

М у з а. Писать.

С о с е д к а. Отлично! По-любому. О чём?

П и с а т е л ь. В этом вся загвоздка.

С о с е д к а. Ну, не такая уж большая. Где будет место дислокации? Деревня? Город?

П и с а т е л ь. Город.

С о се д к а. Время года?

П и с а т е л ь. Поздняя весна и лето. Я их люблю.

С о с е д к а. Пол героя?

П и с а т е л ь. Рано.

С о с е д к а. Хорошо. Что должно быть обязательно? Что приходит в голову? Сюжета нет, но, может быть, ты думал: «об этом стоит написать».

П и с а т е л ь. Может убийство? Можно… Даже лучше, если не состоявшееся. Или намёк? В общем, что-то о смерти, о её, может быть, необычном, невульгарном аспекте.

С о с е д к а. Смотришь слишком много фильмов, но это может быть интересно. Что ещё?

П и с а т е л ь. Звонки с того света?

Он вопросительно оглядел лица окружающих:

– Или фотограф, у которого на снимках призраки.

Лицо Писателя приобрело странное выражение задумчивости. Он уловил, на мгновенье появившийся запах, который будто ударил в нос. Вдруг, захотелось морской капусты. Да, да, именно морской капусты, нежной, аппетитной. С ним частенько такое бывало. Подобные желания распространялись на все продукты питания, и он выпивал литровые пакеты томатного сока, размешанного с солью, один за другим, нещадно поглощал тёртую морковь, то с сахаром, то с майонезом,... Кажется, это нормально. Корица, например, раньше каждый день должна была есть пирожные, чтобы чувствовать себя хорошо. Это длилось не долго.

«Интересно, это у всех так?» - подумал Бадьян. Но в следующую секунду его охватила паника и отчаяние, а он и не заметил, что минут пять уже стоял:

– Какая чушь! Всё это – чушь! Ничего не выйдет, все это банально! Ну почему ничего не получается?! Я так больше не могу!

Он сел в кресло и продолжил уже спокойно:

– Уходите все, у меня кризис.

А в голове носилась строчка из рекламной песни (которая, собственно, и составляла большую часть песни) «You’re so cold as ice»[§].

Подобные драматические этюды, рассчитанные на неподготовленного зрителя, были жизненно необходимы Бадьяну. Но все собравшиеся понимали, что это фарс.

С о с е д к а. Бывает.

Пожалуй, следует заметить, что Корицу в последнее время можно узнать по двум словам, употребляемым чаще, чем это было нужно. Эти слова: «бывает» и «по-любому». Может они и не красили речь, но Корице казалось, что так она подчеркивает свою индивидуальность.

П и с а т е л ь. Волосы что ли покрасить с горя.

С о с е д к а. Смотрю на тебя, и в голову приходит строчка из того фильма «Певец на свадьбе»: «Somebody kill me please»[**]. Тебе гитару, и будешь вылитый Сэндлер, по-любому.

П и с а т е л ь. Так плохо? У меня пропал талант и я умер. Я сам виноват, я раскис. Нужно брать себя в руки, но как? А насчёт смерти... Я слишком привык жить.

Вдруг, он потерял ощущение реальности. Он ничего не замечал. В это мгновение всё его существо было устремлено в мысль, которая прорывалась сквозь туман в голове, и больно била, казалось, в самый центр мозга.

“«Не проповедуй зла» – сказал Матиас”. Во власти именно этой мысли был Писатель. В его голове началась чудовищная, по своей быстроте и напряжению, работа. Но он не замечал этого, он уже додумал новую мысль и ринулся писать:

– Не проповедуй зла – сказал Матиас, и откинулся на спинку своего роскошного антикварного кресла.

– Но почему? Ведь узнав зло, люди поймут, что есть добро.

– Глупости. Ева была счастлива, пока не знала зла. К тому же, если люди его не знают, то и совершить не смогут.

– А если зло будет совершаться, но никто не будет знать, что это неправильно?

Матиас, в который раз улыбнулся наивности, которая жила во многих непросвещенных сердцах:

– «Неправильно» – это говорить о том, чего до конца не понимаешь, даже если тебе кажется, что понимаешь.

– Ты говорил, что истина всего одна.

– И не отказываюсь от своих слов.

