Верлибры и другое

Дмитрий Учитель Верлибры

2024-07-30T22:58:00.025+03:00

Дмитрий Учитель

Дмитрий Учитель родился в 1982 года в Кривом Роге.

Уже в 11 классе он занял первое место на городском конкурсе "Проба пера".

Позже переехал в Днепропетровск, работает экономистом.

Дмитрий в основном пишет верлибры. Изредка публикуется в различных сетевых и бумажных изданиях.

В 2009 году вышел сборник стихотворений "Диалог с дождём".

Сам Дмитрий Учитель говорит о своем творчестве так: "Мне всегда были близки слова Уолта Диснея: "Вы были бы самым счастливым человеком в этой жизни, если не читали книги и стихи". Некоторые меня спрашивают: почему верлибр?

Мне кажется, стихи сами выбирают, как им сбыться в нашей жизни.

Подсказывают нам изнутри какие-то ритмы... А мы ищем дорогу к ним.

И, если повезёт, в них сохраняются частички нашей жизни.

РАЗМОЛВКА (2008)

Разговор темнеет и расплывается.

В нём гулко, как в колодце.

Склоняешься, кричишь, аукаешь -

Ждёшь встречи с эхом.

И вдруг понимаешь:

Оно рядом - и далеко.

Оно и здесь, и там, и повсюду -

С зеркальцем вместо лица.

НА РАЗВИЛКЕ (2023)

Ехали в пригородном автобусе,

В нём плавали пятна чешуйчатого света.

Кто чирикал бодро, звеня смс-ками,

Кто в окно смотрел онемело.

На развилке,

Схватив свои сумки,

Все вышли разом.

Направо и сразу вниз -

Балка, по макушку заросшая

Кривыми деревьями.

Рядом - речушка

В три рукава.

Ещё ближе -

Заброшенный полустанок.

В пяти шагах от него

Горстка студентов

Расселась у костерка,

Как птицы на проводах.

Картошку пекли,

Ворошили угли,

По бузине гадали,

Будет им счастье или не будет.

Остролицая девушка с косой чёлкой

Вопрошала о чём-то

Красную свечку.

С двух сторон загорелась свечка.

Ей на смену зажгли другую -

Вместо пламени

На фитиле свечи

Расцвела пчёлка.

Девушка склонилась над свечкой,

Что-то шепча себе под нос -

И вдруг все они

Превратились в стаю сорок

И улетели.

Всё исчезло - костёр,

Рюкзаки с подстилками,

Фляги и бутерброды.

И степь

Колыхалась

В чешуйчатом свете...

УТРО (2003)

Мелководье кулак разжало,

Взбаламутив песок придонный,

Золотыми мальками выстрелив.

Камень, водорослями поросший,

Ноздреватый, пасмурнолицый,

Просыпайся! Тебе навстречу

Поднимается память моря...

СНЕЖНОЕ (2024)

Те, кого забывают забрать из детсада,

становятся

светофорами.

Их уносят на разные улицы,

Забирают человечьи глаза и речь,

Чтобы они ненароком не проговорились.

Вместо речи

У них -

Три тайных знака.

Кому не спится в тихий час -

Тем посылаются

Другие сны -

Их не запомнить,

Они блёкнут

И не раскрываются.

Только помнишь,

Как всё вокруг качалось,

Из стороны в сторону,

Будто вода в аквариуме,

И снег шёл за тобой,

Понимающе кивая.

И казалось,

Вот-вот заговорит.

ЗЕРКАЛО НАОБОРОТ (2008-2024)

Оно тянется,

Как садовый шланг,

Крутится,

Как юла,

Складывается и раскладывается,

Как рулетка.

Никогда не запотевает,

Не трескается

И не бьётся.

Его не поставишь

В прихожей,

В ванной,

В спальне.

Оно говорит только правду.

И всё видит без кожи.

ГРОМ (2003)

Гром, вечный ребёнок,

Учась говорить,

Шарит вслепую вокруг себя:

Ищет имена для тех, кого встретит в пути.

НАСТОЛЬНАЯ ЛАМПА (2008-2024)

На глади письменного стола

неприкаянно застыла

настольная лампа -

несбывшийся лебедь.

Она вытягивает шею к потолку -

ищет,

откуда слышится

знакомый голос ночи.

А устанет светить -

положит голову под крыло.

Уснёт.

Лампа!

Ты всё знаешь

про белый свет.

Хочешь обменяться

с лебедем

обличьем и судьбой?

Отвернувшись, молчит.

МУСОРОВОЗ (2003)

Встаёт чуть свет,

Громыхает бронёй

Во дворе,

С открытым забралом

Спеша

К мусорным бакам

Один из многих,

Опоздавших на турнир.

А говорили:

Век рыцарей прошёл...

КАК ПОНЯТЬ? (2024)

Чужие воспоминания - летучая мышь,

Невзначай залетевшая в комнату.

Пищит,

Трясётся,

Бъётся

О стекло и стены.

И как понять её

Человеку,

Не слышащему

Ультразвук?

Он и себя самого

Слышит с помехами.

Набирает привычный номер "Я"

А там -

Вместо голоса -

Гудки: "занято" или "отбой"...

ТРАМВАЙ (2008)

В депо

Мастер коснулся его

Отвёрткой - волшебной палочкой -

"Возвращайся на маршрут".

И он вернулся к людям

Из полунебытия.

Вон та остановка -

Вообще не действующая!

А люди не знают и ждут...

Ждут посреди проезжей части.

И сердятся на трамвай.

А разве он виноват?

Разве он виноват,

Что чьи-то слова

Соскальзывают с губ,

Как пассажир с подножки?

Разве он виноват,

Что стёкла затянуты наледью?

Говорят -

"Он железный,

У него нет сердца".

А у ТЕБЯ есть, человек?

ПЕРЕКРЁСТОК (2003)

Попеременно загораясь и погасая,

Так и застряли на душном перекрёстке

Разговора:

Ни уйти,

Ни остаться.

Оба - светофоры.

Но свет - у каждого свой...

СЛОВО (2008)

...И сон отходит,

Как пар от термоса.

А Слово

То затихнет,

То вдруг заплачет

В рассветном полусне...

И зябкими ручонками

Трёт глаза

Среди густо расцветающего

Света.

Помедли, Свет!

Дай оглядеться

И раздышаться...

Куда там!

Опять он стоит рядом

И заглядывает через плечо,

Пытаясь прочесть страницу

Книги Жизни...

Такой характер.

Такая эпоха.

ТРОЛЛЕЙБУС (2008-2024)

Дерзость троллейбуса,

поднимающего рога к небу:

так его тянет в полёт!

Хочешь ему подарить

трепетный дар свободы?

Мера свободы

У всех своя.

Говоришь ему.

"Хочешь летать - летай".

...И трепыхается

В спичечном коробке

Жук-олень,

Мечтая о новой свободе.

ЗНОЙ (2000е)

Зной

Безъязыким колоколом

Повис

Над степью.

Не молчи,

Природа!

Ведь если ты

Скрываешь от людей

Свой лик и голос -

Зной неведенья душит нас.

И проще простого

обезголосеть...

ОСЕНЬ (2002)

Осень стоит посреди улицы

и на кларнете играет.

Полуулыбка,

серенькая ветровка...

Обыкновенная волшебница,

Как все в её роду.

В лицо её не узнать

И не окликнуть по имени...

А ей обидно!

И она снова и снова

Приходит в надежде

Быть узнанной

И на кларнете играет...

БЫЛОЕ (2024)

В те годы

Люди были дружнее,

Морозы - крепче,

А небо - ближе.

Дед партизанил:

Вставал ни свет ни заря,

Брал эмалированный бидон

И, кряхтя,

Отправлялся за молоком.

Очередь росла,

По-змеиному раскачивалась,

Высовывала язык,

Шипела.

Такая длинная и плотная,

Что впору было кричать:

"Цепи-цепи, разорвите нас!"

Но там в это не играли.

Дед был из везучих,

Всегда пробирался к цистерне

Одним из первых

И уходил с трофеем,

Ликующе улыбаясь:

"И не такое видали!

Вот в наши годы... в наши годы..."

ВОЛНЫ (2003)

Умирая,

Волны идут к берегу,

Чтобы отдать ему

Своё дыхание.

СНЕГ

Ребячье простодушие

снега,

вглядывающегося

во встречные лица:

Ты ли это?

А может, ты - это я?

А может, я - это ты?

ВПОЛГОЛОСА

Пошлют сбегать за мелом-

А вахтёрша куда-то запропастилась.

Посреди

Школьного

Вестибюля -

Коробка меловых кубиков,

Обвитая гирляндой

Из разноцветных

Светящихся лампочек...

Твоё детство

Лиловым шаром

На вате забыто

Под ёлкой.

Каникулы надолго.

ЭКЗАМЕН (2005)

Студенты,

Как мотыльки у лампы,

Хороводят у стола

Преподавателя

В ожидании зачёток...

Упорхнут - не заметишь.

Сгорят - не запомнишь:

Равнодушный огонь

Не различает лиц...

ARS POETICA (2024)

Не будь как штормовой ветер с градом,

крушащий всё на своём пути.

Иначе сам повиснешь над обрывом

с подмытыми корнями.

Помоги озябшему деревцу.

Укутай его мешком.

Сегодня ты спас его.

Завтра оно поможет тебе:

Белый цвет распустится

На сухих ветках.

Пропускай Природу вперёд,

Придерживай ей дверь,

Не закрывайся от неё

Рукавом

Своего маловерия.

Куда бы ты ни ушёл,

Она рядом.

Не даст отмолчаться.

МОМЕНТ

Старая "Лейка" – черная клетка без прутьев – жадно

впивается взглядом-объективом в мир. Холодный металл

камеры в руке, запах старой кожи. Ты смотришь сквозь

видоискатель.

Солнце – гигантская лампа - проливает золотой свет на ветви

яблони, озаряя их изнутри. Под этой веткой сидит горлица.

Сгорбленный фотограф поднимает "Лейку" к глазам. Мир

преображается: грани объектов становятся острее, цвета

ярче. Горлица, застывшая в полете, словно бабочка в янтар

НЕСЛУЧИВШАЯСЯ ЖИЗНЬ

Неслучившейся жизни

Снится сон:

Вот она стучит мелком

По коричневой доске,

Второпях объясняя материал

И тревожно поглядывая через плечо,

А позже стирая с доски

И то, что знали,

И то, что забыть успели.

(Она с рождения не доверяет

Дежурной жизни,

Вот и не поручает ей

Даже эту работу)

Она помнит,

Как в детстве

Забиралась на льдину

Своего самолюбия

И дрейфовала на ней,

Пока ее не спасал звонок.

И сейчас,

Оглядываясь,

Она видит их -

Белую льдину,

Белый экран,

Хлёсткий белый луч.

Она живёт

Внутри фильмоскопа -

За себя

И за нас.

ЁЛКИ (2003)

Нос и рот прикрыв

Рукавицей,

Идёшь по краю

Снежного поля.

За ним -

Внезапный спуск

В обледенелый двор,

Грузовик,

Ёлки в верёвках...

И каждая просит

Дать ей кров

И звезду на удачу.

ДЕТСТВО ЗАТЯГИВАЕТ... (2008)

Воспитательница

Недовольно морщилась:

... а то детство затянет!

И то правда:

Затягивает льдом.

А скольких

Под лёд затянуло!

Вот край полыньи,

Откуда идёт течение.

Зацепишься

За кромку

Льда -

Выберешься.

Так всегда кажется!

А приблизишься -

Мир вокруг

Трещит, кружась

Из-под ног уходит...

Детство затягивает.

МЕЛЬНИЦА (2002)

Время-мельник

застыло

над мешками с мукой,

смотрит

куда-то

вбок:

ни хлеба,

ни сдобы хрустящей...

Кричишь ему:

Здравствуй, время!

А оно -

ни гу-гу!

Ушло в себя -

До лучших времён...

ЮЖНЫЙ ДВОР (2003-2025)

Солнце-нож режет песок.

Косточки домино тают в зное.

Грибок-фонарь молчит.

Ракета рвется к звездам.

Железная горка – вечный подъем.

Солнце зовет.

Время течет.

Двор – песчаный космос,

где фантазия

всегда в пути.

Закат.

Песок помнит.

Звезды ждут.

СНЕГОУБОРЩИК (1998-2025)

Жужжу... Хруськ... Вздыхаю.

Острый морозный воздух.

Снег – мохнатый, белый, колючий.

Грызть его.

Перемалывать.

Громкий хруст.

Словно кости.

Но не больно.

Вижу: люди, маленькие, красные пятнышки.

Машут, смеются.

"Работает! Спасибо!" – кричат.

Тепло в груди, будто от солнца.

Вперёд... Вперёд... Белое море.

Снег уступает, растворяется в моей утробе.

Иногда застреваю.

Рёв, скрежет, тишина.

Люди бегут, подталкивают.

"Давай, давай! Ты можешь!"

И я... могу. Вперёд... Вперёд...

Вечером небо – алое, огненное.

Тихо. Снег лежит, блестит.

Я – устал. Но счастлив.

Утром снова.

ВЕЛОТРЕНАЖЁР (2003-2025)

Вдох-выдох...

Серебристо-серый металлический зверь,

Скованный цепями,

Рвет воздух педалями.

Звенят в тишине

Шкивы.

Скрипят пружины,

Сопротивляясь

Пустоте.

Оторвется зубчатое колесо –

И время заледенеет.

Вмёрзну в сон,

Как в сугроб.

Колесо молчит.

Я - с ним.

ПАКЕТЫ (2003-2025)

Ветер свистит,

рвет,

дергает

черные пакеты.

Раздувает их

до состояния

взбухших пузырей.

Пустые, молчаливые –

они хранят застывшее время:

несбывшиеся мечты,

забытые обещания...

Липко

дрожат

тонкие

стенки

пакетов

Пустота внутри –

наше отражение.

Мы

тоже

пакеты,

надутые

воздухом

мечтаний

и ожиданий.

Но

сквозь

яркую

оболочку,

в глубине

зияет черная дыра –

пустота неопределенности.

Холодная

и бесконечная.

ЧАЙНИК

Пффух… Только что выключили. Наконец тишина! Ну, почти.

Внутри всё ещё булькает – мини-водопад, но не на природе, а…

догадайтесь где.

Шутка судьбы: я – чайник, а кипячу не воду, а мысли. Сложнее,

чем литр до ста градусов. Быть… почти человеком.

А вода? Как человек – то в облака, то в лёд, то в пар. Нигде не

задерживается. Может, поэтому люди любят чай? Единственный

способ пригвоздить её к месту. Хоть на пять минут.

Уууу-ууу! Мой свисток – паровоз, опоздавший на свадьбу. Кухня

вздрагивает. Хозяин несется ко мне, будто пожар. А я… просто

фыркаю паром.

Пузыри – маленькие анархисты. Толкаются, лопаются у крышки

и шепчут: «Чайник, революцию! Грей компот!»

Вздыхаю: «Контракт. Чёрный чай. Пункт первый. Никаких

компотов».

Смешнее всего – надежда, что Он сегодня заговорит со мной.

Наклонится, постучит: «Держишься? Не свисти. Мне деньги

нужны».

Но нет. Наливает чай, поворачивается… и забывает выключить

конфорку. Опять.

Если услышите «Уууу-ууу!» – знайте, это я. Чайник. Ору:

проснитесь! Не слышат. Я – свистящий приговор

невнимательности. Мой свисток – крик… или икота.

Внутри – пустота, эхо кипятка. Или плита зевнула? Гадайте…

ХЛЕБНЫЙ ФУРГОН

Ах, жизнь – хлебный фургон!

То замирает в тишине,

То мчится, как ветер!

В его недрах – буря вкуса:

Хруст хлеба,

Сладость сахара,

Корица,

Тепло дрожжей...

Вот они, люди!-

Прошептал фургон,

И в порыве восторга

Перевернулся.

Оказывается,

Счастье может быть

Неуклюжим,

Как опрокинувшийся

Фургон.

ЦЕХ МОРОЖЕНОГО

Гу-гу-гу – гудит стальной оркестр,

Плюх-плюх – молоко в чанах бегает,

Дин-дон – ложки по стенкам стучат.

З-з-з – лопасти миксера в кремовом вихре,

Ш-ш-ш – стаканчики наполняются сладким обещанием.

Ваниль – облако,

Мягкое и пушистое,

Как первый снег.

Клубника – сочная вспышка солнца,

Кисло-сладкая улыбка лета.

Шоколад –

Глубокий,

Бархатный,

С легкой горчинкой тайны.

Мерцающий снег на языке тает,

Оставляя ощущение сладости

И прохлады.

Мгновение счастья,

Застывшее

В кристаллах холода.

Сон южной жары -

Холодный,

Тягучий,

Сладкий.

Напоминание:

Даже в знойной жизни

Всегда найдется место

Для свежести и радости.

ЛОСИХА

Громкий шлепок разнесся по тишине.

Тяжелый лоб лосихи, словно свинцовый купол, расколол тишину

озера.

Солнце рассыпалось на миллиарды острых осколков, пляшущих

на воде.

Бриллиантовые брызги взлетели вверх от копыт, прорезающих

тишину.

Лосиха плыла вдаль.

В ее глазах – небо, охваченное птичьим штормом.

Березовые ветви на берегу склонились к воде, приветствуя

путешественницу.

И кто знает, куда ведет ее этот путь – к затерянному острову

или к тайне, спрятанной в глубинах озера?

ШИПОВНИК НА АСФАЛЬТЕ

Туман солярки, Николаев восьмидесятых...

Тоска по гитарным волнам.

Валера выпаливает:

- Едем в Одессу! Концерт! Живой звук!

Я – прагматик, шиплю:

- А деньги?

Валера машет рукой:

- Не грузись! Пластинки «Алисы» продадим!

Волга мчится, Одесса яркая, шумная, как сон.

Оказалось, билетов нет!

Сгорбились от разочарования, зябли у входа.

Вдруг ОНА из арки вылетает,

Как гром фонограммы из колонок.

Черное платье, красная косуха, уверенный шаг.

- Может, помочь? – взгляд искоса, улыбка – шиповник на

асфальте.

…Через полчаса – толпа, "Алиса" гремит. Всё благодаря ей.

Музыка стихла, свет погас, девушка исчезла.

Как будто её и не было…

Теплота улыбки, звон голоса - одесское солнце в душе.

ПОЛИВАЛЬНАЯ МАШИНА

Струи-змеи,

Взвиваясь в небо,

Лижут упруголицый асфальт.

Щёлк-щёлк!

В брызгах и гуле мотора

Слышу эхо

Прошлых дней.

Фырк пшик –

Каплями падает прошлое,

Словно слезы на песке.

Металлический зверь с глазами-фарами

Скользит по дорожке,

Оставляя за собой живой след,

Искрящийся в лучах солнца.

В мыслях – вихрь образов:

Сухая земля,

Трепещущие листья,

Жажда цветов...

А вот и она – радуга из брызг,

Омывает всё вокруг.

И вдруг – "бух", "бах" –

Поливочная машина замерла,

Словно огромная

Металлическая

Божья коровка.

Она просто уснула.

Устала от бесконечного танца дождя.

МОРОЖЕНОЕ

Солнце пекло.

Асфальт — раскалённая плита.

Лизать бы.

Но — нельзя.

(Мама сказала: «Нельзя».)

Сладкое тает,

липнет к пальцам,

как клей.

Моешь потом —

долго.

А хочется.

Ванильное.

В рожке.

Как у Олега.

Олег купил.

Весь двор

слушал его

целую неделю.

Я прошу —

мама вздыхает.

«Подожди…

Сейчас пойдём».

А асфальт…

Он дышит!

Поднимается,

опускается,

как чёрный кит.

А на спине у кита —

цветы:

голубые,

красные…

Возле цветочного —

такие же!

