Эдгар Аллан По «Ворон»

Раз, когда я в глухую полночь,  бледный  и  утомленный,  размышлял  над

грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я  в  полусне

ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как  будто  кто-то

тихонько стукнул  в  дверь  моей  комнаты.  “Это  какой-нибудь  прохожий,  -

пробормотал я про себя, – стучит ко мне в  комнату,  -  прохожий,  и  больше

ничего”.

Ах, я  отлично  помню.  На  дворе  стоял  тогда  студеный  декабрь.

Догоравший в камине уголь обливал пол  светом,  в  котором  видна  была  его

агония. Я страстно ожидал наступления утра; напрасно  силился  я  утопить  в

своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по  драгоценной  и

лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь  не  назовут

больше никогда.

И шорох  шелковых  пурпуровых  завес,  полный  печали  и  грез,  сильно

тревожил  меня,  наполнял  душу  мою  чудовищными,  неведомыми  мне   доселе

страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение  своего  сердца,  я

встал и принялся повторять себе: “Это какой-нибудь прохожий,  который  хочет

войти ко мне; это какой-нибудь  запоздалый  прохожий  стучит  в  дверь  моей

комнаты; это он, и больше ничего”.

Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не  колеблясь,

сказал: “Кто бы там ни был, умоляю  вас,  простите  меня  ради  Бога;  дело,

видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо

подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва  вас  расслышал”.  И  тогда  я

раскрыл дверь настежь, – был мрак и больше ничего.

Всматриваясь в этот мрак, я  долгое  время  стоял,  изумленный,  полный

страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один  смертный,

но молчанье  не  было  прервано  и  тишина  не  была  нарушена  ничем.  Было

прошептано одно только слово “Ленора”, и это слово произнес я. Эхо повторило

его, повторило, и больше ничего.

Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя  горела  как  в

огне, и я снова услышал стук, – стук сильнее прежнего. “Наверное,  -  сказал

я, – что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в чем там дело,

разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу.  Это  -  ветер,  и

больше ничего”.

Тогда я толкнул ставни,  и  в  окно,  громко  хлопая  крыльями,  влетел

величественный ворон, птица священных  дней  древности.  Он  не  выказал  ни

малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с  миною

лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты,  взгромоздился  на  бюст

Паллады над дверью моей комнаты, – взгромоздился, уселся и… больше ничего.

Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и  строгостью

своей физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку,  и  я  сказал:

“Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все-таки не трусь, угрюмый,

старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай,  как  зовут  тебя  на  берегах

плутоновой ночи”. Ворон каркнул: “Больше никогда!”

Я был крайне изумлен, что это неуклюжее  пернатое  созданье  так  легко

разумело человеческое слово, хотя ответ его и не имел  для  меня  особенного

смысла и ничуть не облегчил моей скорби; но, ведь, надо же сознаться, что ни

одному смертному не было дано видеть птицу над дверью своей  комнаты,  птицу

или зверя над дверью своей комнаты на высеченном бюсте, которым было бы  имя

_Больше никогда_!

Но ворон, взгромоздившись на спокойный бюст, произнес только  одно  это

слово, как будто в одно это слово он излил всю свою  душу.  Он  не  произнес

ничего более, он не пошевельнулся ни единым пером; я сказал тогда себе тихо:

“Друзья мои уже далеко улетели от меня; наступит утро, и этот так же покинет

меня, как мои прежние,  уже  исчезнувшие,  надежды”.  Тогда  птица  сказала:

“_Больше никогда_!”

Весь задрожал я, услыхав такой ответ, и сказал: “Без  сомнения,  слова,

произносимые птицею, были ее единственным знанием, которому она научилась  у

своего несчастного хозяина, которого неумолимое горе  мучило  без  отдыха  и

срока, пока его песни не стали заканчиваться одним и тем же  припевом,  пока

безвозвратно погибшие надежды не приняли меланхолического припева: “Никогда,

никогда больше!”

