Официальный сайт Министерства Лжи

Аристократия в политике-6. Конец главы.

2016-11-09T16:38:00.000+02:00

Пост в ЖЖ

Д.Ливен Аристократия в Европе 1815-1914

Но либерализм вигов не был только партийной игрой. На взгляд принца Пюклера, в этом выразилась одна из многих странностей Англии — страны либеральной и в то же время ультрааристократичной: «...явно размытые общие представления о либерализме идут рука об руку с узкой классовой гордостью и в высшей степени надменным сословным чванством <...> человек, в домашнем кругу чрезвычайно высокомерный, пользуется в общественной жизни репутацией убежденного либерала». «Священный Круг Прародительства» был в своей основе крепко сплоченной кликой аристократов, воспитанных в незыблемой вере в то, что успешная борьба, которую их предки вели против абсолютизма Стюартов за введение свободной протестантской конституции, была главной предпосылкой будущего восхождения Англии на позиции мирового господства. Лорд Джон Рассел всей душой верил, что политическая свобода была изобретена его предками, которые даровали ее сначала Англии, а потом и всему миру. Пусть в этом и было нечто смешное и самодовольное, но не следует забывать, что одержимость фамильной гордостью повсеместно была неотъемлемым признаком аристократии. Викторианский аристократ неуклонно принимал свои семейные традиции ближе к сердцу, чем свободы, права и обязанности свободнорожденного англичанина, но, в соответствии с девизом Рассела, эти традиции были достаточно хороши, чтобы им следовать.

Виги усвоили идеи барона де Монтескье о равновесии властей и роли аристократии в качестве жизненно необходимого посредника между монархом и народом. В 1883 г. лидер вигов, маркиз Хартингтон, подвел следующий итог достижениям своей партии: «Виги сумели <...> к большой выгоде для страны, руководить народными движениями, сдерживать их и направлять в нужное русло. Они образовали связующее звено между передовой партией и теми классами, которые, обладая собственностью, силой и влиянием, естественно нерасположены к переменам <...> Именно благодаря их руководству и их действиям, серьезные и благотворные перемены, которые делались в направлении демократизации этой страны, свершились не ударным путем в силу революционных волнений, а в ходе спокойного и мирного процесса конституционных актов».

Крупные собственники из партии вигов могли в самом буквальном смысле слова позволить себе придерживаться достаточно уравновешенной и хладнокровной точки зрения на политические события. Джон Винсент заслуженно превозносит спокойное и беспристрастное отношение маркиза Хартингтона к ирландским аграрным вопросам в начале 1880-х годов, хотя с этими вопросами были связаны серьезные неприятности, постигшие собственные фамильные поместья маркиза. Наследнику герцога Девонширского, несомненно, помогло сознание того, что ему нечего опасаться ирландских событий — в любом случае он не будет испытывать нужды. Значительный доход, поступавший многочисленных источников, избавлял его от искушения ограниченного «аграрного» подхода к политическим проблемам и способствовал широте взгляда.

Тем не менее, прав Дэвид Спринг, утверждая, что подсчет доходов того или иного дворянина и проверка того, являлась ли их главным источником сельское хозяйство или же другая сфера, мало что может прояснить в той позиции, которую занимал этот дворянин в отношении Хлебных законов и в политике в целом. Например, поддержка, которую оказывал отмене Хлебных законов пятый граф Фитцвильям, основывалась на чувстве долга, которое заставляло аристократа встать на точку зрения нации. Необходимо было поддерживать интересы торговли и промышленности: в противном случае Британии угрожал бы удел второй Польши. Фитцвильям был охвачен евангелическими и утилитарными настроениями, восхищен достижениями современной науки и уверен в том, что она способна преобразить мир. Человек «с широким и систематическим кругом чтения <...> он полагал, что умственная лень граничит с нравственным грехом». Он отнюдь не походил на эдвардианского владельца загородной усадьбы, зачастую читавшего лишь «Country Life» или что-нибудь в этом духе. Фитцвильям принадлежал к деятельному и дальновидному правящему классу. Особое внимание он уделял античным классикам, современной философии, истории и политической экономии; что до романов, он считал их дамским чтением.

Отмена Хлебных законов, как бы там ни было, явилась следствием охватившего английскую высшую аристократию духа либерального консерватизма, который распространился далеко за пределами партии вигов. Из 211 голосов, поданных в Палате лордов за отмену Хлебных законов, не более 115 принадлежали вигам. В период между 1832 и 1905 годами особенно в высших аристократических сферах были прочны убеждения, что их век — век господства либеральных тенденций и что упорное сопротивление этим тенденциям приведет лишь к несчастьям. По английским стандартам, трудно было найти человека более консервативного, чем третий маркиз Солсбери. В 1859 г. он защищал политическое status quo в таких выражениях, какие мог бы повторить за ним любой континентальный консерватор: «Классы, которые представляют собой цивилизованную часть общества, классы, в руках которых находятся копившиеся веками капитал и знания, имеют право требовать гарантий неприкосновенности, защищающей их от подавления полчищами тех, кто не обладает ни знаниями, необходимыми для руководства ими же, ни долей в общественном благосостоянии, необходимой для контроля над ними». Верный своему убеждению, что демократия означает использование государственной власти для ограбления богатых, Солсбери решительно противился Второму биллю о реформе. Однако после того, как этот билль был утвержден, Солсбери, в соответствии с аристократической этикой порядочности и политическою прагматизма, заявлял, что «долг каждого англичанина и каждой английской партии — чистосердечно признать политическое поражение и употребить все усилия для того, чтобы добиться успеха или свести на нет зло, причиняемое принципами, которым они вынуждены были уступить». В применении к политике консерваторов после 1867 г. это означало заставить демократию работать со всей возможной эффективностью, и с минимальным ущербом, как для рациональной внешней политики, так и для интересов состоятельных классов. Осуществляемые под уравновешенным и здравым, хотя и пессимистичным руководством Солсбери, эти попытки ограничения ущерба оказались весьма успешными. Однако прагматизмом, реализмом, политической опытностью, незаурядным умом и уважением к установленным правилам игры качества, присущие Солсбери, не исчерпывались. Он питал искреннюю любовь к свободе. Столкнувшись с лордом Мильнером, британским верховным комиссаром мыса Доброй Надежды, который был убежден, что «просвещенная администрация» прекрасно подходит для службы просвещенному деспоту, Солсбери неодобрительно отметил, что этот человек совершенно не верит в свободу.

История Англии девятнадцатого века была превосходной заявкой высшей аристократии на роль в политике. Без сомнения, крупные аристократы имели свои недостатки, и среди прочих — нередко чрезмерное кастовое чванство и нежелание чрезмерно себя утруждать. Отсутствие профессионализма также часто вело к просчетам. У честолюбивейшего Дизраэли глаза полезли на лоб, когда его начальник, лорд Дерби, в 1852 г. сложив с себя обязанности премьер-министра, «словно мальчишка, отпущенный из школы», немедленно бросился в свой загородный дом, чтобы не пропустить скачки. Намного серьезнее воспринял В. И. Гурко, опытный российский чиновник высшего ранга, беспечный дилетантизм князя П. Д. Святополк-Мирского и князя В. А. Васильчикова, аристократов, занимавших министерские посты в период революции и кризиса 1904—1907 гг. Обоим недоставало профессионального опыта и компетентности, необходимых для управления крупными и сложными правительственными департаментами. К тому же, никогда не зная ни нужд, ни забот, они не были готовы к труду и ответственности, которые неотделимы от государственной деятельности. Все же аристократы далеко не всегда были легкомысленными дилетантами. Плантагенеты Паллизеры (герой политических романов Энтони Троллопа (1815—1882) «Домик в Оллингтоне», «Можете ли вы простить ее» и др) существовали и в реальной жизни, в особенности в Англии, чье парламентское устройство, в отличие от прусского или российского бюрократического абсолютизма, предоставляло политикам аристократического происхождения значительно более доступное и достойное поле деятельности. Представители высшей аристократии вносили в политику подлинный дух общественного служения и широту государственных взглядов, отсутствие ограниченности и эгоизма, то есть качества, которые редко встречались в среде поместного джентри. Благодаря своему богатству и высокому статусу, крупные аристократы меньше зависели от превратностей современной жизни, чем провинциальные дворяне, что несомненно усугубило это отличие.

Уолтер Бэджет писал в 1850-х годах, что «класс джентри, заполняющий сельские усадьбы, и составляющий большинство консервативной партии в Палате общин, возможно, самая способная и ценная часть английского общества. Над ним не тяготеют ни ответственность, ни культура родовитого дворянства, и они никогда не ощущали болезненной необходимости пробиваться наверх, которая подталкивает средний класс. Они обладают скромным достоянием, которое мало чему их учит, и крепким умом, который вполне годится, чтобы справляться с повседневными делами, но они лишены гибкости и собственных идей».

В Пруссии, в сущности, не было ничего похожего на класс крупных землевладельцев-аристократов, не было и аристократических традиций, на что разгневанные юнкеры и обратили внимание Фридриха Вильгельма IV, когда тот на волне революции 1848 г. силился создать Палату лордов. В целом прусские провинциальные дворяне были слишком неотесанны, даже по стандартам, установленным Бэджетом для помещиков-тори. Взгляды большинства юнкеров были окрашены грубоватой и высокомерной наивностью. Свои собственные интересы они возводили в ранг государственных, и для большинства из них в этом не было элемента цинизма. Религиозное чувство, весьма догматичное, нерассуждающее и не вызывающее вопросов, усиливало их честную и прямодушную правдивость. Пиетизм, более чем далекий от интеллектуальной веры, способен был убедить и без того достаточно самоуверенных людей, что Господь благословил их силой и властью и осуществляет через них свой промысел.

В дневнике баронессы Шпитцемберг встречаются иронические выпады против «истинно померанской изысканности». В 1894 г. она упоминает о Конраде фон Фалькенхаузене, имевшем привычку в самых резких выражениях укорять тех своих гостей, кто предал интересы и ценности юнкерства, проголосовав за торговое соглашение с Россией; в его глазах, подобное предательство можно было объяснить лишь стремлением заслужить расположение двора. Четырнадцать лет спустя баронесса отмечала: «в разговорах с этими юнкерами меня всегда пугало, что они не имеют даже отдаленного понятия о всех трудностях и сложных взаимоотношениях, связанных с внешней политикой, и потому позволяют себе заявления и советы, способные просто ошеломить любого человека, получившего воспитание, хоть сколько-нибудь не чуждое духу космополитизма. Еще больше меня тревожит их неколебимая вера в то, что народ Пруссии исполнен монархических чувств; если когда-нибудь дойдет до краха, боюсь, многие столпы, на которые сегодня рассчитывают люди <...> сразу рухнут».

Мягко говоря, юнкеры отнюдь не являлись группой, от которой ожидали образа мыслей, соответствующего положению правящей элиты мировой империи. В самом деле, прусские дворяне, представители поколения, в период между 1866 и 1871 годами сначала завоевавшего Германию, а потом повергшего Францию, в большинстве своем не являлись приверженцами идеи Германской империи. Элард фон Ольденбург-Янушау, до самого заката империи остававшийся одним из ведущих консерваторов, отмечал, что «как солдаты, мы были истовыми пруссаками, и потому искали образцы для подражания исключительно в прусской истории. Образование Рейха не имело на нас такого воздействия, как на последующие поколения. В Германском Рейхе 1871 г. мы видели не слияние воедино различных ветвей народа Германии, но, пользуясь словами старого кайзера, лишь расширение Пруссии».

Старая Пруссия — в особенности земля Фридриха II — во многих отношениях являлась для Европы образцом просвещенного деспотизма. Все абсолютистские государства восемнадцатого века представляли собой вариации альянса между правящим Домом и дворянством, но, как пишет Перри Андерсон, именно прусский вариант был наиболее удобным и подходящим. В отличие от Франции, государство Гогенцоллернов не было поражено коррупцией, здесь отсутствовала английская придворная аристократия, желавшая введения олигархической конституции, с, восемнадцатого века прусские юнкеры не знали присущего московскому дворянству ощущения того, что правящая династия, двор и столица в определенной степени являются чуждыми иноземными вживлениями в родную почву. В Пруссии не было необузданных, хотя зачастую и весьма просвещенных аристократов в русском духе, которые решительно отвергали все попытки германизированного правящего дома подчинить социальную элиту дисциплине, порядку и бюрократической субординации. Создание в Пруссии централизованных бюрократических институтов и местного дворянского управления в лице ландратов и государственных учреждений, первоначально не обошлось без серьезных конфликтов, но уже в период правления Фридриха II эта система работала без перебоев. В России, напротив, не существовало полноценных местных дворянских учреждений, и дворянству приходилось на своих плечах нести всю тяжесть бюрократического аппарата, при этом смягчающее воздействие учреждении промежуточного звена полностью отсутствовало. Подобное положение влекло за собой своего рода полуанархическую отчужденность российского дворянства от государства, которой не знала Пруссия. Присущая прусскому старому режиму аккуратность и чувство пропорций воплощались в правительствах и дворцах, которые они строили. Мало найдется монархов, наделенных столь выдающимся здравомыслием и способностью проводить в соответствие цели и средства, как Великий курфюрст Бранденбургский, Фридрих Вильгельм I или Фридрих Вильгельм II. По российским стандартам, Сансуси и Потсдам можно счесть образцами сдержанного и аскетически строгого вкуса.

Даже в 1914 г. Пруссия ощущала себя неуютно в имперских одеяниях. Ее прекрасная в своем аскетизме классическая архитектура уступила место претенциозной, вычурной и помпезной вульгарности эры Вильгельма. Сам Вильгельм II представлял собой соединение короля-юнкера, императора мировой державы и преуспевающего промышленного магната. Всем поздневикторианским аристократиям было трудно найти общий язык с эпохой господства капитала. Прежде ни один общественный класс не мог сравниться с аристократией в богатстве, и дворянская элита потворствовала выставлению богатства на показ и состязанию в этом. Теперь же оказалось, что неаристократы в денежном отношении способны превзойти тех, кто выше их по роду и званию. Наиболее распространенной реакцией на подобное положение вещей были издевки над плутократией и антисемитизм, которые получили особое распространение в среде обедневших аристократов, страдавших не только от потери статуса, но и от потери благосостояния.

В целом, однако, английская и русская аристократические элиты нашли свое место в эпоху капитала с большей легкостью, чем юнкеры. Петербургские и лондонские аристократы были богаче, менее провинциальны и захолустны, более космополитичны по своим воззрениям и опытны в светских делах, чем прусское дворянство. В восемнадцатом веке правящие классы и Англии, и России были чрезвычайно коррумпированы, умело используя государственную службу для собственной выгоды. В девятнадцатом столетии английское, и, в меньшей степени, российское дворянство отказалось от подобной практики, но ни Англия, ни Россия не могли даже отдаленно приблизиться к бытовавшей в Пруссии официальной культуре самодисциплины, преданности долгу и одержимости экономией. В сочетании с относительной бедностью и оскудением религиозного чувства, эти ценности оказались чужеродными в бурно развивающейся стране миллионеров, в которую после 1871 г. столь внезапно превратилась Пруссия. Неудивительно, что от прусских аристократов период адаптации к «золотой» эре потребовал большего напряжения и более значительных сущностных перемен, чем от традиционно коррумпированного, распущенного и приверженного роскоши светского общества С.-Петербурга, как и от беспечной и богатой английской аристократии, издавна связанной с финансами и зарубежными торговыми интересами.

Поиск своего места в эпоху капитала был лишь одним аспектом примирения аристократии с тревожным современным миром. Основная и единая для всех аристократов проблема, при всей своей простоте, не имела решения. Класс, с незапамятных времен господствовавший в Европе, в результате революционных перемен в экономике и в обществе, неудержимо утрачивал свои позиции. Аристократия могла — разве что на короткий срок — замедлить этот процесс, но избежать подобного удела было вне ее возможностей. Аристократы были уже не способны господствовать в городском, промышленном, техническом и даже в образованном обществе, а тем более в обществах, которые стремились занять ведущие мировые позиции. Скорость, с которой происходили эти перемены, усугубляла проблему, в особенности в Германии и в России. В 1866 г. молодой лейтенант по имени Пауль фон Гинденбург, выходец из обычной юнкерской семьи, сражался в битве при Кёниггреце. В юности он стал свидетелем триумфа прусского дворянского офицерства, которое выполнило пользуясь ужасающим языком ученых националистов девятнадцатого века — исторические и национальные задачи Герма¬нии. Почти в то же самое время, пока Гинденбург сражался, промышленная революция и сельскохозяйственная депрессия, происходившие в Германии, угрожали вытолкнуть юнкерство из жизни. За отпущенные ему годы, Гинденбург успел пережить триумф, преображение и угасание старой Пруссии. Неудивительно, что в 1933 г. он, в ту пору уже старый фельдмаршал, никогда впрочем, не блиставший умом, был сбит с толку и не мог разобраться, что к чему.

К концу девятнадцатого века будущее аристократии вращалось вокруг ряда вопросов. Сумеют ли аристократы понять, в каком направлении движется мир, или для этого они слишком ограничены, недальновидны и необразованны? Предложит ли общество аристократии золотые мосты, по которым она сможет пройти в современный мир, и хотя бы до некоторой степени сохранна, свой статус и свое благосостояние? Какие формы вхождения в современность — демократические или же иные — будут ей предложены, и каким образом присущие аристократии традиции определят выбор этих форм? Если же вся аристократия или же какая-то ее часть окажется без удобного переходного моста, насколько значительны и разрушительны будут ее арьергардные действия перед лицом обновляющегося мира современности? In extremis, будет ли аристократия достаточно реакционной, или цивилизованной, чтобы по-прежнему руководствоваться традиционными представлениями о религии и чести, или же неуверенность в завтрашнем дне, гнев, вызванный потерей статуса, и агностицизм заставят ее избрать путь, ведущий к тоталитаризму национализму и его неизбежному спутнику, варварскому антисемитизму?

Аристократия в политике-5. Доминик Ливен

2016-11-09T16:35:00.000+02:00

Пост в ЖЖ

Протекционизм распространялся не только на сельское хозяйство. Во многих отношениях причина, по которой в Англии в 1840-х годах он был уничтожен, а в Имперской Германии, напротив, введен, в большей степени зависела от представителей промышленных и интеллектуальных кругов, а не от аграрного лобби. Интересы английских фермеров и землевладельцев в 1840-х и 1880-х годах, а также прусских фермеров в последнее из упомянутых десятилетий, всегда были связаны с протекционизмом. При этом в 1840-х годах в интеллектуальном мире Европы господствовала доктрина laisez-faire, которая в последнюю четверть столетия утратила свое доминирующее положение. Еще более важно, что основные отрасли тяжелой промышленности Германии, в 1870-х годах стоявшие за протекционизм, заключили союз с аграриями. В 1840-е годы вся английская промышленность, за немногими исключениями, была за свободную торговлю по той весьма резонной причине, что в конкурентной борьбе одерживала верх над большинством своих зарубежных соперников. В 1880-х годах о протекционизме в сельском хозяйстве Англии нечего было и думать. «В импортной экономике юга, которая обеспечивала большую часть доходов коммерсантов, финансистов, рантье и представителей интеллектуальных профессий, стояли за свободную торговлю с текстильной, металлургической и машиностроительной экспортной промышленностью севера, с судовладельцами крупнейших портов и судостроителями Тайна, Мерсея и Клайда. Широкие имперские, военные и морские интересы косвенным образом были связаны со свободной торговлей, и инвестиции в производство сырых материалов и морские перевозки являлись основой фондовой биржи в поздневикторианскую эпоху. Избиратели, принадлежавшие к рабочему классу, упорно противились любым попыткам запретить ввоз зерна из-за рубежа».

Весьма важно также учесть специфику исторического периода, в который разгорелись дебаты по вопросам протекционизма. 1840-е и 1850-е годы были, за исключением нескольких лет, периодом, когда сельское хозяйство средневикторианской эпохи достигло наибольшего процветания между депрессиями 1820-х и 1870-х годов. Именно то обстоятельство, что фермерство в общем оставалось весьма доходным делом, и послужило в следующее после 1846 г. десятилетие причиной уничтожения сельскохозяйственного протекционизма в Англии. Когда возмущение арендаторов ослабело, стало возможным выразить сомнение в том, что крупные инвестиции в сельскохозяйственные преобразования, в так называемое большое фермерство, действительно обеспечат будущее процветание промышленности. Впрочем, без сомнений не обошлось уже в 1840-х годах. «Большое фермерство — это невероятно дорогостоящее дело и оно не сулит быстрых прибылей <...> лишь богатые аристократы <...> способны вкладывать средства, достаточные для проведения всесторонних, и, следовательно, оправдывающих себя улучшений». Герцог Веллингтон, весьма довольный тем, что сам придерживается научных методов ведения сельского хозяйства, отмечал — «немного найдется джентльменов, которым обстоятельства позволят отдавать весь доход с земель на различные улучшения».

Начиная с 1870-х годов, критики юнкерства также призывали к большому фермерству, и требовали введения протекционизма, как действенного средства против низкой доходности крупных имений. Насколько справедливы были эти аргументы, можно понять лишь в том случае, если современный ученый, свободный от политических пристрастий, предпримет тщательное и всестороннее исследование сельского хозяйства Пруссии. В 1880-х годах английским фермерам, без сомнения, не показались бы убедительными критические доводы, выставляемые прусскими фермерами. «Фермеры Эссекса пользуются завидной репутацией состоятельных людей и деятельных преобразователей. К середине века умело проводимый дренаж и широкое использование удобрений в сочетании с экономией и бережливостью сделали пахотное земледелие Эссекса одним из наиболее доходных в стране». И все же не было графства, в конце девятнадцатого века больше пострадавшего от сельскохозяйственной депрессии, чем Эссекс. Хозяева покидали свои фермы, которые впоследствии перешли к шотландским фермерам-крестьянам, желавшим свести расходы к минимуму, и в их руках давали значительно меньший доход. Но для юнкеров уподобиться шотландским крестьянам означало отказаться от самих себя, изменив тем принципиальным качествам, которые определяли их жизнь.

Период, когда в Англии и Германии разгорелись дебаты по вопросам протекционизма, определили также военные и политические условия. Пятому графу Фитцвильяму предстояло стать одним из ведущих аристократов — противников Хлебных законов. В период, непосредственно последовавший за 1815 г., воспоминания о военной континентальной блокаде убедили его в том, что протекционизм, направленный на сельское хозяйство и судостроение, необходим в интересах безопасности страны. На закате викторианской эры империализма национальная безопасность стала более важным вопросом, чем в 1840-е годы. Аристократов, которым было присуще сугубо имперское сознание, сильнее и сильнее тревожила, и не без причин, надвигавшаяся все ближе угроза безопасности Британской Империи. Протекционизм, теперь в виде льготных таможенных пошлин, вновь обрел политическую актуальность как средство отвести эту угрозу. После 1815 г. почти вся аристократия была принципиально консервативной. Это обстоятельство усилило гнев высшего класса, когда в период с 1905 по 1911 год консерваторы на выборах три раза подряд проиграли либералам, не говоря уже о лишении Палаты лордов права вето и постоянных нападках на экономические интересы аристократии. Сознание того, что в 1911 г. победы их лишили голоса избирателей Уэльса, Ирландии и Шотландии, усиливало горечь поражения.

Но именно попытка либералов ввести самоуправление (гомруль) в Ирландии, в которой многие консерваторы увидели предвестие распада Британской империи, вызвала у них самое яростное противодействие. По мнению Дж. Д. Филипса, историка, занимающегося так называемыми «твердолобыми», представители правого крыла тори, защищавшие уходящую эпоху, были куда менее реакционны, чем империалисты позднейшего образца, для которых защита империи была важнее традиционных аристократических представлений о парламентаризме, законности и уважении к свободе. По его мнению, намерение «твердолобых» прибегнуть к насилию, чтобы воспрепятствовать введению гомруля, отнюдь не было запугиванием, и намерение это одобряла большая часть членов партии тори. Филипс заключает, что «начало Великой Войны, в сражениях которой «твердолобые» проявили отвагу и самоотверженность, уберегло старейшие, и надо полагать, наиболее консервативные фамилии Англии от возможной революционной вспышки».

Даже в начале двадцатого столетия островное положение и военно-морское превосходство Британии обеспечивали ей уровень безопасности, не сопоставимый с уровнем ни одной континентальной державы. В конце девятнадцатого века, когда в Германии расцвела внешняя заморская торговля, ее уязвимость со стороны британской блокады стала серьезной угрозой. Среди многочисленных доводов в пользу протекционизма, выдвинутых немецкими аграриями, был и вопрос национальной безопасности, хотя он отнюдь не являлся ни основным пунктом, ни главным мотивом их программы. Если доверять выводам, к которым приходит Эвнер Оффер в своем исследовании, посвященном сельскохозяйственным аспектам Первой мировой войны, прусские аграрии избрали, возможно, почти случайно, совершенно правильную линию защиты национальной безопасности. Обращаясь к вопросам германского протекционизма, Оффер замечает: «Следовало бы задаться вопросом, способствовали бы низкие тарифы увеличению продуктивности? Пример Британии подсказывает, что продуктивность, напротив, значительно снизилась бы». Протекционизм «в военное время приводил к более широкому использованию внутренних мощностей». Обращаясь к произведенному С. Б. Уэббом подсчету, согласно которому сельскохозяйственный протекционизм в области земледелия стоил примерно 1 процент национального дохода, а в области животноводства — менее, чем 2 процента, Оффер указывает, что «возвращаемые в качестве страховых премий субсидии, вкладываемые в земледелие, были не лишены смысла». Что же касается животноводства, сферы немецкого сельского хозяйства, которая по большей части находилась в руках крестьян, то здесь «скрытые субсидии <...> можно счесть излишними».

Вопросы национальной безопасности невозможно обойти вниманием, проводя любое сравнение между британским и германским сельскохозяйственным протекционизмом. Согласно распространенному утверждению, существенное различие между двумя странами состоит в том, что в то время как, начиная с 1880-х годов, прусские консерваторы взяли на себя роль аграрного лобби, образ действий английской викторианской аристократии приличествовал правящему классу, сознающему свою ответственность перед всей нацией.

Это, до определенной степени, справедливое утверждение, коренится в весьма различных традициях этих аристократий, а также в природе политических систем обеих стран. Благодаря парламентским институтам, английская аристократия с 1688 г. была правящим классом в самом полном смысле этого слова. В Пруссии же неизменно правили король и его чиновники, бравшие на себя всю ответственность за руководство и управление страной Учреждение парламента после 1848 г. не изменило положение по сути. Прусские, а позднее германские законодатели, лишены были возможности контролировать исполнительную власть, и это побуждало их лидеров становиться защитниками (подчас не несущими никакой ответственности) ограниченных групповых интересов. Таким образом, прусские консерваторы достаточно успешно справлялись со своими задачами, но крайней мере, если сравнивать участь германского и британского сельского хозяйства в период между 1880 и 1914 годами. Консерваторы преследовали свои эгоистические цели, нанося при этом ущерб национальным интересам, правда, в этом смысле они вряд ли являлись исключением на фоне многочисленных современных им парламентских группировок и партий. Справедливо будет отметить, что узкий эгоизм консерваторов плохо сочетался с высокими государственными и военными постами, которые занимали их многочисленные последователи, не говоря уже о проводимой ими псевдо-искренней пропаганде прусских ценностей. Как бы то ни было, скрывая собственные ограниченные интересы под высокопарной риторикой и пренебрегая требованиями соперничавших с ними социальных групп, консерваторы и юнкера следовали модели, общей для имперской Германии в целом. Если сравнивать юнкеров и национал-либералов по их отношению к католикам, Империи и менее значительным общественным институтам, первые выглядят этакими милыми и откровенно старомодными путаниками. Что до социал-демократов, считавшихся общепризнанными защитниками интересов беднейших слоев населения, то они упивались картиной будущей Утопии, в которой, благодаря счастливому стечению обстоятельств, исчезнут все общественные группы, вызывавшие их неприязнь, а именно землевладельцы, капиталисты, католики и крестьяне.

Когда в 1845—1846 гг. сэр Роберт Пиль выступил против Хлебных законов, его партия разделилась на две более или менее четкие группы. С одной стороны находились «люди правительства». Из тридцати пяти консервативных членов парламента, входивших в кабинет или занимавших те или иные высокие государственные посты, все, за исключением пятерых, проголосовали за отмену законов. Среди оставшихся парламентариев-тори против отмены проголосовало 74 процента. Для того, чтобы осознать всю важность этого раскола, необходимо вспомнить, что за одним лишь важным исключением превосходства вигов в 1830-е годы, консерваторы неизменно занимали ключевые государственные посты с тех пор, как в 1784 г. к власти пришел Питт Младший. Партия включала в себя группу более или менее прочно державшихся у власти министров и их многообещающих преемников. Именно эти люди стали в 1846 г. сторонниками сэра Пиля, или «пилитами». По социальному происхождению они были достаточно разнородны. Сам сэр Пиль и Гладстон вышли из семей коммерсантов, однако их с рождения готовили в члены правящего класса. Некоторые сторонники Пиля были из семей джентри, тогда как другие — например, герцог Беклю, граф Линкольн и граф Рипен — принадлежали к верхушке аристократии.

Всех этих людей объединяло не происхождение, а убеждения, и в первую очередь — отношение к правительству. Они гордились своим чувством долга и преданностью интересам общества. Они становились деятельными администраторами, убежденными сторонниками большинства современных им идей экономики laisez-faire, абсолютно честными и неподкупными государственными чиновниками — в полной противоположности своим предкам, в восемнадцатом веке получавшим высокие посты путем политических интриг. По своим политическим воззрениям они неизменно оставались либеральными консерваторами, врагами демократии, полагающими, однако, что аристократии следует заслужить высокое положение, управлять эффективно, соблюдая интересы общества в целом и исправляя злоупотребления. По большей части сторонники Пиля являлись убежденными и верными христианами, — правда, чувство юмора и легкость в общении не были их сильной стороной. Это была правящая аристократия в евангелистскую эпоху. Не удивительно, что Пиль превосходно ладил с королевой и принцем-консортом. «Пилиты» неодобрительно относились к представителям семейной клики вигов, которые, по их мнению, всегда старались пристроить на теплое местечко кого-нибудь из родных, а не выдвинуть компетентного делового человека.
И, самое главное, многие сторонники Пиля презирали землевладельцев — рядовых членов парламента, так называемых «заднескамеечников», особенно после 1846 года. Хлебные законы не являлись здесь единственным камнем преткновения, хотя, с точки зрения сторонников Пиля, тори столь упорно защищали эти законы лишь потому, что ставили узкие эгоистические интересы выше национальных, нанося тем самым урон легитимности правящего класса. Именно те провинциальные аристократы, которые вынуждали сэра Пиля оставить свой пост, в то же самое время отклонили билль, уравнивающий в правах евреев. Но сильнее всего землевладельцы-тори ненавидели католицизм. Вопросы, связанные с католицизмом, почти в той же мере, как и отмена Хлебных законов, повернули провинциальных аристократов и поддерживающих их фермеров против правительства Пиля — ведь это правительство пошло на некоторые незначительные уступки ирландским католикам. К 1851 г. граф Дерби, преемник Пиля на посту лидера тори, пришел к заключению, что при процветании сельского хозяйства протекционизм не может служить популярным объединяющим лозунгом Единственной альтернативой протекционизму, по его мнению, являлся антикатолицизм. «По моему убеждению, — писал граф Дерби, — возрождение протестантского духа, помимо зла и опасностей, может быть использовано и во благо Даже наиболее радикальные города < > столь яростно настроены против папизма, что ярость эта заставляет их забыть о требовании дешевого хлеба». Для «пилитов» подобные рассуждения относились именно к тому сорту демагогическою потворства фанатизму и нетерпимости электората, который делал для них торизм неприемлемым.