Тогда я понял:

асфальт не просто дышит —

он цветёт.

И вдруг —

из-под его лепестков —

рожок!

Ванильное.

Для меня.

Солнце подмигнуло:

«Наслаждайся».

И я догадался —

солнце человек.

У него тоже

есть любимое.

Наверное,

клубничное.

ТИШИНА УГЛЕЙ

Дым висит клубами,

Пропитанный

Запахом угля и маринада.

Толстые шампуры с мясом,

Блестящим от жира,

Поворачиваются

Над огнём в медленном танце.

Рядом кто-то смеётся,

Кто-то спорит,

Кто-то просто молчит,

Глядя на языки пламени.

Столы липкие

От пива и кетчупа.

На скатертях – пятна

От жирных рук.

В воздухе витает запах

Жареного мяса,

Чеснока и лука.

Вот он - шашлык,

Сочный,

Ароматный,

С хрустящей корочкой.

И когда последний кусочек шашлыка

Исчезает в облаке дыма,

Словно тая в солнечном луче,

Тишина наступает.

Только потрескивание углей

И шелест листьев

Нарушают покой этой мгновенной вечности.

ЖЁЛТЫЙ ГРОМ

Щёлк-щёлк! Руль крутится. Эй, Самокатик, поехали! - кричу я,

толкая его ногой. Он, конечно, молчит, но я знаю, он рад.

Деревянные колёса стук-стук по асфальту, ветер в лицо, шшш,

волосы взлетают. Мы – самые быстрые! - гордо говорю я

Самокатиkу.

В парке люди смотрят, улыбаются. Я знаю, они завидуют. У них

нет такого самоката! Он жёлтый, с красными колёсами, и у него

есть даже руль! Папа сделал его сам, из старых досок и ржавых

деталей.

Самокатик, ты лучший! - говорю я, прыгая на бортике. Тряс-

тряс! Он идёт по неровной дорожке. Не бойся, я рядом!

Мы мчимся дальше, мимо клумб с яркими цветами. Ааааа!,

кричу я от восторга. Самокат – это свобода! Это ветер в волосах

и солнце на лице! Это приключения!

Вдруг... Бах! Я падаю. Колёса летят в разные стороны.

Самокатик!- кричу я, пытаясь встать. Он лежит на земле,

сломанный.

Я расстроился. Самокат был классным, пока он был целым. А

теперь... теперь у меня есть история. История о том, как мы

мчались по улицам, как ветер играл в моих волосах, и как я был

уверен, что когда-нибудь желтый гром снова загремит, и мы

отправимся в новое путешествие.

ШКАФЧИК В ДЕТСКОМ САДУ

Щёлк-щёлк — замки. Вжик — молния заедает. «Ма-ам!» — визг

застревает между шерстяными шарфами. Воздух густой: булочка

с изюмом, мокрые варежки, и та самая белка на двери — когда-

то улыбалась. Мордочка отклеилась. Будто тоска высосала

воздух.

Крях-крях — петли. Чьи-то ручонки роются среди шарфиков с

оленями и ватных штанишек на резинке. Бам! — «Шкаф-дурак!»

А я просто помню, как в 1972-м здесь висело пальто с ежиком на

пуговице...

Ночь. Шурш — из щели выпадает пластмассовый солдатик без

головы.

Тук-тук

— Не стучите! Тут спят...

— Микробы. Знаю.

Это не я стучу. Это 1972-й — царапается под обоями.

УЛИЦА МИРА

(услышано в очереди)

Двухкомнатная квартира на улице Мира

На выезде из города.

Почти центр.

Ирония названия — мир был далёк отсюда.

Отец запирался в комнате,

Говорил сам с собой на кухне,

Кричал через стенку,

Когда его заносило…

Потом в сотый раз извинялся

И рассказывал одно и то же

Про лучший техникум в городе

И как бы он жил,

«Если бы стал доцентом».

Но его не слушали.

Даже когда хотелось.

Иногда он приходил с работы

И не разговаривал,

А потом взрывался монологами МХАТа,

И опять запирался в комнате.

Я пряталась под одеялом,

Затыкая уши подушкой.

Иногда засыпала, иногда нет.

«Не слушай его»,

Говорила мама,

«Дурень он, потому и с завода выгнали,

Сидит годами

В своей кочегарке.

Человек хороший, а ума нет.

Так, умишко.

Но всё же это отец.

Какой есть.

Смотри и учись.

Такая у нас жизнь».

Летом Херсонская область,

Запах моря и песка,

Папина удочка и его рыбий взгляд.

Мамина корзина с едой, смех, сказки —

Я бегала по берегу, собирала ракушки, мечтала стать русалкой.

Впереди рыжеволосая женщина

Что-то кричит спутнику

По-английски

«Мама, смотри!» — кричала я, не сводя с них глаз.

«Наверно, кино снимают!»

«Красивая…» — фыркнула мама,

«Наверно, валюту возит.

Иностранка».

Но в глаза женщины

Светилось счастье,

А не металл.

«Мам, а ты бы хотела

Поехать за границу?»

Вздох: «Что ты, дурочка!

Туда… таких, как мы… не пускают.

У нас на это нет

Денег

И времени…»

Ночью мама тихонько вышла.

Щелчок замка.

Утром она исчезла.

Папа сказал — в Киев, к сестре.

Я знала, это неправда.

Чувствовала, что мама ушла.

За границу.

Куда не доехать, не долететь.

Куда не дают виз.

До сих пор.

«НУ И ЗАБОР БЫЛ!»

(2010. Каролина, поворачивая кружку с чаем в руках,

пожимает плечами, смеясь,

и начинает.)

—— Ну ты даёшь!

Эту историю

я сто раз пересказывала.

Да и кто ж её помнит —

век прошёл.

Но ладно.

——

Лето 1999го. Тринадцать.

Соцгород, значит.

Пыль серая колом —

как всегда.

Ларьки вокруг —

как мухи на липучке.

Проходишь - задыхаешься.

Подруга зазевалась,

я — в переулочек.

——

Магазинчик рядом.

Пахло рыбой и... чем-то кислым.

——

И вдруг —

ГРОХОТ.

СКРЕЖЕТ.

Металлическая доска —

С пятиметрового забора —

Прямо на меня валится.

——

Я подпрыгнула —

(аж в висках загудело!) —

и она —

ШЛЁП —

в сантиметре.

ШИ-И-ИП —

ещё два метра по асфальту...

——

А забор — весь изодранный,

ржавый,

как банка с огурцами в погребе —

после зимовки.

Ветер его раскачал —

и выплюнул эту железку.

——

Я стою —

сердце в горле.

А потом думаю:

«Ой, нет,

так не пойдёт».

——

Подняла доску —

(оказалась легче, чем страх).

Воткнула обратно

в ту самую дыру —

криво-косо,

но держалась же!

——

Простоял потом десять лет

мой костыль для забора.

Пока не пришли —

с гаражом и кувалдой.

——

Так что...

можешь звать меня

«Спасительницей Заборов Соцгорода».

(Смеётся,

допивает чай,

ставит кружку на стол.)

ЛИФТ В ДЕТСТВЕ

Кнопку нажал — и сердце упало в живот.

Лифт скрипел, как старый шкаф, когда его открывают.

Я знал: он может развалиться! И тогда… я останусь здесь

навсегда — между этажами, где темно и железом пахнет...

Дверь дёрнулась… и распахнулась.

Но за ней — не наш коридор. А… комната. Та самая.

Где я… когда-то забыл… зайчика плюшевого?

Вот же он!

Теперь точно… между этажами... не заскучаю!

СПИРАЛЬ

I. ДОРОГА

Солнце стегало дорогу на Очаков.

Десятилетняя Таня идёт босиком

по раскалённой земле —

всё рядом:

песок,

галька,

осколки прошлогодней бутылки

под акациями.

Слепцов — длинный, как жердь —

вынырнул из-за поворота,

корзина арбузов на спине:

тень колыхалася по нему волнами.

Откусил мякоть на ходу,

не глядя —

будто ловил минуту между делами:

«Иду...

а по мне голуби топчутся».

Таня засмеялась (так полагалось),

но внутри дрогнуло:

а вдруг правда?

II. ДОМ

Тётя Галя звенела хрусталём —

дедовский сервиз

с голубыми виноградными гроздьями.

Пальцы дрожали,

как ветки акации перед грозой.

«Лёнь, не трожь».

Муж лишь языком щёлкнул.

На столе:

картошка в укропной пыли,

пироги с дырочками —

оттуда выдыхался сливовый пар,

гусь в рубцах от ножа

и вонзившаяся в него вилка.

Малой сморщился:

«Ой, терпкий!»

Шовкопляс хрипло рассмеялся,

наливая тёмно-красную настойку:

«Это жизнь терпкая».

III. ДЕД

Пётр Захарыч молчал во главе стола.

Руки в коричневых пятнах

лежали перед тарелкой.

Лицо — бугристо-серое:

не понять, сердится или улыбается.

«Ну, скажи тост!»

Он поднял глаза —

мутные,

но с внезапной синевой в глубине:

«Жить — курицу обглодать».

Допил.

Все затихли.

IV. ДОЖДЬ

Ливень начался сразу.

Капли били по макушкам деревьев,

скатывались по листьям,

барабанили в крышу.

Тяжёлая капля —

прямо в селёдку,

рассол брызнул в глаза малышу.

Дед глухо буркнул:

«Вот и чудо».

Встал.

Перстень на мизинце блеснул —

дождь замолчал.

Капли повисли в воздухе:

тысячи стеклянных шаров.

В каждом —

перевёрнутый мир:

акации,

бледные лица,

Таня с открытым ртом.

«Ну, видели?» —

странная усмешка.

Капли рухнули разом.

V. ВИХРЬ

Дом качнуло —

будто подхватил ураган.

Перстень завращался,

вспыхнул...

Мир завертелся спиралью —

золотой,

рубиновой,

невыносимо яркой.

Лёд в стакане таял.

«Держитесь!» —

голос деда рассыпался

на тысячи эхов.

VI. ПРОБУЖДЕНИЕ

Таня вскинулась в поту.

Щека мокрая —

дождь?

Слеза?

В ушах:

голоса гостей,

скрип акаций,

шёпот дождя...

и тот рубиновый вихрь,

забравший всё,

что было до этой минуты.

VII. ПАМЯТЬ

Город гудел за окном.

Но в сознании —

как в той капле —

дрожал отблеск:

голубые виноградные гроздья,

гусь с торчащей вилкой,

тени рук,

похожих на сухие листья.

И голос сквозь годы:

«Жить — курицу обглодать».

VIII. МОСКВА

Таня закрыла глаза.

Трамваи гудели вдали —

надсадно,

ржаво.

Не так,

как звенел хрусталь

в пальцах тёти Гали.

Потянулась к стакану —

вода была тёплой.

Как ладонь, липкая от сока.

Как то лето,

которое не вернётся.

ТВОРЦЫ ИЗ ЛИКЁРОВОДОЧНОГО

ДК Закудыкинска

в эпоху Сухого Закона —

не дух культуры,

а перегар

отчаяния

и смутной надежды.

Воздух:

пыль,

прокуренные фуфайки,

Ландыш серебристый

(тётя Клава машет тряпкой —

бесполезно).

На сцену —

два ящика из-под Старой каховки —

взбирается Задавакин.

Его клеёнчатая тетрадь пахнет:

махоркой,

валерьянкой,

всем Закудыкинском

после запрета.

— Цех... —

голос трещит

как цеховая дверь

в январе.

Таня прикрывает рот:

— Видишь? Всегда с цеха

Как Отче наш —

только для похмельных.

Её шёпот —

звонкий,

полуинтеллигентный

(те самые дворы

с пианино за стенкой).

Ася морщится —

это цех

скрежещет по слуху

как ложка по эмали.

В её детстве были другие слова:

сквер

библиотека

гитара во дворе

Задавакин выдавливает:

— Но если б партия велела,

я б... варенье в деле...

Из зала:

— В бухгалтерии!

Таня шепчет,

поправляя заколку

(пластмасса пахнет палёным):

— Варенье — шифр.

На самом деле — про икру.

Но скажи — посадят.

Лампочка над сценой

мигает,

освещает Асю на секунду —

бледная,

с тенью усмешки.

— Наш символ, —

вздыхает Таня.

— Горит ровно столько,

чтобы понять:

тьма везде одна.

Когда запели Постой, паровоз... —

фуфайки зашуршали,

стулья заскрипели.

Голос Тани —

серебристый,

с щербинкой на верхней ноте —

бьётся под потолком

как стриж

о раскалённое стекло.

Кажется —

сейчас лопнет

та самая лампочка.

После выступления

дядька Ваня суёт трёшку:

— Девчата,

вы ж как...

голос народа.

Таня прячет купюру:

— Голос? Народа?

Ох, вы оптимист...

На выходе

Ася тычет в плакат:

— Глянь —

"Слава труду"

стало "ва труду"

Поэзия.

А на деле?

Ни славы,

ни труда.

Только "ва" —

эхо от списанного станка.

Таня фыркает,

ловя прядь волос

(заколка не держит):

— Зато рифма есть.

Как у нас —

"мечта"

рифмуется с

"никода".

— Эпиграф ко всей..., —

Ася выдыхает "всей"

сердито,

но глаза смеются.

Где-то гудит завод.

Скрипит баян.

Но сквозь шум

уже пробивается

тоненькая струйка

их песни —

живой,

неудобной,

как правда.

А музыка —

та, что зажгли сегодня —

ползёт по Закудыкинску

как трещина по стеклу.

Скоро услышат.

Обязательно

услышат.

СЛАДКИЙ ХАОС

(Закудыкинск, юг УССР, весна 1985 года)

«А ну-ка, Танечка, помоги нам!» —

Раздался голос тёти Раи из кухни,

Где густо пахло

Ванилью и сладким молоком.

«Мы с дядей Мишей затеяли…

Эээ…

Домашний пломбир сделать».

Восемнадцатилетняя Таня

Стукнула кулачками по пуфику.

«Опять они за своё.

Дела-дела, беги-помогай…

Сколько можно?

Лучше бы я…

Слова новой песни учила…»

Взгляд её скользил

По плакатам на стене.

«Вот надумали же!

Пломбир! Легко сказать. Взбить, заморозить…

А вдруг получится… что-то…

Ну… совсем несъедобное?

Если вместо вкусного десерта…

Получим… ух, ужас! — липкую, резиновую массу,

Которая будет петь хриплым голосом

«Миллион алых роз»?

Куда её денешь?»

В кухню ворвался дядя Вася,

Держа в руках огромную кастрюлю.

«Ну-ка, помоги взбить!» — прорычал он,

Потирая мозолистые руки.

Таня нехотя взяла венчик

И начала перемешивать

Молоко, сливки и сахар.

Взбивать было тяжело,

Руки болели,

Венчик противно визжал:

«Щщщ-бум-бзик! Щщщ бум бзик!».

В кухне еще больше запахло

Ванилью, молоком и… усталостью.

Мысли-облака клубились в голове Тани:

«Эх, спеть бы сейчас…

«Миллион алых роз» или… «Арлекино»?

Нет, лучше… «Вселенную»…

Жить пора… А тут это всё…

А вдруг мы… что то забыли?»

Внезапно кастрюля задрожала.

Смесь начала пузыриться,

Превращаясь в пенящуюся массу.

Поднялась вверх,

Угрожая перелиться через край.

«Ой!» — закричала Таня,

Оглядываясь на затихшую тётю Раю.

Дядя Миша, не растерявшись,

Схватил кастрюлю

И побежал к окну, открыв его нараспашку.

«Ну вот, теперь он сам остынет!», — сказал он

С торжествующим видом.

Однако озорной майский ветер,

словно насмехаясь, дунул в окно, и…

“Ой ой ой!” — подумала Таня.

В этот момент кастрюля с пломбиром

Завертелась

И… полетела прямо на улицу.

Там её поймал почтальон,

Пролетающий мимо

На велосипеде.

«Вот это пломбир!» — воскликнул он,

Облизывая губы.

И скрылся за поворотом.

Тётя Рая, на секунду опешив,

Взвизгнула:

«Боже! Всё пропало!».

Дядя Миша икнул

И хлопнул себя по затылку.

А Таня, подпрыгнув до потолка, выдохнула:

«Эй, ты куда а-а?»

«Ну и дела!» — подумала она, улыбаясь.

«Ладно! Пусть хоть у него… будет… сладкая жизнь».

Она отошла от окна

И, рассмеявшись, запела

«О, пломбир, ты целый мир…»

На манер «Арлекино».

Таким голосом, что стёкла

Чуть из рам не вылетели.

Сама себе и ветер, и музыка.

МАРМЕЛАДНЫЙ ЦЕХ

Цех дышит густо -

плиты липнут к подошвам,

стекло окон потное.

Голоса женщин -

перекаты варенья:

"Жми!"

"Застынет!"

"На край!"

Миксер урчит…

На стене -

сливовое пятно.

Ольга счищает ножом пенку -

скребет, скребет -

звук точильного камня по сахару.

Треск плиты,

Ржавые прожилки айвы…

Вечер.

Машина выплевывает кубики -

теплые квадратные солнца.

Ольга давит один в ладони -

липкая луна.

За окном -

все, что осталось от айвы,

теперь светится.

Завтра повторится.

Но этот кубик -

еще мягкий.

Еще дышит.

СТРЕЛКОВЫЙ ТИР В ПАРКЕ ЮНОСТЬ

За синим забором —

крики карусели (живые-живые)…

А здесь —

три выстрела за гривенник.

Старуха в будке роняет монеты —

звук глуше,

чем падение гильзы в опилки.

Её альбом:

выцветшая клякса

с цифрами

19..

Щёлк-

шорох-

чпок.

Где-то

лопаются пузыри в тархуне.

Мы смеёмся —

только губы не слушаются.

Выстрел —

и тополиный пух

медленно

ложится

на прилавок,

как справка.

Тень от тира

вытягивается во весь парк —

упершись руками

в выцветшие мишени.

(замок на двери ржавый...)

(...но ветер всё ещё пахнет порохом)

ЛЕТИМ?! НЕ-А, ПРОСТО БЕЖИМ!

(рассказ заочницы, Кривой Рог, 2010)

Ой, вы про змея? Ну да, было такое... Первый курс, весна — пух

с тополей лезет в глаза, а на квартале шаурму поджарили, ещё

дымком пахнет. Старшекурсники байку травили, как у нархоза

змея запускали — место там ровное, аж пар идёт от асфальта.

Ну мы и влипли в это дело!

Наковыряли где-то реек — пахнут старым сараем…

Тряпок Светка насовала из ателье (она тогда подрабатывала,

вечно с обрезками ходила). Слепили этакую... э-э-э...

конструкцию: хвост из ленточек …

Шуршит: звук целлофановый… прямо по нервам.

А что вышло? Ветра — ноль, змей обмяк, хоть граблями

поднимай. Олька — та ещё затейница — схватила его и давай по

полю носиться! Кеды, которые и так уже всмятку, по грязи

чавкают — чпок-чпок, а эта дурацкая штуковина за ней —

подпрыгнет и бряк обратно.

Как вдруг — щас! — ветер рванул, у меня аж в ушах зазвенело!

А змей — дзынь! — и рванул вверх. Олька взвизгнула, но не

отпустила. Зрелище: она несётся, вся раскраснелась, а над ней

это... это чудо дрыгается, как карась на крючке!

Народ пялится — бабки у подъезда ахи-охи, пацаны на

телефоны снимают (тогда ещё "ракушки" были). Олька потом

жаловалась — руки немели, ветром по лицу шмякало!

Физфаковцам змея сплавили — они ржали: "Клеем воняет!

Химфаку бы его!" А Олька... ну вы ж поняли — "Змейка" с тех

пор.

