Вспомнил, как мама в детстве рассказывала про любимого Виктора Курочкина («На войне как на войне»…), который в 52-ом скупал в киосках газету со своей первой публикацией. И пьяный плакал от счастья.
Я тоже однажды был так счастлив. В 97-ом. Первая книжка. «Белый лист». И плевать, что самиздат. Я шел по Лиговке из какого-то подвального издательства, где мне вручили коробку с сотней микроскопических сборников с моими юношескими стихами 80-х. Их бережно собрали из моих записных книжек друзья=редакторы из бандитского издательства, которое сначала было под малышевскими, потом под смотрящим за Питером, Костей Могилой; а к моменту выхода этой книжки уже и развалилось – бандитам издательская тема надоела. Я шел совершенно пьяный и дарил прохожим книжки. Когда добрался до дома, коробка была почти пустой. Спустя тридцать лет на полке стоит последняя книжка, подписанная покойному тестю. Он умер в этот же 97-ой. На могильном камне выбиты строчки 85-го года; наверное, единственные, которые нравятся жене.
***
будет много разных слов
будут проводы и встречи
будут и костры и свечи
будет много разных снов
будет вечная любовь
будет пыль и будет память
будет искренняя зависть
будет пролитая кровь
будет всё как сотни раз
как сейчас на этом свете
будут внуков нянчить дети
будет всё
не будет нас

***
Книги. Сколько себя помню, в мамином доме подлинными хозяевами были только они. Они были везде – в книжных шкафах, на всех полках, подоконниках, диванах, столах; они были в наших головах – маминой, отчима, моей, моей сестры. Они были нашей жизнью. Не частью жизни, а всей жизнью. Всё остальное было малозначащим фоном.

Мама четыре раза безуспешно пыталась поступить на филфак ленинградского Универа. Каждый раз не добирала один бал. Шестидесятые. Физики и лирики. По престижности филфак конкурировал с физматом ЛГУ и МГУ, с легендарной Бауманкой. Это был космос. И всё мимо. Эту боль мама пронесла через всю жизнь. А я всю жизнь называл её филологом. Думаю, она и была одним из крупнейших филологов нашей страны. Самодельным. И второй мой отчим вышел под стать – крупнейший специалист по древнегреческой литературе. Тоже самопальный. Только проработали два этих филолога всю свою жизнь на закрытом ядерном заводе, и, как и положено ядерщикам, умерли от рака.

***
Отношение мамы к моей писанине (стихи понеслись с 13 лет) кроме как брезгливым назвать было и нельзя. А стихи, как назойливые мухи, лезли и лезли. Это была ошеломительная детская и юношеская графомания. Которая однажды, на излете Союза, обернулась чем-то совершенно иным. Что буквально взорвет и перепрошьет всю оставшуюся жизнь. И надо же было такому случиться; причиной взрыва этого вулкана станет филфак ЛГУ – разведенка, переводчица с французского. Короткий и убийственный роман, едва не разрушивший мою семью. Отдачей будет последний стихотворный всплеск. Он оборвется вместе с крушением Союза. Рухнет огромная страна. Рухнет несчастная любовь. Я утону в водке и безнадеге, брошу аспирантуру философского факультета, уйду из института в мутные издательские бандитские темы. И умру. Эпитафией и станет «Белый лист». 1997-ой. Я буду мертвым до 2012-го года. Это будет очень стремный труп. Наглый лысый прибандиченный креативный директор в заоблачных корпорациях. Крутые бабки, лихие шмотки, дерзкие тёлки, опасные тёрки. Бизнес угар. Питер нулевых. А в 2012-м что-то щелкнет. И весь этот глянцевый мир словно смоет. Потому что через двадцать лет вернутся слова. Сначала это будет какой-то полуобморок нахлынувшей прозы. А следом стихи. И, как и на излете Союза, они утопят, они задушат.

***
Когда в 2012-м в Нью-Йорке выйдет первая книга, мама впервые за огромную жизнь посмотрит на меня с любопытством. Стихи её по-прежнему не интересовали. А вот проза… И еще имя. Сколько себя помню, имя это звучало в доме постоянно. Юрий Казаков.  И вот судьба хитро улыбнулась. Её сына издает в Нью-Йорке Сергей Юрьенен, ученик Юрия Казакова. А когда я дал маме прочесть написанный в Германии рассказ Юрьенена «Платформа Токсово» (про встречу с Битовым), у неё голова пошла кругом. Токсово — наша родина. От пересечений можно было сойти с ума.

***
Каждый год под католическое Рождество ждем приезда сестры из Финки. Война, новый Железный занавес. Путь домой, раньше занимающий несколько часов, теперь растягивается на несколько дней. Последние два года сестра приезжает через Норвегию. Колоссальный крюк через Кольский полуостров. Зато она везет изданные в Америке книги. Книги своему брату. То, что раньше можно было заказать из дома в ленинградском пригороде, теперь идет из Штатов транзитом через страну тысячи озер. И опять усмешка судьбы — Юрьенен по предкам полуфин-полушвед с Пяти углов. Вот такие скандинавские фокусы.

***
Когда в 1990-ом мне предложили эмигрировать в Швецию, я рассмеялся. Звали преподавателем в Уппсалу в тамошний универ. Наших тогда там навалом было. А рассмеялся потому, что не мыслил себе жизни вне России. И всё импортное казалось сном. Красивым, но холодным. Чужим. Совершенно равнодушным к моему языку, моей судьбе, судьбе моей страны, моего мира. И что на выходе? А на выходе издевка судьбы. Сестра в Финляндии, дочь в Бразилии, тетка в Англии, племяшка во Вьетнаме. Все мои книги в Нью-Йорке. И они совершенно не нужны на Родине. Как не нужны на Родине публикации к Ганновере и Копенгагене. Цивилизации в стопятый раз разбежались и грозят друг друга уничтожить. И мечта идиота донести своё слово до соплеменников растворилась во вселенском цифровом потопе. Нет прежнего мира. Нет отчима. Нет мамы. В осиротевшем семейном полуразрушенном гнезде горы книг свалены в коробки. Каждый раз, когда сестра приезжает из Финки, мы сидим с ней на маминой кухне, и она восторженно рисует мне планы грядущего ремонта, где на первом месте не полы, стены, окна – а новые книжные шкафы, которые она закажет, и куда на полки встанет колоссальная библиотека мамы. В каждый приезд я слушаю этот её фантастический рассказ и хочется смеяться и плакать. Однажды я нашел в сети смешную картинку да еще и с подписью, где её имя. На картинке два скелета ведут разговор:
— Мне нужен еще один шкаф для книг
— Инна, мы уже 50 лет как померли! Ты когда-нибудь угомонишься???

Теперь это наш с ней грустный талисман.