Что касается правящего класса Пруссии, то к 1914 г. определенная близость к «пилитам» — в той степени, в какой вообще возможно говорить о подобной близости, — существовала среди государственных чиновников высшего ранга, а не среди политических партий. В этом нет ничего удивительного, учитывая природу политики Германии в эпоху Вильгельма. В 1840-е годы Пилю приходилось конфликтовать как с «заднескамеечниками», так и с избравшими их фермерами, но, несмотря на это, по стандартам германского электората 1890-х годов политика Британии на заре викторианской эпохи была весьма недемократична и проникнута духом сословного предпочтения Лидеры партий в большинстве своем были пэрами, и членство их в Палате лордов не зависело от воли общества. Одна десятая часть членов Палаты общин приходилась на ставленников аристократии, а большинство других членов представляло «гнилые местечки» с небольшим по численности и относительно аполитичным электоратом. Пилю не нужно было уживаться с массовой социалистической партией, приверженной в теории к свержению монархии и уничтожению капитализма. Не сталкивался он и с крестьянскими партикуляристами, которые в ответ на любые сложности, порождаемые современной эпохой, требовали покрасить маргарин в синий цвет, дабы отпугнуть потенциальных потребителей.

В 1890-е годы в среде немецкого дворянства находилась и определенная доля «ответственных» либеральных консерваторов. В 1893 г. в Баварии они столкнулись с Крестьянской лигой, которая выступала под лозунгом: «Не аристократы, не священники, не доктора, не профессора, а только одни крестьяне должны представлять интересы крестьянства». Не удивительно, что умеренные консерваторы дворянского происхождения не пользовались там успехом. В Пруссии на консерваторов также оказывалось сильное давление, вынуждавшее их потворствовать демагогии. Тот, кто пытался противиться политическому стилю «Bund der Landwirte» с его радикальными, аграрными и часто антисемитскими призывами, выпадал из политической обоймы, так как лишался поддержки электората. По справедливому мнению Джеймса Ритэллака, многие юнкеры были крайне надменны, исполнены узкоклассовой гордости и враждебно настроены против политической машины, а потому из них редко получались удачливые современные политики. До некоторой степени они могли позволить себе не меняться, так как определенное — правда, постоянно убывающее число сельскохозяйственных восточных районов оставалось их бастионами, где для переизбрания им было вполне достаточно традиционных методов. Однако при изучении потенциального консервативного электората в имперской Германии создается отчетливое впечатление, что шансы на успех имели лишь агрессивно настроенные демагоги-аграрии. Именно этой ценой консервативные лидеры юнкерства добивались значительных удач у сельских избирателей на основе общих аграрных интересов и предубеждений. Юнкеры и крестьяне нуждались друг в друге и тем, и другим надо было использовать результаты выборов, использовать контакты с министрами, не давать ходу социалистам и либералам, и держать в узде сельскохозяйственных рабочих.

В подобных обстоятельствах возникли совершенно чуждые прусской традиции предложения оградить правительство от влияния разобщенного и политически незрелого электората, и стремиться к тому, чтобы оно всецело оказалось в независимых руках высших государственных чиновников, так сказать, «пилитского» толка. Теобальд фон Бентман-Холлвег (Бетман-Гольвег, прим. мое), последний — в предвоенные годы — канцлер Вильгельма II, во многих отношениях являлся образцовым «пилитом». Потомок богатой буржуазной семьи, вошедшей в прусскую правящую элиту в девятнадцатом веке, Бентман-Холлвег обладал целым рядом пилитских добродетелей. Он получил хорошее образование и отличался глубоким сознанием собственного долга и потребностью служения обществу. Компетентный и абсолютно неподкупный административный деятель, Бентман-Холлвег был либеральным консерватором и не верил в демократию, однако полагал, что главные кардинальные реформы в политической жизни Пруссии необходимы для сохранения законного положения правящего класса и предотвращения революционной угрозы. Отношение его к обскурантизму и демагогическому эгоизму консерваторов было всецело «пилитским».

Но, называя высшего прусского чиновника «пилитом», мы несколько грешим против истины. Английский аристократ, член парламента, сколь бы профессиональным администратором или министром он ни был, обладал независимостью, которой не пользовался ни один чиновник или министерский служащий прусскою короля. Более того, с введением парламента сначала в Пруссии, а потом в Германии, политизация высших государственных служб стала неизбежна. Приверженцы консерватизма, хотя зачастую и более мягких его форм, чем истинные юнкеры из провинциальной глуши, заняли высшие посты в государственном бюрократическом аппарате. Более того, арифметика выборов подтверждала, что во времена Вильгельма канцлер не мог обладать реальной независимостью от консерваторов. Пока социалисты оставались париями, а католические партикуляристы — объектом сомнений и подозрений, правительству, чтобы проводить свои законопроекты через Рейхстаг, не говоря уже о Прусской Палате депутатов, необходима была поддержка консерваторов.

Как бы то ни было, отмена Хлебных законов явилась следствием не только добродетелей сторонников Пиля и недемократической природы британской политической системы. Нельзя связывать этот шаг исключительно с процветанием сельского хозяйства Англии в 1840-е годы, а также с мощной поддержкой тех членов парламента, которые не были аграриями, хотя и эти факторы чрезвычайно важны. Существенную роль сыграли здесь также и виги. До определенной степени виги играли здесь в свои партийные игры. Джон Винсент называет английских аристократов, занявшихся в девятнадцатом веке политикой, «игроками-любителями», и в этом есть доля правды. Играть в партийные и политические игры было занятно, побеждать в них было еще занятнее, а получение государственной должности возбуждало дух и достойно венчало всю игру. Специфика проведения в 1867 г Второго билля о реформе служит иллюстрацией того радикализирующего эффекта, который могло повлечь за собой состязание двух аристократических по своей основе партий за государственные посты и симпатии электората. Соответственно, некоторые дворяне ощущали, что английская аристократическая конституция принесена в жертву партийным играм.

Аристократия в политике-4. Доминик Ливен.

2016-11-09T16:29:00.000+02:00

Пост в ЖЖ

Россия и Пруссия - парламентаризм

Учреждение парламентов в Пруссии и России, после революций соответственно 1848 г. и 1905 г., существенно изменило политику дворянства. В доконституционный период перед дворянами, слишком энергичными для того, чтобы проводить свои дни в праздности, но и не питавшими пристрастия к военной службе, вставал следующий выбор: или довольствоваться управлением собственными имениями, завязнув в тихой провинциальной заводи, или попытаться вскарабкаться на вершину бюрократической лестницы. Зачастую ни одна из этих возможностей их не привлекала. Н. В. Чарыков, отпрыск старинной семьи провинциальных дворян, в конце концов избравший дипломатическую карьеру, утверждал: «Будь в России конституционное правление, я несомненно попытался бы войти в парламент».

Конституционная политика, с одной стороны, открыла Отто фон Бисмарку путь спасения от чиновничьей лямки, с другой, помогла преодолеть изоляцию Померании: слишком гордый и независимый для того, чтобы быть мелким чиновником, слишком честолюбивый для доли фермера или ландрата, Бисмарк ухватился за тот шанс, который предоставил ему парламент.

Так же поступил и граф Алексей Бобринский, крупнейший российский землевладелец-аристократ, который, подобно многим равным ему по происхождению и богатству в абсолютистской России и в Пруссии, жаждал власти, независимости и интересного времяпрепровождения — словом, всего того, что английским аристократам обеспечивали занятия политикой. Бобринский по сути своей неизменно был близок к вигам. Даже в период царствования Александра II, когда многочисленные конституционные проекты буквально носились в воздухе, Бобринский стремился использовать свой пост губернатора С.-Петербурга в качестве опорной ступени для того, чтобы стать лидером российского землевладельческого дворянства. По его убеждению, именно этот класс был способен возглавить конституционную и в достаточной мере либеральную политическую систему, которая, как он считал, в самом скором времени сформируется в России. Когда в 1905 г. царем была наконец дарована конституция, Бобринский использовал обретенные политические свободы для того, чтобы стать председателем Совета объединенного дворянства, первой дворянской организации национального масштаба, которая была разрешена в России. Совет объединенного дворянства, в конституционную эпоху ставший чрезвычайно влиятельной политической группировкой, явился основополагающим ядром Думы, Государственного Совета и способствовал получению Бобринским министерского поста.

Внедрение парламентаризма не только содействовало преодолению прострации в среде умных и честолюбивых аристократов, которых раздражали ограничения и унижения, в условиях абсолютистского государства неизбежные даже для социальной элиты, но и в значительной степени усилило политическую власть дворянства в целом. При абсолютизме власть была сосредоточена в руках монарха и высшего чиновничества; но даже при том, что в большинстве своем эти сановники были аристократами, они далеко не всегда преследовали именно интересы поместного дворянства, в том плане, в каком сами помещики это себе представляли. Однако, так как и в Пруссии, и в России парламенты были созданы на основе ограниченного избирательного права, большинство мест в них находилось под контролем землевладельцев. В дальнейшем их положение там укрепилось еще более, так как они преобладали во вновь учрежденных верхних палатах: в прусском Herrenhaus и в выборной половине российского Государственного Совета.

Образование этих институтов подтолкнуло дворянство выступать в общегосударственном масштабе, заявлять о собственных интересах и программах и выдвигать из своей среды лидеров и представителей. Политическая неопытность дворянства и отсутствие в дворянской среде сплоченности и организаций не могли уже помогать бюрократической элите проводить нежелательные для дворянства меры, — как, например, освобождение крепостных с землей в 1861 г. или осуществляемая Витте в 1890-х годах политика предпочтения промышленности перед сельским хозяйством. Даже в доконституционной Пруссии, где правительство было очень внимательно к интересам юнкеров, меры, проводимые в эпоху реформ, способствовали банкротству значительной части восточного дворянства. Но теперь, когда дворяне преобладали в парламенте, правители вынуждены были прислушиваться к их требованиям. Прусские помещики были для правительства Вильгельма II, что называется, сучком в глазу. Петр Столыпин, стремившийся к рационализации и демократизации органов местного управления, не мог провести необходимые для этого меры через палату, заполненную дворянами-землевладельцами. В 1815 г. английская аристократия являлась самым могущественным правящим классом в мире — в ее распоряжении был парламент и крепкие политические традиции. Но к 1914 г. она утратила главенствующие позиции в нижней палате парламента и лишилась права вето в верхней. Напротив, слабая прежде российская аристократия, завладев в 1906 г. парламентом, приобрела беспрецедентную политическую власть. Как раз в то время, когда английские пэры теряли право вето, российская верхняя палата, Государственный Совет, не принял проект реформистского законодательства, поступивший из Думы, которая по своему составу и электорату примерно была близка к Палате общин 1850-х годов.

Политический опыт, который прусское дворянство приобрело в период, последовавший непосредственно за 1848 г., во многом сопоставим с российскими событиями 1906—1914 годов. В обеих странах развитие ситуации осуществлялось по одному и тому же сценарию: первоначально гарантировав близкое ко всеобщему избирательное право для мужского населения, правительство затем сделало шаг назад, приняв конституцию, основанную на неравных правах избирателей. Когда дело дошло до попыток контролировать и использовать в своих интересах сельское население, прусское дворянство, по крайней мере в Померании и Бранденбурге, воспользовалось теми преимуществами, которые давали ему связи с селом, и, по крайней мере по российским стандартам, относительное благосостояние. Выборные местные институты — не говоря уже о ландратах, в подавляющем большинстве консервативных и дворянских, — могли быть использованы, как организационная база, а также как средство преследования местных «нарушителей спокойствия» или смещения их с официальных постов. Многочисленные безземельные наемные работники лишь благодаря юнкерам могли получить средства к существованию, кров и пищу, и эта зависимость значительно усилилась в период перенаселенности, когда получить работу было трудно даже в крупных городах, не говоря уже о малочисленных городках восточных провинций. Либералам и радикалам вход в поместья для сбора голосов и для передачи избирательных бюллетеней был закрыт. До 1914 г. единственным избирательным бюллетенем, который, надо полагать, доводилось видеть сельскохозяйственному работнику, был бюллетень консерваторов. Приказчик вручал этот бюллетень работнику у кабины для голосования. Собрания на открытом воздухе в сельской местности считались противозаконными, и это давало землевладельцу, его полиции и ландрату неограниченные возможности разрушать планы оппонентов, запрещая им доступ в усадьбу.

Однако строгий контроль никоим образом не являлся единственным источником могущества консерваторов. Они могли использовать в собственных интересах враждебное отношение сельских жителей к городским либералам и их методам. Добрую службу консерваторам сослужили и классовые разграничения в среде сельского населения. В сознании крестьян еще свежи были воспоминания о крепостном праве и неравных условиях, на которых осуществлялось освобождение. В некоторых округах неприязнь между дворянами и крестьянами была особенно сильной, и недавний единый фронт в защиту сельского хозяйства от наступления городов уже не служил дворянам надежной опорой. Но и у крестьян, и у помещиков было одно общее желание — пресекать любые протесты со стороны безземельных наемных работников и удерживать их зарплаты на минимальном уровне. Такая позиция подвергалась критическим нападкам со стороны дворян-пиетистов, исповедовавших патернализм старого образца; они осуждали богатых крестьян за плохое обращение с наемными работниками и за это получили одобрение из уст Фридриха Вильгельма IV. При том, что пропаганда пиетистов по большей части основывалась на преувеличениях и искажениях, одно было несомненной правдой: зарождавшийся класс деревенских «кулаков» не обладал ни средствами, ни желанием подражать искреннему и великодушному патернализму некоторых юнкеров-пиетистов. По контрасту с ситуацией в Пруссии, в России, где существовала сельская община, не говоря уже об особенностях менталитета и классовой структуры крестьянства, помещики не обладали широкими возможностями разделять и властвовать.

Много ли общего было между политическими позициями российского и прусского дворянства? Располагала ли российская элита реальными шансами успешно последовать прусским путем к выживанию и поискам компромисса с современностью?

Рассматривая российскую элиту 1900-х годов на фоне прусской, а тем более английской, прежде всего обращаешь внимание на ее относительную разобщенность. Отчасти эта разобщенность имела институционную природу. В отличие от Германии, в России не было канцлера, который координировал бы деятельность правительства. Император, неспособный самостоятельно выполнять подобную задачу, обладал зато возможностью чинить препятствия каждому, кто попытался бы это за него сделать. Министерства — каждое само по себе «империя» — находились в состоянии постоянных конфликтов: наиболее известное столкновение разгорелось между Министерством финансов, которое было связано с промышленным развитием и набирающим силу классом капиталистов, и Министерством внутренних дел, которое несло ответственность за порядок в стране и традиционно благоволило дворянам-землевладельцам, основному оплоту органов управления в деревнях.

Но в действительности картина осложнялась еще несколькими обстоятельствами. Наиболее значительными союзниками Министерства финансов были капиталисты Петербурга, представители финансовой и промышленной олигархии. Многие талантливые финансисты, перешедшие на службу в банки и предприятия, находившиеся под контролем этих олигархов, впоследствии вернулись на государственную службу. Связи с угледобывающими и металлургическими предприятиями юга России, а также со стремительно набирающей влияние московской деловой элитой были довольно слабыми и осложнялись многими проблемами. По мнению К. А. Кривошеина, на исходе девятнадцатого столетия контакты между промышленно-коммерческой элитой Москвы и бюрократией Петербурга были столь редки, словно эти два города «находились на разных планетах». «Альянс» Министерства внутренних дел с сельским дворянством также не относился к числу счастливых. Министерство видело в помещиках оплот консерватизма и стабильности, но к началу 1900-х годов в среде сельского дворянства появились либеральные настроения; многих помещиков возмущала репрессивная деятельность полицейского государства и попытки Министерства внутренних дел ограничить свободу возглавляемых дворянами советов местного управления (земств) Но, хотя дворянство питало неприязнь к сословию чиновников абсолютистского государства, отношения его с промышленной и финансовой элитой были достаточно холодными, а интеллигенцию некоторые представители дворянства воспринимали с откровенной враждебностью. Соответственно, и среди интеллигенции царил дух враждебности по отношению к правительству, капиталистам и дворянству.

Такая ситуация отнюдь не могла служить подходящей отправной точкой для вхождения в обновляемый мир прусским путем. К тому же, на этом пути существовали другие, еще более серьезные препятствия. В отличие от Британии и Германии, Россия ни в коей мере не являлась мононациональным государством. Эта огромная многоэтническая империя, создававшаяся благодаря военным завоеваниям, возможно, и не могла сохраниться на основе всеобщего согласия. В викторианскую эпоху Россия оказалась, по европейским меркам, несостоятельной в военной, дипломатической и экономической сферах, и в связи с этим ее элита не могла, в отличие от немецкой или английской, обращаться непосредственно к обществу, взывая к чувству национальной гордости, присущему жителям могущественных, процветающих и почитаемых стран. Согласно одному из наиболее распространенных клише российской истории, в России между культурой прозападнической элиты и культурой крестьянской массы, пролегала, пользуясь словами Гаукстгаузена, «куда более широкая пропасть, чем во всей остальной Европе». Подобно большинству клише, это утверждение во многом соответствует истине. Ценности и культура элиты и народной массы различались весьма существенно, и эти различия включали в себя почти полярные взгляды на справедливость, правосудие и владение имуществом. Когда после 1807 г Пруссия вступила наконец в эпоху современных реформ, в Европе повсеместно господствовали либеральные доктрины. Это помогает понять, почему Берлин в период между 1807 и 1848 годами с чрезвычайным рвением и последовательностью осуществлял либеральную экономическую политику, несмотря на то, что она наносила урон как интересам элиты, так и интересам народных масс. Когда в 1880-х годах в России началась эра великой экономической модернизации, социалистические доктрины здесь не просто носились в воздухе, вытесняя доктрины либеральные, но часть интеллигенции, охваченная социалистическими и революционными симпатиями, в течение двадцати лет стремилась пробудить сходные настроения в народных массах, при поддержке которых можно было уничтожить в России не только царизм, но и всю буржуазную цивилизацию в викторианском духе.

По прусским стандартам, российское дворянство было чрезвычайно слабым и уязвимым. Пожалуй, наиболее подходящим путем выживания для русского дворянства являлся не прусский, а испанский путь. В 1900 г. Россия имела куда больше общего с Испанией, чем с Пруссией, не говоря уже об Англии. И в географическом, и в культурном плане она принадлежала Европе, но отнюдь не во всех других отношениях. По уровню экономического развития она не соответствовала ни колонии, ни одной из реальных европейских метрополий. Российские традиции, подобно испанским, не имели ничего общего с либерализмом. Политический спектр в России колебался от реакционности, сторонники которой по-прежнему противились зародившемуся в восемнадцатом веке Просвещению, до анархизма и коммунизма. В 1920-х и в 1930-х годах Испания была очень бедна, раздроблена на части и крайне радикально настроена, и ее высший класс имел все основания опасаться, что его собственность и ценности захлестнет волной политической демократизации. В течение сорока лет авторитарный режим Франко защищал позиции испанской элиты, оберегал ее от большинства издержек модернизации, и создал развитую капиталистическую экономику и общество, в котором интересы высшего класса, а также верхних слоев класса среднего способны выдержать натиск демократии. Логика тут очевидна, уводя к идеям Петра Дурново, российского министра внутренних дел, усилиями которого была подавлена революция 1905 года. Дурново полагал, что если авторитарное государство в России утратит силу прежде, чем процесс социально-экономического развития создаст в стране значительные социальные группы, разделяющие ценности и интересы прозападного состоятельного меньшинства, это приведет к самым печальным последствиям. Сходной логикой руководствовался и Столыпин в своем знаменитом утверждении, что, если дать России двадцать лет мирной жизни, она станет неузнаваемой.

Но, хотя по прусским, и по английским меркам позиция российской элиты была чрезвычайно шаткой, после 1905 года в стране начались значительные перемены. Создание Совета министров, возглавляемого председателем, позволяло надеяться, что деятельность министерств станет более согласованной, хотя еще до 1914 г. Николай II своим вмешательством нанес подобной возможности серьезный ущерб. Однако, в случае смерти или свержения Николая II престол перешел бы или к его брату, не питавшему особых честолюбивых амбиций, или же к его неизлечимо больному сыну. Тогда весьма возросли бы шансы превращения России в монархию по тайскому или даже японскому образцу, где император является лишь символом и не имеет отношения к управлению страной.
Еще более важно, что среди самой элиты появились признаки усиления сплоченности. Дворяне и промышленники объединялись — первые в Совет объединенного дворянства, вторые — в Съезд представителей промышленности и торговли. Различные элитарные группировки организовывались и в Думах разных созывов; их учреждению способствовало сближение центрального правительства с провинциальными земствами. Наивно было бы ожидать, что все конфликты между правительством, дворянством, промышленниками и интеллигенцией найдут разрешение в течение семи лет лишь благодаря созданию системы парламентаризма. Но первый шаг к разрешению этих конфликтов состоял в организации партийных группировок и парламентских фракций. Даже в 1914 г. формы обретения единства имели достаточно реальные, хотя и расплывчатые очертания. Несомненно, эти формы приближались к либерально-консервативному национализму, воплощенному в Прогрессивном блоке, который был создан в 1915 году.

Наиболее вероятным кандидатом, способным при поддержке этого блока возглавить правительство, был Александр Кривошеин, выдвижение которого на этот пост говорило о том, что Россия обладала неким потенциалом для повторения прусского пути развития. В качестве министра сельского хозяйства Кривошеин наладил крепкие связи с провинциальным дворянством и земствами, и осуществил весьма радикальные аграрные реформы, нацеленные на уничтожение общины и создание класса зажиточных крестьян, подобного прусскому. Жена Кривошеина приходилась племянницей Савве Морозову, известнейшему московскому фабриканту, и через нее Кривошеин имел тесные контакты и с московской промышленно-коммерческой олигархией. Поддерживал Кривошеин и связи с националистически настроенной интеллигенцией либерально-консервативного толка; такого же направления придерживались высшие промышленные и деловые круги Москвы. Наиболее значительное либерально-консервативное издание, посвященное вопросам внешней политики, «Великая Россия», финансировалось промышленником П. П. Рябушинским. Ведущими сотрудниками «Великой России» был князь Г. Н. Трубецкой, пользовавшийся большим влиянием в либерально-консервативных кругах Москвы, и помимо этого возглавлявший главный Азиатский (то есть Балканский и Ближневосточный) департамент Министерства иностранных дел, а также П. Б. Струве.

Именно П. Б. Струве в 1909 г. вызвал в среде российской интеллигенции яростные дебаты, выпустив сборник «Вехи», где некоторые авторы, в недавнем прошлом ведущие радикалы, выступили против присущих русской интеллигенции левых взглядов, заявив, что отныне их убеждения основываются на сочетании либеральных, национальных, религиозных и капиталистических принципов. Сборник подвергся решительным нападкам, причем не последним из его критиков был В. И. Ленин. Идеи «Вех» не только претили ему сами по себе, как предательский выпад с неожиданной стороны, но он увидел в них тревожное явление времени. Вполне сознательно Струве пытался увлечь российскую интеллигенцию на путь прусского национального либерализма. И поступил он так не только в период, когда весь интеллектуальный мир решительно противился утилитарным и материалистическим доктринам, но и когда в России процесс экономического роста привел наконец к созданию достаточно обширной сферы деятельности для среднего класса. Означало ли это, что на смену эпохе нищих радикально настроенных журналистов неизбежно придет эпоха состоятельных либерально-консервативных адвокатов и инженеров?

В 1914 г. говорить об этом было преждевременно, и противоречия, издавна существовавшие в российской элите, были далеки от примирения. Однако стоит поразмышлять над тем фактом, что девять лет спустя после 1848 г. конфликт между монархией и либералами в Пруссии усугубился вследствие конституционного кризиса, который всего лишь пятью годами позднее привел к власти Бисмарка. Военные победы, благодаря которым был разрешен кризис и достигнуто согласие между правящим домом и оппозицией, состоялись одна спустя восемнадцать, другая — спустя двадцать лет после 1848 года. Принимая во внимание, что после 1906 г. рост и перевооружение российской армии осуществлялись ускоренными темпами, трудно сказать, каких успехов она могла бы достичь в 1923 или 1927 годах. Как знать, какой политический эффект повлекли бы за собой российская Садова или российский Седан? Хорошо зная собственную историю и сознавая, что Россия быстро развивается как в военном, так и в экономическом отношении, в 1914 г. прусские генералы пришли к убеждению, что войну лучше не откладывать. Министр внутренних дел Германии, Готлиб фон Ягов, вспоминает состоявшийся в мае 1914 г. разговор с младшим графом фон Мольтке, начальником Генерального Штаба: «Перспективы на будущее серьезно его тревожили. Через год-два Россия завершит перевооружение своей армии. Он понимал, что военная мощь наших врагов будет тогда очень велика, и не видел возможности справиться с ней. В данный момент между нами и нашими врагами пока еще существовало относительное равновесие сил. По его мнению, у нас не было иной альтернативы, кроме как заблаговременно развязать войну, и нанести врагу поражение, пока мы имеем реальный шаг выйти из схватки победителями».

С точки зрения России, положение прусских и английских аристократов в 1914 г., во многом сходное, было равно завидным. Правда, в годы, непосредственно предшествующие войне, аристократия обеих стран подвергалась яростным нападкам. На выборах 1905 г. английские консерваторы понесли серьезное поражение, равного которому не знали с 1823 года. Новое либеральное правительство лишило Палату лордов права вето, обложило землевладельцев чрезвычайно высокими налогами и позволило себе многочисленные критические выпады против аристократии. В Германии «Сине-Черная» коалиция консерваторов и центра утратила свои позиции, и на выборах 1912 г. самой крупной и популярной партией в Рейхстаге стали социал-демократы.

Однако наиболее насущные проблемы, угрожавшие самому существованию аристократии в России, английскому и прусскому дворянству удалось преодолеть. Хотя и Британия, и Германия были ведущими промышленными державами Европы, в обеих странах традиционная элита в значительной мере сохранила свою власть, престиж и богатство. И английское, и прусское дворянство опиралось на село, прежде всего на крестьян и фермеров-арендаторов, которые, принимая во внимание их многочисленность и рычаги воздействия на наемных работников, являли собой мощную сельскую субэлиту. В Англии — учитывая число негородского населения, — поддержка села была ограниченной, в Германии же имела решающее значение. Российская аристократия могла лишь мечтать об организации, подобной «Bund der Landwirte», благодаря усилиям которой подавляющая часть немецких фермеров была вовлечена в аграрное лобби, как правило, возглавляемое дворянами и всецело верное Консервативной партии, в значительной степени являясь, по сути, ее частью. В России, стране, где в 1905—1906 годах крестьяне сначала взбунтовались, а потом проголосовали за экспроприацию дворянских имений, возникновение такой организации, как «Bund der Landwirte» казалось маловероятным, хотя реформы Столыпина позволяли надеяться на подобную возможность.

Еще одним, не менее важным отличием Британии и Германии от России, было то, что в первых двух странах ценности и политические идеи традиционной элиты пользовались значительной поддержкой среднего класса. Российский дворянин, читавший «Вехи», мог лишь питать надежду, что в будущем сходные тенденции возникнут и в его стране; что же касается настоящего, то пропасть между аристократией и интеллигенцией по-прежнему была бездонной. Несомненно, образованный российский аристократ прекрасно понимал, что английское и германское дворянство существенно разнятся между собой, и в каждом случае был достигнут собственный, особый компромисс со средним классом. Однако с российской точки зрения имело значение лишь то, что компромисс этот все-таки был достигнут, и что символы, стиль жизни и ценности аристократии — являлся ли их воплощением ученик престижной закрытой школы или офицер запаса — глубоко проникли в экономическую и профессиональную элиту современного промышленного общества.

Сегодня историки редко придерживаются той точки зрения, которая господствовала в России в 1914 г. и во многом уравнивала Германию и Британию. Ужасающий опыт нацизма требует, чтобы особенности Германии, ее специфический путь (Sonderweg), были подвергнуты тщательному объяснению. В этическом плане прежде всего возникает вопрос, как могло случиться, что страна, являвшаяся основным составляющим элементом либеральной христианской цивилизации викторианской эпохи, вверглась в пучину нацистского варварства? В политическом аспекте недоумение вызывает отход Германии от англо-американского пути модернизации, который до 1914 г. провозглашался в исторических концепциях вигов универсальным, и который, по крайней мере, в наиболее наивных научных теориях, предлагаемых после Второй мировой войны, был значительно демократизирован, облечен в квазинаучный жаргон и возведен в науку под названием теории модернизации. Для многих историков, стремящихся объяснить германский Sonderweg, значение юнкерства приобретает порой преувеличенные размеры. Существование подобной доиндустриальной элиты в нынешнем веке рассматривается, как главная причина, определившая неспособность Германии следовать демократическим путем к капитализму в современном его виде. Прямо или косвенно, но нередко противопоставляются, с одной стороны, юнкерство, поставившее собственные сельскохозяйственные интересы выше общественного блага, и упорно защищавшее недемократическое избирательное право, с другой, английская аристократия, которая в свое время отменила Хлебные законы и пошла на проведение парламентской реформы, способствовавшей мирному переходу к демократии. В контексте сравнения Англии и Пруссии имеет особый смысл подробно рассмотреть вопрос о сельскохозяйственном протекционизме, так как именно этот вопрос может многое сказать как об аристократиях обеих стран, так и о политических системах, в которых они существовали.

Аристократия в политике-3. Доминик Ливен.