Матиас прикрыл глаза, и камин, находившийся за его спиной, вспыхнул. Теперь казалось, что он находится в центре пожара. Он смотрел в потолок и размышлял. Тишину оттенял только треск дров в камине. Так казалось. Но Матиас отчетливо слышал биение сердца своего Гостя, который хотел о многом спросить, но боялся нарушить тишину, хозяином которой был не он.

Матиас действительно был хозяином этой тишины и вообще всего, что наполняло пространство его кабинета, где он и принимал Гостя. Которого, кстати, своей собственностью не считал, но только потому, что не находил рабовладельческий строй и подчинение эффективными формами общения.

Итак, он размышлял. Размышлял о том, что скажет его Гость, о том, что он ответит, о том, что всё идет как обычно, и что ему это пока нравится.

Но пора было покончить с тишиной, которой можно наслаждаться бесконечно.

– Продолжай. – сказал Матиас, всё ещё глядя в потолок. – Истина всего одна.

– Так если истина одна, то она в том, что проповедуют многие столетия все религии: «совершай добро и не совершай зло, потому, что зло – это плохо». Обе части истины верны, и взаимодоказуемы. Значит, проповедуя зло, можно усилить добро.

– Ты нашел истину не в причине, а в следствии. Но у тебя есть время на постижение причины. Помнишь Гамлета? Акт 2, сцена 2: «ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого; Это размышление делает всё таковым». Вот отправная точка для твоих размышлений. Конечная точка имеет тот же смысл, правда, немного в другой форме. Но путь между точками пройти нужно. Быть может, ты уже прошел его, но ещё не осознал этого.

Впрочем, без лишних слов и вкратце. У Бредбери есть рассказ, «Referent». Он о существе, путешествующем из мира в мир, сквозь века в своём сферическом космическом корабле. Оно прилетает на Землю. Изначально у него есть форма, но она меняется под действием мысли. Мальчик, которого встречает пришелец, заставляет его менять форму несколько раз подряд. Ребёнок думает о чём-то, и сразу видит это перед собой. Referent становится тем, чем его хотят видеть, а если ты что-то видишь, то тебе и в голову не придёт, подумать о предмете или существе по-другому. И пришелец говорит: «Don’t label me»[††]. Привычка на всё вешать ярлык погубила посланника: мальчик заменил им себя, ведь никто уже не попытается подумать о нём по-другому. Точно так же как мысль навязывает форму, так и форма навязывает мысль.

Матиас поднял левую руку, поставил локоть на мягкий подлокотник. Замер на секунду, и щелкнул пальцами. Над открытой ладонью в воздухе повисла книга в красивом чёрном переплёте, испещрённом непонятными знаками.

– Что это? – спросил Матиас.

– Книга.

– Верно. Или нет?

Теперь книга опустилась на его ладонь. Она стремительно начала сворачиваться и приняла форму шара. Казалось, что это был стеклянный шар, наполненный чернилами.

Во время этих манипуляций лицо хозяина ни на секунду не меняло своего спокойного выражения, а внимательные черные глаза всё так же смотрели на гостя. Он снова спросил:

– А теперь? Это книга?

– Нет.

Гость не был удивлён, ведь это было бесполезно, но явно не совсем понимал происходящего.

– Это не книга и не шар, это – информация. И форма не так важна, неправда ли?

Шар поднялся вверх и постепенно растворился в воздухе.

Матиас продолжал:

– Информация везде вокруг тебя. Больше всего её в воздухе. Вдох, вдохновение, получение информации. Вдыхаешь и понимаешь – где-то цветы или гнилое мясо. А вдохновение есть доступ к общему потоку информации, который облаком окутывает планету. При условии, что у тебя есть талант, конечно. Иначе, найдя информацию, не будешь знать, что с ней делать.

Матиас чувствовал себя свободно в том потоке, о котором говорил. Он считал, что, информируя других, приносит пользу, и при том не утруждая себя. Это занятие было полезно не только для гостей, но и для самого хозяина. Иногда он вспоминал давно забытые вещи, а иногда отыскивал что-то новое в уже известных. Информации было так много, и она была так важна, что исключить какую-то её часть ему не представлялось возможным. Поэтому, рассказывая об истине добра и зла, теперь он говорил о вдохновении. Матиас не говорил чего-то лишнего или ненужного, но от обилия сказанного, гость терялся, и иногда проходило довольно много времени, прежде чем всё было разложено по полочкам. Почему так происходило, было неважно, к тому же Матиаса никогда не интересовало устройство человеческого мозга, а уж тем более процессы, происходящие в нём, – важен был результат. А он всегда был положительным. Скорее всего, потому, что Матиас был профессионалом и еще абы кто в его кабинет не попадал.