Но ворон снова вызвал в моей душе улыбку, и  я  подкатил  кресло  прямо

против птицы, напротив бюста и двери; затем, углубившись в бархатные подушки

кресла, я принялся думать  на  все  лады,  старался  разгадать,  что  хотела

сказать эта вещая птица древних дней,  что  хотела  сказать  эта  печальная,

неуклюжая,  злополучная,  худая  и  вещая  птица,  каркая   свое:   “_Больше

никогда_!”

Я оставался в таком положении, теряясь в мечтах и догадках, и, не

обращаясь ни с единым словом к птице, огненные глаза  которой  сжигали  меня

теперь до глубины сердца, я  все  силился  разгадать  тайну,  а  голова  моя

привольно покоилась на бархатной подушке, которую ласкал свет  лампы,  -  на

том фиолетовом бархате, ласкаемом светом лампы,  куда  она  уже  не  склонит

своей головки больше никогда!

Тогда мне показалось, что воздух начал мало-помалу наполняться  клубами

дыма, выходившего из кадила, которое  раскачивали  серафимы,  стопы  которых

скользили по коврам комнаты. “Несчастный! – вскричал я себе. – Бог твой чрез

своих ангелов дает тебе забвение, он посылает тебе бальзам  забвения,  чтобы

ты не вспоминал более о своей Леноре!  Пей,  пей  этот  целебный  бальзам  и

забудь погибшую безвозвратно Ленору!” Ворон каркнул: “Больше никогда!”

“Пророк! – сказал я, – злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки

пророк! Будь ты послан самим искусителем, будь ты выкинут, извергнут  бурею,

но ты – неустрашим: есть ли здесь, на этой пустынной, полной грез  земле,  в

этой обители скорбей, есть ли здесь, – поведай мне всю правду, умоляю  тебя,

- есть ли здесь бальзам забвенья? Скажи, не скрой, умоляю!”  Ворон  каркнул:

“Больше никогда!”

“Пророк! – сказал я, – злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки

пророк! Во имя этих небес, распростертых над нами,  во  имя  того  божества,

которому мы оба поклоняемся, поведай этой горестной душе, дано ли будет ей в

далеком Эдеме обнять ту святую, которую  ангелы  зовут  Ленорой,  прижать  к

груди мою милую, лучезарную Ленору!” Ворон каркнул: “Больше никогда!”

“Да будут же эти слова сигналом к нашей разлуке, птица  или  дьявол!  -

вскричал я, приподнявшись с кресла. – Иди снова на бурю,  вернись  к  берегу

плутоновой ночи, не оставляй здесь ни единого черного перышка, которое могло

бы напомнить о лжи, вышедшей из твоей души! Оставь мой приют

неоскверненным!  Покинь этот бюст над дверью моей комнаты. Вырви свой клюв

из моего сердца  и унеси свой призрачный образ подальше от моей двери!”

Ворон каркнул:  “Больше никогда!”

И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады,  как  раз

над дверью моей комнаты,  и  глаза  его  смотрят,  словно  глаза  мечтающего

дьявола; и свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень; и душа моя

из круга этой тени, колеблющейся по полу, не выйдет больше никогда!

(1885)

                                                       Переводчик неизвестен

Эдгар Аллан По «Ворон»

          Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,

          Над старинными томами я склонялся в полусне,

          Грезам странным отдавался, – вдруг неясный звук раздался,

          Будто кто-то   постучался – постучался в дверь ко мне.

          “Это, верно, – прошептал я, – гость в полночной тишине,

                   Гость стучится в дверь ко мне”.

          Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…

          И в камине очертанья тускло тлеющих углей…

          О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа

          На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -

          О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -

                  О светиле прежних дней.

          И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,

          Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.

          Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:

          “Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,

          Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -

                  Гость стучится в дверь ко мне”.

          “Подавив свои сомненья, победивши спасенья,

          Я сказал:  “Не осудите замедленья моего!