2016-10-20T19:00:00.000+02:00

Россия и Пруссия - абсолютисткий период

пост в жж

В отличие от юнкеров, у представителей католического дворянства в девятнадцатом веке не было собственного могущественного государства, обладавшего армией и гражданскими службами, где они могли бы главенствовать вместе со своими сыновьями. К тому же, католическое дворянство намного уступало юнкерам в численности. Но, и это главное, дворяне-католики и юнкеры придерживались различных традиций в области ведения хозяйства и управления крестьянами. Юнкеры лично руководили собственными фермами и распоряжались рабочей силой; к тому же, в их среде издавна существовал обычай отправлять сыновей на военную службу, и это наложило на их менталитет особый отпечаток, который проявлялся в сознании, что они идеально соответствуют главенствующему положению и обладают исключительным правом руководить и командовать. Во многих отношениях эти восточные дворяне имели больше общего с российскими крепостниками, чем с аристократией западной или южной Германии.

В восточной Пруссии, как и в России, деревни лишь изредка встречались на бескрайних просторах, которые по западным стандартам были весьма скудно населены и не имели городских традиций. Даже в конце восемнадцатого века сельские общины были полуавторитарными и находились в сильнейшей зависимости от своего владельца. В 1863 г., в первый раз путешествуя по восточной части Германии, баронесса Шпитцемберг отмечала, что деревни здесь совсем не походят на западные. Лачуги работников тесно обступают дом помещика, а сами деревни разительно отличаются от западных по степени благоустроенности и процветания; на всем здесь виден отпечаток дворянской семьи, которой принадлежат селения. До 1811 г. крестьяне, наследуя собственные фермы, присягали на верность своим владельцам, как правило, видевших в крепостных неразумных детей, которых следует приучать к строгой дисциплине. Лишь от личного расположения дворянина зависело, будет ли эта дисциплина соединяться с элементами отеческого благоволения. В конце восемнадцатого века в большинстве поместий подобный патернализм был забыт, так как поместья эти покупались, сдавались и брались в аренду с головокружительной быстротой. Тем не менее, в Пруссии, как и в России, крепостному крестьянину нередко было выгодно играть роль дитяти.

По правде сказать, во второй половине восемнадцатого века прусские землевладельцы-крепостники сталкивались с более значительными ограничениями, чем российские помещики. В Пруссии крепостные крестьяне нередко пользовались некоторыми правами, включая право собственности, и правительство Гогенцоллернов в той или иной мере было способно защитить эти права от вопиющих нарушений. Например, соблюдался запрет на продажу крестьян без земли, который иногда нарушался лишь в Силезии. Напротив, в России, по крайней мере до начала царствования Николая I, государство не обладало достаточными ресурсами, чтобы контролировать помещиков. Учитывая масштабы страны, а также огромные размеры и характер ее бюрократического аппарата, не удивительно, что дворяне-землевладельцы пользовались неограниченной властью королей в миниатюре. Как правило, они не употребляли эту власть во зло. В крупных имениях жизнь шла по тщательно разработанным правилам и существование крестьян подчинялось более или менее упорядоченной системе установлений. В особенности в тех имениях, где крестьяне выплачивали оброк живущим в городах владельцам, контроль был достаточно слабым. Он значительно ужесточался, если крестьянам приходилось отрабатывать на помещика так называемую «барщину» — при подобной системе нередко требовались суровые меры воздействия на «ленивых» и непокорных крестьян. К тому же, вне зависимости от того, насколько справедливым и щедрым являлся тот или иной помещик, одно оставалось неизменным: личность и имущество крестьянина не имели никакой закреплен¬ной законом защиты от произвола владельца.

После отмены крепостного права в 1861 г., землевладелец утратил все свои права на сельскую общину. Он сохранил лишь влияние, каким пользуется относительно состоятельный человек, живущий в окружении весьма бедных. Там же, где крестьяне в большинстве своем могли самостоятельно обеспечить собственное существование и были объединены в самоуправляемые общины, влияние это оказывалось далеко не столь значительным, как можно предположить. В Пруссии, напротив, вплоть до 1918 г. землевладелец сохранял дисциплинарную власть (Gesindeordnung) над неженатыми работниками, живущими в его владениях. До 1872 г., Rittergut определяло границы местной общины и его владельцы пользовались неограниченной полицейской и судебной властью над всеми, кто жил в пределах этих границ. Помещик выбирал деревенского голову и мог наложить вето на все решения местного собрания. В 1872 г., когда Бисмарк и национал-либералы предприняли попытку ограничить это и другие права владельцев Rittergüter, в верхней палате прусского парламента (Herrenhaus) произошел настоящий бунт. Состоятельные дворяне, заполнявшие эту палату, были уверены в том, что нападки на Rittergüter ослабят их влияние и престиж на селе. Однако реформа также нарушала принцип, в который страстно верили убежденные консерваторы типа Клейста-Ретцова, — принцип, согласно которому собственность и благосостояние должны быть неразрывно связаны с обязанностями и ответственностью тех, в чьих руках находятся бразды правления. Нашествие в верхнюю палату людей, недавно получивших дворянское звание, свидетельствовало об очередном поражении принципов легитимизма и старой Пруссии, которые уже понесли урон в результате «покорения» Германии Бисмарком и предпринятого им альянса с национал-либеральной партией.

И в Пруссии, и в России местное правление, находившееся выше уровня помещичьих деревень и Rittergüter, представляло собой причудливую смесь принципов и институтов, присущих как государству, так и дворянскому поместью (Stand). По крайней мере, до начала второй половины девятнадцатого века основное различие между этими двумя странами состояло в том, что в Пруссии учреждения и ведомства местного управления работали намного эффективнее и активнее, чем в России. Отчасти это происходило потому, что большинство прусских институтов имели глубокие корни в предшествующем абсолютистском государстве Гогенцоллернов.

Хотя Великий курфюрст (Фридрих Вильгельм (1620—1688), курфюрст Бранденбургский (1640—1688), основатель Бранденбургского прусского государства) и Фридрих Вильгельм I ((1688—1740), король Пруссии (1713—1770)) учредили абсолютистское государство, ограничив власть дворянских корпоративных институтов, последние в большинстве своем выжили, были впоследствии укреплены и при Фридрихе II влились в государственную административную сеть. В отличие от российской придворной и находившейся на государственной службе аристократии, прусское поместное дворянство хранило верность собственным деревням и провинциям, а также старым традициям общественной службы в корпоративных ведомствах.

В России подобные традиции не существовали даже среди старинных дворянских семей, живущих на землях древней Московии. Например, к 1861 г. Куломзины уже свыше 250 лет были помещиками Кинешемского уезда Костромской губернии, но представление о том, что такое служба в выборном учреждении местного управления молодой Анатолий Куломзин составил благодаря поездке в Англию, где в 1850-х годах лично служил в качестве мирового судьи. Это кажется странным, так как многочисленные посты в учреждениях местного управления и дворянской корпорации, начиная с 1775 г. заполнялись путем дворянских выборов. Однако у дворян эти посты никогда не пользовались популярностью. Отчасти это происходило потому, что государственная бюрократическая машина обременяла выборное должностное лицо бесчисленными заданиями, не предоставляя ему ни независимости, ни статуса. К тому же, к 1800 г. лишь малая часть аристократии усвоила образ мыслей, в соответствии с которым ей следовало служить обществу на подобных постах, а не использовать их для личного обогащения. Эти люди, представители наиболее образованной части дворянства, его культурной элиты, тяготели к петербургской бюрократии, а не к провинциальным учреждениям. Подобное положение сохранялось до начала второй половины девятнадцатого века. Лишь тогда посты губернского или уездного предводителя дворянства, а также служба в выборных советах местного управления (земствах) стала пользоваться престижем и популярностью.

Вплоть до 1914 г. основными фигурами в местном управлении Пруссии и России являлись в первом случае начальник округа (Landrat), а во втором — уездный предводитель дворянства. В принципе предводитель являлся не государственным чиновником, а избранным главой уездного дворянства. Тем не менее, в ситуации полного отсутствия любых назначенных государством должностных лиц, призванных координировать управление на уездном уровне, предводитель дворянства заполнял наличествующую брешь; такое положение, абсолютно ненормальное по меркам двадцатого века, сохранялось вплоть до 1917 г. В Пруссии ландрат считался государственным служащим, но при этом находился на особом положении. До 1872 г. король лично выбирал исполнителя этой должности из числа кандидатов, названных местными владельцами рыцарских имений (Rittergüter); внесенное правительством предложение создать несколько более демократичное окружное собрание коллегии выборщиков повлекло за собой бурю недовольства в Верхней палате.

Несмотря на произошедшие перемены, ландрат оставался специфической, целиком дворянской должностью; в восточных провинциях эту должность, как правило, исполнял юнкер, личность, выделявшаяся в среде государственной администрации благодаря своему происхождению и тому духу, который он придавал своей деятельности. Ханс-Хуго фон Клейст-Ретцов, пиетист-реакционер, человек незаурядного ума и высокой чести, в 1844 г. так описывал свое положение в качестве ландрата: «Должность, которую Господь доверил мне, воистину превосходна и прекрасна. Я независим от вышестоящих, от правительственных округов, что же до подчиненных мне жителей округа, то дела мои с ними всецело находятся на моей ответственности. Я могу и должен работать с ними, используя главным образом свои человеческие качества, а не силу закона». Эта выдержка отражает не только ценности и предубеждения, но также и достоинства лучшей части юнкерства: сознание того, что должность неотделима от долга и исполнять ее следует в соответствии со строжайшими предписаниями лютеранской совести; стремление к независимости и предпочтение, отдаваемое живым человеческим отношениям перед незыблемыми, неизменными и негуманными правилами, которыми оперировала бюрократия и судейские служащие. Даже в 1914 г. 56,2 процента прусских ландратов имели благородное происхождение.

И ландраты, и предводители дворянства часто совмещали исполнение своих должностных обязанностей с надзором за собственными поместьями. Подобно армейским офицерам, они могли служить в течение долгих лет, а потом уйти в отставку и всецело посвятить себя личным делам. Многие ландраты и предводители дворянства именно так и поступали, хотя другие, напротив, продолжали службу в различных гражданских учреждениях, зачастую высоко поднимаясь по лестнице бюрократической иерархии. Как правило, выбор гражданской карьеры означал необходимость посвятить службе всего себя и все свое время без остатка. Дворяне, которые избрали этот путь, в определенной мере порывали со своими сельскими корнями и приобретали новые качества, присущие элите государственного чиновничества. Все чиновники, вне зависимости от того, имели ли они дворянское или буржуазное происхождение, получали практически одинаковое образование и сходным образом адаптировались к особенностям государственной службы. Сначала они заканчивали университет, причем будущие чиновники в Пруссии неизменно, а в России в большинстве случаев выбирали юридический факультет. Потом, уже поступив на службу, молодые чиновники осваивали бюрократические дисциплины, стиль работы и способы подхода к различным проблемам. Независимому дворянину в определенном смысле приходилось превратиться в мелкую сошку, подчиненного, соискателя чинов и должностей. Ганс Розенберг проследил развитие высоко культурной, рациональной, достаточно прагматичной прусской бюрократической элиты в период между 1660 и 1815 годами. Здесь представители дворянства и буржуазии соединялись, создавая группу людей, но своим политическим пристрастиям, как правило, либерально-консервативную, воодушевленную чувством корпоративной общности, и нередко располагающую широким кругозором, необходимым на высших правительственных должностях. В период реформ сливки этой группы выдвинули такие фигуры, как Гарденбург, Гумбольдт и Шен.

В первой половине девятнадцатого века большая часть российской бюрократии, даже если говорить о бюрократии столичной, не отвечала прусским стандартам как по части образования, так и по части добросовестного и компетентного исполнения своих обязанностей. Россия не знала, что такое корпоративный профессиональный дух, присущий высшей бюрократии Пруссии и воплощенный в Allgemeine Landrecht 1794 г. В Пруссии высшие чиновники считали себя слугами государства, защитниками важнейших интересов общества. В России по-прежнему основным объектом верноподданнических чувств являлся самодержец, зависимость от которого испытывал каждый чиновник. Николай I усугубил эту ситуацию, выбирая большинство своих министров из числа армейских офицеров; армия была единственной государственной сферой, которой он всецело доверял и к которой питал расположение.

Во второй половине девятнадцатого века положение изменилось. Сначала отдельные министры, а потом и вся петербургская бюрократия и отчасти провинциальная чиновничья элита приблизились к прусским стандартам по образованию, уровню профессиональной компетенции и усвоили прусскую этику и охранительные устремления гражданской службы. Так как в обеих странах бюрократия не только выполняла административные функции, но и управляла государством, ее отношение к обществу, в особенности к дворянскому обществу, приобрело отчетливый оттенок снисходительности, если не высокомерия. Особенно способствовала этому ситуация в России, где пропасть между правителями и управляемыми была глубже и шире, отчасти вследствие традиций, отчасти потому, что, в отличие от Пруссии периода после 1848 г., Россия не имела парламента, через который общество могло бы воздействовать на правительство. Тот факт, что высокопоставленный чиновник и землевладелец-дворянин нередко являлись близкими родственниками, не означал, что между ними не возникало трений. В 1909 г. один российский помещик, столкнувшись с усилиями правительства демократизировать и одновременно бюрократизировать органы местного управления, возмущенно сетовал: «Наши же собратья, волею судеб попавшие к кормилу правления, нас предают в жертву...».

Вплоть до 1914 г. социальный состав и характер бюрократических аппаратов Пруссии и России формировался под влиянием различных систем воспитания служащих. Для того, чтобы занять административную должность в Пруссии, требовалось получить законченное образование в гимназии и университете. Как минимум четыре года длился испытательный срок, во время которого начинающий чиновник служил без жалованья; оплачиваемую должность он получал, когда ему было уже под тридцать. Ко времени воцарения Вильгельма II расходы на юридическое образование, необходимое как административному, так и судейскому чиновнику, составляли 25000 марок; дать сыну военное образование в кадетском корпусе стоило в четыре раза дешевле. К тому же, офицер начинал получать жалованье в возрасте двадцати одного года. Не удивительно, что юнкеры, служившие в высшей администрации Пруссии, являлись выходцами из наиболее состоятельной и культурной части дворянства. Прусские чиновники также были намного богаче, чем большинство российских служащих высокого ранга; в России для того, чтобы занять оплачиваемую должность в министерстве, требовалось лишь окончить университет или получить образование, равноценное университетскому курсу. Для реформаторов, стремившихся преобразовать гражданские службы в России, Пруссия, «которая, без сомнения, располагает превосходным чиновничеством и образцовой системой гражданских служб», служила предметом зависти. Однако реформаторы сознавали, что Россия намного беднее Пруссии, и здесь нельзя ожидать от родителей молодых чиновников, чтобы они содержали своих сыновей несколько лет в течение испытательного срока, при прохождении которого те не будут получать жалованья. Единственной сферой российской бюрократической системы, где формально существовал испытательный срок, был судебный департамент, но даже здесь до начала 1900-х годов этот срок являлся лишь фикцией. Тем не менее, к началу 1900-х годов комплекс неполноценности российских высших чиновников по отношению к прусской бюрократии почти полностью исчез. Трудно сказать, являются ли годы обязательного образования и подготовки, доступные лишь отпрыскам состоятельных семейств, действительно наилучшей школой для будущих правительственных лидеров, деятельность которых требует отчетливого осознания специфики современных экономических и социальных реалий. Российские высокопоставленные чиновники по происхождению своему были более разнородны и составляли бюрократический аппарат, несомненно, уступавший прусскому по части строгости соблюдения закона, систематичности и единообразия. До некоторой степени недостаток всех этих качеств шел во вред эффективности действий российского правительства. С другой стороны, предпринимательские и политические таланты, часто необходимые тому, кто стремился пробиться на верхушку непредсказуемой российской бюрократии, оказывались весьма полезны министрам, бившимся над разрешением проблем управления и модернизации бескрайней, хаотичной и разнородной империи, погрязшей в беспорядках и конфликтах. Верхушку российского чиновничества, лишь одно поколение которого дало таких государственных деятелей, как С. Ю. Витте, А. В. Кривошеин, П. Н. Дурново и П. А. Столыпин, невозможно описать, оставаясь исключительно в рамках того гоголевско-распутинского фарса, который получил на Западе столь широкое распространение.

Образ действий аристократов в министерской бюрократической системе был примерно одинаков и в России, и в Пруссии, в обеих странах должности, требующие технических знаний, а также посты в Министерстве образования были не в чести. Истинным прибежищем состоятельной аристократической элиты служили двор и Министерство иностранных дел. Юнкера, как правило, были слишком бедны, провинциальны и неотесанны, чтобы стать хорошими дипломатами, хотя представители восточно-прусского дворянства нередко служили в посольстве в С.-Петербурге. Российское Министерство иностранных дел, с пониманием относившееся к предрассудкам других стран, посылало в Вену дипломатов, в изобилии наделенных аристократическими качествами, а в Лондон — состоятельных дворян. Последний императорский посол в Англии, Александр Бенкендорф, был сыном Крой, кузины прусского и английского посла, и являлся неизменным членом кружка Эдуарда VII. Его советник, А. Ф. Поклевский-Козелл еще в большей мере ощущал себя в Англии как дома. Огромное состояние позволяло ему предоставлять своему патрону и его друзьям развлечения в излюбленном ими стиле.

Наиболее существенное различие между Пруссией и Россией состояло в том, что в первой из названных стран дворяне избегали службы в сферах, связанных с судопроизводством. В России, напротив, чрезвычайно влиятельное Училище правоведения, состав учащихся которого был исключительно дворянским, занималось подготовкой мальчиков из высшего класса к службе в Министерстве юстиции. Правоведы редко были выходцами из среды крупных землевладельцев, тем не менее, они представляли собой привилегированную и высокообразованную часть дворянства. Что касается высших должностей в Министерстве внутренних дел, то Россия тут мало чем отличалась от Пруссии.

Наиболее аристократической должностью во внутренних администрациях обеих стран являлась должность главы провинции — в Пруссии он назывался оберпрезидент (Oberprasident), а в России — губернатор. Первоначально и оберпрезидент, и губернатор, подобно ландрату и предводителю дворянства, считались не столько гражданскими чиновниками, сколько личными представителями монарха, наместниками, осуществлявшими контроль за деятельностью всех находившихся в подведомственной им провинции ведомств и учреждений, государственных и дворянских. Но к концу девятнадцатого века и оберпрезидент, и губернатор стали подчиненными Министерства внутренних дел и на практике превратились в винтики государственной машины. Но и тогда благодаря своему происхождению они выделялись среди прочих чиновников. В Пруссии даже в 1914 г. 83 процента оберпрезидентов были дворянами, что же касается российских губернаторов, то они не только имели намного более древние дворянские корни, чем большинство других высших чиновников, но нередко были крупными землевладельцами, отпрысками древнейших аристократических родов, и весьма часто, выпускниками закрытых элитных школ, военных и гражданских. В обеих странах исполнители должностей глав провинций, как правило, отличались высокой профессиональной компетентностью, опытностью и хорошей подготовкой, но были среди них и те, кто по-прежнему питал пристрастие к стилю и духу старого режима. Например, в 1870-е годы в Померании, самом сердце юнкерства, оберпрезидент по-прежнему всегда был выходцем из очень знатной провинциальной семьи; в его предшествующий опыт входила длительная служба в качестве ландрата, и, таким образом, он избегал преодоления барьера в виде учебной подготовки к должности гражданского чиновника и обходился легким экзаменом на должность ландрата. Но к началу двадцатого века такие исключения встречались все реже и подавляющее большинство вышедших из юнкеров ландратов проходили полный курс образования и подготовки, необходимых гражданским чиновникам. Тем не менее, два первых оберпрезидента Вильгельма II в аристократической Силезии, принц Герман фон Хатцфельдт (1894—1903) и граф Роберт фон Зедлиц-Трютшлер (1903—1909) были представителями наиболее знатных аристократических семейств Силезии.

Аристократия в политике-2. Доминик Ливен.

2016-10-20T15:31:00.002+02:00

Католическая аристократия Германии

В России и Германии аристократы, как правило, уступали в богатстве представителям английской знати, а их притязания на политическую власть оспаривались крестьянством, бюрократией и монархом. Однако в своих владениях крепостник, в отличие от английского аристократа, пользовался непререкаемой властью. Даже в южной и западной Германии до 1848 г. Standesherr соединял влияние, связанное с богатством и социальным положением, с полномасштабной судебной и полицейской властью. Лишь после окончательного упразднения последних элементов крепостничества в 1848 г., он стал просто землевладельцем.

С одной стороны, события 1848 г. резко уменьшили политическое значение дворянства западной и южной Германии, в особенности Standesherren. Утратив остатки и внешние атрибуты власти, они превратились в обыкновенных состоятельных граждан в обществе, где богатство вскоре стало распространенным явлением. С другой стороны, в результате событий 1848 г. многие дворяне-католики получили больше возможностей для того, чтобы выступать в качестве знаменосцев религиозных и партикуляристских ценностей своих сообществ, противоборствуя экспансии индустриального капитализма и модернизации, проводимой протестантским государством.

Некоторые из этих дворян взяли на себя подобную роль еще в период с 1815 по 1848 годы. Одной из причин этого явилась преданность католической вере, более сильная и эмоциональная, чем та, какая была присуща поколению их отцов. Другой причиной был гнев, который у дворян Рейнской области, Вестфалии и Швабии вызывали протестантские государства, присоединившие к себе их земли и лишившие их как положения, так и дохода. Наиболее серьезный конфликт между аристократией Вестфалии и Прусским государством возник в связи с вопросами о смешанных браках и достиг наибольшей остроты во время так называемых Кельнских событий в 1827 г., когда в тюрьму был заключен Архиепископ (граф) Клеменс Август Дрост Вишерингский. Подобные столкновения бушевали в 1830-х и 1840-х годах в Вюртемберге, где Standesherren католического вероисповедания, заседавшие в Верхней палате, служили источником постоянного раздражения как для либералов, так и, прежде всего, для представителей бюрократического аппарата Вюртемберга. Standesherren противились усилиям государства контролировать назначения на церковные посты, правовую деятельность священников и связи католического духовенства с Римом. Они настаивали на правомочности требования церкви, в соответствии с которым дети от смешанных браков должны были воспитываться в католической вере. Запрет католической печати, а также излишнее, по их мнению, расположение правительства к старому Вюртембергу за счет Швабии, вызывали у Standesherren негодование. В обеих западных провинциях Пруссии и Швабии предпринимались некоторые усилия побудить простой народ, исповедующий католицизм, оказать поддержку защите церкви, осуществляемой аристократами. Однако большинство дворян ужасала сама мысль о возможности протеста крестьян против законно установленной власти. Более того, растущее напряжение между аристократией и крестьянством говорило о том, что все эти усилия вряд ли могли принести успех. Взоры аристократии были по-прежнему устремлены в прошлое, на права и привилегии, утраченные с падением Старого Рейха. За сохранившиеся привилегии, например, за право охоты, аристократы цеплялись с железным упрямством. Не прекращались яростные столкновения из-за доступа в леса, а также из-за пошлин и крестьянских повинностей Оставшиеся в распоряжении Standesherren полицейские и судебные функции, учитывая, что они дублировали государственные структуры, воспринимались крестьянами, как излишнее, и к тому же бессмысленное бремя. В 1848 г. Карл Эгон II, напуганный надвигавшейся революцией, бежал из Фюрстенберга. Дом графа Клеменса фон Вестфалена, наиболее убежденного сторонника Вестфальской католической церкви, был сожжен дотла. В этих обстоятельствах швабский Standesherr, граф Константин фон Вальдбург-Цайль-Траухбург, повел себя неожиданно; он принял свои католические и партикуляристские обязательства столь серьезно, что в некоторой степени оказал поддержку революции и был избран в Национальное Собрание Франкфурта от демократической платформы. Более всего заботясь о независимости католической церкви и интересах Швабии, Вальдбург-Цайль пришел к убеждению, согласно которому аристократия, выступи она на защиту этих интересов против Вюртембергских либералов, обязательно нашла бы общую почву с католическими массами. С этой целью он стал сторонником всеобщего равного избирательного права, заключения договора о щедрых выплатах и включения Вюртемберга в управляемую Габсбургами Grossdeutchland (Великую Германию).

Однако события 1848 г. уничтожили многие причины конфликтов между аристократами-католиками и крестьянами. Доходы, получаемые от акций и облигаций, создавали меньше напряженности, чем попытки обложить местное крестьянство пошлинами и повинностями. Благодаря растущему благосостоянию, дворяне с легкостью проявляли щедрость, превращаясь в склонных к благотворительности местных лидеров, к тому же многие аристократы принялись за возделывание оставшихся у них земель и теперь у них с крестьянством были общие интересы. Во второй половине столетия все аграрии оказались перед лицом обострившихся проблем, порождаемых развитием индустриального сектора и растущей зависимостью от ценовой политики международного рынка. Сторонники традиций — как дворяне, так и крестьяне — с неприязнью относились к городским ценностям, которые благодаря росту грамотности и улучшению средств связи, значительно сильнее, чем прежде, посягали на деревню. Но самое главное, католикам пришлось столкнуться с крепнущим господством протестантов в правительстве, культуре и экономике Германии; этот процесс был узаконен победой Пруссии над католической Германией между 1866 и 1871 годами. Католики ощущали себя презираемыми и второсортными жителями протестантского государства. Мэттью Арнольд, защищая прусский либеральный средний класс, к которому относился с искренним восхищением, заявлял, что «римская партия в германских государствах является также партией невежд, партией людей, незатронутых гуманизмом и культурой». Тот факт, что в этом утверждении была некоторая доля истины, делает его тем более несправедливым, особенно если учесть, что к подобному оправданию прибегали, объясняя отказ предоставить католикам право занимать должности в правительственных учреждениях. В 1870-х годах, когда, в добавление ко всему прочему, прусское либеральное государство предприняло попытку навязать католическому меньшинству свои образовательные и культурные принципы, стремясь попутно осуществить разрыв связей церкви с Римом и заточить в тюрьму большинство прусских епископов, практически все аристократы-католики ответили на эти происки яростным отпором.

Аристократия играла значительную роль в создании католической оппозиции Kulturkampf. Если говорить о тех кто в 1870-е и 1880-е годы занимал господствующие позиции в Католической партии центра, можно отметить, что в своих интересах и даже ценностях аристократы зачастую были ближе к крестьянству чем многие руководители профессионального среднего класса из крупных городов. К тому же, примитивные и иррациональные проявления католицизма, которые он принимал в народе, раздражали невежественных сельских дворян значительно меньше, чем представителей по всем правилам образованной буржуазии. В 1862 г Бургхард фон Шормлемер-Альст основал в Вестфалии первую влиятельную Крестьянскую лигу. Два десятилетия спустя в Рейнской области и Силезии также были созданы Крестьянские лиги — их основателями явились соответственно Феликс фон Лоэ и Карл фон Хойнинген-Гуен. Ведущим баварским центристом был граф Конрад фон Прейсинг, одним из наиболее известных лидеров Силезии выступал граф Франц фон Баллештрем, который в двадцатом веке был президентом Рейхстага. По меркам Баварии и Силезии вряд ли можно было обладать происхождением более аристократическим, чем у этих дворян. Некоторые из них были слегка удивлены, обнаружив, что оказались под началом Людвига Виндхорста, обладавшего весьма заурядной внешностью буржуа из Ганновера. Если они все же признали его первенство, в значительной степени это было связано с необходимостью единства в период Kulturkampf. К тому же склонить людей на свою сторону Виндхорсту помотали выдающиеся способности парламентария.

Партия центра представляла собой довольно странную смесь. Представители католического рабочего класса Рейнской области, где недавно начался процесс индустриализации, соседствовали здесь со своими единоверцами — весьма состоятельными крестьянами из западных провинций и менее процветающими крестьянами юга Германии. Растущая католическая буржуазия Рейнской области и Вестфалии представляла собой важную составную часть Центра, но то же самое можно было сказать и о силезских поляках. Над всем этим возвышалось католическое дворянство, само по себе разобщенное, но вынужденное принимать в расчет интересы различных общественных слоев, которые оно представляло и возглавляло, так как к тому времени политика вращалась вокруг всегерманского Рейхстага, выборы в который осуществлялись на основе всеобщею избирательного права для всего мужского населения. Что же касается верхних палат различных германских государств, они неуклонно утрачивали влияние. Вестфальская и Рейнская Крестьянские лиги, возглавляемые Шормлером-Альстом и Лоэ, могли сколько угодно проповедовать корпоративные и антикапиталистические доктрины, однако силезские католические магнаты, наиболее характерным представителем которых был граф Франц фон Баллештрем, оставались наиболее богатыми промышленниками Германии. Иную разновидность католического аристократа являл собой граф Георг фон Хертлинг, с 1909 г. возглавлявший фракцию Центра в Рейхстаге, университетский профессор, он происходил из чиновничьей семьи, сравнительно недавно удостоенной дворянства. Хертлинг питал явные симпатии к католической социальной теории, но как профессор викторианской эпохи он не мог представить себе, как можно повернуться спиной к прогрессу или усомниться в том, что капиталистическая экономика и конституционная парламентская политика являются воплощением основных прогрессивных принципов. Пропасть разделяла Хертлинга и князя Карла фон Левенштейна, убежденного реакционера, сторонника корпоративности и абсолютной власти папы.

Католические лидеры-аристократы неизбежно различались по своим политическим взглядам, при этом провести отчетливую грань между ними и католическими вождями недворянского происхож¬дения не представляется возможным. Напротив, дворяне в большинстве своем склонны были разделять с наиболее консервативными буржуазными лидерами неприязнь и тревогу, которую у тех и у других вызвали популярные политические требования и методы ведения политической игры. В целом близкие идеям теократии, многие аристократы хотели, чтобы призыв к примирению с Бисмарком, который в 1880-е годы исходил от папы Льва XIII, не остался без внимания. Когда Kulturkampf завершилась, большая часть аристократов желала объединиться с другими консервативными силами и считаться лояльными и благонамеренными гражданами Рейха. У них вызвал неприязнь либерализм Виндхорста, который находил выражение в оппозиции, направленной как против репрессивной, авторитарной политики Прусского правительства, так и против попыток этого правительства ввести в 1889—1890 гг. страховые пенсии по старости и инвалидности, авторитарный патернализм, помимо всею прочего, вполне отвечал аристократическим традициям католицизма.

В начале 1890-х годов положению аристократии постоянно угрожала сельскохозяйственная депрессия, вследствие которой взгляды избирателей, занятых в этой сфере, стали более радикальными. По мере развития индустриального капитализма беднейшее крестьянство и отчасти представители низших слоев среднего класса оказались на грани вымирания. Их ответом чаще всего был яростный популизм — антилиберальный, антиправительственный и антиинтеллектуальный. Респектабельным аристократам, стремящимся достичь компромисса с правительством по таким вопросам, как оборона и экономическая политика, было весьма трудно удовлетворить электорат, враждебно настроенный против любой элиты и с примитивным эгоизмом требовавший льгот и субсидий, которые позволили бы ему выжить в наступившие суровые времена. Призывы католических популистов к установлению прогрессивной ставки подоходного налога усиливали тревогу аристократии, а провал, который на выборах 1893 г. потерпело большинство кандидатов дворянского Центра, подтверждал, что тревога эта не безосновательна. Как отмечает Вильгельм Лот, «когда в 1893 г. Рейхстаг собрался вновь <...> аристократическое крыло Центра уже не располагало хоть сколько-нибудь значительным влиянием».