(машет рукой, но пальцы сами сжимаются в кулак — будто

верёвку до сих пор держат)

Да чего там. Палки. Тряпки. А всё думаешь — небо рядом!

Полетим!

КАПИТАНЫ

(Закудыкинск, юг УССР, 1973)

Весна начинается там, где тают сугробы, превращаясь в

шустрые ручейки. Они бегут, спотыкаясь о льдинки, о веснушки

прошлогоднего асфальта, о наши промокшие валенки.

Виталька-Капитан, в пальто нараспашку, засовывает в воду

очередной дредноут — кривую ветку.

— Полный вперёд!

Корабль резко крутится, цепляется за льдину, но прорывается.

Орём, топочем, ложимся на живот — пузыри вмерзают в лёд, как

наши крики.

Ты... слышишь?

— Вода глотает палки. Как взрослые — слова.

Лёд хрустит под коленями, но нам не холодно. Нас греет азарт,

дыхание, сбитое в комок.

— Мой... застрял!

Петька тянет руку, но правила есть правила: не трогать.

Его «крейсер» уходит под лёд, в чёрный люк. Мы замираем — на

секунду нам кажется, что он... уплыл навсегда.

— Ничего, — говорит Петька, скребя в затылке. — Пусть там

плавает.

Новая палка. Новый старт.

Опять бежим вдоль ручья…

Кто-то кричит: «Это Дунай!»

Кто-то машет рукой: «Это Амазонка!»

А ручей... просто бежит.

И с ним — мы.

ВЕТЕР ЗНАЕТ ПУТЬ

Трава под лапами

Рассыпалась трухой –

Не шелест, а скрип сухих костей.

Я, Свисток, выполз из норы....

Брюхо чесалось, в боках жгло,

Хвост дёргался, будто пытался оторваться…

В голове гудела пустота – не степной ветер,

А тот, что дует изнутри,

Выдувает мысли,

Нашептывает чепуху сквозь зубы...

— Эй, Свисток, — хрипнула мама из темноты, —

Пойди пожуй, а то кожа да кости.

Я хотел сказать,

Что жрать не хочется,

Когда в черепе торнадо,

Но… слова застряли,

Как колосья в горле.

Кивнул беззвучно

И… поплёлся к поляне.

Там уже носилась ватага:

Витька, Толстый Колька и рыжая Маруся —

Катались по земле,

Визжали,

Кусали друг друга за хвосты.

Солнце лизало их шёрстки золотом,

И от их смеха пахло пылью и детством.

Я сделал шаг к ним,

Но лапы будто приросли к почве.

А ветер в голове завыл громче,

И шёпот стал чётким:

— Ты не такой, как они.

Ты… можешь то, что им не снилось.

Я посмотрел на сусликов.

Они смеялись, дрались, дышали одним воздухом —

И вдруг стало тошно.

Не от голода — от похожести.

— Что делать? — прошептал я ветру.

— Лететь, — проскрежетал он.

И ветер подхватил меня — не подушкой, а кулаком —

И швырнул вперёд.

Лапы оторвались от земли.

Я закрыл глаза — и распахнул их уже в воздухе,

Когда степь подо мной вдруг стала маленькой-маленькой, а

небо — огромным и тёплым…

Сзади захлопали крылья — мои собственные.

ШУМЫ И ПОМЕХИ

Жир тушёнки въелся в кожу

Липкие пальцы Аси

Штампуют масляные отпечатки

На транзисторах.

Таня сжимает кукурузный

Початок.

Её суставы помнят

Самодельный микрофон,

Обмотанный рваной изолентой.

Вечно фонил

На высоких частотах.

— Так кто у нас "голос", — щелчок жёлтого зерна, — а кто...

помехи?

Вилка скребёт жесть.

Кусок мяса прилипает к диоду,

Как долгая нота.

— Ты как наш "Космос" — волну ловит, а смысла нет.

Пауза.

Конденсатор вращается

В шершавых пальцах.

Внезапно: — Помню...

С пятого этажа... — слова сыплются,

Как зёрна из початка, — палкой сбивали... абрикосы под ЛЭП...

Плечи дёргаются.

В висках — высокий звон.

Оборванный провод.

Мёртвый воробей.

Таня проводит пальцем

По зазубринам на грифе.

Ася бьёт ложкой о кружку — глухой удар.

— Динамик… (пауза) …горит.

Визг обратной связи,

Белый шум в глазах.

Тишина.

В пустом эфире — одна нота — дёргается — и не может

замолчать.

ШЛАГБАУМ

(Днепропетровск, 2003)

Утро.

Тяжёлый воздух

Прилипает к асфальту.

Шлагбаум вытягивает

Ржавый сустав.

Его краска пузырится,

Как на подъездных дверях.

Он больше не механизм - он граница.

К нему тянутся.

Об него спотыкаются.

Его скрип

Растворяется

В городском гуле:

Я есть, меня нет.

Женщина с пакетом.

Яблоко выкатывается,

Катится по тротуару,

Останавливается у рельс.

Она смотрит.

Машет рукой: видишь?

Шлагбаум дёргается

От ветра — жестяной звон

режет тишину.

Грузовик ревёт.

Водитель стучит

Пальцами по рулю.

Шлагбаум живёт

По своему времени.

Пахнет пылью

И подсолнечным маслом.

Где-то под асфальтом

Капает вода.

Жестяную тишину двора

Взрывает детский смех.

Три резких «ха!», и снова пустота.

Брус шлагбаума вздрагивает.

Мальчишка на велосипеде

Уже пронёсся мимо: не-зе-вай, железяка!

Ночь.

Город затихает.

Шлагбаум качается на ветру,

Скрипит.

Бормочет себе под нос

Одну и ту же правду.

Ржавую, да свою.

Утро.

Город просыпается.

Шлагбаум ждёт.

ДУХОВОЙ ОРКЕСТР

Солнце жгло асфальт. 1980е. Парк Станиславского в

Закудыкинске. Духовой оркестр. "Катюша" гремела. Бас-труба –

словно живая, дышащая бронза. Старенький дедушка-дирижёр с

лицом заблудившегося Андерсена. Пахло сахарной ватой,

вафлями с мороженым и... пылью.

Мы бегали между лавочек, ловили пузыри, дули в трубочки из

бумаги, стреляя в небо воображаемыми пулями.

Вдруг музыка стихла. Оркестр замолк. Дирижёр поднял палочку.

Все замерли.

И он... запел! Глубокий, хриплый бас – Ой, у лужку, ой,

цветущему...

Мы все смотрели с открытыми ртами. Дедушка-дирижёр, словно

бог музыки, растворился в песне, а вместе с ним и весь парк, и

мы – дети восьмидесятых.

Музыка – это жизнь!

Верлибры современных авторов: Станислав Бельский

2022-01-31T00:21:00.012+02:00

Стихи Станислава Бельского часто похожи на фотоснимки, сделанные очень талантливым и наблюдательным фотографом. Фотоснимки очень четкие, с массой деталей, на которых привычные казалось бы вещи, ситуации, места, предстают в совершенно новом свете и обретают новый, порой достаточно неожиданный смысл, получают новое значение и содержание.

Станислав Бельский

Станислав Бельский — поэт и переводчик из Днепра, автор 8 поэтических сборников, не считая нескольких книг переводов.

Практически вся поэзия Станислава Бельского — поиск этих новых смыслов. Поэт пытается найти, увидеть, почувствовать в повседневном и обыденном скрытое, невидимое для мира, и часто — неожиданное. И он это находит — красоту в пустующих вечерних станциях метро и на ночных зимних улицах, поэзию танца на ночных кухнях, стихи сумасшедшей девушки на размокших бумажных корабликах.

В его стихах лунные дирижабли совершают аварийные посадки на балконах, патриархи меняют проездные билеты на пуговицы, осень выходит из подполья, аэропорт проваливается сквозь небо.

Каждую ночь

сумасшедшая девушка

пишет стихи,

делает из листков

бумажные кораблики

и пускает вниз по Днепру.

Каждое утро

я нахожу

уткнувшийся в берег

размокший кораблик,

разворачиваю его

и не могу разобрать ни строчки.

Ситуации достаточно грустные. Однако, поэт наблюдает за происходящим достаточно отстранённо, бесстрастно фиксируя происходящее, словно профессиональная камера в руках фотохудожника. Он не дает своих оценок, но показывает ситуацию под неожиданным углом.

Он очень внимательно высвечивает детали, даже самые незначительные, они невероятно важны для автора. И он к ним относится с большим уважением, с их помощью выстраивает композиции, часто не красивые, достаточно прозаичные, а порой и просто неприятные — именно такой чаще всего и бывает наша реальность. Однако, в стихотворениях Станислава Бельского самые обычные вещи обретают неожиданное, иногда даже мистическое значение. Именно с их помощью он создает необходимое настроение, достигает максимального напряжения, трогательности или погружает читателя в растерянность.

При этом Станислав Бельский ироничен и часто даже саркастичен. В его стихах много самоиронии.

Кто-то рисует горный пейзаж,

кто-то - кардиограмму,

а я исключительно чертиков

на салфетках в кафе

Поэтическая форма, в которой пишет Станислав Бельский — верлибр. Верлибры его почти всегда — достаточно короткие, лаконичные, часто — афористичные.

Еще в первых своих сборниках поэта его язык был максимально прозрачен и прост. В последних своих книгах Станислав Бельский достигает максимальной сжатости и метафоричности.

Верлибры и другое подготовили подборку стихотворений Станислава Бельского из его сборников разных лет. Все верлибры публикуются с согласия автора.

Из сборника "Птицы Существуют" (2014г)

ЧИТАЙТЕ: Ашраф Файад : из книги "Указания для внутреннего пользования" (перевод Станислава Бельского)

Из сборника "Станция метро Заводская" (2015)

Из сборника "Путешествие начинается" (2016)

Из сборника "Синематограф" (2017 г)

Из сборника "И другие приключения" (2018 г)

Возможно, Вам также будет интересно:

Современный верлибр: Александра Мкртчян

Верлибры современных авторов: Сергей Синоптик

Верлибры современных авторов: Кирилл Новиков

Что такое хороший верлибр: как отличить хороший верлибр от плохого

2022-01-08T20:15:00.004+02:00

Научных и официальных правил, по которым можно определить качество стихотворения не существует. Чаще всего, оценивая поэзию, читатели полагаются на собственный вкус, а также на отзывы критиков.

Очень многие читатели оценивают качество стихотворений прежде всего их техническим характеристикам — насколько они «складные и красивые». Грамотная рифма и четко выдержанный размер безусловно важны, однако, не менее важно, чтобы стихотворение было не банальным по смыслу

К тому же важно помнить, что рифма и размер имеют значение лишь в силлабо-тоническом стихе, в котором строки равны по количеству слогов и расстановке ударений.

Поэзия не ограничена рифмованным и ритмичным стихом. Уже в двадцатом веке строгие правила силлабо-тонического стихосложения были расшатаны, появились различные ритмы, позволяющие достаточно вольное обращение с количеством ударений и слогов.

И, наконец, в мировой поэзии уже более ста лет существует верлибр — стих, свободный от жесткой метрической структуры и рифмовки.

ЧТО ТАКОЕ ВЕРЛИБР

Термин верлибр пришел из французского языка и дословно означает «свободный стих». Верлибр — это стихотворение, у которого таких признаков стихосложения, как рифма, размер, строфика. Но при этом, верлибр сохраняет целый ряд других признаков стиха — деление фраз на строки, написание строк с заглавной буквы, организация стиха ритмико-синтаксическими фигурами.

В западной поэзии верлибр давно уже не является чем-то исключительным, можно даже сказать, что он стал самой распространенной поэтической формой и западные поэты реже обращаются к стиху рифмованному, чем к верлибру.

В русскоязычной поэзии свободный стих так же занял свое место. И хотя он еще не так популярен, как на западе, но состоятельность верлибра в русской поэзии отрицать уже сложно.

ВЕРЛИБР ХОРОШИЙ, ВЕРЛИБР ПЛОХОЙ

Существуют ли какие-нибудь принципы, по которым можно было бы определить качество верлибра?

Верлибр — это стихотворение, а значит к нему применимы все те же критерии, как и к любому другому поэтическому произведению. За исключением того, что свободный стих не имеет рифмы и как правило размера, а значит оценить его по этим качествам не получится.

В то же время, именно рифма и размер делают стихотворение «складным и красивым» и одновременно позволяют автору скрыть с их помощью бессодержательность, банальность, смысловые огрехи. Верлибр не имеет этого прикрытия, он лишен прикрас и фальшь, неестественность, надуманность в нем сразу становятся заметны.

Верлибр скорее всего можно считать плохим, если при его прочтении у вас возникает ощущение, что вы все изложенное в стихотворении вы уже читали раньше, причем читали неоднократно. То же самое можно сказать о верлибрах, которые не будят ни мыслей ни чувств, написаны не интересно, лишены образности, читать которые тяжело и попросту скучно — это слабые, плохие стихи.

Настоящий, хороший верлибр представляет собой обнаженную, концентрированную поэзию — простую, честную, минималистичную. В хорошем верлибре нет ни одного лишнего слова, он максимально, до предела обнажает и мысль и чувства.

ЧИТАЙТЕ: Чем верлибр отличается от прозы

Кажется, что писать верлибры легко, ведь для этого не требуется соблюдать строгие и сложные правила стихосложения. Однако, написать верлибр, который способен произвести сильное впечатление, который "дышит" и обладает внутренней структурой - не просто.

Именно поэтому сегодня и в сети и печати так много плохих верлибров.

Курт Воннегут утверждал, что для того, чтобы научиться разбираться в живописи, нужно увидеть миллион картин. Это же правило в полной мере применимо и к поэзии — для того, чтобы научиться отличать плохие стихотворения от хороших, нужно много читать. В том числе и читать много верлибров.

Только так можно увидеть, насколько тонким и сложным может быть свободный стих.

Возможно, вам также будет интересно:

Верлибры: что это такое?

Что такое верлибр: 10 фактов о свободном стихе

История верлибра: Свободный стих в русской литературе

Этот свободный-свободный стих

Потому, что кончается на У: 10 фактов об обэриутах

2022-01-03T21:43:00.001+02:00

Обэриуты — поэты-эксперементаторы и представители одной из ветвей русского авангарда, творчество которых приходится на конец 20-х годов прошлого века. Странное название — обэриуты — происходит от названия содружества в которое входили эти авторы. Оно называлось ОБЭРИУ, аббревиатура расшифровывалась как «объединение реального искусства». Буква «У» была добавлена название объединения просто так, для прикола.

Без сомнения, эта лишняя и ничего не значащая в аббревиатуре буква как нельзя лучше отражает суть творчества обэриутов — гротеск, отсутствие логики, культ абсурда.

Творчество этой поэтической группы было настолько маргинальным, настолько странным, что нет ничего удивительного в том, что оно было не понятно современникам.

Участниками объединения были: Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий, Константин Вагинов, Юрий Владимиров, Игорь Бахтерев, Дойвбер (Борис Михайлович) Левин. Также принимали участие в деятельности группы Николай Олейников и Яков Друскин.

ОБЭРИУ официально прекратило свое существование в 1931 году — тогда начались аресты обэриутов и объединение распалось, хотя оставшиеся на свободе участники группы и продолжили поддерживать дружеские отношения.

Верлибры и другое собрали 10 интересных фактов об обэриутах.

1. Обэриуты называли себя чинарями. Официально ОБЭРИУ появилось в 1927 году, но история этого уникального поэтического содружества началась намного раньше - 1922–1923, когда трое школьных товарищей Яков Друскин, Леонид Липавский и Александр Введенский стали проводить неофициальные домашние встречи на которых делились друг с другом своим творчеством и обсуждали его. В 1925 году с компанией познакомились Даниил Хармс и Николай Олейников. Члены этого домашнего поэтического кружка стали называть себя «чинарями», то есть обладателями какого-либо духовного ранга (чина). Так, Хармс в тот период иногда подписывал свои произведения «чинарь-взиральник», а Введенский - «чинарь авторитет бессмыслицы». Впрочем, этим самоназванием молодые поэты пользовались недолго, буквально пару лет, до создания ОБЭРИУ.

2. Обэриуты были последователями футуристов. Между футуристами, чья активность пришлась на предыдущее десятилетие, и обэриутами, действительно много общего и влияние футуристов на творчество обэриутов нельзя отрицать. Особый интерес у участников объединения вызывало творчество Велимира Хлебникова, к нему обэриуты относились с особым уважением, или даже скорее — с обожанием.

У Даниила Хармса есть двустишие, посвященное Хлебникову.

Ногу за ногу заложив

Велимир сидит. Он жив.

Это стихотворение Хармс написал в 1926 году. Позже, в 1929 году, в одной из записных книжек он отметил, что своими учителями считает — Введенского, Хлебникова и Маршака. Также, по воспоминаниям друзей, у Хармса было очень мало книг, но трехтомник Хлебникова с конца двадцатых по начало тридцатых годов у него стоял на почетном месте.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Хармс, Введенский и Бахтерев пытались использовать позаимствованную у футуристов заумь — разрабатываемый Хлебниковым «заумный язык». Продолжая лингвистические эксперименты Хлебникова, Хармс пытался работать с «внутренним склонением» слов. Также как и Хлебников, он экспериментировал с творческими формами, в том числе писал в такой поэтической форме, как верлибр, играл со смысловой нагрузкой слов.

Также у футуристов обэриуты взяли эксцентричность и антиэстетический эпатаж.

Как и футуристы, обэриуты искали новые способы выражения. Однако, в отличии от Хлебникова, который работал над фонетикой, обэриуты меняли смысл и прагматику поэтического языка.

Более того, если футуристы были серьезны и уверены в себе, создавая искусство будущего, то обэриуты видели мир абсурдным и лишенным логики и использовали искусство, как способ его постижения.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр Серебряного века: Русский футуризм

В 1926 году в предисловии к своему сборнику «Управление вещей» (эта книга так и не была издана), Хармс писал: «Прежде чем отнести меня к футуристам прошлого десятилетия, прочти их, а потом меня вторично».

3. Средний возраст обэриутов составлял 20 лет. Даниилу Хармсу в 1925 году на момент его знакомства с кружком чинарей было около 20 лет. В 1927 году, когда было создано ОБЭРИУ, Хармсу было 22 года. Едва за 20 было и другим обэриутам — Александру Введенскому 23, Николаю Заболоцкому 24, Константину Вагинову 28, Игорю Бахтереву 19, Юрию Владимирову 18. Это были молодые люди, некоторые из них — даже юные, которые просто искали свой голос в уже безъязыком обществе и пытались найти свой способ постижения мира. И делали они это со свойственными для молодости смелостью, безапелляционностью и самоуверенностью.

4. Обэриуты стали детскими писателями и поэтами, чтобы иметь возможность публиковаться и иметь средства к проживанию. Большинство обэриутов писали стихи и рассказы для детских журналов «Еж» («Ежемесячный журнал») и «Чиж» («Чрезвычайно интересный журнал»). Главным редактором «Ежа», а затем и «Чижа» был друг обэриутов Николай Олейников, именно он и предложил участникам ОБЭРИУ попробовать себя в детской литературе, и это было настоящим спасением для молодых поэтов. Во-первых детские журналы платили своим авторам достаточно неплохие гонорары, во-вторых эти журналы имели огромные тиражи, что позволяло донести свое творчество до ну очень широкого круга читателей. Также очень хорошо оплачивалось и издание детских книг.

ЧИТАЙТЕ: Даниил Хармс: Азбука абсурда

При этом алогизм, абсурд и ирония, которые отличают все творчество обэриутов, как нельзя лучше подходили именно для детских произведений. Самуил Маршак, который в тот период возглавлял детский отдел Объединения государственных книжно-журнальных издательств, при котором и выходили «Еж» и «Чиж», очень высоко оценивал то, что обэриуты создавали для детей. Собственно, именно Маршак и пригласил Хармса и его друзей к сотрудничеству с детскими журналами, увидев в странных абсурдных произведениях обэриутов характеристики, необходимые для детской литературы.