          Этой полночью ненастной я вздремнул, – и стук неясный

          Слишком тих был, стук неясный, – и не слышал я его,

          Я не слышал…” Тут раскрыл я дверь жилища моего:

                  Тьма – и больше ничего.

          Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,

          Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;

          Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,

          Лишь – “Ленора!” – прозвучало имя солнца моего, -

          Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,  -

                  Эхо – больше ничего.

          Вновь я в комнату вернулся – обернулся – содрогнулся, -

          Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.

          “Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,

          Там, за ставнями, забилось у окошка моего,

          Это – ветер, – усмирю я трепет сердца моего,  -

                  Ветер – больше ничего”.

          Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой

          Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,

          Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво

          И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей

          Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,

                  Он взлетел – и сел над ней.

          От печали я очнулся и невольно усмехнулся,

          Видя важность этой птицы, жившей долгие года.

          “Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты   презабавно, -

          Я промолвил, – но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,

          Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?”

                  Молвил Ворон: “Никогда”.

          Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.

          Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.

          Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,

          Кто поверить согласится,  чтобы где-нибудь, когда -

          Сел над дверью говорящий без запинки, без труда

                  Ворон с кличкой: “Никогда”.

          И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,

          Точно всю он душу вылил в этом слове “Никогда”,

          И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,  -

          Я шепнул: “Друзья сокрылись вот уж многие года,

          Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда”.

                  Ворон молвил: “Никогда”.

          Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге  мрачной.

          “Верно, был он, – я подумал, – у того, чья жизнь – Беда,

          У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье

          Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда

          В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,

                  Вновь не вспыхнет никогда”.

          Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,

          Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,

          И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной

          Отдался душой мятежной:  “Это – Ворон, Ворон, да.

          Но о чем твердит зловещий этим черным “Никогда”,

                  Страшным криком: “Никогда”.

          Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,

          Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,

          И с печалью запоздалой головой своей усталой

          Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:

          Я – один, на бархат алый – та, кого любил всегда,

                  Не прильнет уж никогда.

          Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -

          То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?

          В миг неясный упоенья я вскричал: “Прости, мученье,

          Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -

          Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!”

                  Каркнул Ворон: “Никогда”.

          И вскричал я в скорби страстной: “Птица ты – иль дух ужасный,

          Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -

          Ты пророк неустрашимый! В край печальный,  нелюдимый,

          В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!

          О, скажи, найду ль забвенье, – я молю, скажи, когда?”

                  Каркнул Ворон: “Никогда”.

          “Ты пророк, – вскричал я, – вещий! “Птица ты – иль  дух зловещий,

          Этим небом, что над нами, – богом, скрытым навсегда, -

          Заклинаю, умоляя, мне сказать – в пределах Рая

          Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,

          Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?”

                 Каркнул Ворон: “Никогда”.

          И воскликнул я, вставая: “Прочь отсюда, птица злая!

          Ты из царства тьмы и бури, – уходи опять туда,

          Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,

          Удались же, дух упорный! Быть хочу – один всегда!

          Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь – всегда!”

                 Каркнул Ворон: “Никогда”.

          И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,

          С бюста бледного Паллады не умчится никуда.

          Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,

          Свет струится, тень ложится, – на полу дрожит всегда.

          И душа моя из тени, что волнуется всегда.

                 Не восстанет – никогда!

          (1894)

          Перевод К. Бальмонта

Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and weary,

Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,

While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,

As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.

`’Tis some visitor,’ I muttered, `tapping at my chamber door -

Only this, and nothing more.’

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,

And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.

Eagerly I wished the morrow; – vainly I had sought to borrow

From my books surcease of sorrow – sorrow for the lost Lenore -

For the rare and radiant maiden whom the angels named Lenore -

Nameless here for evermore.

And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain

Thrilled me – filled me with fantastic terrors never felt before;

So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating

`’Tis some visitor entreating entrance at my chamber door -

Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -

This it is, and nothing more,’

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,

`Sir,’ said I, `or Madam, truly your forgiveness I implore;

But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,

And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,

That I scarce was sure I heard you’ – here I opened wide the door; -

Darkness there, and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before

But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,

And the only word there spoken was the whispered word, `Lenore!’