Но в 1893 г. католическое дворянство еще не исчерпало свою роль в политике. Когда сельскохозяйственная депрессия пошла на спад, некоторые аристократы вновь вернулись на политическую арену. Дворянство сохраняло свое влияние в Силезии и в аграрном крыле центристов. Консервативно-центристский блок 1909 г. осуществил свои давние упования, добившись уклона партии вправо благодаря достигнутому между центром и правительством компромиссу по военно-морской политике. Но после 1893 г. аристократия уже никогда не занимала в партии Центра таких выдающихся позиций, как во время Kulturkampf. Теперь партией управляли профессиональные политики (в основном буржуазного происхождения), которые, в качестве специалистов, прежде всего могли безошибочно определить настроения католических масс и уравновесить требования различных составляющих электората. К 1914 г. влияние, которым аристократы-католики пользовались в партии Центра, примерно соответствовало влиянию британских либералов, а не той ведущей роли, которую традиционный высший класс все еще играл в английской или прусской консервативных партиях.

Аристократия в политике

2016-10-19T22:01:00.001+02:00

10 глава книги Доминика Ливена "Аристократия в Европе 1815-1914"

Исходный пост в ЖЖ

Трудно представить, что когда-либо аристократия была более могущественна, чем в Англии в 1815 году. И у себя в поместье, и в окрестностях своих владений аристократ пользовался всеобщим уважением. В знатном дворянине видели прирожденного местного лидера; ему приходилось сообразовываться с ожиданиями, которые связывали с ним окружающие. В отличие от восточноевропейских крепостников, он отнюдь не был деспотом. Закон лишал его возможности проявлять произвол и насилие по отношению к своим соседям и тем, кто так или иначе от него зависел; при этом собственность аристократа, и, прежде всего, его охотничьи угодья, закон защищал с непререкаемой твердостью. Но и аристократ викторианской эпохи держался в должных рамках и руководствовался обычаями, а нередко и тактом, выработанным поколениями политического лидерства.

В девятнадцатом веке в большинстве английских округов сочли бы совершенно неподобающим поступком выселение арендатора без должного основания — такого, как, например, невыплата ренты в оговоренный срок при отсутствии оправдывающих обстоятельств. Хотя в принципе аренда основывалась на добровольных началах, и до 1882 г. не существовало узаконенного права требовать компенсации за произведенные усовершенствования, на практике, как правило, отношения определялись взаимным доверием между землевладельцем и арендатором, интересы и нужды которого также принимались в расчет. Усилия радикалов, стремившихся разжечь среди фермеров недовольство аристократией, пропадали втуне в первую очередь потому, что в отношениях землевладелец — арендатор «институционные установления, теоретически спорные, на практике работали вполне успешно». Обычаи, присущие различным местностям, разнились как в некоторых деталях, так и в степени строгости, с которой они соблюдались. Например, «Линкольнширская традиция» возникла в начале девятнадцатого века как реакция на крупные вложения, которые требовались от арендаторов, поскольку на скудных почвах графства не обойтись было без передовых сельскохозяйственных методов. Эта традиция имела силу закона и гарантировала выплату компенсаций за все произведенные улучшения; с другой стороны, в соответствии с ней арендатор не мог быть выселен с занимаемых земель — разве только в исключительных обстоятельствах. Следование этой традиции было в интересах землевладельцев, так как именно благодаря ей земли оставались в руках наиболее надежных и трудолюбивых арендаторов; земледелец чувствовал уверенность в завтрашнем дне, и, следовательно, мог решиться на различные сельскохозяйственные усовершенствования. Эти фермеры-арендаторы совершенно не походили на крестьян, покорно выполняющих прихоти своего господина. Как утверждает Р. Дж. Олни, в 1830-х годах фермеры-арендаторы, хорошо одетые, владевшие хорошими лошадьми и нередко обеспечивавшие себе доход свыше 1000 фунтов стерлингов в год, отнюдь не были склонны к безропотному подчинению. Более того, в тяжелые времена доводы в пользу трудолюбивых фермеров-арендаторов становились особенно резонными.

Проявляя власть и силу, землевладельцу следовало помнить обо всех этих жизненных реалиях. С точки зрения Фрэнка О'Тормена, «почтительные отношения и соответствующие им ценности не только узаконивали социальный и политический авторитет элиты, но также определяли четкие границы этого авторитета». В случае, если аристократия не оправдывала оказанного ей доверия и пренебрегала местными интересами, были возможны протесты. Например, еще в 1843 г. линкольнширский фермер, сторонник протекционизма, сетовал, что в результате всех бурных восторгов правительства консерваторов в отношении свободной торговли «наши местные лидеры бросили нас». Когда в 1846 г. сэр Роберт Пиль окончательно отказался от политики протекционизма, это привело к волнениям среди фермеров-арендаторов, и в результате ряд членов парламента, проголосовавших за отмену Хлебных законов, либо лишились своих мест, либо предпочли отказаться от них, но не подчиниться диктату возбужденных избирателей-фермеров.

Землевладельца, который держал своих арендаторов, что называется, в ежовых рукавицах, на выборах, скорее всего, ожидал неуспех. В определенной степени политическая поддержка завоевывалась благодаря щедрости, направленной на всех избирателей, включая арендаторов. В избирательных округах-графствах, которых до реформы 1867 г. насчитывалось 144, а после — 172, электорат был слишком велик, и один «заступник» не мог контролировать ситуацию. Однако, существовали и исключения: «В Дербишире после 1832 г. влияние герцогов Девонширских сосредоточилось в северном округе графства, и в результате до 1867 г. на выборах места в парламенте неизменно получали два представителя партии вигов, а западная часть графства — выделившаяся в самостоятельный округ в 1868 г. — вплоть до 1914 г. и даже после оставалась чем-то вроде феодального владения».

Как бы то ни было, выборы в графствах традиционно являлись платформой не только для аристократов, но и для представителей независимого нетитулованного джентри. До 1832 г. ключевую роль в завоевании власти играли так называемые «карманные местечки» (Так назывались городки и поселки городского типа, имевшие право быть представленными в парламенте одним депутатом или более. В таких избирательных округах, часто обезлюдевших в период промышленной революции, кандидаты практически назначались местными лендлордами. Отсюда названия — «гнилые местечки», «карманные местечки»). В 1830 г., по всей видимости, 98 пэров контролировали «выборы» 214 членов парламента. Имена кандидатов не только назывались самими пэрами; но еще и само собой разумелось, что взгляды будущих членов парламента будут всецело соответствовать взглядам их патронов (в противном случае они должны были уйти) в большинстве своем избранники оправдывали подобные ожидания. Даже после Билля о реформе 1832 г., практически уничтожившего «гнилые местечки», свыше 70 членов парламента по-прежнему были ставленниками своих патронов-аристократов. Но даже во многих «карманных местечках» патрону нередко приходилось прилагать усилия для поддержания собственного влияния. Например, в начале девятнадцатого века «тот, кто в Ньюарке отдавал свой голос за ставленника четвертого герцога Ньюкасльского, получал к рождеству полтонны угля, а арендная плата для него снижалась по сравнению со средней примерно на 30 процентов. Между 1812 и 1815 гг. второй маркиз Стаффордский напротив, поднял ренту, и в результате лишился двух парламент¬ских кресел в Ньюкасле-на-Лайме».

В дореформенном парламенте графства, и, даже в большей мере, растущие индустриальные города, имели весьма незначительное представительство в парламенте, в то время как крошечные, а в ряде случаев и вовсе несуществующие электораты маленьких городков в совокупности выбирали почти половину Палаты общин. Не удивительно, что в Нижней палате, избираемой подобным способом, преобладали представители аристократии и джентри. 30 процентов членов парламента, избранных в период между 1734 и 1832 гг., являлись выходцами всего из 247 семей. «Даже в 1868 г. 407 членов парламента были отпрысками семей, владеющих 2000 акрами земли или более». Двенадцать лет спустя количество таких членов парламента сократилось до 322. Уменьшение числа аристократов среди членов парламента было ощутимым, но едва ли стремительным: в 1895 г. 60 процентов членов парламента составляли праздные джентльмены, сельские сквайры, отставные офицеры и юристы; в палате по-прежнему заседало 23 старших сына пэров. После того, как реформаторские билли, следующие один за другим, предоставили избирательные права сначала половине, а затем, в 1885 г., основной части рабочего класса, старой элите оставалось использовать по-прежнему всецело аристократическую Верхнюю палату для того, чтобы препятствовать реформам, предлагаемым Палатой общин. Лишь в 1911 г. было уничтожено право Палаты лордов накладывать абсолютное вето на законодательные проекты; факт весьма примечательный, особенно если учесть, что этот всецело монополизированный семьями крупных землевладельцев законодательный орган, членство в котором передавалось исключительно по наследству, являлся пережитком прошлого даже по стандартам прочих европейских верхних палат, также весьма далеких от демократии.

Среди премьер-министров королевы Виктории трое — Пиль, Вильям Гладстон и Бенджамен Дизраэли не были выходцами из традиционного высшего класса. Ни одного из них, однако, нельзя с полным правом назвать человеком, пробившимся наверх собственными силами. Все трое с рождения предназначались для того, чтобы стать членами правящей элиты. Но при всем том они являлись исключениями из правила, в соответствии с которым среди членов кабинета преобладали представители аристократии и джентри. Это правило сохраняло силу до 1885 г., когда виги вышли из состава либеральной партии, после чего либералы сформировали кабинеты, состоявшие в основном из представителей среднего класса, с умеренными вкраплениями аристократии. Последним кабинетом, всецело характерным для Старого Режима, был кабинет, сформированный в 1890-х годах лордом Солсбери, знаменитый Отель Сесил, в котором сановники-виги сидели бок о бок с обычной для тори смесью аристократов, поместных дворян-джентри и разобщенных представителей интеллектуальных и деловых кругов. Дэвид Кэннедин, рассуждая об этом кабинете, отмечает, что «тон его был столь же аристократичен, как и его состав. Лорд Рандольф Черчилль уволил Ричарда Кросса и У. X. Смита — оба приобрели имения — как «Маршалла и Снелгрува».

В викторианскую эпоху британский парламент и кабинет главенствовали над административной системой, которая, по европейским стандартам, была столь незаметна, что, казалось, в некоторых отношениях и вовсе не существовала. Все без исключения представители сельского управления и судьи были в своем деле не профессионалами, а дилетантами. Почти на всем протяжении викторианской эпохи судебная и исполнительная власть в графствах находилась в ведении принадлежавшего непременно к аристократии лорда-наместника, который, в свою очередь оказывал решающее влияние на выборы мировых судей. По традиции жизнь графства контролировалась судебной властью. Представители аристократии и джентри, в восемнадцатом веке склонные пренебрегать своими обязанностями и уклоняться от службы в качестве мировых судей, в викторианскую эпоху вернулись в судейские кресла, и это было лишь частью усилий высшего класса, направленных на оправдание собственных привилегий путем честной и бескорыстной службы. Лишь в 1888 г., когда был принят Закон о Советах графств, органы сельского самоуправления были демократизированы. В большей части Ирландии и Уэльса эта демократизация положила конец контролю аристократии над местным управлением; в Англии ситуация была несколько иной, хотя в различных графствах картина складывалась по-разному. В большинстве районов представители аристократии и джентри сохранили главенствующее положение в органах местного управления, поскольку они располагали свободным временем, сохраняли традиции служения обществу и репутацию честных и справедливых людей. Так как жалованье служащих органов местного управления было скудным, а обязанности зачастую не относились к числу приятных и необременительных, должности эти отнюдь не являлись предметом конкуренции. В Уилтшире, который принято было считать на редкость благонамеренным и аристократическим графством, с 1889 по 1896 гг. совет графства возглавлял четвертый Маркиз Бата, на протяжении следующего десятилетия — лорд Эдмунд Фитцморис, и в период с 1906 г. до окончания Второй мировой войны — пятый маркиз Бата.

Должности лорда-наместника (номинального главы судебной и исполнительной власти) и мировых судей в Англии соответствовали на континенте должностям министров внутренних дел, которые, как правило, являлись центральными и облеченными наибольшей властью столпами внутренней администрации. По европейским стандартам центральный отдел британского Министерства Внутренних Дел (Хоум офис), где в 1876 г. насчитывалось всего тридцать шесть постоянных служащих, был до абсурда мал, и то же самое можно было сказать про другие главные министерства. Пока министерства оставались столь небольшими, они нередко возглавлялись отпрысками дворянских семей (джентри), но когда в конце девятнадцатого века начался стремительный рост правительственных учреждений, высшие должности в различных гражданских службах быстро заняли представители новой элиты, которые по происхождению в большинстве своем были выходцами из среднего класса, а по образованию — выпускниками различных паблик-скул и Оксбриджа.

Как и можно было ожидать, учитывая европейские традиции, Министерство Иностранных дел (Форин офис) и дипломатическая служба были намного аристократичнее, чем внутренние государственные службы. Говоря о периоде с 1898 по 1914 год, Зара Стейнер отмечает, что «все клише по поводу служащих Форин офис были чистой правдой; в действительности это министерство представляло собой оплот класса землевладельцев, и для того, чтобы сохранить его характер и клановую структуру, делалось все возможное <...> между 1908 и 1913 гг. девять из шестнадцати кандидатов были выпускниками Итона <...> в дипломатическом корпусе к этому классу питали еще более очевидное пристрастие и в предвоенный период социальный круг скорее сужался, чем расширялся. В дипломатическом корпусе были хорошо представлены наиболее выдающиеся семьи Англии. Из 23 секретарей, получивших назначение между 1908 и 1913 гг., восемь были сыновьями лордов и два — баронетами». В тот же период среди добившихся успеха кандидатов на дипломатические посты «не менее 25 из 37 являлись выпускниками Итона».

В противоположность дипломатическому корпусу, ни Министерство по делам колоний, ни Министерство по делам Индии не пользовались особой популярностью у аристократии и джентри. Что касается Министерства по делам Индии, «в начале 1850-х годов, когда назначения все еще устраивались по протекции, более четверти из вновь назначенных чиновников имели дворянское происхождение. Но в период между 1854 и 1856 гг., когда кандидаты стали добиваться назначения на должность в открытых конкурсах, число землевладельцев среди чиновников снизилось, причем чрезвычайно стремительно и резко — в 1860-е годы оно составляло одну десятую всех служащих, а в 1890-е — всего 6 процентов». Единственной сферой деятельности этих министерств, которая действительно сохраняла популярность среди аристократов, была служба при дворах и в штатах различных вице-королей, губернаторов и проконсулов Британской империи. Должности при этих дворах давали возможность расширить свой кругозор, приятно провести время и завязать полезные знакомства. На подобных должностях аристократы составляли представление о Британской империи и проникались чувством имперской гордости; однако эта служба вовсе не налагала на аристократов обязательства провести всю жизнь вдали от родины, в неблагоприятном климате, в социальной изоляции или же среди людей, которых они считали во всех смыслах ниже себя. Отдавая справедливость британской аристократии, отметим, что немного найдется еще стран, где социальная элита в изобилии поставляла добровольцев для ссылки длиной в полжизни. Более того, в пользу подобной службы можно отметить, что будущие правители империи в молодые годы знакомились с колониями, прежде чем занять в Лондоне облеченные влиянием и властью посты. Воздействие имперского образа мыслей на поздневикторианскую и эдвардианскую элиту было огромным, и вспоминая колониальную службу Уинстона Черчилля, «политическое детство» лорда Мильнера в Южной Африке, или же сходные эпизоды из биографий так называемых «твердолобых» тори 1911 года, понимаешь, что истоки подобного мышления таятся в личном жизненном опыте.

Гольштейннаш-Финал. Герцогства, изменившие мир.

2016-07-10T15:30:00.000+02:00

Исходный пост в ЖЖ

30 октября 1864 года Дания подписала Венский мирный договор, подтвердив переход Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга в руки короля Пруссии и императора Австрии. Для датчан все закончилось, для немцев - только начиналось.

Как я уже сказал, Дания была для Бисмарка слишком мелкой целью. Влезая в войну, он ставил капкан на более крупного зверя - на немцев. Не тех, о которых вы подумали, не австрийцев с баваро-саксоно-ганноверцами. Точнее и на них тоже, но это так - дополнительные бонусы. Шлезвиг-Гольштейн должен был загнать в угол тех кто привел Бисмарка к власти и поддерживал его.

Если вы не пропускали школьные уроки мимо ушей, то помните, что Бисмарка выдвинула на вершины власти партия "Крестовой газеты". Для нее война с Австрией была не необходимым этапом к возвышению Пруссии, а ужасным несчастьем, форменной катастрофой. С Австрией, по ее мнению, надо было дружить и рука об руку давить всяких смутьянов в Германии. Объявить войну Австрии для Бисмарка было сродни тому, что с амвона восславить Сатану.

Король Вильгельм, по счастью, теплых чувств к Францу-Иосифу не питал. С ним была другая проблема - он был поклонник абсолютистской законности и не позволил бы воспользоваться плодами победы. Смысл воевать, когда король с гарантией 146% восстановит status quo? Нет ребята, Бисмарку нужно было, чтобы Австрия сама напала на Пруссию, и шлезвиг-гольштейнский узел завязывался именно для этого.

Первый сюрприз Австрию ждал уже вскоре после "победы". С беспокойством наблюдающий за франко-итальянскими амурами Франц-Иосиф потребовал от Вильгельма выполнить свое обещание и выступить на защиту Венеции, когда ~~латиносы~~ монархи милостью революции попробуют ее отнять. Бисмарк ~~сделал круглые глаза~~ ответил, что обязательство было дано в рамках идущей войны, а поскольку она закончилась, Пруссия ничем больше ему не обязана. Франц-Иосиф в гневе уволил Рехберга, что было неплохо, но заменил его еще более некомпетентным графом Менсдорф-Пульи.

Но это была прелюдия, а собственно акт разыгрался вокруг герцогств. Австрия не хотела приобретать эти земли. Не потому, что была бессребреницей, а из-за сплошной головной боли, которую те несли. Но и отдавать их Пруссии совершенно не улыбалось. Поэтому Габсбурги сошлись с партией "триады" и начали продвигать на герцогский престол Аугустенбургского.

В декабре 1864 Бисмарк соизволил поделиться своим мнением с Веной. Да, в мае Пруссия согласилась на кандидатуру Аугустенбургского. Но ведь с тех пор, вот незадача, о своих правах заявили и другие претенденты. Теперь он не знает, кого же предпочесть. Поэтому комиссия синдиков короны, из первоклассных юристов, рассмотрит все аспекты дела и вынесет заключение, кто же по закону имеет больше всего прав на герцогства. Волшебные слова "закон" и "права" прозвучали - теперь можно было не опасаться, что Вильгельм отдаст герцогства Аугустенбургскому.

Казалось, теперь надо ждать долгие месяцы, пока слепые кроты роются в пыли истории. Только Бисмарку не нужно было спокойствия. И он продолжал кипятить горшочек. Благо, Аугустенбург со товарищи явственно выказывали нетерпение. 22 февраля 1865 Бисмарк уведомил его депешей, что Пруссия признает его государем только если он безоговорочно подчинится ей в военных вопросах.

Естественно, тот гневно отверг такие условия. Второстепенные немецкие монархи поддержали его и 6 апреля, по предложению Саксонии и Баварии, союзный сейм потребовал немедленной передачи управления Гольштейном герцогству Аугустенбургскому. Представитель Пруссии свысока ответствовал, что двором принято решение сохранить свои права совладения до тех пор, пока не будет достигнуто решение вопроса в соответствии с ЕГО программой. Переводя с дипломатического - кто вы такие, идите ~~нах%й~~ с миром, я вас не знаю!

В июне неподкупные прусские законники разобрались таки с этим кошмарно запутанным вопросом. Заключение комиссии было сродни разрыву бомбы - только датский король имел неоспоримые права на три герцогства, претензии остальных претендентов совершенно необоснованны. Получалось, что Бисмарк должен извиниться перед Христианом и вернуть все отнятое.

Думаете, Отто дезавуировал решение комиссии или проигнорировал? Как бы не так! Обрадовался. Поскольку законный владелец, датский король, передал эти земли по договору Пруссии и Австрии, то они принадлежат им на законных основаниях. Остальным просьба не беспокоиться. Все свободны, всем спасибо. Партия "триады" и Аугустенбургский остались в дураках. Сейм громко протестовал и занял по отношению к Пруссии угрожающую позицию. ~~Напугали ежа голым задом.~~ Бисмарк не удостоил их даже словечка. Он вел активные переговоры с Австрией, добиваясь отказа от ее прав на герцогства. В пользу Пруссии, конечно.

Бисмарку было нужно обострение и он его почти добился. Раздраженная ~~грязными~~ домогательствами Австрия склонялась на сторону Германского союза. В июльском воздухе ощутимо запахло войной. Бисмарк вел переговоры о союзе с новым, молодым и почти безумным баварским королем, но старый конь Пфордтен борозды не испортил. Впрочем, что за беда - даже последний дурак в Европе 1865 знал где искать союзника против Австрии. Во Флоренции. Пять лет как сбросившая австрийское иго Италия жаждала поквитаться с прежней госпожой и вернуть Венецию. Первые же предложения посла графа Узедома вызвали у Италии радостный беззвучный вопль: "Да! Возьми меня, я ~~вся горю~~ на все согласная!".

Всю обедню испортил король Вильгельм. Ему претил союз с королем, который в союзе с революционерами ограбил столько законных монархов. Попугали Франца-Иосифа, и будет. 14 августа Австрия и Пруссия заключили Гаштейнское соглашение, а 19 августа Франц-Иосиф и Вильгельм горячо обнялись в Зальцбурге. По этому договору кондоминиум в Шлезвиге и Гольштейне сохранялся, но каждая страна управляла теперь только одним из герцогств. Пруссия - Шлезвигом, Австрия - Гольштейном. Лауэнбург полностью выкупался Пруссией за 2.5 миллиона датских риксдалеров.
Кроме того, Пруссия получала на территории Гольштейна ряд уступок - порт в Киле, занятия крепости Рендсбург, права прорыть канал между морями, телеграфную линию Киль-Рендсбург и т.д. В общем, договор был очень выгоден для Пруссии и совершенно невыгоден для Австрии. Почему же она пошла на него? Испугалась войны?

Нет, Австрия была уверена, что разобьет Пруссию без особого труда даже вместе с Италией. Но только после того, как урегулирует венгерскую проблему. Договору этому жить всего несколько месяцев. Как только политическая реорганизация империи завершится, кое-кто получит за все по полной программе.

Италия, конечно, обиделась, но куда ж ей деваться-то? В качестве утешительного приза Пруссия подкинула ей признание немецкой мелочи, обозленной на кидок со стороны Австрии. Германские монархи не только дружно восстановили дипломатические отношения с Виктором-Эммануилом, но и легко согласились на его торговый догвор с Таможенным союзом.

Тем временем, в октябре 1865 в Биаррице состоялось самое загадочное и вместе с тем самое понятное событие - свидание Наполеона III c Бисмарком. Не надо увлекаться очернением императора-авантюриста. Он вполне осознал доводы Друэна де Люиса, что Австрия - такой же естественный союзник Франции, как Пруссия - естественный враг. Увы, сентябрьские австро-французские переговоры зашли в тупик. Оба барана уперлись рогом - Наполеон упрямо добивался возвращения Венеции итальянцам, а Франц-Иосиф и согласен был ее отдать, но только после военной победы над Италией и взамен территориальных компенсаций. Это упрямство вскоре обоим дорого встанет.

Но вернемся от наших баранов к Биаррицу. Переговоры велись с глазу на глаз и не протоколировались. Мы никогда не узнаем, что именно министр-президент мог обещать императору французов. Но итог абсолютно ясен - тот согласился не вмешиваться в немецкую свару. Мотивы реконструировать довольно легко - вряд ли Наполеон верил в вооруженные силы пруссаков сильнее Франца-Иосифа. Высвобождая их контингенты в Вестфалии и помогая союзу с Италией, он собирался затянуть войну, ослабить обе стороны, и, весь в белом, продиктовать им условия мира.

Обрадованному Бисмарку пришлось, тем не менее, взять вынужденную паузу в два месяца. В Италии разразился правительственный кризис. Кабинет генерала Ламарморы проиграл выборы и не имел большинства в парламенте. Крайние партии с обеих крыльев по противоположным мотивам, но одинаково резко критиковали сентябрьские соглашения. Это их и сгубило - итальянцы очень сильно желали повоевать с Австрией и очень сильно хотели союза с Пруссией. Так что критика его только укрепила позиции Ламарморы. Кабинет устоял, Бисмарк получил отмашку начинать войну весной.

24 января 1866, с места в карьер, он послал Австрии резкую депешу с обвинениями в нарушении Гаштейнского соглашения. Австрия позволяла сторонникам герцога Аугустенбургского собираться, иметь свои печатные органы и даже позволила самому герцогу жить в Киле. С присущей ему наглостью Бисмарк на голубом глазу обзывал Австрию (!!!) ~~пособницей террористов~~ подстрекательницей революции в Гольштейне. Обескураженный Менсдорф 7 февраля оправдывался всеми силами. Но Пруссии не нужны были оправдания, ей нужна была война.

22 февраля Бисмарк добился у короля отсрочки парламентской сессии - палата депутатов уже три года не утверждала ни один его бюджет. На следующий день в Бухаресте вспыхнула революция, которая приведет на престол Карла Гогенцоллерна. 28 февраля состоялся большой королевский совет с участием принцев крови, министров, генералов и посла в Париже. Габсбурги отлично поняли, что обсуждать он мог только войну, большую войну, войну с Австрией.

9 марта в Пруссию прибыл итальянский генерал Говоне для изучения фортификационной системы. Понятно, какую-такую систему он на самом деле будет изучать. Обе стороны не очень доверяли друг другу. Вильгельм, хотя сам и созрел уже для того, чтобы взять чужое, по-прежнему воротил нос от Виктора-Эммануила. Итальянский же король с Ламарморой резонно не очень ему доверяли. Они обратились к Наполеону и тот разъяснил им - сам он не может взять на себя какие-то обязательства перед пруссаками, но никогда не будет препятствовать возвращению Венеции итальянцам. Говоне подписал договор 8 апреля, но с условием, что Италия нападет только после того, как Пруссия перейдет в наступление. Если за три месяца Пруссия не начнет войну, договор считается недействительным. И, это самое, 120 миллионов на бочку, а то итальянские финансы трещат.

Бисмарк не дожидался окончания всех этих танцев с бубном. С его точки зрения, будет ли бумажка, не будет, союз Пруссии и Италии фактические уже существует. 11 марта он добился королевского эдикта, грозящего карами любому, кто словом или делом посягнет на суверенные права Пруссии и Австрии в обоих герцогствах или в каком-либо одном из этих герцогств. Взволнованный Менсдорф запросил премьер-министра через берлинского посла, входит ли в его намерения разорвать Гаштейнское соглашение? "Нет, но если бы даже у меня и было такое намерение, то разве я ответил бы вам иначе?"

С этого момента (16 марта) Вена не могла больше сомневаться в неизбежности войны. В Чехии начали сосредотачиваться полки. Пруссаки радостно взвыли "Они хотят на нас напасть!111" и 24 марта приступили к открытым военным приготовлениям. Обе стороны открыто готовились скрестить шпаги, но усиленно заверяли всех в своем миролюбии. Менсдорф, 31 марта - Австрия не предпримет нападения. Бисмарк, 5 апреля, - "его величество король прусский более всего далек от намерения занять агрессивную позицию".

9 апреля, через день после подписания союза с Италией, Бисмарк сбросил фигуры и ударил соперника доской. В ответ на предложение рассмотреть в сейме австро-прусские разногласия, премьер-министр Пруссии заявил, что у сейма нет такого права, у него нет никаких прав, только собрание, избранное путем прямого и всеобщего голосования всей германской нации может принимать решения, касающиеся Германии. Анфан террибль консерваторов, дитя "Крестовой газеты", человек, плевавший на прусский парламент объявил демократическую революцию. Есть такая Пруссия!

Несмотря на идущую полным ходом мобилизацию, Вильгельм все же побаивался войны. В ответ на просьбу Италии подтвердить, что Пруссия выступит, если на нее нападут, он поручил ответить, что нет, договорено лишь о помощи при выступлении Пруссии. Бисмарку пришлось пригрозить отставкой. Помогли французы, где Тьер в речи от 3 мая требовал не дать Германии объединиться. В ответ Наполеон 6 мая в речи к мэру города Осера, преданой широкой огласке заявил, что как и большинство французов, ненавидит мир 1815 года. Вильгельм успокоился и 7 мая Бисмарк уведомил Вену от его имени, что отвергает любое вмешательство сейма в дела герцогств. 8 и 9 мая Роон отмобилизовал последние корпуса армии и ландвер. Успокоенная Италия лихорадочно готовилась к войне.

Если война не грянула в мае, то только из-за попытки императора французов созвать умиротворительный конгресс. Пруссия с Италией внезапно радостно согласились - сейм и Австрия не могли принять такой повестки дня. Так что агрессоры выглядели мирными агнцами, войну с которыми развязывает сторона, на которую нападают. 7 июня французское правительство вынуждено было сообщить, что отказывается от созыва конгресса по причине отказа Германского союза и Австрии. Наполеон же вел тем временем свои секретные переговоры с австрияками. Согласно договору от 12 июня он должен был оторвать в нужный момент Италию от Пруссии, за что Австрия уступит Венецию.

Но было слишком поздно, так поздно... Австрия заявила в начале июня, что передает гольштейнский вопрос на рассмотрение сейма. В ответ Берлин расторг Гаштейнский договор. 8 июня генерал фон Мантейфель, губернатор Шлезвига, вторгся в Гольштейн. Австрияки эвакуировались без сопротивления. 10 июня Бисмарк открыто передал каждому немецкому государству предложение создать новый Союз, без Австрии с парламентом на основе всеобщего избирательного прав, исполнительным органом власти, ведающим экономикой и дипломатией и общей армией во главе с прусским и баварским королями. Все горшки были побиты, примирение - невозможно. 14 июня сейм объявил о мобилизации федеральных войск. Представитель Пруссии заявил, что его король считает федеральный договор расторгнутым, а себя - полностью свободным в действиях.