***

Бог любил смотреть за работой таких, как Матиас. Они уверены в себе, в том, что делают. На огромных облачных полях Он выращивал стеклянные сферы, в которые мог наблюдать за каждым. Сегодня Он смотрел на работу Матиаса и, кажется, был доволен единожды посетившей его мыслью о создании людей. Хотя Матиас и не был человеком в полном смысле этого слова. Уже не был. Он был сгустком энергии (хотя любое тело – сгусток энергии и душа тоже, только с другой частотой вибрации).

Сначала Бог создал душу, но она оказалась слишком легкая, чтобы задержаться на планете, тогда была создана оболочка – тело. Когда оболочка умирала, душа поднималась вверх, в специально отведенное для нее место. Вибрации душ тоже разные, души одинаковых вибраций собираются вместе, а те, вибрации которых не совпадают, не встретятся никогда. Так получается система, машина, которая пока работает без сбоев. Матиас знал обо всем этом, и он был не единственным. Ведь всё устройство вселенной довольно просто, сложность в том, чтобы понять это.

Итак, Бог смотрел на Матиаса и думал: «Сколько же земных лет он существует? Не менее двух сотен, пожалуй».

На вид Матиасу, (а вернее его оболочке) было лет 30. Ему нравился этот возраст, когда ты уже зрел, но еще не начал стареть. Конечно, тело может долго выглядеть молодо, а вот душа... Именно душа уже зрелая, но не начавшая стареть, нравилась Матиасу. Тридцать ему было, кажется, вечность назад, но когда на него из зеркала смотрел молодой красивый парень, на мгновенье ему опять было 30. Он ни о чем не сожалел и ничего не хотел вернуть, он был слишком мудр для этого. Просто любил себя тридцатилетним, как кто-то любит свои старые туфли и не находит сил с ними проститься, хотя и не носит их.

В тридцать вся его жизнь изменилась. В тот год многое было впервые. Он впервые любил, впервые почувствовал интерес к живописи и писательству, впервые покинул родные места... Он любил вспоминать это время, когда оставался один.

Матиас нравился себе таким. Он бережно хранил в памяти те события, благодаря которым стал нынешним, сидящим в антикварном кресле, обитом синим бархатом, слушающим треск камина и помогающим своему тридцатилетнему гостю.

Бог слушал Матиаса и улыбнулся, когда, у сидящего напротив кудесника, гостя что-то шевельнулось в душе и в сознании. А между тем, Матиас заканчивал:

– Нет ни плохого, ни хорошего, ты сам делаешь вещи таковыми. Поэтому ты должен быть осторожным с определениями, здесь легко ошибиться. Ты говорил, что хочешь искоренить зло, проповедуя и обличая его тем самым. Когда-то было только два человека и было только добро, но эти двое не знали этого. Они узнали добро после появления зла. Если перестанет существовать зло, то и добра не будет, не будет выбора, нарушится главный закон вселенной – баланс. А главное – жизнь потеряет смысл. Ведь борьба добра и зла – один из аспектов жизни человеческой.

Матиас положил перед собой лист бумаги и написал: «Верь своим снам» и, поставив печать, которая содержала букву «М», отдал бумагу гостю. Теперь, когда тот проснётся утром, он всё будет помнить, и будет знать, что это было на самом деле. А Матиас будет посматривать за гостем и надеяться, что его жизнь изменится.

Гость исчез и уже, наверное, снова спал в своей кровати. Хозяин устало прикрыл глаза. На столе появилась чашка зелёного чая и пирожные. Камин погас, и зазвучала музыка. Это были The Beatles, его любимая “Michelle”. Матиас пил чай, ел пирожные и о чём-то неспешно размышлял. Когда он полюбил всё это? Все эти привычки, когда они успели стать его частью?

***

Бог каждый день слушал просьбы и помогал многим, ведь нельзя отказать своим детям, какими бы они ни были. Но гораздо больше Ему нравилось одаривать тех, кто ничего не просил, но заслужил это. Ещё Он любил общаться с теми, кто не был глух и туп.