This I whispered, and an echo murmured back the word, `Lenore!’

Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,

Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.

`Surely,’ said I, `surely that is something at my window lattice;

Let me see then, what thereat is, and this mystery explore -

Let my heart be still a moment and this mystery explore; -

‘Tis the wind and nothing more!’

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,

In there stepped a stately raven of the saintly days of yore.

Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;

But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door -

Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door -

Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,

By the grave and stern decorum of the countenance it wore,

`Though thy crest be shorn and shaven, thou,’ I said, `art sure no craven.

Ghastly grim and ancient raven wandering from the nightly shore -

Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!’

Quoth the raven, `Nevermore.’

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,

Though its answer little meaning – little relevancy bore;

For we cannot help agreeing that no living human being

Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door -

Bird or beast above the sculptured bust above his chamber door,

With such name as `Nevermore.’

But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only,

That one word, as if his soul in that one word he did outpour.

Nothing further then he uttered – not a feather then he fluttered -

Till I scarcely more than muttered `Other friends have flown before -

On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.’

Then the bird said, `Nevermore.’

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,

`Doubtless,’ said I, `what it utters is its only stock and store,

Caught from some unhappy master whom unmerciful disaster

Followed fast and followed faster till his songs one burden bore -

Till the dirges of his hope that melancholy burden bore

Of “Never-nevermore.”‘

But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,

Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird and bust and door;

Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking

Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore -

What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore

Meant in croaking `Nevermore.’

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing

To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;

This and more I sat divining, with my head at ease reclining

On the cushion’s velvet lining that the lamp-light gloated o’er,

But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o’er,

She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer

Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.

`Wretch,’ I cried, `thy God hath lent thee – by these angels he has sent thee

Respite – respite and nepenthe from thy memories of Lenore!

Quaff, oh quaff this kind nepenthe, and forget this lost Lenore!’

Quoth the raven, `Nevermore.’

`Prophet!’ said I, `thing of evil! – prophet still, if bird or devil! -

Whether tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,

Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted -

On this home by horror haunted – tell me truly, I implore -

Is there – is there balm in Gilead? – tell me – tell me, I implore!’

Quoth the raven, `Nevermore.’

`Prophet!’ said I, `thing of evil! – prophet still, if bird or devil!

By that Heaven that bends above us – by that God we both adore -

Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,

It shall clasp a sainted maiden whom the angels named Lenore -

Clasp a rare and radiant maiden, whom the angels named Lenore?’

Quoth the raven, `Nevermore.’

`Be that word our sign of parting, bird or fiend!’ I shrieked upstarting -

`Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!

Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!

Leave my loneliness unbroken! – quit the bust above my door!

Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!’

Quoth the raven, `Nevermore.’

And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;

And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,

And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;

And my soul from out that shadow that lies floating on the floor

Shall be lifted – nevermore!

I wanted to make a different post on Halloween.  A poem by Edgar Allan Poe.  “The Raven”.  I thought it would be more becoming.  More becoming my mood and the spirit of Halloween.

My plans have changed.  They usually do.  Something happened and it was somewhat pleasant, somewhat strange and more becoming my melancholic mood and longing for love.

“Gefunden.”  Some things are just strange.  The only thing that I remember from years of learning German was (is) a poem by Goethe.  “Gefunden” means “Found”.  It is about a flower the author finds in a forest while walking there without a thought in mind.  Instead of picking it and letting the flower die, the author digs it out with all the roots and replants it in his garden. 

Und pflanzt es wieder

Am stillen Ort;

Nun zweigt es immer

Und blüht so fort.

The reason the poem has surfaced again was that I met “a friend of a delicate nature” who claimed that he could read German.  His claim turned out to be somewhat exaggerated, since he could not read nor translate “Gefunden” with the online translator.  But that is quite understandable and, to be honest, is precisely what I assumed at the beginning.  Reading a language without properly learning it seems a tall order.  But this story is not about him.  Well, not entirely.