5. Лишь двое обэриутов смогли при жизни издать книги со своими «взрослыми» произведениями. Если детские произведения участников ОБЭРИУ благодаря одобрению Маршака охотно публиковали в журналах и издавали отдельными книгами, то их «взрослое» творчество не только не публиковали, но и нещадно критиковали. Лишь двое участников ОБЭРИУ в 20-х — 30-х годах смогли издать книги со своими произведениями — Николай Заболоцкий и Константин Вагинов.

При жизни Хармсу удалось опубликовать всего два своих «взрослых» стихотворения, Введенскому — одно, Олейникову — одну журнальную подборку.

Обэриуты пытались издать коллективный сборник участников объединения, однако и эту идею не удалось реализовать.

Единственным способом донести свое творчество до публики для молодых поэтов были коллективные выступления, которые всегда вызывали шквал критики.

Практически все обэриуты писали свои «взрослые» произведения «в стол», не имея никакой надежды когда-либо их опубликовать.

Отдельные «взрослые» произведения Хармса стали публиковаться в периодической печати лишь в 60-х годах, а первая в СССР книга вышла лишь в 1988 году.

6. Самое известное выступление обэриутов состоялось 24 января 1928 года — это был поэтический вечер «Три левых часа». Он прошел в Ленинградском доме творчества и стал самым масштабным перформансом объединения. Вечер состоял из трех отделений и включал в себя представление декларации ОБЭРИУ, чтение стихов, постановку пьесы «Елизавета Бам», которую сегодня можно назвать классикой абсурда, а также показ экспериментально фильма Бинца и Разумовского «Фильм №1 Мясорубка» (фильм не сохранился).

ЧИТАЙТЕ: Творчество обэриутов: верлибр русского модернизма

Чтобы привлечь зрителей на это выступление Даниил Хармс разослал афиши выступления не только во все учреждения культуры, но и в банки и посольства. Также в качестве живой рекламы обэриуты прогуливались по улице, увешанные абсурдными надписями: «2Х2=5», «Мы вам не пироги», «Поэзия это не манная каша» и пр.

Желающих посмотреть выступление обэриутов нашлось немало. В первом отделении обэриуты читали свои стихи, при этом Даниил Хармс появлялся на сцене в шкафу, который толкали двое его друзей, находящихся внутри шкафа. Сам Хармс выступал в длинном пиджаке, украшенном красным треугольником, и золотистой шапочке с висюльками. Игорь Бахтерев, выступавший после Хармса, закончил чтение своих стихов падением назад на прямых ногах. Когда свои стихи читал Константин Вашинов, вокруг него танцевала балерина. Александр Введенский выезжал на сцену на трехколесном велосипеде, а рядом с Николаем Заболоцким во время его выступления был установлен сундук.

Пьеса «Елизавета Бам» была написана обэриутами специально для этого вечера и исполняли ее непрофессиональные актеры. По сюжету, главную героиню пьесы, Елизавету Бам, приходят арестовывать два человека. В ходе пьесы выясняется, что арестовать ее хотят за убийство одного из тех двоих, что пришли к героине. При этом на сцене постоянно происходят какие-то действия, не имеющие отношения к сюжету, например во время одного из актов на сцене распиливают бревно.

Во время третьего отделения зрителям показывали фильм. Известно, что в этой киноленте демонстрировалось бесконечное движение грузового поезда с солдатами. Буквально на несколько мгновений изображение сменялось на кадры сражений, после чего на экран вновь возвращался едущий поезд. Фильм был заявлен, как антивоенный.

Зрители оценили вечер неоднозначно. Также на следующий день в «Красной газете» вышла разгромная статья, где творчество обэриутов называлось «непечатным», поэзия Введенского — белибердой, а пьеса — сумбуром.

Считается, что эта статья положила начало травле обэриутов в печати, но тогда еще не имела каких-либо негативных последствий для поэтов. Сам Хармс считал что выступление прошло очень успешно.

7. Реальное искусство обэриутов не отражало официальную советскую реальность. Хотя в названии объединения заявлялось о реальном искусстве, но сами обэриуты подвергали реальность в ее традиционном смысле — сомнению. Они провозглашали относительность окружающей действительности, отменяли логику и отвергали абсолютность любых истин. Бессмыслица и абсурд — главные отличительные признаки эстетики обэриутов. Их произведения построены необычным образом, реальность буквально вывернута наизнанку, а пустяки и мелочи становятся главными характеристиками. При этом обязательной составляющей творчества обэриутов является комическое начало. Как правило предметом иронии в их произведениях становятся парадоксальность и абсурдность жизни и человека. Также очень часто в произведениях обэриутов смешное сочетается с трагическим.

Сами обэриуты в своем единственном манифесте заявляли о себе: «Кто мы? Почему мы? Мы поэты нового мироощущения и нового искусства… В своем творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его. Конкретный предмет, очищенный от литературной и обиходной шелухи, делается достоянием искусства. В поэзии — столкновение словесных смыслов выражает этот предмет с точностью механики». Считается, что поиск и открытия обэриутов соотносимы с новейшей европейской литературой абсурда.

8. Обэриутов обвиняли во вредительстве. На протяжении всего существования ОБЭРИУ молодые поэты постоянно подвергались острой критике в печати, однако не имевшие возможности публиковать свои произведения, обэриуты очень охотно проводили устные выступления. В 1930 году состоялся последний творческий вечер обэриутов — в общежитии Ленинградского госуниверситета. Студенты освистали выступавших, также они выкрикивали требования отправить поэтов на Соловки. После этого в газете «Смена» вышла статья, где обэриутов называли «заумными жонглерами», а их творчество «поэзией классового врага». Вслед за «Сменой» с критикой ОБЭРИУ стали выступать другие печатные СМИ, которые также называли поэзию обэриутов «протестом против диктатуры пролетариата». Точку поставил журнал «Ленинград», где спустя месяц вышла статья в которой творчество обэриутов было объявлено «враждебным социалистическому строительству», а творческий вечер в общежитии назывался «вылазкой реакционной группы». После этого обэриутам запретили любые публичные выступления.

9. Практически все обэриуты были репрессированы или трагически погибли в достаточно молодом возрасте. Последним годом существования ОБЭРИУ стал 1931. Тогда внезапно умер самый молодой участник объединения — Юрий Владимиров. Точная причина смерти 22-летнего поэта не известна, по одним данным он утонул, по другим — умер от обострения туберкулеза. В декабре 1931 года начались аресты обэриутов — по обвинению в «участии в антисоветской группе писателей» были арестованы Хармс, Введенский и Бахтерев. При этом поэтов схватили совсем не за их эпатажные выступления, а за работу в детской литературе. Все трое были отправлены в ссылку, а затем освобождены без права проживать в Московской и Ленинградской областях. Однако это стало началом конца — позже, уже в 1941 году, Хармс и Введенский были снова арестованы.

Хармса обвинили в «распространении пораженческих настроений», чтобы избежать расстрела поэт симулировал сумасшествие и умер от голода в психиатрической больнице блокадного Ленинграда в 1942 году.

Александра Введенского обвинили в контрреволючионной агитации. Он умер в 1941 году то плеврита во время этапирования в Казань.

Николай Заболоцкий был репрессирован в 1938 году, он был осужден по делу об антисоветской пропаганде. Он провел несколько лет в лагерях, после освобождения в 1944 году жил в Караганде, однако позже сумел вернуться в Москву. Он умер в возрасте 55 лет.

Константин Вагинов умер в 1934 году от туберкулеза, ему было 34 года.

Двойбер Левин погиб в 1941 году на фронте.

Николай Олейников был арестован в 1937 году за участие в троцкистской организации. В том же году его расстреляли.

Единственными обэриутами, которые сумели дожить до глубокой старости, оказались Игорь Бахтеев и Яков Друскин. Бахтеев, освободившись в 1932 году, он продолжал писать «в стол» прозу и стихи в эстетике ОБЭРИУ. Также он стал автором целого ряда книг-воспоминаний об обэриутах. Он даже успел дождаться своей первой в СССР официальной публикации — в рижском журнале «Родник» в 1987 году. Игорь Бахтеев умер в 1996, в возрасте 87 лет.

Яков Друскин прожил 77 лет, его не стало в 1980 году.

10. Большая часть произведений обэриутов утеряна. Участники объединения не имели возможности публиковать свои «взрослые» произведения, но активно писали «в стол». И, увы, большая часть творчества этих веселых поэтов-экспериментаторов, была утеряна. Так, из всех «взрослых» произведений Юрия Владимирова, умершего в 1931 году, до нас дошел лишь один его рассказ. Также утрачены многие стихотворения, пьесы и прозаические тексты Александра Введенского, в том числе его роман «Убийцы вы дураки». Не сохранилось ни одно «взрослое» произведение Двойбера Левина, в том числе утрачен был и его роман «Похождения Феокрита».

Практически полностью дошел до нас лишь архив Даниила Хармса — благодаря стараниям его жены Марины Малич и близкого друга Якова Друскина.

Возможно, Вам также будет интересно:

Франц Кафка: безумие и нереальность современного мира

Верлибр, секс, джаз: 10 фактов о битниках

Верлибр в рок-музыке: поэзия Ильи Кормильцева

2021-12-12T18:05:00.003+02:00

Он не выглядел как рок-звезда — полноватый, в очках, с круглым лицом, совершенно простодушный на вид. Он не играл на музыкальных инструментах, не выступал на сцене, а когда песни на его стихи вся страна разбирала на афоризмы, его мало кто знал в лицо. Тем не менее он был самой настоящей рок-звездой. Не будет преувеличением назвать его одним из главных бунтарей русского и советского рока, который хотя не играл и не пел, но был автором текстов песен, принципиально важных для целого поколения.

Илья Кормильцев

В моноидеологическом государстве, каким был Советский Союз, рок был легализован на уровне ВИА, которые выступали с репертуаром, согласованным с властью. Проще говоря с песнями про «Мой адрес советский союз» и «Любовь, комсомол и весна». Поэтому возникшее в конце семидесятых - начале восьмидесятых годов прошлого века рок-подполье, которое находилось за пределами идеологических рамок, уже только поэтому воспринималось, как неслыханный протест.

Собственно, таковым советский рок и был — выходом из под влияния идеологических иллюзий, штампов «правильного» советского творчества, лицемерной морали, системы, которая воспринималась, как тотальная несвобода и тотальная неправда.

Но рок был не только оппозицией насквозь фальшивой официальной идеологии, но еще отражением тех ощущений, которые испытывали жители страны на стыке эпох — растерянность, недоверие к власти, отвращение к официозу, потеря идеалов, страх перед неизвестностью, поиск вечных ценностей.

Все это было в стихах Ильи Кормильцева, ставшими культовыми песнями культовой рок-группы.

ЭПОХА НАУТИЛУСА

Илья Кормильцев широкой публике известен прежде всего как автор текстов песен свердловской группы «Наутилус Помпилиус». Собственно, кроме «Наутилуса» он писал тексты для многих других свердловских групп. Первым коллективом, с которым сотрудничал Кормильцев была группа «Урфин Джюс». Когда Кормильцев встретился с Вячеславом Бутусовым — лидером «Наутилуса Помпилиуса», он был уже достаточно известной в свердловской рок-тусовке личностью. А «Наутилус» к тому времени записал первые альбомы и даже имел в багаже пару безусловных хитов, в том числе «Последнее письмо» (большинство знают эту песню, как «Гудбай, Америка»). Вопреки расхожему мнению, авторы этого хита — Вячеслав Бутусов и Дмитрий Умецкий.

Тогда, в самом начале сотрудничества, Илья Кормильцев пачками приносил стихи в «Наутилиус Помпилиус». Но песнями становились лишь единицы.

Первая песня на стихи Кормильцева вошла в альбом «Невидимка» (1985). Это была лирическая зарисовка «Кто я?». Стихотворение было написано в такой форме как верлибр, и, по словам Бутусова, упорно не хотело ложиться на музыкальную заготовку. Поэтому было принято решение, что текст будет читаться речитативом.

Максим · Наутилус Помпилиус Кто я?

Интересно, что идея обратиться к Илье Кормильцеву принадлежала самому Бутусову и в местной рок-тусовке тогда это решение многие не поняли, поскольку тексты Кормильцева были настолько необычными, что их не легко было положить на музыку, да и для понимания они были не просты. К тому же сам Илья Кормильцев, по воспоминаниям многих, был человеком сложным — прямолинейным, не удобным.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в рок-музыке:Александр Литвинов, Веня Дркин, Фома…

Но Бутусов не ошибся. Илья Кормильцев предложил «Наутилусу» те самые песни, с которыми коллектив из провинциального Свердловска очень быстро вошел в число главных рок-групп страны. А заодно стал первым камнем в фундаменте нынешнего Екатеринбурга, как третьей, после Питера и Москвы, столицы русского рока.

Stanislav Kudriavtzev · 03. Скованные одной цепью.mp3

И тогда, в далеком 1985-ом совершенно неожиданным, необъяснимым образом совпали достаточно необычная, совсем не песенная, поэзия Ильи Кормильцева и музыка, харизма, голос, исполнительская манера Вячеслава Бутусова.

Так начиналась эпоха «Наутилуса Помпилиуса».

КОНСТАТАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ

Большинство хитов «Наутилуса» созданы на стихи Кормильцева.

«Взгляд с экрана», «Скованные одной цепью», «Эта музыка будет вечной», а позже апокалиптический «Титаник», «Крылья», «Прогулки по воде» и многое, многое другое.

А еще лучшая, наверно, баллада советского рока «Я хочу быть с тобой», совершенно уникальный шедевр, в котором за очень простыми, даже примитивными конструкциями, открываются невероятные эмоциональные глубины.

Senior Pomidor · Наутилус Помпилиус - Я Хочу Быть С Тобой

Эта песня практически сразу обросла массой легенд. Ходили слухи, что якобы ее написал Бутусов о своей девушке , которая покончила с собой, или даже о жене, которая погибла в автокатастрофе, а по другой версии — при пожаре (ведь в песне пелось о том, что «дом твой сгорел»).

Много позже в одном из интервью Илья Кормильцев рассказывал, что этот текст он написал буквально за 15 минут, когда ждал девушку. Девушка опаздывала, минуты ожидания тянулись мучительно медленно и… Благодаря этому пятнадцатиминутному опозданию появилась пронзительная песня о любви, которая и спустя десятилетия звучит актуально.

ЧИТАЙТЕ: Янка Дягилева: посмертно в комсомол

Вместе с Кормильцевым были записаны лучшие альбомы «Наутилуса Помпилиуса» – «Разлука» (1986), «Князь тишины» (1988), а позже «Титаник» (1994) и«Крылья» (1996).

Впрочем песни на стихи Кормильцева исполнял на только «Наутилус Помпилиус», он работал со многими другими коллективами в том числе с Настей Полевой. После разрыва с Наутилусом в 1997 году поэт работал над собственным проектом под названием «Чужие».

Тексты Ильи Кормильцева советского периода часто воспринимаются, как некие «песни протеста», критикующие советскую действительность, обрушивающиеся на и без того доживающую последние дни советскую систему.

На самом деле, никакой политики в его стихах никогда не было. Об этом и сам Илья Кормильцев неоднократно заявлял.

Более того, в стихах Кормильцева вообще нет призывов к каким либо действиям. Все они — не более чем фиксация окружающей действительности. Поэт в них — лишь сторонний наблюдатель, который констатирует реальность, совершенно холодно и отстраненно. Умный и наблюдательный Кормильцев в очень простых словах, с минимумом красок и эмоций, он описывает мир. При этом нельзя сказать, что он пишет о советской реальности или о современной российской реальности. Стихи Кормильцева — о взаимодействии человека и системы, любой системы, которая заставляет человека лгать и лицемерить. О подлости, трусости, мелочности, проще говоря — о человеческой природе.

КАК РОБЕРТ ДЕ НИРО СТАЛ АЛЕНОМ ДЕЛОНОМ

Илья Кормильцев был не только рок-поэтом, но и переводчиком, он занимался переводами с английского, французского, итальянского, прекрасно знал — и любил - западную поэзию 20 века, прежде всего англоязычную. И именно западная поэзия оказала на него достаточно сильное влияние. В его текстах есть цитаты и отсылки к Томасу Элиоту, Рэю Чарльзу, Джиму Мориссону. Можно найти параллели с Бобом Диланом, Джоном Ленноном, Леонардом Коэном, Тимом Райсом.

Да и не только рок-поэзия вдохновляла Кормильцева.

Одна из самых известных его песен «Взгляд с экрана» вероятнее всего написана под впечатлением от совершенно попсовой композиции британского трио «Бананарама».

Pavel Kuznetsov · Наутилус Помпилиус - 05 - Взгляд С Экрана

По большому счету текст Кормильцева — это местами почти дословный перевод их песни «Роберт де Ниро ждет». Достаточно пустую песенку об увлеченности кумиром - «Роберте де Ниро, который говорит по итальянски», Илья Кормильцев превратил в жесткий и мрачный рассказ о девушке из неблагополучной семьи, для которой единственным утешением становятся мечты о кумире. Поэт заменил малоизвестного тогда в Советском Союзе Роберта де Ниро на Алена Делона, перенес действие в многоэтажный и не самый благополучный квартал, добавил ярких штрихов из советской реальности — пьяного отца, плюющего в ужин, его домогательства, криминальную обстановку, где в парке опасно гулять без дога, и, наконец, распитие одеколона.

В середине 80-х в СССР был пик антиалкогольной компании и в магазинах практически полностью была прекращена продажа любых алкогольных напитков, поэтому не самые благополучные слои населения стали употреблять любые спиртосодержащие жидкости, в том числе и одеколон. Кстати, в первоначальном варианте песни Кормильцева речь идет именно о Тройном одеколоне — он был самым дешевым и распространенным в тот период мужским парфюмом.

ЧИТАЙТЕ: Знак кровоточия: Александр Башлачев

Таким образом из легкой и попсовой зарубежной песенки появилась тяжелая и в чем-то даже безысходная песня о мрачной советской реальности.

Сам Илья Кормильцев никогда не комментировал факт местами дословного сходства между своей песней и песней британского трио. Однако, песня «Роберт де Ниро ждет» в 1984 году была главным хитом «Бананарамы» и занимала третью строчку в UK Singles Chart. Бананарама была достаточно популярна и в СССР, так что скорее всего Илья Кормильцев мог просто совершенно случайно услышать эту композицию.

ПОСЛЕДНИЙ ВЕРЛИБР ИЛЬИ КОРМИЛЬЦЕВА

Поэзия Ильи Кормильцева — это не только его тексты для песен, хотя именно они занимают большую часть его творческого наследия. Тем не менее, поэт писал и стихотворения, которые не предназначались для рок-групп. Наиболее активно чистой поэзией он занимался в свой так называемый допесенный период, до начала сотрудничества с рок-коллективами. Впрочем, и работая с рок-группами, он продолжал писать стихи, которые не планировалось делать песнями. Просто, непесенной поэзии он уделял значительно меньше времени.

Сам Илья Кормильцев в период активного сотрудничества с «Наутилусом» в одном из интервью, отвечая на вопрос журналиста о стихах, не ставших песнями, сказал, что песни и стихи создаются из разного настроения и ситуаций, а также предназначены для разных целей. Позже, уже во второй половине девяностых, поэт утверждал, что больше не пишет стихотворений, которые не планирует услышать в качестве песен. И, наконец, примерно за год до смерти он сообщил, что больше не пишет песен и работает с вещами далекими от песенного творчества.