15 июня Бисмарк разослал ультиматумы Ганноверу, Гессену и Саксонии а 16 июня прусские войска вторглись на их территорию. Дальнейшее - общеизвестно. Наступающие врозь, прусские армии сойдутся у чешского городка Садовы 3 июля, чтобы вместе разбить австрийскую армию. Германия начнет свой путь к двум мировым войнам. Шлезвиг и Гольштейн станут прусскими провинциями.

Бальга-7. Эмиль Гуттцайт

2016-07-10T11:30:00.000+02:00

«Поселок» – деревня – Бальга
Исходный текст в ЖЖ
Рядом с крепостью и поместьем в древние времена поселились ремесленники, кнехты, пастухи, сельскохозяйственные работники, которые работали в крепости ордена и в поместье.
Работники были или батраками (поденщиками) или садовниками, о которых уже говорилось ранее. О потребностях поселенцев замка и многочисленных посетителей заботился трактир, он был впервые упомянут в 1430 г.
Ветряная мельница существовала уже в 1447 году, водяная мельница появилась в 16 веке. Она находилась прямо на берегу залива к югу от Бальги.

Уже в 14 веке многие люди имели фамилию Бальга. Возможно, они были родом отсюда. В 1339 году Гюнтер фон Бальга был членом городского совета Кенигсберга. Иоганн фон Бальга был в 1337 году монахом в Оливе. В 1349 году в Эрмланде жил нотариус по имени Наки фон Бальга, в 1339 году в Торне жили братья Генрих и Иоганн фон Бальга и в 1350 году там жил продавец Бертольд фон Бальга. В 1361 году в городе Браунсберг жил Клаус фон дер Бальга.
В 1399 году кузнец комтура Бальги получал восемь шкотов (=⅓ марки), а в 1408 году Бальборну, кузнецу в Бальге, платили три марки.

Жители крепости составляли общину, которая, в противоположность другим замкам, никогда не называлась Лишке (гнездо). Нам также не известно никаких сделок, которые заключили жители Бальги. Позже речь идет о поселке Бальга. Так как замок во многих войнах часто осаждали и брали штурмом, жители пережили много страданий в 13-летней войне (1454-1466), в войне всадников и позже во время Шведской войны. В 1520 году ветряные мельницы, а также дома жителей были разрушены. Ветряная мельница позже была построена вновь, в последний раз в 1736 году. Она стояла к северу от старого поместья, затем была разрушена во время штурма. Около 1910 года она была снесена, а ее земля в поместье Бальга был продан. Дорога, которая отсюда вела в Кальхольц, называется Мюленвег (Мельничная дорога).

Почти все жители поселка около крепости в древние времена были в основном садовниками, может быть потому что они были обязаны исполнять всевозможные повинности в крепости и имели в своем распоряжении лишь клочок земли.
Многие имели долги. Единственным почти независимым собственником был городской трактирщик (кёльмер, крестьянин свободный от барщины), который имел особые права и владел землей. Так как он до 1826 года был также деревенским старостой (вершил правосудие), он пользовался известной властью. В 1603 году к замку и двору были прикреплены двенадцать крепостных крестьян. Кроме своих прочих повинностей они также должны были «относить письма».

В 1669 году приезжая комиссия постановила, что, несмотря на распоряжение (ответное послание) от 1617 года о том, что каждый крестьянин может иметь две лошади и коровы, одного теленка и четыре свиньи, крестьяне в Бальге имели значительно больше скота. Уже в 1646 году крестьянам порекомендовали заплатить налог за лишний скот. Этими мерами сеньоры хотели помешать крестьянам слишком активно пользоваться пастбищами и использовать слишком много корма для своего скота.

В 1755 году 9 июля упал «на поля Бальги в ужасную непогоду необычно крупный град. Градины были диаметром дюйм, 1,25 дюймов в длину и плоские с обеих концов».

Как и в других деревнях, в Бальге в середине 18 века тоже было создано много домов для слуг (домовладельцев). Они находились около ведомства и крепости, на «королевских землях» с землей и без земли, а также на церковной земле и перед незастроенными выгонами и сельскохозяйственными угодьями. Крепостные батраки получали в лучшем случае небольшие наделы, которые представляли собой наследство, оставленное в 1748, 1751, 1779 годах и, прежде всего, в 1781 году.

На общей площади наделов в Бальге тогда жил один городской трактирщик, 43 батрака в 39 крестьянских лачугах, один священник, один кантор, 3 безземельных крестьянина при трактирщике, 18 безземельных крестьян при батраках, 2 безземельных крестьянина на территории кирхи, 16 служанок, один мельник и один пастух. Среди обитателей крепости был плотник, каменщик, бондарь, пекарь, столяр, тележник, ткач или концессия и по два портных и сапожника.

Земля в наделах была песчаная и плохая, однако сенокосные угодья были среднего качества. Пастбища расположены на деревенских землях. На земле в Бальге было мало леса, так что жители покупали себе необходимую древесину из близлежащих угодий Адель-Форстен. На земельных наделах паслись 51 конь, 7 молодых кобылиц, 10 быков, 62 коровы, 9 голов молодняка и 73 свиньи.

Надел принадлежит к району пехотного полка Штайнвер.

Около 1800 года начался приток моряков и капитанов. В 1819 году в Бальге постоянно проживали моряк Вернер, Якоб Блум, Мартин Рентель, шкипер Якоб Корн и капитан корабля Даниел Фирке.
Уроженец Розенберга Готтлиб Маллин и его сын, родившийся в 1793 году в Розенберге, капитан Готтфрид Маллин († Бальга 1849) поселились в Бальге лишь после 1825 года. За ними последовали капитаны Эмиль и Оскар Герлах, Иоганн Кур, который в 1910 году построил дом напротив пожарного депо, а также Рудольф Унру. Капитаны Карл Унру, Адольф Вихерт служили лоцманами в Пиллау, однако после выхода на пенсию вернулись в родную деревню. Карл Вайнрах, брат Гертруды Корн, урожденной Вайнрайх (*17.08.1884 в Бальке - † 18.06.1978 в Берлине) был капитаном и лоцманом в Кенигсберге. Луис Тимм, Хекманн, Эмиль Лемке, Курт Герлах были лоцманами в Пиллау. Другие поселившиеся в Бальге моряки были судовыми механиками и инженерами». Курт Корн (*27.02.1907 – †15.09.1954), учитель средней школы, сын Гертруды Корн и Оскара Корн (главного секретаря почты) сделал большинство картин Бальги.

Хотя Бальга лежит у залива, она никогда не была рыбацкой деревушкой. Только трактирщик по причине своего положения получил в 1536 право рыбачить в заливе в случае необходимости с 15 мешками и небольшим свидетельством для своего стола. В 1559 году это право было расширено: трактирщик мог рыбачить в заливе с 30 мешками, шестью сетями и одним донным неводом. Лишь намного позже моряки в Бальге получили право рыбачить в заливе. Рыбный промысел Бальги не имел постоянного значения. В последние столетия правом рыбалки пользовались согласно указаниям Эрвина Маллинса Артур и Альфред Потрек, Адольф и Франц Клуге, Х. Дик, Густав Блумберг, Ричард Хекман, Артур и Герман Тидман. В последующие годы жены рыбаков носили свежепойманных угрей, судаков, ершей и других рыб по домам жителей Бальги. Их товар высоко ценился в гостиницах, где готовили блюда из рыбы, прежде всего в гостинице Шрёдера.

В середине 19 столетия число обитателей Бальги значительно возросло, так как живописное место привлекало иностранцев, которые здесь находили новую родину. В 1846 году в деревне и поместье Бальга рассчитывалось 65 жилых домов, в 1905 году их было 81, а в 1925 году 86. Перед началом Второй мировой войны там было 96 домов. На составленном жителями Бальги после 1945 года плане показано 91 строение. В их число не включены господский дом, дом крестьян, инспектора или ремесленника, а также дом новой и старой крепости (ранее мельница). Во время 2 мировой войны в еловом лесу появились около двенадцати временных домов для тех, чье жилище разбомбили. Собственниками домов были округ Хайлигенбайль и сельскохозяйственная община Бальга. О семьях Бальги пишет Эрвин Маллин, который с неустанным рвением и большой любовью к своей родине свел вместе многочисленные сведения об истории Бальги и написал: «В последние столетия многие старинные семьи Бальги вымерли. Многие сыны Бальги бродили по городам. К числу старинных семей принадлежали Адлеры, Басмеры, Блёс, Боэм, Дрёзе, Герлах, Хазенпуш, Хиплен, Хёпфнер, Клуге, Корн, Кюн, Леме, Маллин, Мюллер, Ренберг, Рёддер, Замловски, Тешнер, Тиль, Тимм, Тидман, Толкмит, Унру, Вихерт, Вихманн, Циммерманн». Эти семьи нельзя сравнивать со старинными семьями крепостных крестьян, которые поселились в деревнях, основанных Тевтонским орденом столетия назад и с тех пор здесь осели. Развитие Бальги было не похоже на развитие крестьянских деревень. В Бальге крестьянское население могло сформироваться впервые, когда вотчина была расформирована и появилось много пахотных земель.

Образование населения Бальги, структура деревни и растущее число приезжих иностранцев способствовало тому, что нижненемецкие диалекты в Бальге почти полностью вымерли. Перед Второй мировой войной на них говорили лишь некоторые престарелые жители. Молодежь же говорила на верхненемецком диалекте.

Фильмы 1994. Человек эпохи возрождения.

2016-07-09T17:30:00.000+02:00

Название фильма настраивает на какой-нибудь байопик или интеллектуальную драму. Начав его смотреть, выясняешь, что это комедия. А потом... потом понимаешь, что это все-таки драма... и вполне себе эпохи Возрождения.

Билл Рэго, рекламный агент в исполнении уморительного Дэни де Вито, переживает черную полосу в своей жизни. Он теряет семью, вылетает с работы и становится на учет как безработный. Человек с дипломом Принстона. Разумеется, когда армия подает заявку на учителя английского, направление получает он.

"Передо мной каждый день проходят сотни таких же как вы. Если я начну к каждому проникаться сочувствием, от меня ничего не останется."

Его задача - пробудить искру разума у 8 самых тупых новобранцев. Из неблагополучных семей. На гражданке это были их личные проблемы. Но армия испокон веку не рассчитывает на знания и умения пополнения. Не можешь - научим, не хочешь - заставим. Вот Билл и научит - исправит за несколько недель то, что недоработали школа и общество. Как он это сделает - ну, у него диплом, значит он знает.

"Отделение двойное Д - дебильные дуболомы"

Дальнейшее, в общем, предсказуемо. Великая сила искусства сделает из тупиц интеллигентных людей, Билл Рэго решит свои личные проблемы, ученики и учитель проникнутся друг к другу симпатией. В общем, хэппи-энд.

Ну, не очень хэппи, на самом деле. Ведь все это воспитание мыслящих и чувствующих людей из отбросов американского общества затеяно ради одного - научить их убивать. И, возможно, быть убитыми пулей или взрывчаткой. Система же никуда не делась - она продолжает производить двойные дэ и на всех мистеров Рэго не хватит.

«Вся наша образовательная система зашла в тупик. В семьях у детей творится черт знает что. А потом они идут в школу, где учителя получают нищенскую зарплату. Им становится страшно. Они бросают работу, но все равно трясут своими дипломами, которые гроша ломанного не стоят. Потом их воспитанники попадают к нам. «Надежда нации», Билл... Мы катимся ко всем чертям!».

Пенни Маршал вступила в бой за ценности гуманизма и проиграла. Фильм не вызвал интереса у широкой публики и спровоцировал ярость критиков. Как так - искусство должно воспитывать? Что за патриархальщина и ретроградство. Искусство - это игра для избранных, всяким грязным плебеям достаточно дешевых поделок.

Бальга-6. Эмиль Гуттцайт.

2016-07-09T14:30:00.000+02:00

Чиновники главного ведомства Бальги

Крепость Бальга изначально была очень тесно связана с орденом. После 1525 года она стала приобретать все большее значение как часть главного управления Бальги. К нему относились церковные округа Бальга, Бладиау, Хайлигенбайль, Грунау – Альт Пассарге, Вальтерсдорф, Айзенберг, Линденау, Айххольц, Хоэнфюрст, Гермсдорф-Пеллен, Цинтен, Тифензее, Дойч-Тирау и (до 1819) Гуттенфельд с их населенными пунктами. Ведомством управлял глава (Амтсхауптманн), который находился в Бальге.

1. 1525 – 1527 Крафт фон Фестенберг
2. 1527 – 1528 Вольф фон Бюнау
3. 1528 - ? Клаус фон Ауэр
4. ? - 1534 Ганс фон дер Габленц
5. 1535 - ? Якоб фон Дибес
6. 1537 – 1538 Генрих фон Шпарвайн
7. 1538 - ? Мартин фон Эппинген
8. 1538 – 1539 Иобст фон Хенникен
9. 1540 – 1542 Георг фон Каниц
10.1542 - ? Франц фон Бохсен
11.1542 – 1543 Кристоф фон Крейцен
12.1543 - ? Балтасар фон Кёкериц
13.1544 – 1550 Мартин фон Ренцель
14.1550 – 1567 Якоб фон Дибес
15.1568 – 1572 Альбрехт фон Дибес, † 1573
16.1573 – 1583 Мельхиор фон Лендорф, † Маулен 22 марта 1601 г.
17.1583 – 1585 Георг фон Подевельс
18.1585 – 1595 Иоахим фон Белов
19.1595 – 1604 Отто фон дер Грёбен, * 1567, † Йесау 12 апреля 1644 г.
20.1604 – 1607 Мартин фон Валленродт
21.1608 – 1618 Фридрих эрбтрухзес (наследный придворный чин) барон цу Вальдбург, † 3 марта 1624 г.
22.1618 – 1632 Ганс Георг фон Заукен
23.1632 – 1638 Ханс фон Валленродт
24.1640 – 1644 Кристоф фон Трошке
25.1644 – 1645 Йонас Казимир барон цу Ойленбург
26.1645 – 1648 Хеннинг фон Борке, камеральный начальник
27.1649 – 1654 Людвиг фон Ауэр, * 1605, † 13 июня 1655 г.
28.1654 – 1674 Элиас фон Каниц, † 1674
29.1674 – 1683 Георг Фридрих фон Крейцен
30.1683 – 1685 Евстахиус барон цу Хейдек
31.1686 – 1688 Вольф Кристоф эрбтрухзес цу Вальдбург, * 11 февраля 1643 г., † 26 января 1688 г.
32.1688 – 1689 Кристоф фон Теттау, † Бонн 1689 г.
33.1689 – 1691 Дитрих фон Теттау
34.1692 – 1725 Кристоф Арндт фон Рёдер, † 3 августа 1725
35.1725 – 1736 Фридрих Вильгельм фон Девиц, † 1736
36.1736 – 1752 Иоганн Генрих Вильгельм Иобст фон Будденброк

Самым важным служащим после амтсхауптманна был окружной писарь. Он вел записи обо всех приходах и расходах главного ведомства, а также поместья. Здесь пока можно представить только примерный список окружных писарей:
1536 Георг Тило
1585 Филип Хамме
1601 Каспар Шульц, † 1601
1602, 1615 Кристоф Френцель
1636 Иоганн Фабиан Куасс, † в начале 1658 г.
1651 – 1656 Готфрид Гольц, *18 апреля 1618, † в Кенигсберге 31 июля 1678
1669 Георг Генрих Мюлих, он женился в 1669 году на Доротее Хаген, дочери Якоба Х. из Хеннеберга
1676, 1680 Кристоф Ницш
1686 Ганс Альбрехт Паули
1688 Иоганн Шрётель
1697 Микаэл Ханслик
1719 Пауль Павловски

Бальга-5. Эмиль Гуттцайт.

2016-07-09T11:30:00.000+02:00

Земельные угодья располагались вокруг замка. В 1584 году общая площадь двух полей из 19 гуф (земельных наделов) составляла 6 моргенов (= 338 га).

Из точного описания расположения и площади земельных угодий, принадлежавших крепости, составленного в 1636 году, мы узнаем, что было засеяно 28 хуф 17 моргенов 246 рут земли. Это была чистая пахотная земля (эта цифра дается также в 1683 году). Земля была поделена на три поля: поле возле Хоппенбруха, в котором можно было засеять примерно 9 мер хлеба, поле за двором позади Шнекенберга и Волитты, лежащее по эту сторону болота, для которого требовалось примерно 8,5 ластов семян, и большое поле позади Кальхольца, в котором можно было засеять примерно 9,5 ластов семян.

Одно болото величиной 10 хуф между Кальхольцем и Волиттой, для которого требовалось 2 хуфы пшеницы, было очень глубокое и заросло кустарником, который сжигали жители Волитты, так как у них не было другого источника древесины. Это болото не имело большой ценности и часто затоплялось, так что его надо было переплывать. Жителям Волитты и Кальхольца можно было туда загонять скот.

Лангенберг, который сохранил свое имя до сегодняшнего дня, служил для выгона (дорога для скота на пастбище) овец курфюрста и для скота деревни Кальхольц. Согласно Е. Маллиен он включал земли к востоку от Кальхольца и на высоте 25,6 к югу до Плецкеберга, а также к северу от крестьянского двора Артура Шмера «Ланденберга».
Шнекенберг и Линденберг никогда не использовались ни для чего, кроме выпаса скота.

Все приведенные земли и пахотные поля составляли вместе 62 хуфы 25 моргенов 240¾ квадратных рут земли. (1 хуфа вмещает 30 моргенов и в одном моргене было 300 квадратных рутов).

В те века в крепости Бальга не возделывали пшеницу. В 1625, 1674-1676, а также в 1679 годах это пытались делать, но урожай был таким скудным, что от этой идеи снова приходилось отказываться. В 1680 году говорится: так как невозделанная земля понесла в прошлом году убытки от этих зерновых культур, пришлось отказаться от их выращивания. При этом Бальга возглавляла все крепости, не смотря на свои посредственные земельные угодья, площадь которых составляла всего 207 га.

Поля приносили очень хороший доход. Уже во время правления Герцога Альбрехта болота около Бальги осушили.

К концу периода господства Тевтонского ордена Великий магистр Фридрих фон Заксен в 1497 году собрал все подати с Бальги и Бранденбурга для своего двора. В 1503 году он сдал в аренду крепость Бальга тогдашнему комтуру Клаусу фон Баху, который по сведениям Х.Х. Вэхтера «за использование должен был ежегодно выплачивать 400 марок мелкой монетой, кроме того он был обязан ежегодно на два ласта увеличивать количество собираемой ржи. С 1652 по 1654 годы крепость была сдана в аренду Людвигу фон Ауэру.

В конце 17-го века крестьяне, «юридическое положение которых в конце 16 века достигло полного упадка, также испытали экономический кризис». Они едва могли исполнять свои повинности и не были в состоянии нанимать помощников. «Сельское хозяйство на глазах пришло в упадок и к началу 18 века достигло полного кризиса». Великая эпидемия чумы в 1709-1711 годах больно ударила по сельскому населению, которое частично опустилось до положения наемных работников и безземельных крестьян. Появились крупные предприятия, которые поглотили многочисленные крестьянские хозяйства. Это также привело к трансформации вотчин или господских замков. Их сдали в аренду. Арендаторы должны были добиться того, чего не смогли достичь хозяйства, пока ими управляли сеньоры. Экономический упадок вотчин неизбежно должен был привести к восстановлению. Крепость Бальга с 1712 года стала сдаваться в аренду. Арендаторы назывались «амтманны», «амтсраты» или «оберамтманны». Вот их имена, известные сейчас:

1722 – Камеральный управляющий Гензелик
1727 – 1741 Амтсрат Иоганн Готфрид Рамник
1741 – 1750 Амтманн Иоганн Кристоф Реге
1750 – около 1755 Амтманн Кристоф Рейнхольд Гебель
Около 1755 – 1767 Амтсрат Готфрид Эрнст Дёзе, он основал поместье Дёзенбрух в 1769 году в округе Хайлигенбайль
1767 – 1781 Амтсрат Адам Кристиан Кёстер
1781 – 1787 Амтманн Георг Кристиан Кёстер
Около 1790 Амтманн Буш
Около 1811 – 1833 Амтманн Зальцманн († 1833). Он в 1818 году купил несколько рестьянских дворов в Квилиттене, которые стали частью поместья Квилиттен.
1835 – (1849?) Амтманн, с 1844 года Оберамтманн Эдуард Боэм, который овладел поселениями Габдиттен и Гнадентхаль (1841 – 1862). Поместье Квилиттен (1848), Кляйн Редерсдорф (1859 – 1867). В его честь в Кенигсберге названа улица Боэмштрассе.

Ежегодная сумма аренды для крепости Бальга, площадь которой составляла 122 магдебургских хуфов и 14 моргенов, в 1808 году составляла 2563 талеров 16 серебряных грошей. Сюда же относились сборы для крестьян (797 талеров 88 серебряных грошей), винокуренных заводов (75 талеров 51 серебряный грош (10 талеров 9 серебряных грошей), рыболовов залива (236 талеров 10 серебряных грошей) и рыболовов в прудах (268 талеров 24 серебряных гроша), итого 3860 талеров.

После войны в первые десятилетия 19 века прусское государство было вынуждено продать многие королевские поместья. Поместье Бальга было в 1849 году разделено. Остаток имения вместе с крепостью Линденберг приобрела семья из г. Глазов, которая владела им вплоть до своего насильственного переселения в 1945 году.

Шнекенберг, который в 1931 году имел площадь 54 га, отошел семье Нойманн и был с 1931 года собственностью Ричарда Шрёдера (умер в ФРГ в 1956). Петер фон Глазов купил после 1931 года также поместье Линденберг и все его угодья. Поместье досталось общине Фоллендорф. Посаженные в 1858 году в поместье Бальга фруктовые сады площадью примерно 12 моргенов тоже были проданы. Поместье побывало в разных руках. С 1920 по 1926 годы его взял в аренду Зигфрид Воллерманн фон Вальтер Киндер. Затем оно принадлежало Эмилю Блану. В 1931 году поместье Бальга занимало площадь 522 га. Сюда относились 310 га пахотных земель и садов, 83 га сенокосных угодий, 76 га пастбищ, 48 га лесов и 5 га непригодной к обработке земли, территории двора и дорог. Петер фон Глазов держал здесь в том году 50 лошадей, 100 коров (голландской породы), 20 овец и 120 свиней.

Усадьба поместья произошла от «Новой крепости». Дом владельца поместья был построен на месте дома амтманна, который был возведен во второй половине 18 века с полувальмовой крышей и навесом. Неизвестно, были ли несущие стены возведены на месте старых стен замка, но это возможно.

В 1846 году на территории крепости Бальга было 11 жилых зданий, в которых был прописан 301 человек. В 1871 году при поместье было 45 хозяйств с 254 жителями. В 1905 году на территории площадью 823,5 га было 14 жилых домов, 33 семьи и 195 протестантов-жителей. В 1925 году число семей было 41, а число жителей возросло до 231 человека.
За пределами поместья Бальги было в 1849 году четыре крестьянских двора площадью от 20 до 80 моргенов, а также были проданы сенокосные угодья в больших и маленьких земельных участках, так что прежнее поместье разделилось примерно на пятьдесят различных хозяйств.

Гольштейннаш-7. Искусство проиграть.

2016-07-08T19:30:00.000+02:00

Всякое наставление учит, как выигрывать. И ни одно - как красиво проиграть. Сам ли Христиан IX дошел до мысли, что против лома нет приема, или у него были хорошие советчики, но война 1864 года превратилась для Дании в "блицкриг навыворот". Собственно военные действия заняли по совокупности 4 месяца. И то - по большей части немцы сами себя тормозили, не желая радикально менять сложившуюся ситуацию.

Датчане равномерно размазали войска по всей линии укреплений Даневирке. Ультиматум фельдмаршала Врангеля, потребовавшего очистить ее, выполнен не был, и 1 февраля австро-прусские войска перешли границу Шлезвига. Вена и Берлин еще раз заявили, что занимают Шлезвиг только в виде залога исполнения Данией их требований. Впрочем, невинно добавляли они, если король Христиан окажет сопротивление, их намерения могут измениться.

Даневирке со стороны датчан

Когда историки разглагольствуют о бесполезности Даневирке из-за их устарелости, напомним себе, что речь идет не о начале XX века, и даже не о 80-х годах века XIX. И древние ~~как говно мамонта~~ укрепления могли долго сдерживать противника, заставляя платить настоящую цену. Собственно, Врангель это прекрасно понимал, поэтому послал в лобовую атаку на вал австрияков. Пруссаки же должны были перейти по льду длинный и узкий залив Шлей и обрушиться с тыла.

Но пасаран - говорит пруссакам капитан Хертель.

Со льдом у немцев как-то сразу не сложилось. Перейти Шлей датчане не дали, и лобовые атаки австрияков 3-4 февраля были глупостью чистой воды. Но ночью 5 февраля датский главнокомандующий де Меца отступил, не спросив военного министра, и бросив всю тяжелую артиллерию. Через несколько часов, утром 6 февраля, торжествующие пруссаки перешли Шлей... и не нашли противника. Датчане отходили пешком в метель, и только у Занкельмарка австриякам удалось потрепать арьергард. Армия была спасена, де Меца - отправлен в отставку. Новым командующим датчан стал генерал Герлах. Датское войско отошло к позициям у Дюббеля, откуда часть войск перебросили морем в Фредерицию.

Что ж мы, на зимние квартиры?

Тем временем, пока Австрия и Пруссия занимали Шлезвиг, партия "триады" 17-18 февраля собралась в Вюрцбурге. Оттуда неслись угрозы, предложения усилить федеральные войска в Гольштейне, провозгласить Аугустенбургского государем трех герцогств. Вильгельм послал туда генерала Мантейфеля, который быстро объяснил, что так вести себя - не очень разумно. Прусские войска сосредотачивались на границах с Саксонией и Ганновером, и тамошние короли перепугались. Баварский король Максимилиан не испугался. Он умирал.

С этой стороны Бисмарку бояться было нечего. Но вот Александра II грызла совесть. Чтобы успокоить ее, царь предложил Вильгельму добиться от Франца-Иосифа, скажем так, усиления контроля за поляками (то есть - перестать поддерживать повстанцев). Тогда он сможет спокойно смотреть сквозь пальцы на войну в Шлезвиге и принять ее последствия. Генерал Мантейфель полетел в Вену ~~на крыльях любви~~ пулей и намекнул что Наполеон может спровоцировать итальянцев напасть на Венецию. Не будет ли столь любезен ~~многоуважаемый джинн~~ Франц-Иосиф пойти навстречу пожеланиям царя? А за это Пруссия подпишет соглашение о защите его не немецких владений. 29 февраля 1864 года в Галиции ввели осадное положение и конец поляков стал делом недель.

В конце февраля Пруссия и Австрия потребовали от сейма дать им всю полноту гражданской и военной власти в Гольштейне. Крикуны струсили и 3 марта уступили без возражений. Противники Бисмарка сделали свое дело и могли уходить несолоно хлебавши.

Форин офис рассылал объемистые депеши с рассказами о трудной судьбе Христиана IX. Время от времени Пальмерстон в воинственном азарте рвался поразить Прусь, но Виктория угрожала ~~уйти в монастырь мужской~~ отречься, но не посылать флот на войну. Рэсселю оставалось только уговаривать немцев решить дело миром.

Война свелась к мелким стычкам на суше и море. Лишь когда в конце марта было принято решение о созыве конференции в Лондоне, прусско-австрийские войска взялись за укрепления Дюбёлля всерьез. Торговаться удобнее с значимой победой. 18 апреля Дюбёлль был взят, а 25 апреля открылась конференция. 15 дней потратили на обсуждение условий перемирия, а когда перешли к существу дела, немцы с места в карьер отказались признавать договор 1852 года по праву войны. Бейст, представляющий Германский союз, потребовал полного отторжения герцогств от Дании.

Брали прусские солдаты укрепленья Дюбёлля.

Фридрих Фердинанд Бейст, министр-президент Саксонии, впоследствии предсовмин Цислейтании и мининдел Австро-Венгрии

Пруссия и Австрия, делая вид, что идут ему навстречу, согласились 28 мая признать права Аугустенбурга. Но когда Фридрих оказался жутко независимым типом, отказавшимся подчиняться Пруссии, ВНЕЗАПНО на горизонте нарисовались новые старые претенденты - герцог Ольденбургский и принц Фридрих Гессенский. На самом деле Бисмарк тайно подговорил царя выдвинуть кандидатуру Ольденбургского. Нмецкие державы признали теперь права всех претендентов (2-18 июня).

Англия тщетно уговаривала Наполеона унять немцев демонстрацией флага. Но получила в ответ уже знакомые нам требования. Теперь главе Форин офис оставалось только торговаться. Он соглашался отдать Лауэнбург, Гольштейн и южную часть Шлезвига. Но север Шлезвига является датским. Французы предложили провести референдум. Эта мысль была равно неприятна всем монархам великих держав. Отчаявшись, Рэссель предложил передать дело на арбитраж Наполеона III. Ответ немцев был потрясающе издевательским - они согласны, если им предоставляется свобода не подчиниться решению арбитра.

25 июня конференция была прервана и боевые действия возобновились. На этот раз пруссаки решили продемонстрировать, что бывает, когда они воюют по-настоящему. 29 июня начался захват острова Альс. Несмотря на превосходство датского флота, к 1 июля их войскам пришлось покинуть остров - датчане ждали штурма лишь после многодневной бомбардировки. Сюрприз! В Ютландии же 3 июля состоялась последняя битва войны. При Лундбю датский оберлейтенант Бек наглядно убедился, что пуля может и дура, но штык уже не молодец. Ютландия была очищена и 14 июля генерал фон Фалькенштейн расписался в приходской книге Скагена - самой северной точки Ютландского полуострова.

На Альсе все спокойно...

Наполеон III вдруг забеспокоился. Ряд встреч между монархами России, Австрии и Пруссии произошедших между 9 и 23 июня он рассматривал как попытку возрождения Священного союза. Теперь уже французы обратились к Англии с предложением вмешаться, возможно, и вооруженной рукой, в датскую войну. Но Великобритания в июле вновь, в третий раз, отказалась дать ему обязательства помощи и территориальных компенсаций. Она хотела ~~большой, но чистой любви~~, чтобы для нее воевали просто так, без всякой выгоды.

Исход хоть и логичный, но печальный. Светло-голубой - потери Дании. Белый пунктир - современная граница.

Теперь Христиану IX не на кого было рассчитывать и 1 августа король подписал прелиминарный (предварительный) договор, передав герцогства королю Пруссии и императору Австрии. Датчане получили-таки свое национальное государство. С потерей 40% территории и населения, ага. Гольштейн и южный Шлезвиг были потеряны навсегда, северный Шлезвиг с чисто датским населением - на полвека.

Гольштейннаш-6. Как надо готовиться к войне.