К каждому у Него был свой подход, ведь степень глухости и тупости у всех разная.

А еще Бог любил делать подарки самого разного рода: награды, деньги, вещи, любовь, исцеление,…

Подарки для таких как Матиас были особенные. Они позволяли изменить номер трамвая под названием «настоящее», тем самым менялось будущее. Но всегда есть выбор. Можно и дальше ехать сидя на мягком сиденье, а можно прыгнуть в соседний трамвай, ведущий неизвестно куда.

Выбор, одно из труднейших испытаний, но дарами Бога нельзя пренебрегать, надо следовать его подсказкам. И Матиас следовал. Он всегда шел за своей звездой, которая пересаживала его из трамвая в трамвай.

***

Матиас допил чай и вышел из кабинета, оставляя работу за его дверями. Он спустился в подвал, внушительную часть которого занимал гараж. Матиас всегда испытывал особый трепет перед автомобилями, и в его гараже стояли ряды раритетных машин и концепткаров нового поколения. Чаще всего он пользовался каким-то одним автомобилем, с другими же просто жаль было расставаться. Это своего рода коллекционирование, ведь в гараже было все лучшее из когда-либо существовавших авто.

Остальное пространство гаража занимала мастерская и спортзал. Но сейчас Матиас был в гараже и садился в Aston Martin Vanquish[‡‡].

«И все-таки я чертовски устал» – подумал Матиас, садясь в машину. Положил руки на руль, на них положил подбородок, замер на мгновенье, и стал оглядываться вокруг. Он неспешно думал о том, что благодарен судьбе за возможность наблюдать ход времени, видеть и делать историю. Вон Volkswagen Beetle, теперь их не выпускают. А Chevrolet Corvette… Его начали выпускать в середине 90-х. Матиас хорошо помнил тот рекламный слоган после, которого к Corvette пришел настоящий успех: «Corvette – единственный спортивный автомобиль Америки». Помнил потому, что помог его придумать. Как будто это было вчера…

Матиас завел машину и через 5 минут был на шоссе. Он ехал прямо, навстречу заходящему солнцу. Золотая полоса, которую на прощанье бросил огромный огненный шар, разделила дорогу пополам и, продолжая свой путь, стучалась в лобовое стекло. Матиас надел очки.

***

Вдруг заурчало в желудке. Это отвлекло Писателя и он откинулся в кресле. Казалось, ему ни до чего не было дела. Он достал из правого ящика стола сигару и закурил. Вообще-то курение не входило в список его пагубных привычек, но иногда сигара помогала расслабиться, и придавала процессу томных раздумий особый шарм. Сейчас он сам не знал, зачем курил. Просто устал. И гости тоже устали и проголодались.

Гном сидел на краю стола и болтал ногами. Ваниль сидела рядом с ним, а Корица дочитывала рукопись Бадьяна.

– Последняя страница – дрянь. – сказал Гном, продолжая болтать ногами.

М у з а. Ничего не дрянь. Просто много в одно предложение не утрамбуешь, а Бадьян пытается.

С о с е д к а. Ваниль права. Слишком сжато. Хотя, думаю, это еще не конец.

Г н о м. Ну хватит, сказать «дрянь» – это одно, а ковыряться в том, что вам до конца непонятно, совсем другое.

М у з а. Да, пожалуй. Тебе это, наверное, не приятно, Бадьян.

Но писатель не замечал ни вопроса, ни образовавшейся вокруг него кутерьмы. Он и сам бы сейчас не смог сказать, что с ним происходило. Бадьян был где-то там, где можно просто курить и не обременяться даже мыслями. Первая за несколько минут мысль сама вырвалась на волю, не успев обрести полное осмысление:

– Я есть хочу.

Ваниль тут же сотворила на столе подобие легкого обеда. Ели молча. Писатель оттого, что в голове не было ничего, кроме звенящего ощущения пустоты. А остальные просто были во власти чего-то таинственно-торжественного.

После еды Бадьян ушел спать. В его кабинете еще немного пошумели гости, но вскоре разошлись, пообещав встретиться утром.

***

Когда Бадьян проснулся, завтрак был уже готов, а вчерашние визитеры болтали о пустяках. Он вошел в кабинет и сел в кресло.

П и с а т е л ь. Я вот тут подумал, надо бы мультиков посмотреть. Каких-нибудь японских.