The poem keeps coming back to me.  And this time I found out that Goethe wrote this poem not about a flower, but about his love for a real woman.

I have a dream.  I want to find my love and I found a flower.  Literally.  Where and when?  I was working and walking in circles in the department store full of misplaced clothes.  Of all days, it was Halloween, my birthday.  I did not expect to find anything.  Yet I did.  I found a red rose, slightly battered, slightly faded, smelling of perfume, still beautiful…

I picked it gently and took it home, treating this red rose as a gift, as a sign, as a new hope.

Some things do come out of the Blue.

And my friend with his beautiful deep eyes, seductive voice and a reminiscence of a true love is only a vision of my longing for something or someone whom I will find.

One day.  Out of the Blue.  On the Halloween?

Sometimes the notes are ferocious,

skirmishes against the author

raging along the borders of every page

in tiny black script.

If I could just get my hands on you,

Kierkegaard, or Conor Cruise O’Brien,

they seem to say,

I would bolt the door and beat some logic into your head.

Other comments are more offhand, dismissive -

“Nonsense.” “Please!” “HA!!” -

that kind of thing.

I remember once looking up from my reading,

my thumb as a bookmark,

trying to imagine what the person must look like

who wrote “Don’t be a ninny”

alongside a paragraph in The Life of Emily Dickinson.

Students are more modest

needing to leave only their splayed footprints

along the shore of the page.

One scrawls “Metaphor” next to a stanza of Eliot’s.

Another notes the presence of “Irony”

fifty times outside the paragraphs of A Modest Proposal.

Or they are fans who cheer from the empty bleachers,

Hands cupped around their mouths.

“Absolutely,” they shout

to Duns Scotus and James Baldwin.

“Yes.” “Bull’s-eye.” “My man!”

Check marks, asterisks, and exclamation points

rain down along the sidelines.

And if you have managed to graduate from college

without ever having written “Man vs. Nature”

in a margin, perhaps now

is the time to take one step forward.

We have all seized the white perimeter as our own

and reached for a pen if only to show

we did not just laze in an armchair turning pages;

we pressed a thought into the wayside,

planted an impression along the verge.

Even Irish monks in their cold scriptoria

jotted along the borders of the Gospels

brief asides about the pains of copying,

a bird singing near their window,

or the sunlight that illuminated their page-

anonymous men catching a ride into the future

on a vessel more lasting than themselves.

And you have not read Joshua Reynolds,

they say, until you have read him

enwreathed with Blake’s furious scribbling.

Yet the one I think of most often,

the one that dangles from me like a locket,

was written in the copy of Catcher in the Rye

I borrowed from the local library

one slow, hot summer.

I was just beginning high school then,

reading books on a davenport in my parents’ living room,

and I cannot tell you

how vastly my loneliness was deepened,

how poignant and amplified the world before me seemed,

when I found on one page

A few greasy looking smears

and next to them, written in soft pencil-

by a beautiful girl, I could tell,

whom I would never meet-

‘Pardon the egg salad stains, but I’m in love.’”

Billy Collins

it is also the perfect tool for deception: When you mirror your enemies, doing exactly as they do, they cannot figure out your strategy.  The Mirror Effect mocks and humiliates them, making them overreact.  By holding up a mirror to their psyches, you seduce them with the illusion that you share their values; by holding up a mirror to their actions, you teach them a lesson.  Few can resist the power of the Mirror Effect.

“48 Laws of Power” by Robert Greene

A lesson in Seduction

In 1652 the recently widowed Baroness Mancini moved her family from Rome to Paris, where she could count on the influence and protection of her brother Cardinal Mazarin, the French Prime Minister.  Of the baroness’s five daughters, four dazzled the court with their beauty and high spirits.  These infamously charming nieces of Cardinal Mazarin became known as the Mazarinettes, and soon found themselves invited to all the most important court functions.