Таким образом, Илья Кормильцев разделял рок-поэзию и поэзию чистую.

Основная творческая форма, в которой работал Илья Кормильцев — верлибр.

Максим · Илья Кормильцев Провода

Безусловно, что поэт находился под влиянием именно англоязычной поэзии, которую хорошо знал и в которой верлибр давно является чем-то исключительным, а распространен больше, чем классические формы стихосложения. Верлибр Ильи Кормильцева — полностью западный, однако нельзя сказать, что свободный стих для поэта эксперимент, творческий поиск или подражание западным образцам. Скорее, именно верлибр стал для Илья Кормильцева базовой формой, а его переход к классическим формам стихосложения был обусловлен именно необходимостью работы с музыкальными коллективами, ведь верлибр, особенно верлибр западный, крайне сложно положить на музыку. Впрочем, Кормильцев, даже работая над песнями, очень часто достаточно свободно обращался с формой. Так, он часто отказывался от рифмы, многие его песни написаны белым стихом, как, например, баллада «Я хочу быть с тобой».

После того, как поэт полностью прекратил работу с музыкальными проектами, он прекратил и работу в классических поэтических формах.

Свое последнее стихотворение - «Мир — это больница для ангелов», уже смертельно больной Илья Кормильцев написал в Лондоне за несколько дней до смерти. Это последнее стихотворение написано в такой поэтической форме как верлибр.

Максим · Глеб Самойлов (ст.И.Кормильцев) Мир это больница для ангелов

Возможно, вам также будет интересно:

Верлибр в рок музыке: Поэзия Иэна Кёртиса

Гимн венгерских самоубийц: мрачная история одной песни

Joy Division: песни Иэна Кертиса в переводе Ала Пантелята

Стивен Крейн: Стихи из книг «Черные всадники» и «Война добрая»

2021-12-05T16:03:00.006+02:00

Стивен Крейн считается одним из основоположников верлибра в американской поэзии. Поэт прожил очень недолгую жизнь, всего 28 лет, и успел издать два сборника стихотворений - «Черные всадники» (1895г) и «Война добрая» (1899г). Все стихотворения Стивена Крейна написаны в такой поэтической форме как верлибр. Впрочем, сам поэт называл свои верлибры — строками.

Стивен Крейн

Верлибры Стивена Крейна — короткие, афористичные и практически всегда горько-саркастичные. Они больше похожи на притчи, чаще всего — не описательны и лишены какой-либо красоты слога.

Стивен Крейн гораздо больше известен как прозаик, автор романа «Алый знак доблести» о гражданской войне в США. Эта книга принесла ему мировую славу. А вот сборники стихов Стивена Крейна были восприняты достаточно прохладно — книга «Черные всадники» получила неоднозначную оценку критиков, в том числе собрала немало отрицательных отзывов, второй сборник стихов поэта был попросту проигнорирован.

Но сам поэт свои стихотворения ценил гораздо больше, чем прославивший его роман.

Перевод стихотворений Стивена Крейна из сборников «Черные всадники и другие строки» и «Война добрая» подготовлен сайтом Верлибры и другое.

Из сборника "Черные всадники"

* * *

Черные всадники появились с моря.

Лязгали и лязгали копья и щиты,

Стучали и стучали копыта и ноги,

Дикие вопли и развевающиеся волосы

Смешались в порывах ветра:

Так наступал грех.

* * *

В пустыне

Я увидел его - нагого и одичавшего,

Он сидел на земле на корточках,

Держал в руках свое сердце,

И поедал его.

Я спросил: «Оно вкусное, друг?»

«Оно горькое-горькое, - ответил он.

- Но мне нравится

Потому что оно горькое,

И потому что это мое сердце».

* * *

Вот из страны дальних солнц

Я вернулся.

И попал в место, кишащее рептилиями,

Они корчились

окутанные черной непроницаемой преградой,

я отшатнулся в отвращении,

это было мерзко.

И я воскликнул

«Что это?»

И услышал неспешный ответ

«Душа, это мир,

Он был твоим домом».

ЧИТАЙТЕ: Второй после Уолта Уитмена: верлибр Стивена Крейна

* * *

- Любишь ли ты меня?

- Я люблю тебя

- Значит, ты просто трус.

- Да, но все же, любимая,

Когда я рвусь попасть к тебе,

Людская молва, тысячи преград,

Моя шаткая ситуация,

Моя жизнь,

Словно пойманная этим миром

в невидимую ловушку -

Это сдерживает меня.

Я не могу делать необдуманных шагов

Все это приведет к шуму и слезам

И я не смею.

- Если ты любишь,

Для тебя исчезнут и мир

И пересуды,

Все исчезнет,

Кроме мыслей о любви,

И твоей мечты о ней,

Любишь ли ты меня?

- Я люблю тебя

- Значит, ты просто трус.

- Да, но все же, любимая…

* * *

Традиция, ты для грудного вскармливания младенцев,

Ты питательное молоко для детей,

Но нет в тебе мяса для мужчин.

А значит…

Но, увы, мы все младенцы.

Из сборника «Война Добрая»

* * *

В пустыне

Тишина самых глубоких лунных долин.

Огненные лучи падают на мантии,

На людей в капюшонах, склонившихся и молчащих,

Перед ними женщина,

Она идет на пронзительный свист

И далекий гром барабанов.

Мистические твари, извивающиеся, тусклого зловещего цвета

Сонно ласкают ее тело,

Или, подчиняясь ее воле, неслышно скользят по песку.

Тихий шепот змей
Шепчут, шепчут змеи,

Мечтательно раскачиваются, смотрят

И постоянно шепчут, тихо шепчут.

Ветер струится с пустынных просторов

Аравии, погруженных в ночь,

И дикие огни бросают кровавые блики

На одежду и капюшоны людей

Склонившихся и молчащих.

Живые ленты струятся — бронзовые, изумрудные, желтые -

Вокруг ее рук и шеи,

И по песку бесшумно скользят змеи,

Медленные, угрожающие или послушные.

Покачивающиеся под свист и барабаны,

Шепчут, шепчут змеи,

Задумчивые, раскачивающиеся, наблюдающие

Но постоянно шепчущие, неслышно шепчущие.

Достоинство проклятых,

Прославление рабства, отчаяния, смерти

В танце шепчущих змей.

* * *

Влияние доллара на сердце -

это радостные теплые красные отблески

что падают из очага на белую скатерть на столе,

спокойные бархатные тени,

плавно движущиеся в дверях.

* * *

Влияние миллиона долларов

это крушение неудачников,

И зияющие эмблемы Персии

Дерзко противопоставленные символам отваги,

Визг состарившейся красотки,

Шлюха, которую торгаши-сутенеры

Приобретают за вином и болтовней.

Глупые разбогатевшие крестьяне, которые штампуют ковры из людей,

Из мертвецов, что при жизни мечтали

Об ароматах и свете.

Коврики из честных парней

Под ногами рабов с сомнительной репутацией,

вечно болтающих о пустяках,

и забывших о положении дел, всех людях, работе, государстве,

они чавкают и теребят шляпы,

хрипло пищат в шляпах

Шляпах.

* * *

Я слышал твой смех

И в этом веселье

Была глубина моей боли.

Я знал, что теперь один,

Я остался один со своей любовью.

Бедная, жалкая любовь,

И только маленький призрак

Пришел, чтобы быть со мной рядом.

В полночь

Мы были словно две тени у погасшего костра.

Возможно, Вам будет интересно:

Василь Махно: 38 стихотворений о Нью-Йорке и кое-что другое

Тед Хьюз: Верлибры в переводе Ала Пантелята

Верлибр в рок-музыке: Разговор о любви с Леонардом Коэном

Верлибр в творчестве Александра Блока

2021-11-28T01:48:00.005+02:00

Александр Блок был одним из первых поэтов серебряного века, кто обратился к верлибру. Более того, именно Александра Блока можно считать автором первого «чистого» русского верлибра, того, который был создан не в подражание западным поэтам, а возник как самостоятельное явление в русской литературе.

Александр Блок

Безусловно, свободный стих появился в русской поэзии задолго до Блока. Первые верлибры в русской литературе приписывают Александру Сумарокову, который перевел с иврита библейские псалмы. Псалмы Сумарокова не имели никаких признаков традиционной стихотворной формы и написаны свободным стихом. Именно поэтому считается, что верлибр пришел в русскую поэзию из подстрочника.

Позже к верлибру обращались Тургенев, Михайлов и Фет, которые занимались переводами из французской, немецкой и английской поэзии. Иван Тургенев был первым, кто подготовил на русском языке переводы Уолта Уитмена.

Поэтому вполне естественно, что эти авторы, увлеченные западной поэзией, обращались к свободному стиху, однако их верлибр — это скорее подражание. Переводчиками были и Брюсов, Бальмонт и Кузьмин, которые также экспериментировали с верлибром.

Однако, первый действительно русский верлибр возник именно в период «серебряного века», при этом образцом такого русского свободного стиха безусловно являются верлибры Блока.

Верлибр в творчестве Блока — это не случайные, единичные опыты и не творческий поиск, а сознательный выбор, когда достигший вершин мастерства поэт отказывается от «вторичных признаков» стихотворной речи, поскольку больше не нуждаются в них.

Считается, что в творческом наследии Александра Блока имеется восемь стихотворений, написанных в такой поэтической форме как верлибр. Это: «На перекрестке…», «К вечеру вышло тихое солнце…», «Ночь. Город угомонился…», «Когда вы стоите на моем пути…», «Она пришла с мороза…», «Вот девушка, едва развившись…», «Улица, улица…», «День проходил, как всегда…».

Но этот список может быть расширен за счет стихотворений, написанных в форме белого стиха, который сегодня также принято считать разновидностью верлибра.

При этом самыми известными верлибрами Александра Блока, ровно, как и самыми известными верлибрами Серебряного века, стали два стихотворения - «Когда вы стоите на моем пути…» и «Она пришла с мороза…». Оба они были написаны 6 февраля 1908 года и посвящены двум влюбленным в поэта девушкам — Елизавете Пиленко и Наталье Волоховой.

Пятнадцатилетняя Елизавета Пиленко стала поэтессой Кузьминой-Караваевой, а позже монахиней Матерью Марией. Она погибла в 1945 году в газовой камере концлагеря Равенсбрюк. Мемориальным центром Яд Вашем ей было присвоено звание «праведник мира», а уже в 21 веке она была канонизирована Константинопольским патриархатом.

С актрисой Натальей Волоховой у Блока были достаточно бурные отношения, которые продлились два года. Кроме верлибра «Она пришла с мороза…» Блок посвятил ей два цикла стихотворений - "Снежная маска" и "Фаина".

Отличительной чертой всех верлибров Блока является их максимальная прозаизация — поэт приближает поэтические средства выражения к прозаическим, полностью отказывается от размера, от изотонии, от рифмы. Но при этом максимально приближающийся к прозе верлибр Блока остается стихом и поэзией в полной мере. Все признаки прозаизации стиха в данном случае являются так называемыми минус-приёмами, которые только усиливают и подчеркивают, стихотворную природу текста и его особую музыкальность. Важно ответить, что музыкальность также характерна для всех произведений Александра Блока.

Ночь. Город угомонился.

За большим окном

Тихо и торжественно,

Как будто человек умирает.

Но там стоит просто грустный,

Расстроенный неудачей,

С открытым воротом?

И смотрит на звезды.

«Звезды, звезды,

Расскажите причину грусти!»

И на звезды смотрит.

«Звезды, звезды,

Откуда такая тоска?»

И звезды рассказывают.

Всё рассказывают звезды.

Все верлибры Блока представляют собой своего рода короткие рассказы. В них ощущается повествовательные, фразовые интонации, есть описание времени и места, присутствует некий сюжет. При этом Блок активно использует поэтические приемы: многочисленные повторы, в том числе смысловые и логические, недосказанности, противопоставления, создание эмоциональной напряженности с помощью метафор и смысловых пауз. Сюжеты в верлибрах Александра Блока тривиальны, однако решающим фактором в них становится художественно-смысловое содержание и средства его воплощения.

Стихотворения начинаются разговорно, практически буднично - «Она пришла с мороза, раскрасневшаяся, наполнила комнату ароматом духов», или «Ночь, город угомонился...». Однако затем поэт стремительно расширяет художественное пространство с помощью метафор, выводя повествование за рамки разговорной, прозаической речи. С помощью поэтических приемов поэт создает эмоциональное напряжение, которое нарастает к финалу произведения и завершается поразительной и пронзительной концовкой.

При этом для всех верлибров Блока характерно ощущение, что в тексте выражено больше, чем высказано словами.

Важно отметить, что верлибр очень чувствителен к любого рода фальши и искусственности, и обратившись к этой поэтической форме гениальный Блок сумел максимально полно использовать все возможности жанра, его верлибры – это не стихотворения на грани прозы, а концентрация поэтичности.

Свободный стих Блока стал образцом, на который, вольно или невольно, ориентировались следующие поколения поэтов.

Возможно, Вам также будет интересно:

История верлибра: Свободный стих в русской литературе

Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Верлибр в творчестве Марины Цветаевой

Американский верлибр: белое платье Эмили Дикинсон

2021-11-24T16:09:00.012+02:00

Ее считали чудачкой и затворницей, нелюдимой старой девой и синим чулком. Почти 30 лет своей жизни она не выходила из дома даже для посещения церкви, хотя жила в пуританской среде, которая к этому обязывала. А еще она носила белые платья, хотя в ее среде традиционными были темные одежды, и, по воспоминаниям племянников, пекла очень вкусные пирожные. Она была очень, очень странным человеком. И главная ее загадка заключалась в том, что эта замкнутая чудачка, ведущая тихую и скудную на события жизнь, оказалась одним из главных — канонических — американских поэтов.

Эмили Дикенсон

Тремя основными классиками, тремя китами американской поэзии сегодня считаются Уолт Уитмен, Стивен Крейн и она — Эмили Дикинсон.

Имя Эмили Дикинсон в американской поэзии стоит особняком. «Наполовину старая дева, наполовину любопытный тролль, а в сущности — смелый и «сосредоточенный» поэт, по сравнению с которым мужчины, поэты её времени, кажутся робкими и скучными”, - так отзывался о Дикинсон британский романст Джон Бойнтон Пристли. И действительно, поэзия Дикинсон в ее 19 веке, не имеет аналогов. Ее творчество вообще не соответствовало нормам ее времени и потому не могло быть понятым и, как следствие, принятым.

Она была совершенно одна…

«АМХЕРСТСКАЯ ЗАТВОРНИЦА»

Жизнь Эмили Дикинсон — это жизнь типичной представительницы пуританской общины в Америке 19 века. Жизнь настолько тихая и размеренная, скудная на события, что всю биографию поэтессы можно без особого труда уложить в пару абзацев.

Она родилась в маленьком провинциальном городке Амхерст, штат Массачусетс, в нем же и прожила всю жизнь. Амхерст был пуританским городом, а его единственной религиозной общиной была Конгрецианистская церковь. Эмили Дикинсон была из традиционной пуританской семьи, достаточно состоятельной — ее дед был основателем Амхерсткого колледжа, отец адвокатом и весьма уважаемым в городе человеком. Несколько лет он даже представлял интересы штата в Конгрессе. Сама поэтесса получала образование в семейном колледже и, затем, в женском колледже «Маунт Холуок», однако упор на обучение в колледжах делался большей частью на религиозное воспитание и домоводство.

Эмили Дикинсон всю жизнь провела в особняке отца, она никогда не была замужем, не отходила от дома дальше шести километров, таким было расстояние ее пеших прогулок. А почти 30 лет — большую половину жизни - она вообще не выходила из дома, отказавшись даже от посещений церкви.

Самыми близкими людьми для нее всегда были старший брат Остин и младшая сестра Лавиния.

Более скучную, более однообразную жизнь и представить себе сложно.

Некоторые литературоведы шутят, что всю биографию Эмили Дикинсон можно уложить в три предложения: «Родилась в Амхерсте. Жила в Амхерсте. Умерла в Амхерсте».

Эмили Дикинсон прожила 55 лет, это был достаточно солидный для того времени возраст. Незадолго до смерти она просила младшую сестру , чтобы та после ее смерти уничтожила все ее стихи. Однако, когда Лавиния обнаружила самодельные блокноты, где были записаны около 1800 стихотворений, то не решилась выполнить волю сестры. Литератор Томас Хиггинсон, с которым Эмили Дикинсон вела переписку на протяжении всей жизни, помог издать первую ее книгу. При этом Хиггинсон нещадно отредактировал стихотворения, чтобы привести их в соответствие с поэтическими традициями того времени.

Первое собрание стихотворений Эмили Дикинсон не подвергнутое редактированию вышло лишь в середине 20 века.

ЛЮБОВЬ, ЗАТВОРНИЧЕСТВО И СТИХИ

Даже сегодня поведение Эмили Дикинсон, ее якобы нелюдимость, добровольное затворничество, отказ от публикаций, выглядят эксцентрично, что уж говорить о закрытом обществе маленького пуританского городка, в котором она жила. Однако, по воспоминаниям родных и близких, поэтесса не была ни сумасшедшей монахиней, ни эксцентричным мистиком, ни выжившей из ума старой девой, которая ни с кем не общалась, и запиралась в комнате, чтобы день и ночь строчить стихи. А ведь именно такой образ встает в воображении исходя из сухих данных биографии.

На самом деле, по воспоминаниям близких, Эмили Дикинсон была очень общительным и остроумным человеком. В юности она любила сочинять эпиграммы, любила читать и увлекалась новой английской и американской литературой. Когда в особняке Дикинсонов проводились приемы, поэтесса выходила к гостям и достаточно легко и непринужденно общалась.

Ее племянники, дети старшего брата Остина, утверждали, что тетя Эмили была живая и непосредственная, она охотно принимала участие в детских играх и баловала их пирожными, которые сама же и пекла для них.

В Амхерсте у нее был достаточно небольшой круг знакомств, но она компенсировала это большим количеством переписок, многие из которых длились годами. Биографами установлено 99 адресатов Эмили Дикинсон.

ЧИТАЙТЕ: Второй после Уолта Уитмена: верлибр Стивена Крейна

При этом письма ее не менее поэтичны, чем стихотворения, по сути они представляют собой готовые эссе, грамотно выстроенные, наполненные сложными образами. Эмили Дикинсон никогда не писала письма сразу набело, она серьезно подходила к написанию каждого послания, порой составляя по несколько черновиков. Также с некоторыми адресатами Эмили Дикинсон делилась своим творчеством — не менее сотни своих стихотворений она отправила по почте.

Многих из тех людей, с кем она годами вела переписки, она никогда не видела, но были среди них и те, кто жил рядом. Например, жена брата Сьюзен Хантингтон Гилберт Дикинсон, которая жила на той же улице, что и Эмили Дикинсон и которой поэтесса писала письма практически каждый день.

Кстати, со Сьюзен Хантингтон поэтессу связывали особо близкие отношения. Некоторые биографы даже заявляют о том, что женщины были больше чем подругами, у них были любовные отношения. Предположения о нетрадиционной ориентации поэтессы строятся на некоторых письмах из ее переписки со Сьюзен Хантингтон и ряде стихотворений, смысл которых можно толковать двояко. Именно нетрадиционной ориентацией иногда пытаются объяснить тот факт, что Эмили Дикинсон так и не вышла замуж, хотя получала предложения руки и сердца.