2016-07-08T14:42:00.000+02:00

Если вы не пропустили школьные уроки мимо ушей, разглядывая ляжки одноклассницы или играя с соседом в "пять в ряд", то помните, что Бисмарк - реакционный политик. Это означает, что лично ему было в высшей степени плевать на немецкий национализм и голштинских немцев. Но Бисмарк был умным и абсолютно бессовестным человеком. Только немецкий национализм мог подчинить Германию Пруссии - и значит, он будет требовать защиты немецких национальных интересов.

В 1848 году Бисмарк критиковал нападение на Данию, как неоправданное злоупотребление силой, теперь он сам нападет на нее. Он лично договаривался с Христианом Августом Аугустенбургским об отказе от прав наследования, а теперь делал вид, что поддерживает претензии его сына. Для него и Дания и Гольштейн были лишь первых ходом игры объединения Германии под прусским скипетром. Никакой самостоятельной ценности данный вопрос не имел.

И Бисмарк такой молодой...

Разумеется, Пруссия при том ни в коем случае не должна была играть ведущую партию. Ее вмешательство должно было выглядеть вынужденной мерой. Тараном должны были выступить его противники, так называемая "Триада" - Бейст, Пфордтен и Дальвик, - политики второстепенных немецких государств. В их расчетах новое государство из Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга, возглавляемое Фридрихом Аугустенбургским, позволяло создать коалицию, противостоящую Пруссии и Австрии.

Главной работой Бисмарка была дипломатическая изоляция Дании. Ключевым моментом - обеспечение нейтралитета России. Без этого все предприятие превращалось в сизифов труд. Пруссии "помогли" поляки. Вспыхнувшее восстание поддержали Франция, Англия и Австрия. Пруссия же 8 февраля 1863 года подписала конвенцию Альвенслебена по которой обязывалась не только не поддерживать в какой-либо форме поляков, но и активно сотрудничать в их подавлении. И даже разрешала российский войскам при необходимости преследовать их на собственной территории.

Александр II был крайне благодарен Пруссии, вся же остальная Европа ее осудила за вмешательство во внутрироссийские дела. Но всерьез давить на Бисмарка так и не решилась, ограничившись громкими словесами. Вена, Париж и Лондон делали вид, что раз конвенция не ратифицирована, то ее как бы и нет, а что Берлин ее скрупулезно выполняет - какие есть ваши доказательства.

С Францией Бисмарку было ручкаться опасно - немецкие патриоты не поняли бы. Поэтому он предпочел просто выждать, когда Лондон с Веной оскорбят "выскочку" Наполеона III. И не ошибся. В то время, как император, подстрекаемый общественным мнением, пытался надавить на своего вчерашнего союзника и защитить поляков, Англия и Австрия раз за разом подставляли его, не желая идти на серьезные меры.

Англия, несмотря на пропрусские симпатии королевы Виктории была всерьез озабочена датскими делами. Но вот чего она совершенно точно не хотела - так это воевать в одиночку. Поэтому ее надо было осторожненько водить за нос, помахивая морковкой компромиссов.

Австрия... Ну, Австрии отводилась особая роль. Она не могла не участвовать в войне против Дании - это грозило потерей авторитета у немцев. И она попытается отнять у Пруссии плоды заслуженных побед. Это ясно, как бином Ньютона. И вот тогда... Тогда ей предстоит заплатить по счетам сполна. Собственно, для этого Бисмарк и затевал весь сыр-бор.

Датчане попытались пойти на крайнюю меру - сбросить Гольштейн и Лауэнбург, как хвост ящерицы. Фридрих VII 30 марта 1863 предоставил им отдельную конституцию, с полной автономией и без какой либо связи с собственно Данией. Но, за что боролись - на то и напоролись. Датчане хотели единства монархии - они получили его в качестве ОБЯЗАТЕЛЬНОГО условия, ага. И теперь немцы, протестовавшие раньше против общей конституции, ТРЕБОВАЛИ ее. Они хотели теперь всю Данию целиком, со всеми потрохами. 9 июля франкфуртский сейм потребовал от Фридриха подчинения, угрожая карательными мерами.

В первой половине ноября, убедившись, что Франция с Англией ~~разосрались в дым~~ коалиции никак не сформируют, Бисмарк заявил что он больше не сможет сдерживать законные требования германского патриотизма (Не, ну какой совершенный наглец), что сейм на британское посредничество не согласен, и карательные меры больше нельзя откладывать.

В этот самый момент Фридрих VII скончался 15 ноября. Христиан IX поспешил подтвердить автономию Гольштейна с Лауэнбургом и обнародовать 18 ноября общую для Дании и Шлезвига конституцию. Вся Германия взорвалась. Фридрих Аугустенбургский потребовал себе Гольштейн, Лауэнбург и Щлезвиг. Федеральные войска двинулись к герцогствам. Карл XV шведский, собиравшийся при жизни Фридриха вступить в войну, хранил гробовое молчание. Не в последнюю очередь из-за угрозы российского вмешательства.

Наполеон, обозленный на Англию, считал, что немцы, в принципе, правы, защищая национальные интересы. Кроме того, ему нравилась мысль о еще одном крупном второстепенном государстве в Германии. В ответ на письмо Аугустенбурга император сказал. что датский король, возможно, и неправ.

Британского же премьера Рэсселя Бисмарк развел как младенца. Учитесь, сынки. Итак, применение санкций германским союзом к Христиану доказывает, что его права не только не ущемляют, но, напротив, признают. Ведь применение силы по федеральному акту возможно именно потому, что датский король - член Германского союза и законный глава Гольштейна. Так что Фридриху Аугустенбургскому ничего не светит, можете не волноваться (Чистая правда!!! Больно он Пруссии нужен). И вообще, Пруссия и Австрия уважают Лондонский договор и именно выступают в защиту целостности и единства датской монархии.

Фридрих Аугустенбургский

В итоге Рэссель же и побудил Христиана сначала отменить мартовскую декларацию 4 декабря, а потом, во избежание осложнений, не оказывать сопротивления германским войскам. Так что 21 декабря саксонские и ганноверские отряды начали оккупацию Гольштейна без единого выстрела.

Теперь Пруссия собиралась совместно с Австрией, но без войск союза, занять Шлезвиг. На каком основании? Ну, в качестве залога того, что Христиан отменит конституцию. Что говорите? В международном праве залогов не предусмотрено. Экая незадача. А вы посмотрите на этого смутьяна Аугустенбургского. Видите, как его чествуют при второстепенных немецких дворах в качестве правителя герцогств? А еще он ~~называл вас земляным червяком~~ обращался за помощью к Наполенону. Это заговор! Они хотят организовать новый Рейнский союз и провести границу Франции по Рейну! Только Пруссия и Австрия стоят на страже существующего порядка! Они защитят от революционных посягательств и сохранят целостность датской монархии!

Тут терпение англичан лопнуло. Рэссель срочно начал склонять Францию к созыву конференции по герцогствам. Вот тут Наполеон и отыгрался за все унижения и подставы. 4 января 1864 года он обратился к немецким дворам с циркулярной нотой, из которой следовало что Лондонский договор Франция считает отныне простой бумажкой. Фактически, Бисмарк получил отмашку на оккупацию.

В общем-то подобного исхода он и ждал, поскольку еще 27 декабря Пруссия и Австрия предложили сейму поручить им оккупацию Шлезвига. Отказ сейма был проигнорирован и 14 января обе державы, в качестве гарантов целостности датской монархии (Гусары, молчать!), взяли на себя роль Германского союза в деле защиты его прав в Шлезвиге. Датскому королю в 48 часов предписывалось отменить конституцию 18 ноября, и ввиду его отказа, австро-прусские войска под командованием "папы" Врангеля приготовились к нападению.

Совсем потерявший голову лорд Джон Рэссель запросил 21 января вооруженного содействия Франции для предотвращения войны. В ответ Наполеон заявил, что ему нужны гарантии военной помощи Великобритании и выгоды пропорциональные риску, котором он подвергнется. До Англии-то Пруссия все равно не дотянется, а Франция - вот она, рядом. С точки зрения англичан, ~~на это они пойтить не могли~~ они не настолько были заинтересованы в Дании. Ну, значит, не получается!

Первая из войн Бисмарка и вторая война за герцогства началась.
<

Гольштейннаш-5. Горький хлеб победителя.

2016-07-05T19:30:00.000+02:00

Фридрих VI сражался на стороне Наполеона. У него отобрали Норвегию, но вмешиваться в дела престолонаследия и государственного устройства Дании никто не собирался. Фридрих VII был несправедливо обиженной жертвой за которую ~~вписались смотрящие~~ вступились великие державы - и он не решал ничего.

Прежде всего, признавать наследником гессенского кронпринца никто не собирался. Датскому королю популярно объяснили, что великие державы постановили - право наследования должно быть в герцогствах и Дании единым. В герцогствах действует салический закон, значит, наследники по женской линии отпадают. Что значит, почему бы не взять датский закон за основу? Сказано - гольштейнский, значит, гольштейнский.

Николай I, как глава Готторпской ветви, отрекся в июне 1851 года от наследственных прав за себя и герцога Ольденбургского. Получалось, что наследником становился герцог Аугустенбургский, мятежник, которого король со всей семьей исключил из числа амнистированных в 1851-52 годах. Но лишить его прав наследования Фридрих уже не мог. Ну мятежник, что такого, мало ли таких случаев в истории владетельных домов Европы. Пришлось выкупать при посредничестве русского царя отказ от прав за 2250000 прусских талеров (6000000 крон).

Христиан Август, герцог Аугустенбургский

В итоге наследником стал уже знакомый нам неподписант Христиан Глюксбургский, протежируемый Российским императорским домом. 8 мая 1852 года в Лондоне Англия, Франция, Россия, Пруссия, Австрия, Швеция и Дания подписали протокол, согласно которому целостность датской монархии провозглашалась "всеевропейской потребностью и нерушимым принципом". Для этого герцогства должны находиться с Данией в личной унии и иметь общий порядок наследования. Наследником объявлялся Христиан Глюксбургский.

Христиан Глюксбург, будущий король Дании и будущий тесть Александра III

31 июля 1853 года датский Ригсдаг и Фридрих VII официально приняли соответствующий закон. Впрочем, для того чтобы датский парламент ратифицировал Лондонский протокол, Фридриху пришлось дважды его распустить и сменить министерство.

Но от Дании требовалось не только привести в порядок порядок престолонаследия. Конституция 1849 года была для России и Австрии чересчур уж либеральной. Поэтому премьер-министр Австрии Шварценберг надавил на Фридриха, потребовав общую для всех владений конституцию в более консервативном духе. 28 января 1852 король издал соответствующую декларацию. Датский народ с огорчением ~~почесал затылок~~ задался вопросом - за что же мы боролись?

Король предоставил проекты конституций Шлезвига и Гольштейна сословным собраниям герцогств. Те имели серьезные возражения, но король проигнорировал их и ввел в действие конституцию Шлезвига 15 февраля 1854, Гольштейна - 11 июня. Но главные баталии разгорелись в Дании. Попытка продавить общую конституцию 26 июля 1854 с опорой на ультраконсервативное министерство провалилось. Она только усилила оппозицию на выборах, и пришлось вводить более либеральное правительство, чтобы конституцию таки приняли в парламенте.

2 октября 1855 года была принято уже более либеральная общая конституция для всех частей монархии. Но герцогства опять оказались недовольны - они считали что она, во-первых ущемляет их права, во-вторых, не была представлена им для утверждения. Тут уж я не могу охарактеризовать немцев иначе как ССЗБ - лучшие условия для немцев, чем по этой конституции, вряд ли бы кто дал.

Пруссия и Австрия тут же поддержали требования немцев, вскоре и Франкфуртский союзный сейм заявил, что в той части, которая касается Голштинии и Лауэнбурга, общая конституция 1855 года противоречит основам союзного государственного права. Фридрих тщетно пытался договориться с Пруссией и Австрией - для них общая конституция была средством подчинения собственно Дании немецким интересам.

Пытаясь спастись, король передал в ноябре 1857 вопрос на рассмотрение Франкфуртского союзного сейма, который в феврале 1858 года отменил действие конституции для Гольштейна и Лауэнбурга. Попытки Фридриха VII протестовать были в буквальном смысле встречены в штыки - в мае ему пригрозили карательными мерами германских союзных сил.
Франция и Россия советовали ему уступить, старшая дочь королевы Виктории недавно вышла замуж за прусского принца Фридриха. Несчастный ~~фраер~~ победитель вынужден был подчиниться и объявить 15 июля о приостановлении действия общей конституции в Гольштейне.

Виктория Саксен-Кобург-Готская, будущая императрица Германии. Именно с ее свадьбы начал победное шествие по миру марш Мендельсона.

Но сейму этого было мало, он требовал полной ее отмены, а также отмены конституций Гольштейна и Лауэнбурга. 6 ноября 1858 года король выполнил и это требование. 23 декабря карательные меры против Дании были отменены. Общий итог - Датская находилась в состоянии конституционного хаоса, причем заботливо поддерживаемого извне. 8 марта 1860 с подначки прусского кабинета франкфуртский сейм потребовал представлять на утверждение собраний Гольштейна и Лауэнбурга уже ЛЮБЫЕ общие для монархии законы.

Через год на прусский престол вступил (2 января 1861) Вильгельм I, сразу же занявший по отношению к Дании угрожающую позицию. По его инициативе сейм в феврале потребовал от Фридриха VII исполнить требование о утверждении любых законов сеймами герцогств. В противном случае будут применены военные меры. Разумеется, король подчинился, и, разумеется, это ему не помогло. Только больше раззадорило хищников.

Коронация Вильгельма в Кёнигсберге 18 октября 1861 - последняя в городе, кстати.

В августе 1862 Германия потребовала распустить ригсрад, представить новый проект конституции на утверждение Шлезвигскому, Гольштейнскому и Лауэнбургскому собраниям, отменить пропорциональность числа депутатов численности населения и сделать министерство ответственным не только перед копенгагенскими, но и перед парламентами трех герцогств. Если называть вещи своими именами, речь шла о подчинении Дании немцам.

Что характерно, датчане так и не поняли до самого конца, что они сотворили со своим королевством. Им даже в голову не пришло, что единственное средство спастись - любой ценой перетащить голштинских немцев на свою сторону. Вместо этого они смотрели на немцев, как на подлых предателей и рассчитывали взять их к ногтю. Наивные гренландские юноши, ага!

Между тем, 24 сентября 1862 года председателем совета министров Пруссии стал Отто-Эдуард-Леопольд фон Бисмарк-Шенхаузен. Пруссия вышла из ~~сумрака~~ внешнеполитической апатии и горела желанием отомстить, страшно отомстить за ольмюцское унижение. Угадайте, кому уготована роль первой жертвы.

Гольштейннаш-4. Фридрих-Вильгельм сливает Гольштейн.

2016-07-05T16:30:00.000+02:00

"Война есть продолжение политики иными средствами". Эту расхожую слегка переделанную цитату Клаузевица не поминает только ленивый. Понимает же ее явное меньшинство.

Читатель любит большие войны, взмахом меча рассекающие гордиев узел противоречий. Скучные переговоры, договоры, протоколы, ноты, конференции пролистываются не глядя. Скорее туда, где в грохоте и дыму сражений происходит самое главное.

Потом его призывают в военкомат, бреют, вручают винтовку и везут к линии фронта - умирать за ~~свободу и демократию~~ царя и отечество. И невдомек бедному олуху, что долгие марши и кровпролитные схватки, стоны раненых и лагеря военопленных, грязные окопы и красивые аксельбанты - лишь ставки вежливых людей в хороших костюмах, сыто и уютно обсуждающих, кому что достанется.

Война в Шлезвиге как раз прекрасно иллюстрирует эту немудрящую истину. В основных чертах будущее Шлезвига и Гольштейна было определено на Лондонской конференции в октябре 1848 года. Все последующие кампании, с победами то одной, то другой стороны, с кровью и гноем, маршами, осадами и битвами - в принципе не могли изменить позиции Англии и России. Дания и Пруссия нарабатывали политические очки, население же герцогств, чья судьба УЖЕ была решена, сражалось ради химер и иллюзий.

К весне 1849 года обе стороны усилили свои армии. 22 февраля Дания уведомила Германский союз, что перемирие заканчивается в назначенный срок. 3 апреля датский генерал Бюлов начал наступление в Шлезвиг. После нескольких побед над шлезвиг-голштинской армией он был разбит в битве у Кольдинга прусским генералом Бонином и осажден в крепости Фридериция.

Победа датчан под Фредерицией.

В ночь на 6 июля датчане разили осаждающие Фредерицию войска. Армия генерала Притвица сосредотачивалась к вторжению в Ютландию. Но прусский король под давлением Николая I уже принял решение - сливать Гольштейн. 10 апреля 1849 года было подписано перемирие. Северную часть Шлезвига занимали шведские войска, южную - прусские. Управление Шлезвигом вели назначенные Данией и Пруссией чиновники управление Гольштейном - назначенный Германским союзом штатгальтер.

Датские солдаты возвращаются в Копенгаген. 1849

Хрен с ней - национальной гордостью. Папка живой.

Перемирие продлилось год. Тем временем революции в Европе закончились, великие державы урегулировали противоречия, и совместно надавили на Пруссию. 2 июля 1850 года Фридрих-Вильгельм вынужден был капитулировать. От имени Германского союза он подписал с Данией Берлинский мир. Прусский король соглашался на установление общего порядка престолонаследия в Дании и герцогствах. Прусские войска должны были покинуть Шлезвиг. Граница между Германским союзом и собственно датскими владениями подлежала определению особой комиссией. Временное правительство должно было сложить оружие. Если Шлезвиг-Гольштейнская армия продолжит сопротивляться в Гольштейне, датский король может потребовать помощи Германии, а если та проигнорирует его призыв - сам подавить мятежников.

Втайне Фридрих-Вильгельм снабжал голштинскую армию оружие и деньгами, и даже возглавлял ее отставной прусский генерал Карл Вильгельм фон Виллисен. 13 июля он начал наступление в Шлезвиг, но потерпел поражение от датчан при Идштедте 25 июля. У границы Гольштейна датские войска остановились и Фридрих VII затребовал помощи Германского союза. Сейм согласился, но Пруссия сообщила, что тогда она выступит против войск Союза. Германия оказалась на грани войны.

21 октября сейм предписал войскам Союза начать карательную операцию в Гольштейне. В конце октября из Варшавы вернулись прусский премьер-министр Бранденбург и кронпринц Вильгельм с неутешительными вестями. Царь ясно, в угрожающем тоне, перед лицом императора Франца-Иосифа сообщил, что поддержит Австрию. Вступить в союз с Французской республикой Фридрих-Вильгельм не решился и 3 ноября отказался от навязанной им мелким князьям Ограниченной унии. 21 ноября перед прусским парламентом хвастливо заявил, что будет бороться против Автсрии с оружием в руках.

В ответ Австрия выставила оскорбительно резкий ультиматум сроком в 48 часов. Струсивший Фридрих-Вильгельм тут же слил всех и вся. 29 ноября в Ольмюце ~~угодливо виляя хвостиком~~ он обязался сотрудничать при выполнении предписаний Германского союза в Гольштейне. Прусские войска помогали армии Союза разоружать гольштейнсмкую армию. 31 марта 1851 года та прекратила свое существование. Гольштейн заняли датские войска. Чиновники и офицеры временного правительства бежали из страны.

Памятник героическим датским "победителям" в Фридериции

Дания торжествовала победу. Стоили ли три года войны того - вот вопрос. Учитывая то, что публичное унижение великой державы - повод скорей для беспокойства, чем для радости. А также то, что суверенитет датской монархии отныне стал фикцией. В чем датчанам предстояло вскоре убедиться.

Гольштейннаш-3. Мировое сообщество осуждает агрессию.

2016-07-05T13:30:00.000+02:00

Для Дании, как и для всех остальных, вмешательство Пруссии в конфликт было громом среди ясного неба. Мы привыкли воспринимать Пруссию, как безусловную военную угрозу. Но в период 1816-1840 годов Королевство Пруссия рассматривалось скорее в качестве внешнеполитического бесплатного приложения к австрийской политике. Четверть века немецкие патриоты взывали к Пруссии, как силе которая может и должна противостоять Австрии и партикуляризму (утверждению неограниченной власти мелких немецких монархов). А Пруссия под чутким австрийским руководством беспощадно их давила.

Героические датчане торжествуют победу при Бау... они еще не знают

За Данию до Эйдера! Призывники идут в армию

Дедушки из резерва едут на фронт. Благодарное население поит их водой.

Датчане могли ожидать от прусских войск подавления немецких революционеров, но уж никак не помощи им и неспровоцированной агрессии против соседней монархии. Sancta simplicitas! Цоллферейн (таможенный союз под прусской гегемонией) остро нуждался в новых портах на Северном и Балтийском морях.

Король Фридрих-Вильгельм IV, романтик на троне

Ход военных действий для обычного читателя особого интереса не представляет. Ну что Тузик может сделать с грелкой? Вот это самое... К маю была оккупирована уже и датская Ютландия. Дания "до Эйдера" свелась к островам. Датский флот был настолько же сильнее прусского, насколько прусская армия - сильнее датской, и о переправе на них мечтать не приходилось.

Эй, вы с какого раёна? Черт, не фартануло! Пруссаки громят датчан под Шлезвигом

Раненые датчане

Дипломатически же прусская кампания была проведена совершенно без подготовки, что тут же отравило вкус побед. Швеция и Англия, которым вовсе не улыбалось иметь в проливах вместо слабой Дании сильную Пруссию, потребовали очистить Ютландию. Врангелю 25 мая пришлось тремя колоннами отойти в Шлезвиг.

Европа с нами! Героические датчане громят отходящих пруссаков под Дюббёлем

Воспрявшие духом датчане ~~с криками "ща мы им наваляем"~~ атаковали отступающие прусские войска, и даже имели кое-какие успехи, но быстро получили ~~с вертушки по щщам~~ отпор и поспешно вернулись туда, где их защищало мировое общественное мнение. На Пруссию теперь давили все великие державы. Англия угрожала послать свой флот, Николай I намекал, что он, как старший в готторпской ветви, может и вступить в конфликт, в августе подключилась Франция. Даже Австрия втайне поддерживала датчан.

Фридрих-Вильгельм IV приказал войскам очистить герцогства, но генерал Врангель заявил, что вообще-то он тут от имени и по поручению Германского Союза, поэтому ну никак не может выполнить приказ своего короля. Вот пусть союзный сейм утвердит договор, и он тут же отведет войска. Датчане не согласились и прервали переговоры. Эти прусские генералы все такие недисциплинированные, просто ужас. Приказ короля для них ничего не значит.

"Папа Врангель", между прочим, тот который башня "Врангель" в Калининграде

Перед лицом угрозы со стороны всех великих держав Фридрих-Вильгельм ~~зассал~~ вынужден был подписать семимесячное перемирие в Мальмё от 26 августа. Все принятые временным правительством законы отменялись само оно распускалось. Новое правительство формировалось из 2 министров со стороны Дании и 2 - назначенных Фридрихом-Вильгельмом. Председатель назначается ими совместно. Пленные и политзаключенные освобождаются, блокада прекращается, захваченные призы отпускаются. Боевые действия прекращаются, датские и немецкие войска покидают герцогства. Гольштейн может сохранить свою армию, армия Шлезвига распускается и формируется заново только из местных уроженцев.

Фридрих-Вильгельм продолжал тянуть время. Договор был послан на утверждение во Франкфурт. Парламент сначала яростно отверг его 5 сентября, но затем, понимая, что деваться некуда, ратифицировал 16 сентября. Это решение вызвало восстание 18 сентября в Франкфурте. Патриоты обвиняли Национальное Собрание в предательстве немецких интересов и тому пришлось вызвать на подмогу прусские войска. Германские патриоты в очередной раз не поняли друг друга. Недовольные рассеялись вдоль Рейна и прусские войска по просьбе Учредительного собрания отлавливали банды патриотов. Картина маслом.

Непослушный генерал Врангель вернулся в Берлин и получил верховное командование в Бранденбурге и пост губернатора Берлина. За невыполнение приказов, конечно.

Зачем же Фридрих-Вильгельм так рисковал и тянул время? Естественно, чтобы привести в порядок Шлезвиг-Гольштейнскую армию. В июле она была реорганизована под руководством прусских офицеров, а в сентябре была введена всеобщая воинская повинность. 22 октября временное правительство передало власть так называемому совместному правительству.

Совместное датско-прусское правительство герцогств. Слева направо: Александр Фридрих Вильгельм Пройссер, Адольф фон Мольтке, Теодор граф фон Ревентлов, Пауль Иоганн Фридрих Бойзен, Йозиас Фридрих Эрдманн фон Гейнце

Зима перевела конфликт в холодную фазу, немцы и датчане ждали следующей весны.

Гольштейннаш-2. Демократы и сепаратисты.

2016-07-05T10:30:00.000+02:00

Итак, король Христиан VIII, стремясь сохранить абсолютную монархию, переключил внимание датских национал-либералов с вопроса либерального, на вопрос национальный. В итоге ему самому пришлось приступить к составлению конституции, чтобы найти в датчанах опору против шлезвигских и голштинских немцев.

Рассмотрение конституции на Государственном совете было запланировано 10 января 1848 года но по понятным причинам не состоялось. Вступившего на престол сына и наследника Фридриха VII снова осаждали с требованиями теперь уже не просто конституции, а конституции в эйдердатском духе ("Дания до Эйдера"). То есть, присоединяющей к Дании Шлезвиг и отсоединяющей Гольштейн с Лауэнбургом.

28 января (через неделю после смерти отца) Фридрих издал конституционный рескрипт. 52 представителя со всех концов королевства должны были разработать проект перехода к конституционной либеральной монархии. Часть из них должна была избираться сословными собраниями, часть - назначаться королем, университетами, духовенством и рыцарством. Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург имели в совокупности столько же мест, сколько и королевство Дания.

Фридрих VII

Датчанам это очень не понравилось. С их точки зрения, поскольку датчан в королевстве больше, чем немцев, то этот указ ущемляет их права. Если бы все случилось парой лет раньше или парой лет позже, возможно Дания и Гольштейн и сегодня составляли бы одно государство.

Но 24 февраля парижане выгнали на мороз короля-гражданина и провозгласили республику. Весна народов началась. Революция, которую так долго пытались предотвратить монархи, в считанные недели охватила весь центр Европы.

Казалось, что к Дании это не имеет отношения - король и так вот-вот дарует ей конституцию. Массовое собрание 11 марта национал-либералов в крупнейшем зале Копенгагена - театре-казино Амалиегаде, на предмет объединения Дании со Шлезвигом, проходило вполне мирно. Ничто не предвещало беды. Но подъемы и спады революций подчиняются своим, не до конца понятным нам законам. Одно неосторожное движение - и на полях Шлезвига заговорили пушки вместо перьев.

18 марта в Рендсбурге собралось объединенное заседание шлезвигского и гольштейнского сословных представительств. Оно должно было обсудить конституционные планы короля. Там же немецкие либералы устроили свое массовое собрание. Зная о требованиях датских националистов, депутаты решили перестраховаться. К королю отправили пять человек со своими конституционными требованиями, в том числе - включения Шлезвига в Германский союз и создания шлезвиг-голштинской народной армии под руководством собственных офицеров.

Утром 20 марта слухи о происходящем привез в Копенгаген пароход "Копенгаген". Но то ли команда оказалась в политике ~~не копенгаген~~ слабо ориентирующейся ~~после энной кружки грога в портовом кабаке~~, то ли Орла Леман, лидер датских националистов, был дурак (что вряд ли, человек таки дружил с Эрстедами - физиком и ботаником), то ли у датских националистов чесались руки ~~набить москалям морду~~ взять власть в свои руки (к чему я более всего и склоняюсь). В общем, заседавшие в казино-театре либералы интерпретировали все в том духе, что немцы подняли сепаратистский мятеж.

Ну ведь каждому ~~рукопожатному~~ непредубежденному человеку ясно как божий день, что если датские националисты собираются и требуют присоединить Шлезвиг к Дании - то это восстановление исторической справедливости, а если немцы требуют включить его в Германский союз - то это ~~фашизм и империализм~~ посягательство на целостность государства. Правда ведь?

К национал-либералам присоединились консерваторы, единогласно осудили нелояльность немцев, их мятеж против короля и выработали под руководством Лемана пять пунктов:
1) Король не должен признавать Шлезвиг-Голштинскую конституцию, так как это ущемляет его права в Шлезвиге.
2) Датский народ гарантирует королю любую поддержку в защите датского суверенитета, включая Шлезвиг.
3) Институциональным обеспечением объединения Дании и Шлезвига должна стать единая датская конституция.
4) Автономия Дании и Шлезвига в рамках объединенного государства должна обеспечиваться наличием региональных ландтагов и администраций.
5) Правительство должно быть сформировано из людей деятельных и патриотичных.

Тем временем во дворце с полудня заседал Тайный Совет под председательством короля. На нем было принято решение о всеобщей мобилизации. Для того, чтобы не спровоцировать обострения ситуации, она открыто не объявлялась, соответствующие предписания направлялись чиновникам на местах. Голштинские полки, подозреваемые в нелояльности, мобилизовывать не стали.

21 марта, в полдень, к королевскому дворцу подошла толпа в 15-20 тысяч человек с требованием назначить новое правительство и подтвердить приверженность эйдердатской политике. Уговаривать короля взялся его друг детства, будущий министр юстиции Карл Эмиль Барденфлет. В 14.00 Фридрих уступил давлению и распустил канцелярию (правительство) Поуля Христиана Штеманна, управляющую Данией с 1827 года. На следующий день Данией управлял уже кабинет министров Адама Вильгельма Мольтке в который вошли и национал-либералы, в том числе (без портфеля) Орла Леман.

Верноподданные датчане идут ~~умолять на коленях~~ требовать смены правительства.

"Великая бескровная" революция в Дании состоялась. Сходившая на берег с парохода "Шкирнер" делегация голштинских депутатов уже безнадежно опоздала. Король дал им аудиенцию на следующий же день, 23 марта, и отверг все требования, заявив что Гольштейн может иметь свою конституцию, но Шлезвиг и Дания будут иметь общую. Тем же вечером "Шкирнер" отошел обратно в Киль. Слухи же опять летели быстрее.

23 марта в Киле вспыхнуло восстание, с которым датчане героически боролись уже 3 дня. По городу распространился слух, что король захвачен толпой и ничего не решает. Горожане и солдаты надевали черно-красно-желтые кокарды в знак немецкого единства. Городское ополчение и примкнувшие к нему солдаты заняли арсенал в манеже замка. Винтовки были вывезены на рынок, куда пригласили спортсменов и студентов - вооружаться и записываться в ополчение. Власти и военные сложили свои полномочия без всякого сопротивления (а кто бы сомневался). Леволибералы и демократы собрались в зале заседаний ратуши, где, несмотря на понятную бессвязность их выступлений, договорились о создании временного правительства.