One daughter, Marie Mancini, did not share this good fortune, for she lacked the beauty and grace of her sisters – who, along with her mother and even Cardinal Mazarin, eventually came to dislike her, for they felt she spoiled the family image.  They tried to persuade her to enter a convent, where she would be less of an embarrassment, but she refused.  Instead she applied herself to her studies, learning Latin and Greek, perfecting her French, and practicing her musical skills. On the rare occasions when her family would let her attend court affairs, she trained herself to be an artful listener, sizing people up for their weaknesses and hidden desires.  And when she finally met the future King Louis XIV, in 1657 (Louis was seventeen years old, Marie eighteen), she decided that to spite her family and uncle, she would find a way to make this young man fall in love with her.

This was a seemingly impossible task for such a plain-looking girl, but Marie studied the future king closely.  She noticed that her sisters’ frivolity did not please him, and she sensed that he loathed the scheming and petty politicking that went on all around him.  She saw that he had a romantic nature – he read adventure novels, insisted on marching at the head of his armies, and had high ideals and a passion for glory.  The court did not feed these fantasies of his; it was a banal, superficial world that bored him.

The key to Louis’s heart, Marie saw, would be to construct a mirror reflecting his fantasies and his youthful yearnings for glory and romance.  To begin with she immersed herself in the romantic novels, poems, and plays that she knew the young king read voraciously.  When Louis began to engage her in conversation, to his delight she would talk of the things that stirred his soul – not this fashion or that piece of gossip, but rather courtly love, the deeds of great knights, the nobility of past kings and heroes.  She fed his thirst for glory by creating an image of an august, superior king whom he could aspire to become.  She stirred his imagination.

As the future Sun King spent more and more time in Marie’s presence, it eventually became clear that he had fallen in love with the least likely young woman of the court.  To the horror of her sisters and mother, he showered Marie Mancini with attention.  He brought her along on his military campaigns, and made a show of stationing her where she could watch as he marched into battle.  He even promised that he would marry her and make her queen.

Mazarin, however, would never allow the king to marry his niece, a woman who could bring France no diplomatic or royal alliances.  Louis had to marry a princess of Spain or Austria.  In 1658 Louis succumbed to the pressure and agreed to break off the first romantic involvement of his life.  He did so with much regret, and at the end of his life he acknowledged that he never loved anyone as much as Marie Mancini.

Виктор Пелевин «Священная книга оборотня»

«Не могу сказать, что она была особенно хороша собой.  Когда мне доводилось увидеть её после долгой разлуки, я поражался, как могло это маленькое сухое существо со злыми глазами сделаться для меня всем – любовью, жизнью, смертью, спасением души.  Но стоило ей поймать мой взгляд, и всё менялось.  Сначала в её зелёных глазах появлялось как бы испуганное сомнение в том, что она любима.  То, что любить её не за что, было в эту минуту очевидно, и каждый раз я испытывал волну жалости, переходящей в нежность.  А она впитывала эти чувства, как губка вино, и сразу же расцветала мучительной, сводящей с ума красотой.  Короткий обмен взглядами менял всё.  За минуту до него я не понимал, каким образом могла эта некрасивая, в сущности, женщина увлечь меня, а после – не мог взять в толк, как можно было хоть на минуту усомниться в волшебной силе её черт.  И чем дольше я глядел в её глаза, тем сильнее делалось это чувство, доводя меня до исступления, до физической боли – словно она просовывала кинжал в щель стены, за которой я хотел спрятаться, и несколькоими движениями лезвия расшатывала кладку до такой степени, чт стена рушилась, я вновь стоял перед ней нагой и беззащитный, как ребёнок.  Я изучил эту метаморфозу в совершенстве, но так и не научился понимать природу огня, спалившего дотла всю мою душу.»

Виктор Пелевин «Священная книга оборотня»

Тому, кто хочет понять природу красоты, надо первым делом задать себе вопрос: где она находится?  Можно ли считать, что она – где-то в женщине, которая кажется прекрасной?  Можно ли сказать, что красота, например, в чертах её лица?  Или в фигуре?