Однако известно, что поэтесса влюблялась в мужчин. Биографы предполагают, что романтические чувства Эмили Дикинсон испытывала к проповеднику Чарлзу Уодсуорту, с которым она познакомилась в 1855 году в Филадельфии. Это случилось во время поездки в Вашингтон, когда отец поэтессы был конгрессменом. Эмили Дикинсон тогда было 25 лет. Она вела с проповедником переписку по духовным вопросам. Есть версия, что безответная любовь к женатому пастору стала причиной, по которой Эмили Дикинсон дала обет — никогда больше не выходить из дома. Но это лишь одно из многочисленных предположений.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр, нудизм и гей-литература: 10 фактов об Уолте Уитмене

В тот же период поэтесса стала носить только белые платья, что было не типичным для пуританского общества в котором она жила — там традиционными были темные одежды. Что означало белое платье Эмили Дикинсон, был ли это «траур королей» по несостоявшейся любви (королевский траур традиционно бывает белым) или белый цвет невесты, ожидающей новой встречи — можно только догадываться. Эта загадка Эмили Дикинсон, которая, вероятно, никогда не будет разгадана.

Уже в зрелом возрасте, поэтесса влюбилась в судью Отиса Лорда и, якобы, эта любовь оказалась взаимной — овдовев, судья предложил Эмили руку и сердце. Однако, та ответила отказом и предпочла семейной жизни — затворничество и стихи.

«ПУСТЬ БУДУТ СТИХИ МОИ БОСОНОГИМИ»

Главной загадкой Эмили Дикинсон считается ее замкнутая жизнь и добровольное многолетнее затворничество в котором она создавала свои гениальные стихотворения. При этом, своим творчеством поэтесса делилась с весьма ограниченным кругом людей и никогда не публиковала свои стихотворения. При жизни Эмили Дикинсон было опубликовано менее 10 ее стихотворений, при этом анонимно и без ее согласия. Ее безвестность была ее сознательным выбором.

Эмили Дикинсон было 32 года когда она впервые решила поделиться своим творчеством со сторонним человеком. Это был известный литератор и критик Томас Хиггистон. Ему Эмили Дикинсон отправила несколько своих стихотворений и письмо, в котором просила ответить всего на один вопрос — есть ли в ее стихах жизнь, дышат ли они?

ЧИТАЙТЕ: Гении, опередившие свое время: 6 поэтов, которые получили признание только после смерти

Все биографы поэтессы в один голос утверждают, что творчество Дикинсон произвело сильное впечатление на Хиггистона, однако он предложил ей «повременить» с публикацией, потому что ее стихотворения показались ему «хаотичными и небрежными».

Дело в том, что Эмили Дикинсон крайне мало внимания уделяла работе над формой — в ее стихотворениях мало рифм, часто она заменяла рифмы ассонансами и диссонансами, часто не выдерживала размер стихотворения. Более того, некоторые ее стихотворения крайне близки к такой поэтической форме, как верлибр. При этом писала она, как правило, 6-8-стопным ямбом, в классическом размере английских церковных гимнов, а нарушала каноны — время от времени. Поэтому возникало ощущение, что автор не сознательно экспериментирует с формой, а попросту не умеет писать.

Хиггистон попытался обратить внимание Дикинсон именно на форму ее стихотворений, однако поэтесса проигнорировала его советы и продолжила писать так как и писала — с «плохими» рифмами или вообще без них, с «плавающим» размером, в одной из наиболее традиционных стихотворных форм. Это выглядело нарочито плохо, но она не искала одобрения, а подчеркнуто отстранилась ото всех человеческих суждений.

По поводу публикации своих стихотворений она Дикинсон ответила маститому литератору, что мысль об этом чужда ей, как «небо плавнику рыбы».

"Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее, - написала поэтесса - Если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — пусть будут стихи мои босоногими".

ГЛАВНЫЕ ТЕМЫ В ТВОРЧЕСТВЕ ЭМИЛИ ДИКИНСОН

Поэзия Эмили Дикинсон мегасложна для понимания. Образы в ее стихотворениях кажутся простыми, но все они строятся на очень призрачных, хрупких ассоциациях, а в самих стихах за обыденным всегда располагается второй — философский, - план. Поэтому любые, даже самые мелкие детали, в ее произведениях получают особое значение, а любое стихотворение можно рассматривать под несколькими углами.

Главными темами в ее творчестве были вера — многие ее стихи опираются на библейские сюжеты, природа, любовь и смерть.

Можно сказать, что практически вся лирика Эмили Дикинсон базируется на Библии — даже в тех стихотворениях, где не упоминаются библейские герои или сюжеты, в той или иной мере есть параллели со Священным Писанием, что и не удивительно, учитывая, что поэтесса выросла и всю жизнь провела в пуританском обществе.

Интересно, что сама Эмили Дикинсон никогда не считала себя религиозной, о чем сама неоднократно заявляла. Большая часть ее творчества — это попытка разговора с Богом, сомнения в религиозных догмах, переосмысление известных сюжетов. При этом в лирике Эмили Дикинсон Бог — всегда Отец, любящий, но слишком строгий, а себя поэтесса показывает непокорной дочерью, которая пытается самостоятельно найти ответы на все вопросы. И в этих поисках Эмили Дикинсон достаточно смела и независима.

Природа в поэзии Эмили Дикинсон также занимает одну из главных позиций. Для поэтессы общение с природой и гармония с природой — это гармония с Божественным миром. И хотя она любит природу и постоянно чувствует с ней связь — она никогда не понимает ее до конца. В лирике Эмили Дикинсон Бог, как и природа, - непостижимы, и полное слияние с природой — невозможно. Однако, автора не покидает стремление к единению с природой, желание стать травинкой, статью частью природного круговорота.

Важно отметить, что поэтесса практически никогда не изображает природу в негативных тонах, дли нее она источник только позитивных эмоций. Совершенно простые природные явления, например, закат, ветер или цветы, восхищают ее, приводят в восторг. Лишь в позднем творчестве Эмили Дикинсон можно встретить стихотворения, где описывается темная сторона природы.

Смерть также — главная тема стихотворений Эмили Дикинсон. Смерть стала одной из ключевых тем в ее творчестве после того, как поэтесса перенесла несколько тяжелых для нее потерь — смерть матери и отца, восьмилетнего племянника, двух близких для нее людей — пастора Уодсуорта и судьи Лойда. Около трети всех стихотворений Эмили Дикинсон — о смерти. Именно из-за увлечение этой темой Эмили Дикинсон называют «поэтом тьмы».

В лирике Эмили Дикинсон смерть — физическое явление. Поэтесса стремится драматизировать смерть как событие, передать напряжение или конфликт, к которым приводит это событие. Важно отметить, что пуритане рассматривают смерть, как кульминацию жизни, которую необходимо воспринимать как важную ступень на пути к Богу. Однако Эмили Дикинсон не разделяет эту точку зрения. В ее понимании смерть никак не может компенсировать жизнь, для нее это скорее тире между жизнью смертного человека и его стремлением к бессмертию.

Эмили Дикинсон верит в бессмертие и жизнь после смерти, но для нее бессмертие это не бесконечная жизнь, а состояние беспрерывного рождения, смерти и перерождения. А смерть — последнее путешествие по дороге, которая ведет к бессмертию.

Возможно, Вам также будет интересно:

Уолт Уитмен: Листья травы

Верлибр в рок-музыке: мир и философия Джима Моррисона

Вислава Шимборска: Грета Гарбо мировой поэзии

Гимн венгерских самоубийц: мрачная история одной песни

5 самых загадочных поэтов

2021-11-21T09:50:00.011+02:00

Великие поэты, ставшие легендами и классиками, интересны не только своими бессмертными произведениями, но и судьбами. Ведь исследовать творчество через призму жизни автора куда продуктивнее, ведь только так можно понять детали произведений, расшифровать образы, сложить цельную картину из разрозненных деталей.

Большинство известных авторов, как правило, люди публичные, и их жизнь, даже если она протекала столетия назад, часто удается восстановить — по письмам, публикациям, воспоминаниям современников. И эта информация помогает лучше понять их творчество.

Но так бывает далеко не всегда.

Верлибры и другое вспомнили имена 5 гениальных поэтов, в жизни и творчестве которых много загадок и личности которых завораживают не меньше, чем их произведения.

АРТЮР РЕМБО

Жан Николя Артюр Рембо считается одним из самых загадочных поэтов Франции. Хотя его жизнь и творчество достаточно подробно изучены, от этого его личность только кажется еще более странной и загадочной. Поэт-подросток и ультрановатор французской поэзии Артюр Рембо, все свои стихотворения написал в ранней юности.

Артюр Рембо

Собственно, творчеству Рембо посвятил всего навсего четыре неполных года — с 16 до 19 лет. В 19 лет он навсегда оставил поэзию и до своей смерти больше не написал ни строчки. Рембо забросил творчество и стал торговцем в Африке, к слову сказать, не слишком успешным. Он умер в возрасте 37 лет от рака кости.

Небольшого творческого наследия, оставленного юным поэтом оказалось достаточно, чтобы произвести настоящую революцию. Считается, что именно Артюр Рембо написал первый во французской поэзии верлибр — именно верлибром написаны два его стихотворения - «О море» и «Движения».

Стоит отметить, что Артюр Рембо не только первым во французской поэзии стал использовать верлибр. Он в результате творческих экспериментов пришел к максимальному стиранию границы между поэзией и прозой. Цикл «Озарения», последнее произведение поэта, состоит из стихотворений в прозе.

Также именно юный Рембо обновил романтическую традицию, используя не только возвышенные сюжеты, но и низменные, которые считались непристойными. Он был одним из первых, кто стал использовать в поэзии вульгарные выражения, жаргон и разговорную речь. Рембо осмелился любоваться безобразным и говорить о красоте отталкивающих сторон жизни.

Рембо стал предтечей символистов — за десять лет до появления этого направления он некоторые основные принципы символизма в своих письмах, а также написал ряд произведений на основе этих принципов. Также Рембо принято считать и предвестником символизма — неожиданная образность ранних стихотворений поэта оказала влияние на формирование сюрреалистической традиции во французской поэзии. Именно Артюра Рембо вспомнили лидер французских сюрреалистов Андре Бретон в «Манифесте сюрреализма» 1924 года, назвав поэта «практикующим сюрреалистом».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в поэзии Артюра Рембо

Главная загадка Артюра Рембо, которая привлекает и одновременно ставит в тупик литературоведов и биографов — это некое несоответствие между творческим наследием поэта и его биографией. Его поэтический гений вспыхнул очень рано и очень ярко — и так же неожиданно погас. Что заставило юного гениального поэта навсегда отказаться от творчества? Почему Рембо променял поэзию на то торговлю? Что он искал в Африке и нашел ли? Действительно ли был таким уж романтичным этот вечный «путник в башмаках подбитых ветром», как писал о Рембо его друг и любовник Поль Верлен? И как отличить правду от мифа?

Интересно, что первые легенды об Артюре Рембо появились еще при его жизни. Лет через 10 после того, как Рембо полностью прекратил заниматься творчеством, среди молодого поколения французских поэтов возникла легенда о том, что поэт на самом деле прекращал творить. Просто он уехал в Африку, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя литературной деятельности и там работает над поэмой. Поиски мифической «африканской поэмы Рембо» продолжались некоторыми исследователями до середины 20 века.

ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ

Один из интереснейших поэтов Серебряного века русской поэзии Велимир Хлебников отдновременно является и наиболее загадочным русским автором. Его жизнь и творчество до сих пор привлекают исследователей и вызывают споры. Наверное, в русской поэзии нет более противоречивого, необычного и автора.

Велимир Хлебников

При жизни Хлебников называл себя Королем времени, Председателем земного шара и «будетлянином» - человеком будущего. Он был лидером русских футуристов, считал себя творцом поэзии будущего, и, как ни странно, ему действительно удалось стать предтечей некоторых литературных течений будущего и оказать сильное влияние на многих великих поэтов.

При этом всю жизнь поэт был одержим утопическими, а иногда совершенно безумными идеями. Например, он много эксперементировал с поэтическими формами, в том числе с такой, как верлибр, много занимался словотворчеством. Он разрабатывал собственную философию, поэтику и эстетику, а главное — новый поэтический язык без которого, по мнению Хлебникова, не могла состояться поэзия будущего. Еще в юности он разработал собственный поэтический язык, который называл «заумь». Он считал, что у звуков есть значения, которые могут быть открыты и сформулированы. Свои исследования в этом направлении Хлебников изложил в трактате «Зангези». Позже поэт увлекся созданием «Звездного языка», который строился на универсальном звучании согласных и должен был стать прообразом общего мирового языка.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Другим странным увлечением поэта была разработка «законов времени» - он занимался вычислением исторических закономерностей и пытался выявить периодичность свершения важных исторических событий. Хлебников хотел научиться предсказывать войны, крупные катастрофы и природные бедствия, и таким образом предотвращать их. Например, в сборнике «Пощечина общественному вкусу», вышедшем в 1912 была опубликована таблица, состоящая из различных дат, каждая из которых была связана с крушением тех или иных государств. Последней в таблице стояла цифра 1917. Считается, что за 5 лет до крушения Российской империи Хлебников предсказал крушение государства.

Помимо этого поэт считал, что все государства мира со временем должны объединиться в единое государство-звезду, которым бы правили 317 Председателей земного шара. Себя поэт считал также Председателем земного шара.

Были у Велимира Хлебникова и другие не менее странные идеи.

Итог своих поисков, вычислений, расчетов Хлебников изложил в «Досках судьбы» - книге заметок, которая до сих пор не была полностью опубликована. Наиболее полное издание «Досок судьбы» вышло лишь в 2000 году, в эту книгу вошли 7 глав. Однако, в архивах Хлебникова остается еще немало материалов, относящихся к этим исследованиям.

Многие приписывают Велимиру Хлебникову дар пророка — например, считается, что в 1908 году в воззвании к славянским студентам он предсказал начало Первой мировой войны, а в 1921 году в работе «Радио будущего» - появление интернета.

Однако, именно «Законы времени» и представляют собой одну из главных загадок Хлебникова — они привлекали и привлекают сотни исследователей, которые пытаются расшифровать вычисления поэта. Многие хлебниковеды уверены, что лишь ранняя смерть (а поэт умер в возрасте 37 лет от гангрены) помешала ему закончить исследования и вычислить законы времени, чтобы навсегда прекратить на войны. Многие пытались и пытаются закончить вычисления Хлебникова, однако справиться с этой задачей пока что никто не смог.

ЭМИЛИ ДИКИНСОН

Эмили Дикинсон — одна из самых загадочных фигур в истории мировой поэзии. При этом массу вопросов и споров вызывают как сама поэтесса, так ее творчество, которое трудно для понимания. Жизнь Эмили Дикинсон — загадка для литературоведов, лирика Эмили Дикинсон — предмет исследований и дискуссий.

Эмили Дикинсон

Эмили Дикинсон была американской домохозяйкой из маленького городка Амхерст в Массачусетсе, она всю жизнь провела в доме своих родителей, никогда не была замужем и пекла лучшие в городе пирожные. При этом никто в городке — ни соседи, ни даже ее родные, с которыми она жила под одной крышей, даже не догадывались, что скромная домохозяйка, которая за всю жизнь всего три раза покидала город, пишет стихи. О том, что она занимается творчеством знали совсем немногие люди.

О том, что Эмили Дикинсон — поэт, стало известно лишь после ее смерти в 1886 году, когда младшая сестра нашла в столе блокноты с почти двумя тысячами стихотворений.

О том, что Эмили Дикинсон — поэт мирового масштаба, стало понятно лишь в начале 20 века, когда творческое наследие поэтессы было, наконец-то оценено по достоинству.

Поэтесса прожила достаточно долгую жизнь, она умерла в возрасте 56 лет, предположительно от болезни почек.

ЧИТАЙТЕ: Американский верлибр: белое платье Эмили Дикинсон

При жизни Эмили было опубликовано всего 8 ее стихотворений, и все — без подписи. При этом все они были нещадно подвергнуты безжалостной редакторской правке.

Но дело даже не в том, что стихи Дикинсон отказывались публиковать. Наоборот — сама поэтесса не хотела отдавать свои произведения в печать.

Эмили Дикинсон вообще была весьма странным человеком, сегодня сказали бы — фриком. Она всего трижды покидала город и это были вынужденные поездки в молодости, она не отходила от своего дома дальше 6 километров, таким было расстояние ее пеших прогулок, а в зрелом возрасте вообще перестала выходить из дома.

Она носила белые платья, хотя в окружающем ее пуританском обществе приняты были темные одежды. Она вела множество переписок, в том числе с людьми, с которыми никогда не виделась, и письма ее были не менее поэтичны, чем ее стихи.

Также она так и не вышла замуж, хотя получала, пусть и немногочисленные, предложения руки сердца.

Ее жизнь была очень размеренной, очень тихой, очень скудной на какие либо события. Однако, из ее творческого наследия становится ясно, что свою настоящую жизнь Эмили Дикинсон прожила в своих стихотворениях.

В ее стихах мало рифм, многие строятся на диссонансах и ассонансах, многие написаны в такой форме, как верлибр. Их часто отличает свободная длина строк и совершенно вольная пунктуация. Эмили Дикинсон из всех знаков препинания предпочтения отдавала тире, именно тире она использовала вместо запятых, точек, восклицательных знаков. Стихи Эмили Дикинсон были слишком неправильными, слишком свободными, слишком живыми.

Сегодня считается, что Эмили Дикинсон опередила свое время, причем на примерно на полтора столетия, потому что только в середине 20 века смогли полностью оценить масштаб и гениальность ее творческого наследия.

ГЕОРГ ГЕЙМ

Георг Гейм — представитель немецкого раннего экспрессионизма, яркий лирик, который в Германии стал классиком. Поэт умер молодым — в январе 1912 года он провалился под лед в пригороде Берлина, когда катался на коньках. Георгу Гейму было 24 года и при жизни он успел издать всего один сборник стихов - «Вечный день».

Георг Гейм

Как это часто бывает, слава и признание пришли к поэту уже после смерти, причем это произошло не столько благодаря его таланту, сколько из-за распространившейся информации о том, что поэт предсказал собственную смерть.

Как оказалось, за полтора года до смерти в своих дневниках Георг Гейм описал свой сон, в котором он проваливался под лед и тонул. После того, как эта информация попала в газеты его единственную изданную при жизни книжку просто смели с полок книжных магазинов. Читатели искали в стихотворениях Георга Гейма, в которых он описывал грандиозные и мрачные видения, пророчества и предсказания. И, конечно, нашли их.

Смерть, большие города и война были главной темой поэзии Георга Гейма. Считается, что в своих стихах молодой поэт предсказал мировые войны и судьбы Европы.

Собственно, пророческий пафос характерен для экспрессионистов, однако именно в творчестве Георга Гейма он звучит наиболее выражено.

Именно поэтому молодого поэта принято считать одним из самых загадочных авторов Германии.

ЛОТРЕАМОН

Граф де Лотреамон — это псевдоним, которым была подписана книга стихов «Песни Мальдорора». Считается, что под этим псевдонимом скрывался молодой поэт Исидор Люсьен Дюкасс, который прибыл во Францию из Уругвая, где его отец служил в консульстве. Считается, что Исидор Дюкасс умер в Париже во время эпидемии, которая возникла в городе в 1870 году, во время осады немецкими войсками. Вероятнее всего 24-летний поэт скончался из-за инфекционного заболевания.

Лотреамон

При жизни он успел издать «Песни Мальдорора» - за свой счет. Однако, книжка не попала к читателям из-за того, что издатель мельком прочел верстку стихов уже отпечатанной книги и приказал задержать весь тираж, потому что прочитанное шокировало его.

Уже после смерти автора этот издатель продал права на книжку бельгийскому печатнику, тот издал книгу, однако она не привлекла читателей, тираж не раскупался. Только спустя десять лет после смерти автора, одна из книжек «Песен Мальдорора» случайно попала к поэтам группы «Молодая Бельгия», которые очень высоко оценили ее и отправили коллегам во Францию.

Таким странным образом этот поэт Лотреамон наконец-то попал к читателям.