Восстание в Киле

Тем временем будущие члены этого правительства собрались в доме адвоката Баргума на Гольштейнской улице. Это были умеренные оппозиционеры - адвокат Вильгельм Хартвиг Безелер, предводитель дворянской оппозиции граф Фридрих фон Ревентлоу и пользующийся влиянием в армии принц Фридрих фон Нёр. Посредником между левыми либералами в ратуше и умеренными либералами в доме Баргума стал банкир доктор Вильгельм Альманн.

Поздним вечером Безелер появился в ратуше, чтобы утвердить состав временного правительства. В него вошло каждой твари по паре - от национал-либералов президент Безелер и министр юстиции Юрген Бремер, от радикальных либералов - министр торговли, почт и налогов Мартин Торсен Шмидт и министр без портфеля Теодор Ольсхаузен, от консерваторов - министр иностранных дел граф фон Ревентлоу и военный министр принц фон Нёр.

Временное правительство: слева направо - Бремер, Рефентлоу, Ольсхаузен, фон Нёр, Шмидт. В центре Безелер.

Заполночь под звон колоколов кирхи святого Николая Безелер зачитал горожанам из дверей ратуши прокламацию. В ней сообщалось, что суверен более не свободен и страна осталась без правительства. Для поддержания правопорядка временное правительство до освобождения датского короля принимает государственную власть и заявляет „Мы не хотим терпеть отдачу немецкой страны на разграбление датчан... Мы полностью присоединимся к делу единой и свободной Германии.“

Чтение прокламации о создании временного правительства

Отныне ~~антитеррористическая операция~~ гражданская война в Шлезвиг-Гольштейне стала неизбежной. Немцы прекрасно отдавали себе в этом отчет и уже утром 24 марта солдаты кильского гарнизона и 50 добровольцев под командованием принца фон Нёр выехали на поезде в Рендсбург - сильнейшую крепость герцогств. Железная дорога проходила через внешний крепостной обвод, поэтому люди принца смогли сразу занять ворота. Выманив гарнизон пожарным колоколом, им предложили ему свободу выбора - уезжать или служить дальше. Почти все солдаты предпочли служить в шлезвиг-гольштейнской армии, а офицеры - отбыть в Данию. В последующие дни солдаты и унтер-офицеры большинства размещенных в герцогствах частей предпочли служить герцогствам. Офицеров же осталось 65. 94 предпочли служить Дании. Нехватка офицеров стала отныне вечной проблемой шлезвиг-гольштейнской армии до самого ее конца.

Войска Шлезвиг-Гольштейна начали двигаться на север. 31 марта временное правительство призвало датское население северного Шлезвига определиться с их государственной принадлежностью. Оптимисты, ~~твою мать~~ однако. Как раз в этот момент датские войска под командованием генерала Ганса Хедеманна высадились к востоку от только что занятого шлезвигским генералом Кроном Фленсбурга. Опасаясь окружения, Крон попытался уйти из города но 9 апреля утром датчане атаковали. Шлезвиг-гольштейнская армия потерпела поражение, и начала отступать к Рендсбургу. Датчане заняли большую часть Шлезвига. Казалось, победа уже близка, дело немцев проиграно.

Битва при Бау. Красные - датчане, синие - шлезвигцы.

Но тремя днями ранее, 6 апреля 1848 года, без объявления войны, прусские войска под командованием генерала Врангеля перешли голштинскую границу. Ситуация начала напоминать анекдот об охотнике и медвежонке.

Бабушкааааа!!!

Бальга-4. Эмиль Гуттцайт

2016-07-04T19:30:00.000+02:00

На всякий случай напоминаю, что данное произведение историка и краеведа, вопреки обыкновению, переведено не мной, а сайтом www.balga.de
Форт, вотчина и усадьба

В замке Бальга во время господства ордена жило множество людей: рыцари ордена, священники, сержанты, наемные работники и прислуга. Как правило, здесь также жили нотариусы, писари и переводчики. Сюда часто приезжали гости. В 1437 году в Бальге жили 36 монахов ордена, а в 1508 году в замке насчитывалось уже 50 человек. Обо всех них нужно было заботиться. За это отвечали повара, кладовщики, рыбаки, сапожники, мельники, скотоводы и так называемые фирмариенмейстеры (врачи).

Комтурство (административная единица рыцарского ордена) снабжало крепость хлебом, гусями, курами, рыбой, медом, воском и т.д., так что в крепости были запасы продовольствия, а также оружия и военной техники. «Комтурам (командирам) поручили хранить запас продовольствия на два года, чтобы иметь резерв на случай нужды».
Руководители ордена получали многие продукты из собственного хозяйства, ведь в каждом замке был свой хозяйственный двор. Он располагался в защищенной области рядом с замком. Здесь держали лошадей, крупный рогатый скот, овец, свиней, а также часто держали пчел. Хозяйственным двором заведовал «хофманн» (дворецкий), о существовании которого в Бальге говорится, начиная с 1408 года. В 1423 году это был Генрих Штеренберг. Он руководил, прежде всего, полевыми работами, а «хофмутер» (дворецкая), в большинстве случаев его жена, руководила скотным двором. Поэтому ее также называли скотницей. Примерно в 1400 году растениеводство для ордена стало важнее, чем скотоводство.

Во времена правления ордена и герцога поля и луга обрабатывали садовники и батраки (поденщики), а позднее в работе помогали крепостные (несвободные) крестьяне. С 15 века большинство садовников поселились на территории хозяйственных построек. Существовали даже целые деревни садовников, такие как Кенигсдорф и Хальбендорф в церковном приходе Бладиау.

Садовники были крестьянами, которые выполняли все виды работ в крепости. У них был в лучшем случае один «сад», т.к. один небольшой земельный надел, они имели право на свободную жизнь и заключали с господами трехлетний договор с уведомлением за два месяца и могли свободно покинуть свое место, если нашли себе замену. Летом они обязаны были отработать определенное количество дней (120-150), их жены значительно меньше (10-12). За работу им выплачивали жалование. За свою работу они получали несколько моргенов земли в свободное пользование, а также могли получать оплату натурой (натуроплата) и частично деньгами. Садовники Бальги получали в 1608 году 5 марок деньгами, 2 четверика ржи, 2 бочки пива и 120 штук сухой воблы. В летнее время их работа в основном заключалась в уборке хлеба и заготовке сена, а зимой они должны были молотить хлеб. За это они получали одиннадцатый или десятый четверик.

Орден большое значение придавал назначению садовников. В 16 веке Каспар фон Ностиц приказал заменить отсутствующих крепостных садовниками, и в 1642 году для высших чинов сделали обязанностью «назначать как можно больше садовников в деревнях и во дворах».

На рубеже 16 и 17 веков организация работы изменилась. Пахарей освободили от этой обязанности, а за плуг поставили волов.
По поручению комиссии в 1583 году в Бальге десять из двадцати садовников должны были пахать землю.
Для этого нужно было использовать еще три тяжелых немецких плуга, которые лучше справлялись с сорняками. Каждый садовод должен был обрабатывать один морген земли и «свою должность и натуроплату употреблять так же, как пользуются женатые кнехты-пахари и другие».

С 16 века многочисленные крестьяне из деревень близ Бальги должны были участвовать в сельскохозяйственных работах. В 1606 году в работах были заняты 393 крестьянина, в 1636 году 156 крестьян из 14 деревень, а именно: 22 крестьянина из Бладиау, 7 из Хоппенбруха, 13 из Айзенберга, 18 из Хансвальда, 6 из Герцогсвальда, 3 из Раушбаха, 10 из Хоэнфюрста, 11 из немецкого Тиерау, 5 из Кенигсдорфа, 17 из Ланка, 13 из Хермсдорфа, 9 из Бенкенвальда, 14 из Шенвальда, 8 из Лаутербаха.
Они должны были соблюдать трудовую и гужевую повинность. В то время 47 крестьянских поместий было «пустых» (т.е. незанятых). В 1641 году в Бальге и Карбен работали 187 крестьян, а в 1651 их было уже 124. В 1669 году на крестьян возложили повинность ежегодно отправлять в хозяйственный двор Бальги двух служанок и слугу для двора и содержать их. В 1683 году в хозяйственном дворе работали 129 крепостных и шесть садовников.

18 крестьян из Хансвальда, которые занимали 72 надела земли и работали в Бальге, отказались работать дальше, когда деревня в 1680 году в соответствии с кульмским законом отошла начальнику совета и торговцу Герхарду Сутеру в Кенигсберге. Четыре крестьянина из Лангендорфа, 10 из Шенфельда и 11 из Штольценберга в 1680 году выполняли только ремесленную работу. Они были освобождены от вывоза навоза. Количество крестьян уменьшалось все больше. Многие покупали свою свободу и назывались теперь Hochzinser (крестьяне, которые соблюдали только земельную повинность без крепостного труда или с совсем небольшим процентом крепостного труда). Для получения свободы крепостные садовники должны были предоставить для себя замену во дворе и в замке. В 1603 году это значило три вола для вспашки поля, которое подданные не могли бы обработать сами. Они получали ежегодно четыре марки, четыре четверика хлеба и две бочки пива. В 1603 году на хозяйственном дворе трудились: дворецкий и жена дворецкого, которые получали ежегодное вознаграждение в размере 30 марок, майстеркнехт и другой кнехт, каждый из которых получал 9 марок (в 1610 году было пять кнехтов), три крепостных мальчика (каждый по 8 марок), четыре служанки (каждая по 5 марок 39 шиллингов), два заготовителя соломы (каждый по 7 марок), свинопас, табунщик и пастух для коров (каждый получал по 7 марок). В 1683 году был дворецкий и его жена, шесть молодых садовников, один пастух коров и свинопас.

Большое значение придавалось содержанию лошадей и крупного рогатого скота. По данным «Великой книги управления» в 1404 году в развалинах старого замка обитали 214 лошадей, на которых могли ездить всадники. Кроме того, в замке было 238 кобыл, 220 жеребят и 390 тяжеловозов и рабочих лошадей. Поголовье скота состояло из 686 коров, 125 телят, 5126 овец и 1108 свиней. На складах хранилось 396,½ ластов 23 четверика ржи, 17,½ ластов 10 четвериков пшеницы, 1624 четверика ячменя и 7535 четверика овса. В запасах были 22100 головок сыра для господского стола, 2300 головок сыра для слуг, 16 бочек масла и 27 бочек меда.

Это выгодное экономическое положение прекратилось после Битвы при Танненберге (1410). В 1441 году в Бальге было только 95 лошадей и 45 кобыл. Поголовье скота состояло из 57 животных, из них 18 телят и 14 рабочих волов. Кроме того, там было 525 овец, 250 ягнят и 180 свиней. Запасов почти не было: на складах хранилось только 10 ластов ржи, 3 ласта пшеницы, 9 ластов овса, 2,½ ласта ячменя и 1,½ ласта гороха.

Для большого количества лошадей и рогатого скота держали обширные поля, луга и пастбища. Садовники и другие работники не имели земли или имели совсем небольшие наделы. Церкви также ничего не выделяли. Только у трактирщика (хозяина пивной) была пахотная земля, которая была ему передана в 1559 году. В 1575 году было передано в общей сложности 22½ моргенов. Земля трактирщика располагалась на «черной земле», по которой шла церковная дорога от Кальхольца в Бальгу. Последний владелец трактира Пультке тоже имел здесь земельные угодья.

Бальга-3. Эмиль Гуттцайт

2016-07-04T16:39:00.001+02:00

Комтуры Бальги

1. 1250 – 1251 Майнгот
2. ? – 1257 Вернер фон Баттеберг, был маршалом ордена, Немецкий ландмейстер в 1271 г.
3. 1258 – 1261 Бертольд фон Нордхаузен
4. 1262 – ? Дитрих Рот (Руфус)
5. 1268 – ? Генрих
6. 1276 – 1277 Дитрих
7. 1278 – ? Берлевин
8. 1280 – ? Гельвиг фон Гольдбах, был маршалом ордена и в 1300 г. Стал ландмейстером
9. ? – 1284 Дитрих фон Шпеер (Шпира)
10. 1284 – 1285 Хартунг
11. 1288 – 1289 Бертольд Брюхафен
12. 1289 – 1291 Генрих фон Дюбин
13. 1291 – 1295 Генрих фон Цукшверт
14. 1296 – 1300 Зигфрид фон Рехтберг
15. 1300 – 1303 Генрих фон Изенберг
16. 1304 – ? Генрих фон Плотцк, стал ландмейстером (1307-1309)
17. 1308 – 1315 Генрих фон Изенберг
18. 1320 – 1321 Гюнтер фон Арнштейн
19. 1322 – ? Альберт фон Ора
20. 1325 – 1331 Бургграф Дитрих фон Альтенбург, † 6 октября 1341 г. в чине Великого магистра
21. 1331 – ? Генрих Ройсс фон Плауэн
22. 1332 – 1337 Генрих фон дер Мауэр (Муро)
23. 1337 – 1341 Дитрих фон Шпеер (Шпира)
24. 1342 – ? Винрих фон Книпроде, † 24 июня 1382 г. в чине Великого магистра
25. 1342 – 1346 Дитрих фон Блуменштейн, в 1338-1342 был Великим казначеем
26. 1346 – ? Зигфрид фон Даэнфельд, был Великим маршалом в 1351 г.
27. 1346 – 1348 Ортольф фон Трир
28. 1349 – 1353 Экехард Куллинг
29. ? – 1354 Вернер фон Рундорф
30. 1354 – 1360 Хеннинг Шиндекопф, † Рудау 17 февраля 1370 г. в чине маршала
31. 1361 – 1371 Ульрих Фрике, † 13 декабря 1384
32. 1372 – 1374 Готтфрид фон Линден, † 25 июля 1379 г., стал маршалом
33. 1374 – 1382 Дитрих фон Эльнер, † 19 сентября 1382 г от чумы
34. 1382 – 1383 Маркард фон Лархейм
35. 1383 – 1387 Фридрих фон Эглоффштейн, † будучи комтуром Бальги
36. 1387 – 1392 Арнольд фон Бургельн
37. 1392 – 1396 Конрад фон Кибург, стал Верховным госпитальером
38. 1396 – 1404 Ульрих фон Юнгинген, † в Танненберге 15 июля 1410 г. в чине Великого магистра
39. 1404 – 1410 Иоганн Граф фон Сайн
40. 1410 – 1412 Фридрих Граф фон Цоллерн, был Великим комтуром, † 1416 от чумы
41. 1412 – 1418 Ульрих Ценгер, был маршалом
42. 1419 – 1424 Хельферих фон Драэ
43. 1425 – 1431 Йост фон Штрупперг, был главным маршалом
44. 1431 – 1432 Генрих фон Зебенроде, † 1432
45. 1432 – 1437 Эрасмус фон Фишборн, был Великим комтуром
46. 1437 – 1440 Таммо Вольф фон Шпонхейм
47. 1440 – 1441 Генрих Ройсс фон Плауэн, † 2 января 1470 г. в чине Великого магистра
48. 1441 – 1452 Эберхард фон Визентау
49. 1352 – 1459 Генрих Цоллер фон Рихтенберг, он и его последователи были одновременно Верховными интендантами
50. 1459 – 1481 Зигфрид Флах фон Шварцбург
51. 1481 – 1488 Эрасмус фон Райценштейн, был главным маршалом
52. 1488 – 1495 Иероним фон Гебсаттель
53. 1496 – 1499 Генрих Ройсс фон Плауэн

Комтуры Бальги в 1499 - 1525
1. 1500 – ? Конрад фон Коттвитц
2. 1502 – ? Бертольд фон Альтмасхоффен
3. 1502 – 1519 Клаус фон Бах, † 22 июня 1521
4. 1521 – ? Клаус фон Ауэр
5. 1522 – 1525 Ганс фон Габленц

Гольштейннаш-1 или в нашей профессии главное - вовремя умереть

2016-07-02T09:00:00.000+02:00

20 января 1848 года король Дании, герцог Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга Христиан VIII умер от заражения крови во дворце Амалиенборг. То есть, буквально месяца не дотянул до охватившей Европу революции. За восемь лет своего короткого правления он ухитрился так и не решить стоящие перед монархией проблемы. Наоборот, своей политикой он довел их до точки кипения.

Во-первых, датский народ, в лице регулярно кушающих севрюжину с хреном его представителей, хотел конституции. К царствовавшему 55 лет Фридриху VI с такими предложениями лезть было бессмысленно. А вот на наследника престола, как это всегда бывает, возлагались определенные надежды. С самого воцарения Христиана VIII осаждали с вопросом - ну когда же он дарует уже конституцию. Сначала Христиан посылал просителей мягко, потом, потеряв терпение, все более грубо.

Чтобы национал-либералы ~~отъеб*лись уже с№ка нах%й~~ не терроризировали его своей конституцией, король решил отвлечь их внимание вопросом ~~ридной мовы~~ датского языка в Шлезвиге. так мы плавно перешли ко второй проблеме. Датская монархия представляла собой личную унию королевства Дании и герцогств Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург. Последние два являлись членами Германского союза и населены были немцами. На них не посягали даже самые радикальные датские националисты. Они, наоборот, предлагали ~~послать нах%й~~ отсоединить ~~гопников и быдло~~ этих немецко-фашистских захватчиков и установить историческую границу Дании по Эйдеру. А вот Шлезвиг был населен в основном датчанами, но принадлежал давным-давно со всеми потрохами голштинским помещикам и купцам (немцам, то есть).

Герцогства. Шлезвиг - светло-розовый. Гольштейн и Лауэнбург - светло-голубые

Соответственно, национал-либералы с обеих сторон понимали свободу и конституцию по разному. Датчане брали за образец Францию - айн фольк, айн шпрахе, айн ~~фюрер~~ кёниг, айн фолькетинг. Дания и Шлезвиг должны слиться воедино, в одно государство с единым парламентом. Немцы же настаивали на том, чтобы свобода-свободой, а конституции врозь. То есть в Шлезвиге и Гольштейне должно быть единое сословно-представительное собрание со своими немецкими законами и отдельным бюджетом. А король пусть уж будет одним с датчанами, даже хоть и в наследственной унии ~~мы согласны на федерацию~~.

В итоге король не приобрел симпатий датских либералов и потерял всякую поддержку в более консервативных герцогствах. Естественно, при активном сопротивлении немецкой знати и купечества, навязчивая пропаганда данификации никаких реальных успехов не имела. Как все это выглядело, можно посмотреть на примере шлезвигского сословного представительства. Естественно, говорили там только по-немецки и протокол вели на том же языке. На сессии 1842 года депутат Петер Хьорт Лоренцен вдруг начал говорить на датском. Комизм ситуации заключался в том, что оный датский патриот превосходно говорил на немецком и очень хреново - по-датски. После неоднократных просьб не ломать комедии ~~них%я же непонятно~~, председатель лишил его слова. Лоренцен тут же пожаловался королю и поехал в Копенгаген, где восторженная публика встретила его криками "ура" в театре, с ужином в честь смелого ревнителя родной речи, на котором виновник торжества ломаным датским языком поблагодарил всех. Король рассматривал дело два года и издал в 1844 рескрипт, по которому депутат шлезвигского собрания, не умеющий говорить по-немецки, должен заявить об этом перед началом сессии и вот тогда он может говорить на датском. Но протокол должен все равно быть немецким. Датчане принялись орать, что датский язык унижают, над датской нацией издеваются. Немцы же возмущались, что им навязывают датский язык, на котором никто здесь, в парламенте, не говорит и которого они не понимают. В итоге ни один депутат так и не заявил о желании прибегнуть к рескрипту.

Но вскоре на горизонте нарисовалась третья проблема, и вопрос с датским языком стал уже не смешным. Совсем не смешным.

В 1846 году кронпринц Фридрих развелся со второй женой, оставив королевство без наследника. Младший брат короля, Фердинанд так же был бездетен. Согласно датскому закону о престолонаследии трон мог наследоваться по женской линии. С сестрой Луизой-Шарлоттой, ландграфиней Гессенской у Христиана были самые теплые отношения, поэтому его вполне устраивала передача престола ее сыну - принцу Фридриху. Обозленные датскими нападками, немцы Гольштейна вспомнили, что у них таки салический закон и через женщин титул герцога не наследуется. Следовательно, герцогом Шлезвига и Гольштейна должен стать представитель следующей по старшинству мужской линии Ольденбургского дома - Христиан Карл Фридрих Август герцог Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургский, сын датской принцессы Луизы-Августы, двоюродной сестры короля Христиана.

Получалось так, что единая датская монархия должна была неминуемо распасться на два разных государства. Естественно, короля это не устраивало. Естественно. вместо того, чтобы договориться с обеими сословными собраниями о едином кандидате, он внаглую пропихивал свой вариант. В октябре 1844 датское сословное собрание в Роскильде озвучило пожелание к королю сохранить датскую монархию единой и принять для этого новый закон. Королевский комиссар Эрстед (брат того Эрстеда, который единица измерения), который несколькими месяцами раньше втирал о том, что даже король не может изменить древние законы престолонаследия, заявлял теперь, что нужны энергичные меры для спасения единства монархии нужны энергичные меры, всякое обсуждение которых должно караться по всей строгости.

Герцогства возмутились. Из всех городов и весей в Итцехо (место заседания сословного представительства) полетели требования постоять за свободу и независимость герцогств. Сословия обратились к королю с петицией, напоминающей о трех фундаментальных правах герцогств - самостоятельности, неразделимости и салическом порядке престолонаследия, - и заявили что будут защищать их изо всех сил. Христиан испугался и сделал вид, что не одобряет депутатской инициативы.

Бомба разорвалась 8 июля 1846 года. Король направил открытое письмо, в котором утверждал, что с 1721 года Шлезвиг является неотъемлемой частью датской монархии и на него распространяется датский закон о престолонаследии. А также на большую часть Гольштейна. И вообще, король намерен приложить все усилия для унификации наследования во всей монархии. Теперь герцогства совершенно дозрели до сепаратизма. В Ноймюнстере собрался грандиозный митинг, который потребовал от голштинских сословий не допустить для герцогства судьбы Эльзаса.

15 июля открылась очередная сессия. Король в своем письме к шлезвиг-гольштейнскому сословному собранию специально запретил ~~думать о белой обезьяне~~ обсуждать в какой-либо форме вопросы престолонаследия. Плюнув на запрет, сословия тут же обратились к королю с протестом против открытого письма как юридически несостоятельного. Королевский комиссар принимать протест отказался. Тогда сословное собрание обратилось с жалобой в Германский союз и приостановило свою деятельность до отмены королевского решения. Король обозвал депутатов ~~креаклами и агентами Госдепа~~ лицами, ведущими противоправную деятельность. Но депутатов обзывать легко, а протест выразили и все гольштейнские принцы. кроме Христиана Глюксбурксого (он и станет королем Дании, бггг).

Девять профессоров права тем временем начали изучение материалов комиссии по престолонаследию, легших в основу королевского письма (в части касающейся Шлезвига, голштинская часть была засекречена). Результат немного предсказуем - все выводя комиссии были признаны юридически несостоятельными. Король открыто угрожал профессорам, советуя воздержаться от публикации результатов. После издания книги все они были уволены и преподавание было запрещено для каждого, кто подвергнет сомнению королевское письмо.

Тем временем союзный сейм сделал королю "подарочек" на день рождения. 17 сентября Германский союз опротестовал нарушение своих прав, содержащееся в королевском письме. 18 сентября, в день своего рождения король издал второе письмо, содержащее тот же смысл, но изложенный теперь жалобным тоном в смягченных выражениях. Отыграться за унижение король решил на голштинцах.

В герцогствах установился режим открытой диктатуры и произвола. Канцлером туда был назначен граф Карл Мольтке, фанатичный абсолютист. Главой готторпского правительства стал барон фон Шеель, беспринципный политикан. Пресса находилась под жесткой цензурой - ни одного слова против открытого письма. Судей смещали, чиновников арестовывали. Начались политические процессы. Общественные собрания воспрещались.

21 октября открылась сессия Шлезвигского сословного собрания. Вы правильно догадались. Избрав председателем Вильгельма Безелера, депутаты направили послание королю. Шлезвиг - суверенная страна, как и Гольштейн, и ее престол наследуется только по мужской линии. Фон Шеель отказался принимать послание, использовав свое мастерство софистики - оно формально составлено по вопросу, который должен решаться частным порядком. Разошедшиеся депутаты потребовали единой с Гольштейном конституции и вступления в Германский союз. После чего 4 декабря самораспустились.

Христиану стало ясно, что более сидеть на двух стульях невозможно. Если он хочет сохранить Шлезвиг-Гольштейн, ему надо отказаться от абсолютной власти и даровать Дании конституцию. С середины 1847 началась работа над проектом либеральной конституции, единой для Дании и герцогств. К началу 1848 работа была завершена, но король внезапно умер. Так и не увидев революции которая перевела проблему в силовое русло.

Король Христиан VIII

Бальга-2. Эмиль Гуттцайт.

2016-07-01T16:00:00.000+02:00

В военное время Бальга образовывала твердый оплот против врагов. Ее стены останавливали штурмы литовских и польских банд, останавливали повстанцев. А когда они, подобно Альбрехту Каршау после проигранной битвы при Танненберге и Ремшелю фон Криксен в начале 13-летней войны, занимали крепость Бальга, их правление было кратковременным и не оказывало значительного влияния.

В 1457 и 1518 годах Бальга была основательно обновлена. В 1516 году Великий магистр Альбрехт защитил главную крепость от огнестрельного оружия стенами, которые можно видеть и в наши дни. Они хорошо послужили замку в 1520 году, когда поляки окружили крепости и в течение трех дней вели обстрел. Позже Бальга только однажды сыграла роль в военных действиях. Когда король Швеции Густав Адольф осадил Пиллау, он сделал Бальгу под руководством Оберста фон Вюрцбурга на короткое время своей шведской базой. Об этом времени напоминает заложенная в мае 1627 года дорога «Schwedenweg» или «Hohlweg», которая ведет от деревни к заливу.

Бальга потеряла свое стратегическое значение, когда в конце 16 века залив был занесен песком и обмелел. Стены замка повреждали ветер и непогода, ледоходы и волны залива, однако людская халатность и равнодушие также сыграли роль в его разрушении.

С 1525 года и до самой своей смерти в 1550 году Георг фон Поленц, первый прусский протестантский епископ, жил в Бальге. Герцог Альбрехт сделал его чиновником и обеспечил ему пожизненный доход. Именно епископа обвиняют в том, что он проявлял халатность и не уделял должного внимания состоянию построек на Бальге.
В 1565 году Бальга все еще была крепкой постройкой, но ее упадок был уже не за горами.

В 1584 году во флигеле главного здания со стороны залива появились глубокие трещины. Данцкер, находящийся у залива, был сильно поврежден. В 1620 году вода почти затопила основные стены. В 1699 году разрушилось несколько сводов главного здания и камера Георга V. Окружной чиновник и писарь в то время уже переехали в форбург.
Окончательное разрушение замка Бальга началось, когда после королевского указа от 28 января 1701 году тысячи камней были взяты отсюда для строительства крепости Пиллау. Для этого использовали большое количество камней из Бальги и из других мест в округе Хайлигенбайль. Вскоре практически все главное здание, кроме пивоварни, исчезло. В 1806 году оно полностью обветшало, а в 1810 году прекратило свое существование.

В 1525-1752 гг в замках Бальги жили высшие чины ордена, их представители, или действующие главы администрации Бальги. Кроме того, здесь также жили окружной писарь и секретарь суда (официальный список высших чинов ордена см. ниже). Главные орденские чины, а также их представители и действующие главы администрации Бальги несли ответственность за обитателей крепости, за гражданское, уголовное и полицейское правосудие, а также за передовые оборонительные сооружения.

Высшие чиновники должны были ремонтировать и содержать замки, в которых жил король Фридрих Вильгельм I, причем на их содержание по распоряжению короля тратилось ежегодно только 500 талеров. На помощь государственной казны можно было рассчитывать только в случае больших разрушений. В Бальге же ничего нельзя было сделать, так как разрушение главного замка зашло слишком далеко. Разрушение форбурга зашло еще дальше. В 1718 и 1741 годах частые штормы сильно повредили флигель форбурга со стороны залива. В 1753 году он полностью разрушился. В 1811 году крыша была снята, а балки проданы. Сторожевая башня, которая в конце 17 и 18 веков имела часы и колокольню, называлась Зегертурм (часовая башня). В 1807 году туда поставили лошадей, перевозивших грузы, а позднее там содержали крупный рогатый скот.

В эпоху романтизма каммер-президент фон Ауэрсвальд решил сохранить руины. Возможно, за их сохранение стоит также благодарить строителя Карла Фридриха Шинкеля. В 1836 году у замка появилась новая крыша. Шинкель посетил Пруссию и Бальгу во время командировки и написал в своем дневнике:

Бальга, 28 июля 1834 г.
Знаменитый древний замок Бальга располагается в заливе Фришес Хафф. Высота его фундамента 70 футов. Стоит он в самой что ни на есть плодородной местности, однако теперь видно лишь остатки старой трапезной с примыкающей башней, кроме высоких стен с широчайшей кладкой, которые тянутся на огромное расстояние. Мощь этого разрушающегося строения, которое находится посреди прекрасной природы высоко над уровнем моря, настолько поражает воображение, что чиновники обязательно должны позаботиться о сохранении этих руин.

Растущая популярность Бальги среди туристов, осознание ценности культурного наследия родины после Первой мировой войны привели к тому, что исторические места и постройки начали восстанавливать и охранять. Начальнику администрации округа Крайс Хайлигенбайль д-ру Фридриху Грамшу удалось получить средства на восстановление первоначального облика разрушенной сторожевой башни. Строительная фирма Werning из Хайлигенбайля в 1929 году провела реконструкцию. Первый этаж башни имел цилиндрический свод. Выше располагалось еще пять этажей, первые два из которых имеют простые своды и простой деревянный потолок. Оборонительный этаж был наверху, под самой крышей. С 1931 года власти округа Хайлигенбайль организовали в сторожевой башне краеведческий музей, которым управлял автор этих строк.
Когда в 1939 году на фундаменте бывшего форбурга был построен новый трактир «Burgkrug», Бальга стала одним из самых привлекательных и посещаемых мест залива Фришес Хафф.

700-летие Бальги стало одним из самых красивых и популярных праздников, который и сегодня многие с ностальгией вспоминают. Специально изготовленные для этого праздника 1200 памятных значков были раскуплены уже к полудню, а гостиницы Бальги не могли вместить всех посетителей. По случаю своего 700-летия Бальга получила звание образцовой деревни, и ей был пожалован специальный значок Барона фон Штайн.
Те дни, 1 и 2 июля 1939 года стали последней кульминацией в истории Бальги. В конце Второй мировой войны столь почитаемые руины Бальги были уничтожены. Только подземные конструкции и камни смогли пережить падение Бальги.