Как утверждает наука, мозг получает поток информации от органов чувств, в данном случае – от глаз, и без интерпретаций, которые делает визуальный кортекс, это просто хаотическая последовательность цветных пятен, оцифрованная зрительным трактом в нервные импульсы.  Дураку понятно, что никакой красоты там нет, и через глаза она в человека не проникает.  Говоря технически, красота – это интерпретация, которая возникает в сознании пациента.  Что называется, in the eye of the beholder.

Красота не принадлежит женщине и не является её собственным свойством -  просто в определённую пору жизни её лицо отражает красоту, как оконное стекло – невидимое за крышами домов солнце.  Поэтому нельзя сказать, что женская красота со временем увядает – просто солнце уходит дальше, и его начинают отражать окна других домов.  Но солнце, как известно, вовсе не в стёклах, на которые мы смотрим.  Оно в нас.

So, “Nein!” – 9 the Movie

It is so not me.  The apocalyptic nature of the film is so unappealing.  Gloom and doom?  I just could not care less.  Why did I watch it?  I read a review a friend of mine wrote.  That made me aware of the film’s existence.  What universe do I live in?  I am no longer aware what movies are out there.  But this one found its way….

So, nein, nein, und nein!  My German flashes are, of course, not coincidental; the Bad Guys (Military) are so unmistakably the Fascists of the Second World War.  They could have used Russians, but maybe the Germans won the Military Fashion and Paraphernalia Contest.

I watched the film with my son, who is only six (not nein yet!).  It was another suggestion of my friend.  If you are ever to watch this film, watch it with little children who won’t ask too many questions.  He was right.  Somewhere near the end, I asked my son, whether he was up to speed with the movie, because I failed to see the point.  My son said that he understood a lot.  The machine is not as clever as the dolls were and the dolls won.  The peace would be restored.  In another form, however.

One little concept I liked, though.  The scientist, who has realized too late what he has actually done, scatters his soul into these little burlap characters.  I thought that my soul is scattered in all the little pieces of writings, thoughts, reflections, sorrows, and unnecessary revelations.  No, this web site is not a diary.  Each post is but a reflection of my soul.  No, there is no device to put it together.  There is no way back.  Change is life, forward it goes with water drops with some green dots in them in the film.  In my life?  Who knows…

new word, new page, new chapter…

another change, new love, new beauty, new dance, on and on

neues Wort, neue Seite, neues Kapitel…

eine andere Änderung, neue Liebe, neue Schönheit, neuer Tanz, immer weiter

Виктор Пелевин «Священная книга оборотня»

Но всё равно, говорить следовало проще.

-         Короче, именно из-за слов люди и оказались в полной жопе.  А вместе с ними мы, оборотни.  Потому что хоть мы и оборотни, говорим-то мы на их языке.

-         Но ведь есть причина, по которой слова существуют, – сказал он. – Если люди оказались в полной жопе, надо ведь понять почему.

-         Находясь в жопе, ты можешь сделать две вещи.  Во-первых – постараться понять, почему ты в ней находишься.  Во-вторых – вылезти оттуда.  Ошибка отдельных людей и целых народов в том, что они думают, будто эти два действия как-то связаны между собой.  А это не так.  И вылезти из жопы гораздо проще, чем понять, почему ты в ней находишься.

-         Почему?

-         Вылезти из жопы надо всего один раз, и после этого про неё можно забыть.  А чтобы понять, почему ты в ней находишься, нужна вся жизнь.  Которую ты в ней и проведёшь.

Некоторое время мы молчали, глядя в темноту.  Потом он спросил:

-         И всё-таки.  Зачем людям язык, если из-за него одни беды?

-         Во-первых, чтобы врать.  Во-вторых, чтобы ранить друг друга шипами ядовитых слов.  В-третьих, чтобы рассуждать о том, чего нет.

-         А о том, что есть?

Я подняла палец.

-         Чего? – спросил он. – Чего ты мне фингер делаешь?

-         Это не фингер.  Это палец.  О том, что есть, рассуждать не надо.  Оно и так перед глазами.  На него достаточно просто указать пальцем.