А настоящее признание Лотреамон получил лишь через полвека, в 20-х годах 20-го столетия, когда Лотреамона «открыли» сюрреалисты и нарекли своим предтечей.

Безусловно, автор «Песен Мальдорора» - один из самых загадочных поэтов 20 века — неизвестно, действительно ли его звали Исидором Дюкассом и действительно ли он изображен на единственной дошедшей до нас фотографии.

ЧИТАЙТЕ: Французская поэзия 19 века: Лотреамон

Существовали версии, что под этим псевдонимом могли скрываться буйнопомешанный, который потом умер в сумасшедшем доме, наркоман, который умер от передозировки или подросток-эротоман, который просто описывал в стихах свои фантазии.

Как бы то ни было, поэзия Лотреамона пугает, шокирует и вызывает отвращение. И по прежнему привлекает читателей.

Кстати, существует мнение, что все, кто смог дочитать «Песни Мальдорора» до конца, сходят с ума.

Возможно, Вам также будет интересно:

Гении, опередившие свое время: 6 поэтов, которые получили признание только после смерти

Гимн венгерских самоубийц: мрачная история одной песни

Поэзия безумия: 5 великих поэтов, сошедших с ума

Чем верлибр отличается от прозы

2021-11-12T23:49:00.001+02:00

Верлибр - это стихотворение в котором частично или полностью отсутствуют почти все основные признаки стихотворной речи: размер, рифма, метр и пр. Проще говоря, верлибр - это нерифмованное стихотворение, которое к тому же может не иметь определенного размера и вообще какого-то четкого ритма. Также верлибр может иметь строки совершенно разной длины. Одним словом, верлибр свободен от признаков классического стиха. Именно поэтому он и называется «свободный стих» - так дословно переводится с французского vers libre.

Верлибр стал закономерным и одновременно новым этапом развития стихосложения в 20 веке. При этом до сих пор не существует единого мнения о том, что такое верлибр и имеется масса разногласий в трактовке этого термина.

Людей, которые впервые знакомятся со свободным стихом, чаще всего озадачивает тот факт, что лишенный рифмы и размера верлибр очень схож с прозаическими текстами.

Чем верлибр отличается от прозы? Сайт Верлибры и другое подробно разобрал этот вопрос.

ВИДЫ ПРОЗАИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ

Прежде всего следует определиться с тем, что такое проза.

Проза – это текст, в котором нет признаков поэтической речи. Прозой принято называть устную либо письменную речь, которая не имеет деления равные отрезки – строфы или строки, а также лишена композиционных повторов. Проще говоря, проза пишется сплошным текстом. Существует масса жанров прозаических произведений – роман, повесть, рассказ и пр.

Также есть несколько жанров, которые возникли на стыке поэзии и прозы, но при этом их все же принято считать прозаическими. Этот ритмическая проза и стихотворение в прозе.

Ритмическая проза – это текст в котором намеренно повторяются ритмические фигуры либо метрические модели. Такая проза использовалась в античной, а позже – средневековой литературе. Образцы ритмической прозы можно найти и в русской литературе. Примером ритмической прозы является фрагмент «Чуден Днепр при тихой погоде» из сборника «Вечера на хуторе близ Диканьки» Николая Гоголя. В более узком понимании ритмической прозой называют тексты, где ударения падают на определенные слоги, создавая ритм произведения. В русской литературе подобная ритмическая проза характерна для творчества Андрея Белого.

ЧИТАЙТЕ: Что такое верлибр: 10 фактов о свободном стихе

Стихотворение в прозе – это прозаический текст, который не имеет признаков поэтической речи, в том числе разбиения на строки и метра, однако обладает характерными для поэзии лирическим пафосом и лаконичностью. Также для стихотворения в прозе характерны выразительность текста, образность, ритм, а также очень часто – слабое повествовательное начало. Принято считать, что первые стихотворения в прозе написал Алоизиус Бертран в своем сборнике «Гаспар из тьмы». В русской литературе со стихотворениями в прозе активно экспериментировал Иван Тургенев. Самым известным русским стихотворением в прозе считается «Русский язык» Ивана Тургенева. Это произведение состоит всего из трех предложений.

И ритмическая проза, и стихотворения в прозе являются особыми разновидностями именно прозы. Даже при наличии различного вида повторов, которые создают некую структурированность текста, и при повышенном внимании к языковой, выразительной стороне текста, ни в ритмической прозе, ни в стихотворениях в прозе нет заданной равномерности поэтического произведения.

ПОЧЕМУ ВЕРЛИБР - ЭТО НЕ ПРОЗА В СТОЛБИК

Верлибр лишен таких признаков стихотворной речи, как рифма, также он может не иметь общего ритма или размера. Однако он сохраняет целый ряд признаков, которые отличают его от прозы. И прежде всего это разделение текста на стихотворные строки. Любые прозаические произведения, будь то стихотворение в прозе или любая другая прозаическая миниатюра, пишутся сплошным текстом. То есть, верлибр не может быть «прозой в столбик» уже просто потому, что проза не пишется в столбик!

Также в верлибре сохраняется характерное для поэтической речи написание каждой строки с заглавной буквы.

ЧИТАЙТЕ: Как написать верлибр: шесть основных принципов

Нужно отметить и тот факт, что, хотя верлибр не имеет сквозного симметричного строения, что и делает его похожим на прозу, но в нем есть ритмическая закономерность, которая создается, помимо прочего, и с помощью деления на строки. В прозаических текстах ритмическая закономерность создается лишь посредством ударений, выстраивать ее также посредством деления на строки – невозможно.

И, наконец, в конце каждой строки обязательно возникает постоянная пауза, которая имеет ритмическое значение. Эта пауза называется «константой» и является обязательным признаком стиха. В прозе такой самостоятельной паузы нет.

Таким образом, верлибр имеет целый ряд существенных особенностей, которые присущи именно стихотворной речи. Форма свободного стиха близка к прозаической, граница между ними очень тонка и важно уметь почувствовать ее.

Возможно, Вам также будет интересно:

Европейский верлибр: об истории развития

Современный верлибр: тонкости классификации

Что такое верлибр: понятие и особенности свободного стиха

Этот свободный-свободный стих

Василий Голобородько. Стихи разных лет

2021-10-23T17:35:00.008+03:00

Василий Голобородько считается одним из известнейших в мировом литературном контексте украинских поэтов 20 века. Его стихи переведены на более чем 10 европейских языков и входят в зарубежные антологии мировой поэзии. Первая его книга – «Летающее окошко» - вышла на украинском языке в США в 1970 году. После этого он стал опальным поэтом в СССР, в прессе было запрещено упоминать даже его имя. Первый в Украине сборник стихов Василия Голобородько был издан лишь в 1988 году.

Василь Голобородько

После этого поэт издал в Украине еще 10 книг. Сегодня без стихов Василия Голобородько не обходится ни одна антология украинской литературы.

Василий Голобородько родился на Донбассе – в селе Адрианополь Луганской области в 1945 году. На Луганщине – в родном селе, а позже в самом Луганске – он провел большую часть жизни. После начала российской агрессии на Донбассе поэт стал переселенцем, сейчас он живет в Ирпене под Киевом.

В 2016 году имя Василия Голобородько внезапно стало широко известным – это имя получил герой развлекательного сериала «Слуга Народа». Сам поэт тогда заявил, что у него украли имя.

При этом пророческие стихи об украденном имени он написал еще в 1966 году, за 50 лет до появления сериала. Этот верлибр (а Василий Голобородько пишет преимущественно верлибром) называется «Без имени».

Известная писательница и поэтесса Оксана Забужко прокомментировала эту ситуацию так: «Гебуха любит таким способом закрывать атакованным народам «гештальты»: подменяя настоящее фейком. И когда вы, как вам кажется, неуважительно называете клоуна с фсбешных корпоративов «Голобородьком», это значит, что в вас уже выстрелили. Еще не убили, но уже ранили на этой войне, где самые прицельные бомбардировки ведутся пока из телевизора. Потому что каждый раз, когда вы употребляете это имя не по назначению, вы – сами того не зная – глумитесь над Поэтом».

Перевод стихов Василия Голобородько специально для сайта «Верлибры и другое» подготовила Светлана Радич.

***

Будем идти вечерним селом,

будут деревья тихие-претихие,

будет луна круглая-преклугая,

я тебе скажу: забирают в армию.

Ты засмеешься над моей стриженой головой.

Будут тени на дороге,

я скажу: какие мы длинные.

Потом ляжет на мою ладонь

Твоя рука легенькая, как перышко,

и тогда догадаюсь,

что ты не будешь ждать меня.

1965

***

Ты от меня ушла –

как с ветки птичка слетела.

Ты от меня ушла –

я засохну, как ветка без птички.

1965

ВПЕРВЫЕ В ШАХТУ

«А это что?»

«Это фонарик и совсем новенький…»

«Самый-самый настоящий? Зажги мне…»

«Сейчас день и ты не увидишь,

как ярко горит мой фонарик,

особенно под землей».

«А ты не боишься идти под землю?»

«Ну, что ты – я же уже совсем взрослый».

«А ты не останешься навсегда в шахте,

как наш папа? Нет?..

Ты можешь меня обмануть,

а чтоб не обманул,

ты должен каждый день

приносить из шахты горсточку угля.

Попробуй только остаться когда-нибудь

и не принести!..»

1965

СЕДЬМОЙ В ЗВЕНЕ

Нас в звене работает семеро.

На наряд является шестеро,

опускается в шахту шестеро,

а в забое – семеро.

Из нашего звена этого, может, никто и не видит,

а я вижу.

Седьмой – это Петро,

я с ним проработал не один год обушок в обушок,

но сейчас не хочу много говорить

о том, какой он был и кем он был.

Начинаю я стойки забивать,

он подходит ко мне и помогает:

то стойку поддержит, то подобьет обушком,

а потом попросит сигарету и исчезнет во тьме…

«Петро, - говорю однажды, -

пошли наверх:

у меня в саду яблоки уже поспели,

попробуешь – ты ж давно яблок не ел».

«Нет, - говорит, - ты уж лучше сюда принеси».

Ношу я то яблоки, то сигареты,

то привет от жены

Петру, седьмому в нашем звене.

1965

БЕЗ ИМЕНИ

Украли мое имя

(не штаны же – можно и без него жить!)

И теперь меня зовут

тот, у кого украдено имя.

Я умею сеять и возводить белые стены,

и когда я посею, то все узнают, что сеял тот,

у кого украдено имя,

а на белых стенах я всегда пишу:

стену выстроил тот, у кого украдено имя.

Поздравительные телеграммы и письма

идут уже на мое новое имя,

на имя того, у кого украдено имя.

Уже все смирились (да и сам я давно)

с моим новым именем.

Жена тоже привыкла.

Только вот не знаю, как быть детям,

как их будут звать по отчеству?

1966

***

В этом городе я почувствую, что кого-то нет.

Своевольно займу телефонную будку

и стану звонить во все концы города,

но отовсюду мне будут отвечать

мои знакомые (которым я перебил утренний кофе),

сообщая, что они и живы, и здоровы,

но я же знаю, что кого-то нет

и туда никак не позвонить.

Загляну во все подъезды, квартиры,

общественные учреждения – надеясь встретить

того, кого нет.

Поднимусь над городом, спущусь в метро

И не найду.

Пойду в кино и на танцы,

Пойду под окнами высоких домов,

Пойду до магазина детских игрушек,

Но нигде никого не найду.

И тогда я узнаю, что в этом городе

Нет меня самого.

1966

ЧИТАЙТЕ: Василь Махно: 38 стихотворений о Нью-Йорке и кое-что другое

ЗАКОН ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

Во время первого сеанса одиночества

Исследую закон принадлежности.

Сначала прибегаю к аналогии:

радуюсь, увидев, что яблоко принадлежит ветке,

ветка – стволу, а ствол – корням.

А на дереве же еще растет листва,

она тоже принадлежит яблоку,

как и яблоко принадлежит листве.

Корни принадлежат земле,

земля – саду, сад – мне,

значит, и я принадлежу

яблоку,

ветке,

стволу,

корням,

листве,

земле,

саду

и все это принадлежит мне.

На дерево садится птичка,

она тоже принадлежит дереву и саду,

значит, и мне принадлежит,

и я ей принадлежу.

Иногда аналогии не приходят в голову,

начинаю собирать вещи,

чтоб ими владеть,

чтоб они мне принадлежали:

стул, стол, лист бумаги, карандаш.

Влюбленный

изучаю закон принадлежности.

Ищу свою принадлежность к миру

в цветочных магазинах Бессарабки в Киеве,

на Крытом рынке в Донецке,

на автовокзале в Харькове.

1966

ЗАЩИЩАЮСЬ

Выкапываю по квадрату четыре колодца

вокруг себя,

чтобы быть хоть чем-то защищенным.

Прячусь за посаженные цветы.

1966

***

Она сначала положила мне на спину шкаф

с платьями и ботинками

выходными и буднями

газетами и трамваями

к ноге шелковой лентой привязала кровать

чтоб я походил на навьюченного осла

и на пса на привязи

и на нормального человека в конце концов

Это сделала моя жена

Я долго не знал как бороться с той поклажей

а потом решил отомстить кому-нибудь

то есть и его сделать нормальным

Это я сделаю со своими детьми

1967

ЧИТАЙТЕ: Сергей Жадан: История культуры начала столетия

***

Ты начиналась снегом

что опускался на плечи

тише поцелуя

Ты начиналась от моих губ

на которых дрожали мольбы

нежнее снежинки

Ты начиналась сказкой о птичке

у которой был домик в кустах

а теперь негде спрятаться

Ты начиналась сегодня

и вопреки двум будильникам

обещала не заканчиваться

1967

***

Той ночью молоко перельется

само собой исполненное

Ты только слушай и слушай

как лижут цветы собачьими языками твое окно

как помост через речку тебе скрипит

Ты только смотри и смотри

как месяц прячется за тучу

чтоб я сказал тебе слово

что липнет к губам как лепесток яблоневый

1967

***

седьмого апреля

синички летали

осматривали каждое дерево

искали домик себе

и только одна синичка

была одинока

и не искала домик себе

и той синичкой был я

1967

НОЧЬ

Ночью петух прячет

под крыло хаты

окутывает

и переносит за реку

Никто не догадывается

что он когда-нибудь может

уронить село в реку

1967

ЧИТАЙТЕ: Украинский верлибр: поэзия Расстрелянного Возрождения

***

Деревья в тот день

забыли, что существует земное притяжение –

друг за другом

вылезали с корнями из земли

и медленно падали в небо

1967

НАШ ДЕНЬ

А мы празднуем тот день

что находится между воскресеньем и понедельником

Но в календаре

тот листок всегда почему-то вырван.

Это наш праздничный день.

1967

БЕЗУДЕРЖНЫЕ ОБРАЗЫ

Мотылек в девичьей юбочке

летает над репродукциями

картин Катерины Билокур.

Малярка заколдовала цветы

быть на бумаге,

а девушка опять расколдовала на поляну.

Цветы цветут из черепов коней

и очень синими кажутся

на фоне белых дождей

что давно прошли, как кони.

Мотылек в девичьей юбочке,

за каким ты дождем?

1970

Ты – озеро голубоглазое,

я – река имени меня, что течет к тебе:

рыбки моей реки только золотые,

камушки моей реки только цветные,

вода моей реки только тихая.

Приплыву к тебе на лодке и узнаю,

что из твоего озера семь рек вытекает:

тайна моего дна обнажается,

как бы глубоко я не прятал ее под воду

1975

КОБЗАРИ

Ободранные сироты народа,

слепые, будто щенки,

ходят на ниточке руки поводыря,

пестят ивовую девушку.

Голые сердца народа

сосудами

- путями Украины ходят –

перегоняют

кровь народа

по имени кровь

а кровь зовут

Украиной.

1975

***

Наступает время расспрашивать как делать подсвечник

чтоб не разрушать дерево

настает время возвращения из путешествий пчелы

григория сковороды

который босыми ногами заходит в двери цветка

что тишиной называется на языке забытых ручьев

детские следы босых пяточек носим с собой,

прячем от ветра

что с копьем наступает на все зеленое

выпускаем коней пастись на большом лугу

1979

ЧИТАЙТЕ: Тарас Малкович: Тот кто любит длинные слова

ТИХИЙ РАЗГОВОР

Когда тебя кто-то полюбил,

то это говорит не о том,

что ты имеешь какие-то преимущества перед кем-то,

но про красоту души того,

кто тебя полюбил:

не проси мою фотокарточку у меня

-заброшенного от тебя на много километров –

лучше позови маляров,

что ходят где-то – немногочисленные – по Украине,

и закажи им, чтоб тебе закрасили:

твои глаза,

твои брови,

и заранее твой тихий разговор.

Когда хочешь увидеть нашу любовь –

посмотри в колодец:

не посылай мне свою фотографию

аж сюда – за горы –

твоя фотография – ты, которая смотришь в колодец

и взглядом выворачиваешь его – аж видно цветные

камушки, из которых выложен колодец – наизнанку,

где дном – твое лицо,

а вода за тобой.

1983

***

Дала мне мама сердце –

Росписного щегла.

У маленького мальчика билось оно

веселым воробушком,

у юноши щебетало

соловушкой,

у взрослого уже

сердце выло сычем,

каркало вороном,

а я все надеялся,

когда оно, наконец, будет парить

в высоте соколом.

Но теперь мое сердце стонет

чайкой над лугом

1987

ЧИТАЙТЕ: Василь Стус. Стихи. (Перевод Александрины Кругленко)

САМОУБИЙЦЫ

Мы – неотесанные жители Х#хляндии,

мы – х#хлы с обвисшими усами,

мы – лентяи и трусы,

мы – куркули и подкуркульники,

мы – бандиты, предатели, полицаи,

мы – мазеповцы,

мы – петлюровцы,

мы – бандеровцы –

нам нечем защищаться от нападений,

от любых оскорблений,

брошенных нам кем угодно:

наша артиллерия – чумацкие распряженные возы,

что целятся задранными вверх дышлами

во врага, который наступает на нас ниоткуда и отовсюду,

наша авиация – ветряки,

сконцентрированные на одном боевом аэродроме –

в музее народной архитектуры под открытым небом.

Нам нет места на своей земле,

нам некуда деться в этом мире:

мы эмигрируем лишь в древнюю Грецию,

развернув «Илиаду» Гомера –

чтобы выжить – мы себя убиваем:

стираем свое имя – имя украинца – с лица земли,

как собственный плевок,

мы отказываемся от своего языка,

словно от какого-то несовершенного преступления,

в котором нас обвиняют,

мы отказываемся от родного дома,

стены которого нас уже не защищают –

мы – самоубийцы.

1989

СИЗИФОВЫМ ПУТЕМ

Свое отечество

- Украину –

соответственно верованиям наших пращуров

видим горой

- Золотой Горой.

Мы отходим от рода,

идя следом за камнем дней,

что скатывается в пропасть.

Тяжело катим камень

- сизифовым путем –

вверх.

1990

Возможно, Вам также будет интересно:

Григорий Чубай Стихи (перевод Ала Пантелята)

Стихи дончан о войне в Донбассе: Мария Пронина

Андрей Любка: Сорок баксов плюс чаевые

Украинский верлибр: Свободный стих в украинской литературе

Верлибр в творчестве Марины Цветаевой

2021-10-20T20:48:00.006+03:00

Марина Цветаева к верлибру относилась с предубеждением. Она неоднократно заявляла о том, что считает верлибр несерьезной формой и даже не столько стихотворением, сколько «намереньем стихотворения». Проще говоря, не самостоятельным произведением, а лишь заготовкой, черновиком для создания произведения. По ее мнению, произведению необходимо «стать песней», только тогда оно будет «завершенным и совершенным». Себя же Цветаева называла «влюбленной в рифму».