С о с е д к а. Это патологично. Эти мультики жестокие и неправдоподобные. Девушки с большими глазами, каких никогда не будет у самих японцев, совершенно дикий смех злодеев, а про извращения я молчу.

П и с а т е л ь. Насчет извращений, это надо их простить. Им столько времени было все нельзя, что теперь они растерялись от количества того, что можно. А идеи у них бывают шикарные, и рисуют они офигенно, такие бывают кадры – внутри все замирает. Так что не будем спорить.

С о с е д к а. Ладно. А почему твоего героя зовут Матиас? Это что-то значит?

П и с а т е л ь. (с издевкой) Уроки литературы в школе. Ну что это может значить? Дурацкая привычка искать в именах скрытый смысл. (Очень громко и нервно) Читай, наслаждайся, не надо копаться в именах, раз не понимаешь настоящую красоту слога и сюжета с идеей… Если не цепляет, значит плохо написано, а цепляет – так зачем искать почему, просто наслаждайся… Отпусти ты себя, хватит. Думаешь, если поймешь, отчего Ильф с Петровым так хороши, то поймаешь их секрет, сможешь сама такой стать? Нет, детка, извини. (Уже спокойнее). Я понимаю, что и сам не дотягиваю, но ничего не поделаешь, я хочу писать, мне это нравится. Знаешь как это тяжело, знать, в чем твое призвание, но все время получать уведомления о его ложности, а, значит, и всей твоей жизни.

Писатель откинулся в кресле, закрыл глаза и продолжил:

– Я увидел его, сразу пришло в голову, что он – Матиас, потом вся эта история ожила. Я погружался в нее, жил там, вместе с Матиасом.

Бадьян снова ушел туда, где впервые увидел Матиаса, поэтому не слышал, как гном сказал:

– Он рехнулся, заявляю со всей ответственностью: он рехнулся.

М у з а. По крайней мере, он несмотря ни что, занимается тем, чем хочет. Все бывает, ему не легко, пойми. Он стал ремесленником, чтобы прожить, а душа рвется наружу, терзает его, заставляет писать. Воистину, счастлив человек, ограниченный своими рамками. Но он мало что доводит до конца, такая уж натура. Еще один Хармс, только не такой саркастичный, и старушек с детьми не боится.

П и с а т е л ь. Но я его больше не вижу, он исчез, сам себя выжил. Теперь не его время.

Г н о м. Ну, натурально, псих.

П и с а т е л ь. Я вижу одну и ту же картину.

Г н о м. Я говорил…

П и с а т е л ь. Закат. Девушка стоит на краю крыши небоскреба, раскинув руки. Мужчина держит ее за талию. Она делает вдох. Он разжимает пальцы. Она летит вниз. Потом опять она стоит. И так тысячу раз. И так это реально, и закат такой красивый, последний, и она хватает ртом воздух, медленно так.

Г н о м. Мне вас жаль, батенька.

С о с е д к а. Лететь выше всех – падать больней.

***

– Адель!

– Что?

– Тебе не надоело еще писать? Ни одно издательство не купит эту ерунду, на что жить-то будешь?

– Это для души. Этот дурдом с Гномом, Матиасом и собакой меня веселит. Может еще кого-то это заинтересует. Без читателя меня нет. Может когда-нибудь?..

***

– Ты скоро закончишь Джек?

– Думаю, да, Лиз. Считаешь, это напечатают?

– С твоим именем на обложке напечатают все что угодно.

– Да. Сколько лет я этого добивался? Писать для конвейера, чтобы в конце концов получить возможность творить…

– Только зачем эта Адель в конце?

– Сам не знаю. Так, само пришло в голову.

– Ты знаешь, что я тебя люблю?

– Знаю, иначе ты бы меня не терпела. И я ведь тоже люблю тебя.

***

Бог улыбался, глядя на этих людей. Было что-то особенно притягательное в людях, чьи чувства проверены долгими годами. Такая нежная привычка быть всегда рядом, очень нравилась Богу. Он еще немного посмотрел на них, потом отложил шар, и в который раз подумал, что создание людей, было не такой уж плохой идеей.

2002 г

[*] Сильнее

[†] Или что-то в этом роде

[‡] Кровавенький зайчик.

[§] Ты холодный как лед.

[**] Кто-нибудь, пожалуйста, убейте меня.

[††] Не вешай на меня ярлык

[‡‡] Победитель.