Бальга. Эмиль Иоганн Гуттцайт.

2016-07-01T13:00:00.000+02:00

Перевод на этот раз не мой, с сайта http://www.balga.de/ Им же, видимо,принадлежит и предисловие - вряд ли умерший в 1984 историк мог писать про 2010 ))

Бальга! Бесчисленное множество людей знают об этом историческом месте, об этой прекрасной деревушке с нарядными домиками, о маленькой церквушке и собирающейся там общине, а также об ухоженном церковном дворе. Побережье Бальги, отвесные, крутые берега, молодежная турбаза, почтенные руины с возвышающейся сторожевой башней (наблюдательным постом) и краеведческим музеем, массивные древние стены и развалины крепости привлекают посетителей со всех концов света. Бальга была любимым местом отдыха для жителей округа Хайлигенбайль, обитателей Кенигсберга, многих людей из провинции и бесчисленных иностранцев. Они начинали приезжать весной, однако особенно часто их можно было здесь увидеть летом и осенью, по воскресеньям и рабочим дням, во время государственных праздников и на мероприятиях, организованных различными фирмами для своих работников. Они приезжали сюда искупаться, отдохнуть, погулять, чтобы поиграть и потанцевать, повеселиться и провести время в тишине. Бальга была родиной и убежищем, она приносила удачу и радость, вселяла покой и мир, однако для многих она была также символом борьбы, пролитой крови, противостояний, боли, страданий и смерти.

В 2010 году Бальге исполнился 771 год. Это событие пробудило яркие воспоминания о прекрасном, изменчивом прошлом, ведь 771 год – это очень долго. Многие поколения жителей Германии вплоть до 1945 года жили, любили, работали, боролись, рождались и умирали здесь, в Бальге. 771 год прошел. В 1239 году Бальга была захвачена рыцарями Тевтонского ордена, а в 1945 году разрушена во время Второй мировой войны. Более 700 лет Бальга принадлежала немецкому народу.
«А сегодня Бальга находится в Калининградской области, в России».

Давайте же откроем книгу истории!

Крепость Тевтонского ордена Бальга - история
В 1238 году рыцари Тевтонского ордена отправились в разведку из г. Эльбинг по Вислинскому заливу (нем. название Frisches Haff – Фришес Хафф) на двух кораблях «Пилигрим» и «Фридланд», подаренных маркграфом Гернихом фон Майсеном, в местность близ Бальги. С высоких берегов на рыцарей ордена смотрели защищенные крепкими стенами прусские крепости, владения которых включали воды залива и всю землю вокруг.
Попытка захвата крепости не увенчалась успехом. Орден потерпел поражение. Поэтому в следующем, 1239 году, рыцари ордена и крестоносцы предприняли новый поход. После тяжелой борьбы крепость все-таки перешла в руки Тевтонского ордена благодаря прусскому правителю Кодруну, который предал свой народ. Эта первая немецкая крепость на «древней земле восточной Пруссии» стала плацдармом для дальнейшего покорения прусских земель. В том же году ландмейстер начал перестройку крепости. С первого же упоминания крепость называлась Бальге или Бальга. Поэтому факт, что прежде она называлась Хонеда, весьма сомнителен.

Немецкое название «Бальге», или «Бальга», а в древние времена часто также «Балиге», «Баллге» и т.д., скорее всего, восходит к средненемецкому «Balge», что означает «пролив», «залив», а также «болотистая местность». Крепость ордена находилась на отвесных берегах, возвышавшихся над водами залива на 30 метров, и была окружена болотистым проливом на юге и на востоке. Мюленфлис, коммуна, находящаяся в Хоппенбрухе, к югу от Замка около самого залива, и Волитте, деревня, позднее получившая название Шифсграбен, относились к Бальге, так что, возможно, именно жителям Бальги они и обязаны своими именами. Пролив Нерунг (фарватер) напротив Бальги появился в первое десятилетие 14 века, и далекий водный путь у замка Лохштед едва ли мог прийти на ум, когда для крепости выбирали имя.

Благоприятное положение Бальги сделало замок ордена «ключом к восточным землям» Пруссии. Пруссы хорошо это знали и поэтому пытались отвоевать замок. Они взяли замок в оцепление, построили укрепления Партегал и Шрангенберг и хотели взять Бальгу измором. Гарнизон испытывал крайнюю нужду. Но тут в начале зимы 1239 года появился флот крестоносцев под предводительством Герцога Отто, сына Брайншвайга и Люнебурга. Гамбургские горожане помогли ему построить флот.
Герцог Отто одержал верх над объединенными войсками Вармии, Натангии и Бартии. Затем победитель пошел на враждебные крепости Партегал и Шрангенберг, захватил и разрушил их. Верхушки тех замков хранятся сейчас в поселке Партайнен (Нусберг) и в Гросс Хоппенбрухе (Шрангенберг). По прошествии года герцог возвратился в Нижнюю Саксонию. Рыцари ордена захватили близлежащие к Бальге области и закрепились на них, построив новые замки. Уже тогда начались активные работы по строительству Бальги. Много раз Бальга упоминается как мощный рыцарский оплот. В то время как герцог Померании Свантеполк был побежден, и прусские области Погезания, Вармия и Натангия пали, Эльбинг и Бальга сопротивлялись врагам.

По достоверным сведениям, с 1250 года Бальга была резиденцией комтура (духовного лидера) и рыцарского конвента. В 1251 году Эберхард фон Сайн, исполнявший обязанности Ландмейстера, утвердил дом ордена Эльбинг в качестве главной резиденции в Пруссии и резиденции Великого капитула. К нему в случае необходимости должны были присоединиться по меньшей мере восемь Братьев из Бальги и Христбурга. Это говорит о большом значении Бальги.

Во время Великого прусского восстания 1260-1273 годов Бальга была неуязвимой. В 1261 году, после неудачной для ордена битвы при Покарбене 22 января ее пытались осадить, но напрасно. Она устояла и в последующие годы. Когда Монте и Глаппе, предводители Натангии и Вармии, умерли, орден поработил жителей этих областей. Они остались верны ему даже в 1277 году, во время прусского восстания в Погезании.

В семидесятых и восьмидесятых годах 13 века орден смог провести масштабную перестройку замка и сделать его каменным. Конструкция главной крепости позволяет заметить, что строители ордена при возведении замка использовали прусский опыт строительства.

Главный замок представляет собой неправильный шестиугольник. Он состоит из трехчастного главного флигеля, зала капитула, трапезной (рыцарская столовая) и часовни, а также флигеля со стороны залива, в котором были расположены спальни. Во флигеле со стороны залива, с двух сторон огражденном высокими башнями, был данцкер (туалет), из которого нечистоты сливалось прямо в залив. Вход туда поддерживался двумя подпорками. На первом этаже флигеля со стороны залива располагались, вероятно, кухня и пивоварня, а над спальнями были хранилища. Непосредственно во флигеле со стороны залива, на северной стороне, были ворота. Эти укрепления появились в основном благодаря Конраду Штейнбрехту, который в восьмидесятых годах 19 века (примерно в 1880 г.) был погребен в Бальге. Точное расположение данцкера установил житель Бальги Герман Боэм. Неясным остается то, была ли южная башня главной или всего лишь сторожевой.

Внутри главного замка по периметру трехчастного главного флигеля проходила крытая галерея, которая покоилась на массивных колоннах. В середине крепости был колодец. Его добавили уже в середине 19 века. Вокруг места, где он находился, до недавнего времени росли липы и бузина. Вокруг главного здания располагался пархам (сад), отгороженный от стен замка рвом. Позже от всех укреплений остался только ров и несколько хранилищ.

В форбурге, к которому на севере ведет подъемный мост, непосредственно на крутых берегах залива располагались жилые помещения. Там были комнаты для гостей, которые позже были перестроены в жилые комнаты и кабинеты. В 17 и 18 веках в них жили чиновники, например окружной начальник и окружной писарь. В конце 17 века здесь размещалась школа. Между флигелем со стороны залива в форбурге и сторожевой башней проходила крепостная стена, которая сохранилась до самого последнего времени. В 1929 году угловая башня приобрела свой первоначальный вид. Руины 62 метра в длину, примыкающие к башне, представляли собой здание из трех этажей. На первом этаже были жилые помещения для высших чинов ордена, а также для знатных гостей. В камере рядом с башней был подвал. Лестница, которую еще можно разглядеть у стены, вела к дверям жилого помещения. Средняя часть руин представляла собой зал на первом этаже, рядом с которым располагались другие жилые помещения. По сведениям Бернарда Шмидта, там, возможно, располагалась овчарня, спальня братьев ордена (пастухов и управляющих), которые ведали торговлей. В 1382 году в Бальге впервые упоминается о пастухе. Рядом с овчарней находилась квартира викария (который ведал делами церкви).

К руинам примыкали ворота форбурга, к которым снаружи вел разводной мост. Эта часть рва давно засыпана. От форбурга по направлению к заливу располагались другие здания. Трактир «Burgkrug», построенный в 1939 году, был возведен на фундаменте одного из этих древних орденских строений.

На северо-востоке от форбурга, в 200 метрах от замка, располагались башни и госпиталь. На плане Бальги от 1810 года видно еще одно здание, построенное на поле.
Уже в конце 13 века Бальга стала одним из красивейших и самых укрепленных замков Тевтонского ордена. Его конструкция привела к разработке других строительных конструкций ордена, что было значительным изменением для немецкого средневековья. К сожалению, раскопки на Бальге нужно было проводить срочно, так что четкую и ясную картину расположения замка сложно себе представить.
Бальга был замком у залива, который благодаря Шиффсграбен и древней Волитте (река) имел выход в залив и порт. Великий магистр Конрад фон Юнгинген в 1403 году уехал из Бальги на корабле в Байстерн.
В 1412 году конвент владел в Бальге двумя кораблями. У бухты Волитта жили фишмайстеры, чиновники ордена, которые поставляли рыбу для орденского стола. В 1337 году в Бальге впервые упоминается фишмайстер.

В период с 1250 по 1499 год Бальга была центром комтурства и рыцарсого конвента, который состоял минимум из двенадцати рыцарей. Вероятно, до конца 13 века комтур Бальги был одновременно фогтом Натангии. С середины 14 века он является исключительно фогтом Натангии. С 1451 по 1499 год комтур являлся также Верховным интендантом (ответственным за военную технику). Он был военным советником и высшим чиновником ордена в комтурстве. Под покровительством комтура Бальги в 1400 году также находился суд (ланддинг) комтурства Бальги. Он также обладал известным влиянием.

Вследствие своего выгодного расположения и своей силы Бальга была одной из самых важных крепостей Тевтонского ордена в стране. Комтуры Бальги действовали от залива и до польской границы расширяющегося комтурства. Многие комтуры Бальги заняли самое высокое положение.

(Список комтуров см. ниже)

В 13 веке Бальга стала отправной точкой для многочисленных завоеваний прусской земли, областей Вармии, Натангии, Земландии, а позже также Литвы. В сообщении «Hohenloheschen Bericht» говорится: «От замка были завоеваны и крещены все земли Натангии, Малой Бартии и Большой Бартии, Погезанской земли (Погезании) и Витании, земли веведов (около Мельзака) и земли Схлуниен (около Калген). И покрестились все и стали подчиняться Ордену».

В 1300 году Бальга стала центром оживленной деятельности в районах Хайлигенбайль и Прейсиш-Эйлау по основанию новых населенных пунктов. После 1320 года эта деятельность стала особенно активной. В первой половине 14 века появилось около пятидесяти немецких деревень в Вальдамт Ейзенберг, после чего были основаны оба города, Хайлигенбайль и Цинтен, а позже город Ландсберг. После разделения Бартии в 1326 году комтурство Бальги получило часть обширной местности, в которой комтурство основало крепости Бартии в 1325 г, Лейненбург в 1326 г, Растенбург примерно в 1329 г, Йоханнесбург в 1345 г, Зеехестен в 1350 г., Рейн незадолго до 1376 г и Лик в 1398 г. Кроме уже названных городов, на территории комтурства Бальги были основаны крепости Бартенштейн и Прейсиш-Эйлау, а также города Кройцбург, Бартенштейн, Шиппенбейль, Рейн, Зенсбург, Лик и др. Бальга стала источником распространения немецкого права и немецкого языка, немецкой культуры и христианской веры. Комтуры Бальги отправляли немецких строителей в города и деревни, чтобы строить церкви и ратуши, а также отправляли священников, чтобы те возвещали Слово Христа. Войны и насильственные переселения не смогли искоренить самобытные черты немецкой нации.

Кино-94. Неглубокая могила.

2016-06-29T11:30:00.000+02:00

Пост о дебюте Кевина Смита тут уже был. Но в камментах у камрада maelgon напомнили, что 1994 был, как никогда, урожаен на культовые фильмы.

"Неглубокая могила" стала дебютом Денни Бойла, затерявшимся в тени Trainspotting. Не то чтобы незаслуженно. Будем откровенны, фильм хорош, но не шедевр. И не добротная ремесленная поделка. Иногда его сравнивают с тарантиновским "криминальным чтивом", но это по девственной незамутненности. Тарантино играет с жанром, демонстрирует, как в рамках строгого канона делать конфетку. Бойл жанровые условности игнорирует, он делает фильм от начала и до конца не по канону.

Так что любителей старого доброго триллера с саспенсом, театрализованным насилием, гладко текущим сюжетом картина, скорее, разочарует. "figment film" (кинофикция, фильм-вымысел) задекларированный нам, оказывается суровым реализмом. Даже скучноватым, как сама жизнь.

Трое друзей ищут себе в дом четвертого соседа. Главное условие - он должен быть интересным человеком. Поэтому всем соискателям устаивают стресс-собеседование, жестоко издеваясь над людьми. ЧистА пА приколу...

Многие недоумевают, зачем было так растягивать эту часть фильма. А именно для того, милые мои, чтобы дальнейшие похождения очаровательных раздолбаев не выглядели немотивированными. Вам с самого начала показали качество материала.

Эван МакГрегор, юный и волосатый

Кристофер Экклстон, молодой и ботанистый

Кто ищет, тот всегда найдет, и у наших долбодятлов появляется по-настоящему интересный сосед. Скучать он им не даст - скука, это немного не то ощущение, которое охватывает тебя при виде окочурившегося от передоза голого мужика.

И чего с этим жмуриком делать?

В полицию дозвониться не успевают... потому что находят чемодан с 4000000 баксов. Не отдавать же его просто так. Лучше избавиться от трупа.

Расчлененка, сэры...

И все заверте...

О да, я верил своим друзьям. Верил. Но что делать, когда перестаёшь им верить?

А вы можете доверить своим друзьям 4 миллиона долларов?

Для тех, кто собирается в первый раз посмотреть фильм - видео лучше не смотреть. Концовка не то, чтобы неожиданная, но составляет изрядную долю очарования ленты.

Просветитель с дубинкой - 2. Soldatenkonig.

2016-06-29T09:30:00.000+02:00

Фридрих Вильгельм I с детства и до самой смерти любил армию.
В 1698 году курфюрст Фридрих III подарил десятилетнему сыну охотничий замок Вустерхаузен и роту кадетов. Ну как - кадетов... Мальчишек из окрестных деревень, выряженных в пеструю униформу и вооруженных деревянными ружьями. Счастливый наследник престола муштровал своих "потешных" с утра до полудня, без праздников и выходных. Добродушный курфюрст советовал пацанам прятаться от своего буйного отпрыска в стогах и стойлах, но бесполезно - Фридрих Вильгельм своими собственными руками возвращал уклонистов в строй. Подрастал принц - росла и его рота. К 1711 она превратилась в гренадерский батальон численностью 600 человек. По сравнению с обычным батальоном прусской армии принц смог уменьшить расходы на содержание своего игрушечного батальона на 3750 талеров в год.

Эту свою мальчишескую любовь к строю король сохранял в целости и сохранности всю жизнь. Ежедневно он устраивал смотр войскам - проверял мундиры и рубахи, осматривал руки и шеи солдат на предмет чистоты. Затем вставал в центр плаца и начинал командовать. Он муштровал батальоны так же, как некогда «кадетскую роту» в Вустерхаузене. И если ружейные приемы или строевой шаг не были достаточно дружными, по плацу разносились страшные ругательства. Зато если все шло, как надо. король был счастлив, как мальчишка. Только здесь он и был по-настоящему счастлив - среди своих "возлюбленных детей".

В конце 1705 года, давно уже ставший командиром 6-го пехотного полка, членом Государственного Совета и Военного Совета, Фридрих Вильгельм подал письменное заключение - прусская армия должна быть значительно увеличена в численности. Тогдашняя камарилья сочла мнение кронпринца мальчишеской выходкой и проигнорировала его. Мнение короля проигнорировать не мог уже никто.

Требование усилить армию и увеличить ее в численности проистекало отнюдь не из нежной любви к фрунту. А из убеждения, что без армии в этом мире не добиться ничего. «Могу только посмеяться над здешними пачкунами. Они хотят пером добыть для короля страну и людей. А я говорю: шпагой! Иначе король не получит ничего». - писал наш кронпринц. «Желая играть важную роль в мире, не размахивают пером, а опираются на сильную армию». - говорил он же, став королем.

Большая армия была для королевства насущной необходимостью. Около 100000 квадратных километров, доставшихся Фридриху Вильгельму, были разбросаны от Рейна до Немана, причем границы этих "лоскутов" имели весьма причудливые очертания. Чтобы защитить все это добро, нужна была большая, просто громадная армия. Для большинства немецких князей проблемы тут не было никакой - они свои армии сдавали внаем, а беды подданных, разоряемых и убиваемых солдатней, воспринимали как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Наш же ненормальный на полном серьезе считал себя ответственным за все, что творится в его землях.

В 1713 году король унаследовал армию штатной численностью в 30 000 человек, реальной же - где-то между 25 000 и 27 500. Кроме того, ополчение (ландмилицию) где-то между 5 000 и 15 000 человек, чья боевая ценность стремилась к нулю. Из 3.6 миллионов талеров дохода казны на армию уходило две трети. Фридрих Вильгельм сразу же увеличил численность пехоты с 38 до 50 батальонов, а кавалерии — с 53 до 60 эскадронов. Увеличились и сами подразделения: пехотный батальон — с 500 до 600, а кавалерийский эскадрон — со 150 до 200 человек. Через два года под ружьем стояли 45 000 военных, в том числе 12 000 кавалеристов и 3 000 артиллеристов. Ландмилицию же упразднили от слова "совсем".

Главной проблемой при этом стали не деньги, как можно подумать, деньги-то наш персонаж изыскивать умел, а люди. Все население королевства составляло примерно 1 750 000 человек. Бранденбург медленно восстанавливался после апокалипсиса Тридцатилетней войны, Пруссию недавно выкосила чума. И где взять рекрутов? Особенно если тот же король запретил вербовать силой. Комплектовать полк и отвечать за это перед королем был обязан сам командир. Логичным и предсказуемым результатом стала вакханалия - чтобы срочно довести свои подразделения до нужной численности, офицеры принялись охотиться за хорошими, годными новобранцами по всей стране. Один и тот же рекрут ВНЕЗАПНО мог оказаться разом зачислен в 2-3 полка. Команды вербовщиков в таком случае выясняли отношения между собой с помощью грубой силы, порой доходя до оружия. Указ короля не вербовать силой, использовать военные хитрости, естественно, игнорировали.
Контролировать офицеров и как-то ввести их в рамки было некому, и тысячи молодых людей, преимущественно ремесленников, бежали за границу, уклоняясь от воинской повинности. Эдиктом от 17 октября 1713 г. Фридрих Вильгельм приказал обращаться с такими беглецами как с дезертирами, то есть прогонять их сквозь строй, забивая беглецов шпицрутенами до полусмерти. Что характерно, это привело только к увеличению потока беглецов.

Фридрих Вильгельм всю жизнь отвратительно разбирался в людях, но прекрасно умел принимать к сведению практические результаты. Бегство населения - то, чего король желал в самую последнюю очередь. Даже если придется пожертвовать численностью любимой армии - число его подданных должно только расти. В конце 1714 года король полностью отменил насильственную вербовку. Отныне вербовке на военную службу подлежали лишь юноши, не имевшие профессии, и те, кто хотел служить за деньги («хандгельд»). Исключение сделали для «мятежных и развратных» личностей, противившихся воле работодателей, мастеров и сельских хозяев, — их можно было привлекать к военной службе в принудительном порядке. Король опять показал неумение разбираться в людях - исключение оказалось правилом, и армия превратилась в филиал тюрьмы, а в глазах народа ее репутация опустилась до уровня разбойной шайки.

На внутренние резервы нельзя было рассчитывать - они и так практически исчерпаны. И тогда началась знаменитая охота за новобранцами по заграницам, жертвой которой стал и наш Михайла Васильевич. Сначала все было в рамках приличий - по законам Империи курфюрсты могли вербовать желающих в имперских городах. Первое время удавалось завербовать примерно тысячу иностранных рекрутов в год, но с 1720 г. число новых наемников снизилось до пятисот человек. К этому моменту Фридрих Вильгельм увеличил свою армию вдвое, доведя ее численность до 55 000 человек, тридцать процентов которых были родом не из Пруссии.
А вот дальше, когда все "гулящие" людишки из имперских городов были прибраны к рукам, прусские вербовщики двинулись и в другие земли. Больше тысячи агентов — преимущественно офицеры с темным прошлым, но частенько и евреи — постоянно разъезжали по Германии и другим странам - вплоть до России, Далмации и Ирландии, добывая прусскому королю все новых рекрутов. Прусские вербовщики ничего не боялись — они считали, что им позволены любые выходки на чужой земле. Традиционно дружественные со времен Великого курфюрста отношения между голландскими Генеральными штатами и прусским монархом приблизились к опасному кризису: Фридрих Вильгельм не был готов отозвать оттуда своих ищеек и охотников за людьми. С 1713 по 1738 г. были завербованы примерно восемнадцать тысяч иностранных солдат, то есть прусская армия всегда на одну треть состояла из наемников. Это позволяло сберечь собственные призывные ресурсы. Под ружьем никогда не стояло больше двух процентов населения страны.

Судьба великанов прусского короля была не столь уж тяжелой и печальной. Рослый крестьянин Фриц или Ганс, польстившись на посулы прусских офицеров, избавлял себя от голода, холода, лишений и нужды. Почти все великаны-гвардейцы сверх жалованья получали персональную надбавку, доходившую до тридцати талеров в месяц. Время службы ограничивалось первой половиной дня. Как только колокол на гарнизонной церкви бил двенадцать раз, гвардейцы могли заниматься собственными делами. В Потсдаме масса трактирчиков и пивных принадлежала «верзилам». Публика валила в них охотно. Не из-за особого сервиса или качества продуктов, о нет! Через хозяина такого заведеньица можно было передать свое послания королю — за соответствующую оплату, конечно. Когда солдаты гвардейского полка держат перед Фридрихом Вильгельмом молодецкую выправку и едят его глазами, король приходит в наилучшее расположение духа. Если в этот момент находящийся в доле командир полка передаст ему нужные бумаги - дело в шляпе. Со временем сам Фридрих Вильгельм вынужден был грозить карами адвокатам, пытающимся решать дела в обход судебных инстанций, через трактирщиков-гвардейцев.

Но проблемы обычных солдат, не великанов, вербовка за границей окончательно решить не могла. В 1733 году Фридрих-Вильгельм додумался до революционного шага - указом от 1 мая в Пруссии вводилась ВСЕОБЩАЯ воинская повинность. Пожарные округа страны были разделены на участки - кантоны (поэтому указ получил имя Кантонального регламента). Все мужчины кантона в возрасте от 18 до 40 лет вносились в реестр и, тем самым приписывались к определенной роте или батальону.
Мобилизационный потенциал Пруссии возрос если не на порядки, то в разы. В 1730 году Фридрих-Вильгельм с огромным трудом и немыслимыми ухищрениями довел армию до численности в 60 000 человек (из них примерно 20 000 иностранцев), к 1740 году же он увеличил ее численность до 75 000 человек (из которых около 25 000 были иностранцами). То есть, за предыдущие десять лет он выскреб дополнительных 5000 со всей остальной Европы, а за эти десять лет набрал новых 10000 с одной только Пруссии.

Было бы ошибкой думать, что король нанес тем самым ущерб экономике. Фридрих-Вильгельм был рачительным хозяином. Армия, не поддержанная должным экономическим потенциалом - все равно, что не существует. Поэтому Фридрих-Вильгельм всегда и во всем стремился соразмерять свои военные запросы с хозяйственными возможностями. Держать три процента населения под ружьем просто так, из принципа, было для него явной бесхозяйственностью. Для специалистов делалось исключение - их король вовсе освобождал от военной повинности. Призванных же крепостных, батраков, слуг, подмастерий никто не держал под ружьем круглый год. Полностью укомплектованной прусская армия была лишь в течение трех месяцев, удобных для учений, — в апреле, мае и июне. После этого батальонные командиры отпускали своих резервистов, торопившихся домой на уборку урожая. Точно так же их отпускали и на время сева, не говоря уже о зимних месяцах. Батальон достигал своей штатной численности в 600 человек лишь в течение апреля-июня. В остальное время в среднем 200 солдат из каждого батальона находились дома, а под ружьем стояли 400 человек, каждый второй из которых был иностранцем.

Постоянно растущая армия Фридриха-Вильгельма была не столько обузой, сколько локомотивом прусской экономики. Расходы на армию выросли с начала его правления вдвое - до 4.8 миллионов талеров в 1740, но сама-то армия выросла втрое. Расходы же на гражданские нужды выросли тоже вдвое - до 2.4 миллионов талеров, но население Пруссии увеличилось-то всего на 40%. При этом изрядная часть военных расходов теперь шла не на импорт амуниции и одежды, а своим же, прусским производителям.
Сразу же при вступлении на трон король поручил тайному советнику финансов Иоганну Андреасу фон Крауту руководство новым государственным предприятием - Лагерхаусом ("складом"). Сюда поступала привезенная из Испании шерсть в количестве, необходимом для армейских нужд, затем ее распределяли по деревням, где на дому делалась пряжа, а затем в Лагерхаусе ткачи на постоянном контракте производили ткань. окраска ткани производилась в Лагерхаусе же под руководством мастера из Брабанта. Уже с 1716 года прусская армия одевалась целиком в отечественную ткань.
Работа кипела не только в Лагерхаузе. Текстильщики, портные, позументщики, изготовители пуговиц работали над обмундированием полков. Мануфактуры и красильни строились по всей Пруссии. Иностранным шерстянщикам, прибывающим в Пруссию, королевский эдикт 27 февраля 1717 г гарантировал освобождение от налогов на шесть лет, бесплатный лес для строительства и освобождение от военной службы. «Шплитгербер унд Даум» с 1722 г. производили на построенных при государственной поддержке оружейных фабриках в Потсдаме и в Шпандау штыки и сабли, ставшие всемирно известными. Уже с 1725 года армия Фридриха Вильгельма вооружалась исключительно прусским оружием, и никак не зависела от поставок из-за рубежа. Значительно расширили производство даже золотые и серебряные мануфактуры, расположенные на берлинской Штральауерштрассе. Регулярная армия, где каждый человек до последнего был одет в форму, а полки и рода войск надо было отличать друг от друга, нуждалась в знаках различия, галунах, позументах, в золотых и серебряных нашивках.

Теперь, рассмотрев прусскую армию "снаружи", можно заглянуть внутрь адской кухни Soldatenkonig'a

Полюбить - так королеву, проиграть - так миллион.

2016-06-28T21:30:00.000+02:00

Для начала вводная.
Среднестатистический мужчина в России имеет рост 176 см и вес 73 кг. Живет 65.2 года. Женщина - 168 см и 69 кг. Живет 76.2 лет. Диаметр Земли в экваторе - 12 756 274 метров. Масса - 6·10²⁴ кг. Возраст - 4,5 миллиардов лет. Земля обращается по орбите радиусом 149 миллионов 600 тысяч километров вокруг Солнца массой 2·10³⁰ кг. Солнце - желтый карлик в рукаве Ориона галактики Млечный Путь. Диаметр Млечного Пути - 100000 световых лет. В каждом световом году - 9,5 триллионов километров. Масса - 3,0·10¹² масс Солнца. По самой низкой оценке в ней 200 миллиардов звезд. Возраст старейшей из известных звезд - 13.2 миллиарда лет. Млечный Путь входит в Местную группу галактик Сверхскопления Девы. Сверхскопление Девы имеет размер около 200 миллионов световых лет, включает в себя около 30000 галактик и имеет массу примерно 10¹⁵ масс Солнца. Вселенная, которую мы теоретически можем наблюдать с Земли представляет собой шар диаметром 93 миллиарда световых лет, объемом 3,5 × 10⁸⁰ кубических метров и оценочно включает в себя 500 миллиардов галактик.

Ну вот, а теперь резко вернемся на землю и попробуем соотнести себя, любимого, и свою жизнь с этими масштабами. Никак не получается, верно? Человеческий мозг просто не умеет сравнивать столь различающиеся по масштабам объекты.

А теперь поговорим за результаты. Часто окружающие, да и мы сами под результатом наших усилий подразумеваем нечто значительное. Между тем - построил ты дачу из пижженого стройматериала или выстроил Единую Теорию Поля - для Вселенной разницы никакой. Еще раз повторяю - АБСОЛЮТНО НИКАКОЙ.

Потому нет никаких ОБЪЕКТИВНО значительных и незначимых результатов. Всякий результат - результат.

А что если результата вообще нет. Тогда это либо отрицательный результат (не добились чего хотели), либо неопределенный (непонятно, это то, чего добивались, или нет). Но сейчас не об этом. Чтобы не разбредаться, пока говорим только о результате положительном. То есть, когда то, что ты делал, привело к тому, чего добивался.

И тут встает главный вопрос - вопрос авторизации и присвоения результатов. То есть, человеку надо для себя и окружающих обозначить, - к данному результату привела ЕГО деятельность, и этот результат принадлежит ЕМУ. Если ты говоришь - да фигня, я тут с боку стоял, мы все работали, то не удивляйся, что кто-то шустрый тут же скажет, - "Это Я добился результата, он МОЙ".

Чувствуете, как удобно. Если самому не тратиться на достижение результатов, а переписывать на себя и ПРИСВАИВАТЬ чужие результаты. Правда, при этом человек может возмутиться и потребовать вернуть все взад. Так что надо озаботиться, во-первых, инструментами подавления и насилия. Чтобы за это он получал сразу же и не мог ответить. А во-вторых, надо разорвать и сделать невозможными любые социальные взаимодействия - чтобы за него никто не вступился и он сам ни за кого не вступился. А вот антисоциальное поведение, наоборот, гасить надо лишь в крайнем случае. Оно помогает изымать результаты за малую долю.