Марина Цветаева

Наиболее полно свое отношение к такой поэтической форме как верлибр Марина Цветаева высказала в своем письме теоретику и мастеру свободного стиха Шарлю Вильдраку в 1930 году. Это письмо было написано во Франции, когда семья Марины Цветаевой столкнулась с серьезными финансовыми проблемами и поэт, рассчитывая их решить, решила опубликовать на французском языке свою поэму «Молодец».

Перевод произведения на французский язык Марина Цветаева подготовила сама. А затем отправила его Шарлю Вильдраку, попросив его высказать свое мнение о переводе.

Примечательно, что сначала Марина Цветаева начала переводить «Молодца» белым стихом, однако затем полностью переделала перевод, сделав его рифмованным.

Шарль Вильдрак, получив экземпляр перевода, поинтересовался, почему она перевела поэму рифмованным стихом. В ответном письме Марина Цветаева подробно описала почему считает, что верлибр в большинстве случаев не является полноценным стихотворением и объяснила свое отношение к рифмованному стиху.

«Белые стихи, за редчайшими исключениями, кажутся мне черновиками, тем, что еще требует написания, – одним лишь намерением, не более, — написала Марина Цветаева. - Чтобы вещь продлилась, надо, чтобы она стала песней. Песня включает в себя и ей одной присущий, собственный – музыкальный аккомпанемент, а посему – завершена и совершенна и – никому ничем не обязана».

Также она пояснила, что считает главными составляющими поэзии – звук, смысл и слово.

«Я пишу, чтобы добраться до сути, выявить суть; вот основное, что могу сказать о своем ремесле, — говорится в письме Марины Цветаевой. - И тут нет места звуку вне слова, слову вне смысла; тут – триединство».

Поэт назвала себя «влюбленной в рифму» и попросила Шарля Вильдрака указать ей слабые места в ее переводе поэмы, поскольку она, как иностранка, не была уверена в качестве своей работы.

«Я Вам буду только благодарна, если Вы укажете мне те или иные – или просто неудачные – или невнятнозвучащие – места, тем более что я – иностранка, - написала Марина Цветаева. - Я могу плохо владеть рифмой – согласна; но Вам никогда не убедить меня в том, что рифма сама по себе – зло».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр Серебряного века: Свободный стих в творчестве русских поэтов начала 20 века

При этом сама Марина Цветаева в своем творчестве к верлибру все-таки обращалась, причем – за 14 лет до переписки с Шарлем Вильдраком. А именно - в целом ряде стихотворений 1916 года, позже - 1917 года.

Например, “Голуби реют серебряные”, “Приключилась с ним страшная хворь”, “На завитки ресниц”, «Откуда такая нежность», "В лоб целовать" и другие.

Важно отметить, что Марина Цветаева в своем творчестве обращалась к самым разным поэтическим формам – от традиционных плавных ритмов до достаточно резкого акцентного стиха, поэтому ее обращение к верлибру выглядит вполне закономерным. Однако, все, за исключением одного, верлибры Цветаевой – белый стих и нерифмованный, или частично рифмованный акцентный стих. Сегодня их принято считать разновидностями верлибра.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве Александра Блока

Единственным классическим образом «настоящего» верлибра в творческом наследии Марины Цветаевой можно назвать стихотворение "Я бы хотела жить с Вами…". Оно было написано 10 декабря 1916 года.

Это стихотворение до предела прозаизировано, в нем Марина Цветаева полностью отказалась от любого ритма и даже намека на ритм, от размера, от изотонии, от рифмы.

В качестве поэтического приема поэт использует параллелизм (“Где вечные сумерки / И вечные колокола”), и ненормативность пауз, которая создается с помощью переносов. Так, Цветаева переносами разрывает некоторые словосочетания (“Тонкий звон / Старинных часов” и “Изредка резкий треск / Спички”), а в другие строки наоборот, добавляет словосочетания, которые, на первый взгляд, стоило бы разместить следующей строчке («Старинных часов — как капельки времени» и «Вы бы лежали – каким я вас люблю: ленивый»).

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве Иосифа Бродского

Эти паузы, создаваемые с помощью переносов, несут не только смысловую нагрузку, но и подчеркивают поэтическую природу текста. С их помощью поэт создает уникальный ритм стихотворения и заставляет читателя дышать в такт этому ритму, делая это дыхание то плавным и ровным, то неожиданно прерывистым.

Этот верлибр Марины Цветаевой был впервые опубликован лишь спустя несколько десятилетий после написания. При жизни поэт так и не отдала его в печать. Возможно потому, что для нее верлибр уже тогда стал – лишь «намерением стихотворения».

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибр серебряного века: убить Есенина

Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Даниил Хармс: Азбука абсурда

Ксения Некрасова: классика русского верлибра

Верлибр Серебряного века: Русский футуризм

2021-09-27T01:16:00.011+03:00

Скандальные, эпатажные, наглые, они протестовали против старых норм, канонов, традиций, отвергая любые общепринятые ценности, насмехаясь традиционной литературой. Они считали, что создают искусство будущего и презирали «олдскул» - классические формы стихосложения, культурные традиции, буржуазные ценности, всех этих «мещан и обывателей» и вообще любые авторитеты. Они были одними из первых, кто использовал принцип – чем больше хайпа, тем лучше. Сами себя они называли «новыми людьми нового времени». В историю русской и мировой литературы они вошли, как русские футуристы.

A. Крученых, Д. Бурлюк, B. Маяковский, Н. Бурлюк, Б. Лившиц

Русским футуризмом принято называть направление русского авангарда, возникшее в России примерно в 1910 году. Футуризм попал в Россию из Италии, русские представители этого движения взяли за основу Манифест итальянского основоположника футуризма Томазо Маринетти, в котором провозглашались культ будущего и полное отрицание любых ценностей прошлого.

Некоторые современные исследователи называют русских футуристов «панками серебряного века». Панки – это представители контркультуры, возникшей в конце 60-х годов, отличающиеся эпатажным имиджем и вульгарным поведением, музыка панков имеет достаточно примитивное звучание, а их идеология как правило включает в себя отказ от массовой культуры и ее ценностей.

Собственно, какие-то общие черты между западной контркультурой середины 20 века и русскими футуристами есть. И прежде всего это – бунтарство, протест против культурных традиций, анархичность мировоззрения и игра на массовых настроениях толпы. Футуристы превратили свои выступления в театрализованные представления и стали первыми, кто использовал в своем творчестве перформанс – один из самых провокационных видов искусств.

Они заявляли о себе максимально громко и четко, намеренно эпатировали и шокировали публику и поведением, и одеждой. Практически все их выступления заканчивались скандалами.

История этих «панков серебряного века» достаточно короткая – движение просуществовало менее 10 лет.

«ВЗРЫВ НА ДРЯХЛОЙ УЛИЦЕ ЛИТЕРАТУРЫ»

Футуризм литературное явление появился в России уже в 1910 году – буквально через год после того, как итальянец Маринетти опубликовал в «Фигаро» свой Манифест футуризма. Первыми футуристами в России стали будетляне – группа поэтов, возглавляемая Давидом Бурлюком. Термин будетляне придумал Велимир Хлебников, адаптировав таким образом иностранное слово футуризм.

Именно будетляне выпустили первый сборник произведений русских футуристов – это была карманного формата книжечка отпечатанная на оборотной стороне обоев и выпущенная тиражом всего 300 экземпляров. Сборник назывался «Садок судей». Название книги авторы поясняли так – сегодня поэты будущего загнаны в этот сборник, как в садок, но скоро их стихи узнает весь мир, и они сами станут судьями нового поэтического вкуса.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Сборник действительно был новаторским. Произведения были напечатаны на обратной стороне обоев двух разных оттенков, но одного рисунка. Обложка была выполнена из третьего вида обоев. Название книги было напечатано на полоске бумаги и наклеено на обложку. Давид Бурлюк заявлял, что книга напечатана «на мещанских кожах обывательских квартир».

Совершенно новаторскими были орфография сборника, и его оформление. Так, все тексты были набраны набрана без буквы ѣ, твёрдого знака на конце слов, фиты, ижицы. Авторы полностью отказались от знаков препинания. Также в сборнике не было оглавления, разделения на прозу и поэзию – тексты публиковались сплошным потоком, не было заголовков, а имена авторов размещались рядом с текстами, на полях.

Футуристические манифесты в книгу не вошли, но авторы издания сочли, что содержания книги и без того достаточно, чтобы произвести фурор.

Будетляне очень высоко оценивали свое дебютное издание. Один из авторов, чьи стихотворения вошли в «Садок судей» – Василий Каменский, утверждал, что книжка «с оглушительным грохотом разорвалась на мирной дряхлой улице литературы». Другие авторы сборника заявляли, что кладут им «гранитный камень в основание новой эпохи литературы...».

С самомнением у русских футуристов все было более чем хорошо. Можно сказать, оно зашкаливало.

Нельзя сказать, что выпуск «Садка судей» прошел совсем уж незамеченным, однако особого фурора эта книжечка не произвела. Немногие критики, к которым попало издание, назвали сборник «мальчишеской выходкой дурного вкуса». Именно так отозвался о книге Валерий Брюсов.

Впрочем, критические отзывы не огорчили будетлян, а только раззадорили их. Потому что опять же, с самомнением у этих «панков серебряного века», действительно все было окей.

"ТОЛЬКО МЫ ЛИЦО НАШЕГО ВРЕМЕНИ"

Настоящий успех к русским футуристам пришел двумя годами позже, когда все те же будетляне (тогда они уже назывались группой «Гилея») издали сборник «Пощечина общественному вкусу» - книга принесла им просто сенсационную славу. Сборник приобрел известность благодаря включенному в нее эпатажному Манифесту, в котором футуристы объявляли о разрыве с литературными традициями и отрицании ценностей прошлого.

В достаточно коротком тексте авторы Манифеста достаточно резко подвергали критике авторитетных литераторов, требуя «сбросить их с парохода современности». При этом футуристы не особенно стеснялись в выражениях, отзываясь о метрах литературы уничижительно и оскорбительно, называя их ничтожествами, а их творчество – грязной слизью.

«Только мы – лицо нашего времени… Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми. Всем этим Куприным, Блокам, Сологубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузминым, Буниным и проч. и проч. — нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным. С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!».

Также в тексте провозглашались права поэтов:

1. На увеличение словаря в его объёме произвольными и производными словами (Слово-новшество).
2. На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.
3. С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный вами Венок грошовой славы.
4. Стоять на глыбе слова «мы» среди моря свиста и негодования.

ЧИТАЙТЕ: Искусство на службе зла: футуризм и фашизм

Под Манифестом стояли четыре имени, который на тот момент мало кому были известны – Давид Бурлюк, Алексей Крученых, Велимир Хлебников и Владимир Маяковский. Наглость, самоуверенность и самодовольство этих четверых были просто безграничны, а созданный ими манифест действительно произвел эффект взрыва. Вот только не на «дряхлой улице литературы», а в литературных кругах, поскольку шок вызвали отнюдь не произведения авторов Манифеста (большинство из них прошли незамеченными), а именно их громкие заявления.

Важно отметить, что публикация сборника была воспринята общественностью в основном отрицательно, книгу называли безнравственной и безвкусной.

Однако, и менно с Манифеста, который вскоре был издан отдельной листовкой, началась их скандальная слава.

ОТТЕНКИ РУССКОГО ФУТУРИЗМА

Футуризм в России был представлен четырьмя наиболее заметными и влиятельными группами, каждая из которых продвигала свои творческие методы и принципы. Общим для всех четырех групп были протест против традиционной культуры, анархические мировоззрения, поиск новых творческих форм, отказ от строгих литературных и языковых норм, устремленность в будущее, протест против буржуазных ценностей, эпатаж, как способ продвижения творчества.

«Гилея» (будетляне)

Группа «Гилея» была наиболее известным и влиятельным объединением футуристов. Организатором группы был Давид Бурлюк, творческим лидером – Велимир Хлебников. Также известными участниками группы были Владимир Маяковский, Алексей Крученых, Василий Каменский, Елена Гуро. Название группы было придумано Бенедиктом Лившицем – так в древней Греции называлась часть Скифии за устьем Днепра (ныне Херсонская обл. Украина). Именно там управляющим служил отец Бурлюка.

Гилейцы были наиболее громкими и плодотворными из всех футуристических объединений. В период с 1910 по 1915 года они издали 11 поэтических сборников и альманахов, включая «Садок судей» и «Пощечину общественному вкусу».

Н.Бурлюк, Д.Бурлюк, Маяковский, Хлебников, Кузьмин, Долинский

Также они были организаторами театра «Будетлянин», где поставили трагедию «Владимир Маяковский» с автором в главной роли и оперу Алексея Кручёных «Победа над солнцем».

Гилейцы были кубофутуристами – направление возникло в результате взаимовлияния поэтов-футуристов и художников-кубистов. Литературный футуризм был тесно связан с авангардными художественными группировками 1910-х годов, такими, как «Бубновый валет», «Ослиный хвост», «Союз молодежи».

Поэтов-кубофутуристов отличала необыкновенная активность – они принимали участие во всех популярных дискурсах, проводили многочисленные встречи и выступления, ездили с выступлениями по стране. Одновременно, кубофутуристы были самыми скандальными из всех представителей течения.

Одним из основных принципов гилейцев была идея о том, что культурные традиции прежних веков исчерпали себя. Поиск приемов для создания искусства будущего был одной из их основных целей.

Владимир Маяковский раскалывал слова с помощью рифмы, Алексей Крученых с помощью стихотворного ритма придавали словам неправильные ударения. Кубофутуристы экспериментировали не только с синтаксическими смещениями, но и смещениями смысловыми. Например, заменяли в текстах необходимые по смыслу слова теми, что противоположны по значению.

Также, они пробовали полностью отказываться от всех правил стихотворной речи, прибегая к такой поэтической форме как верлибр.

ЧИТАЙТЕ: Украинский верлибр: король футоропрерий Гео Шкурупий

Гилейцы активно занимались преобразованиями и расширением возможностей русского языка. Так, Велимир Хлебников много внимания уделял словотворчеству, создавая новые слова на основе старых корней. Словотвочество привело Хлебникова к созданию теории «заумного языка» - зауми.

Заумь – создание новых, лишенных смыла, комплекса звуков, по мнению кубофутуристов, возвращала слову его права и давала свободу творческой фантазии.

Пик творчества «Гилеи» пришелся на 1912-13 года. В 1914 году группа прекратила свое существование. Большинство кубофутуристов покинули города, скрываясь от призыва, либо попали на фронт. Интерес в обществе к скандальным выходкам футуристов практически сошел на нет.

«Ego» (эгофутуристы)

Кружок футуристов, взявших себе самоназвание «Ego», сложился в 1909 году в Петербурге вокруг поэта Игоря Северянина. Помимо Игоря Северянина в группу входили Иван Игнатьев, Константин Олимпов, Георгий Иванов, Василиск Гнедов, Петр Ларионов, Стефан Петров (Грааль-Арельский), Павел Кокорин, Павел Широков, Иван Лукаш и целый ряд других авторов. Именно в этом кружке была создана такая разновидность футуризма как эгофутуризм.

Считается, что эгофутуризм был индивидуальным изобретением Северянина. Отличительными особенностями эгофутуризма были культивирование рафинированности ощущений, использование новых иноязычных слов, показное себялюбие.

Игорь Северянин

Сам Игорь Северянин выделял семь главных принципов эгофуткризма: 1. Душа – единственная истина. 2. Самоутверждение личности. 3. Поиски нового без отвержения старого. 4. Осмысленные неологизмы. 5. Смелые образы, эпитеты, ассонансы и диссонансы. 6. Борьба со „стереотипами“ и „заставками“. 7. Разнообразие метров.

В 1911 году Северянин опубликовал свой стихотворный манифест «Пролог. Эгофутуризм». В нем он заявлял об эгоцентрической личности художника, подобной вселенной. Брошюру со стихами поэт лично разослал в редакции газет, однако особого успеха эта затея не имела.

В 1912 году группой была создана «Академия эгопоэзии», а также был выпущен манифест Вселенского эгофутуризма под названием «Скрижали эгопоэзии». В манифесте эгофутуристы заявляли о том, что человек является эгоистом, а также объявляли предтечами нового литературного движения представителей «салонной» поэзии Мирру Лохвицкую и Константина Фофанова. Свои стихотворения называли «поэзами».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве Марины Цветаевой

Какой-либо серьезной литературной программы эгофутуристы не имели, не было у них и четко организованной структуры. Творчество эгофутуристов, по отзывам критиков, представляло собой смесь декадентства, салонной поэзии, легкого цинизма и крайнего эгоцентризма. От футуризма итальянского петербуржские эгофутуристы позаимствовали прославление города и технического прогресса, а у кубофутуристов – словотворчество. Правда, последним они занимались мало, робко и без особого успеха.

Не имели особого успеха и выступления эгофутуристов, кроме Игоря Северянина, который в тот момент находился практически на пике славы. Игорь Северенянин, собственно, и оказался единственный эгофутуристом, чье имя осталось в истории русской литературы. Кроме него в этом течении не оказалось ни одного яркого поэта.

Иван Игнатьев

Северянин покинул созданную им же группу эгофутуристов уже в 1912 году.

После его ухода движение возглавил 20-летний поэт Иван Игнатьев. Он объявил о создании «Интуитивной ассоциации эгофутуристов» и подготовил программный манифест «Грамдта», в котором объявлял эгофутуризм стремлением эгоиста к достижению возможностей Будущего через развитие эгоизма.

Также, понимая, что эгофутуристам необходима возможность публикаций, Иван Игнатьев организовал издательство «Петербуржский глашатай», в котором были опубликованы 9 альманахов эгофутуристов, а также книги самого Ивана Игнатьева, Василиска Гнедова, Грааль-Арельского, а также московских эгофутуристов Рюрика Ивнева и Вадима Шершеневича.

Иван Игнатьев пытался разрабатывать теорию эгофутуризма, он занимался словотворчеством (он называл его словством), работал над визуальной поэзией, вводя в стихи графические композиции из слов.

Игнатьева не стало в январе 1914 года – он совершил самоубийство, перерезав себе горло бритвой. После его смерти издательство «Петербуржский глашатай» прекратило существование, также вскоре полностью исчезла группа эгофутуристов.

«Мезонин поэзии»

Поэтическое объединение эгофутуристов «Мезонин поэзии» сформировалось в Москве в 1913 году вокруг одноименного издательства. Группу возглавлял поэт Вадим Шершеневич. Он был приверженцем итальянского футуризма, однако не имел своей собственной четкой поэтической теории. Кроме Шершеневича в группу входили Рюрик Ивнев, Лев Зак (выступавший под псевдонимом Хрисанф) и ряд других авторов. Крупных поэтических величин в группе не было.

Вадим Шершеневич

«Мезонин поэзии» считался группой футуристов умеренного толка. Вадим Шершеневич хотел, чтобы его поэтическое объединение повторило успех «Гелеи», однако он не мог создать даже самостоятельную теоретическую базу для группы. Вся идеология «Мезонина поэзии» строилась на противостоянии другим футуристическим объединениям, в первую очередь, на противостоянии «Гилее», которую Шершеневич считал главным конкурентом.

В критических материалах Вадим Шершеневич всячески обрушивался на творчество футуристов других групп, подвергал резкой критике их поэтические сборники и выступления.

Одной из причин такой вражды было то, что Шершеневич был приверженцем именно итальянского футуризма, он переводил и издавал манифесты итальянского футуризма, а также поэмы и романы Томазо Маринетти. Именно по инициативе Вадима Шершеневича и художника Николая Кульбина в 1914 году Томазо Маринетти посетил Россию. Представители «Гелеи» на встречу с основоположником футуризма не пошли, Велимир Хлебников более того, пытался эту встречу сорвать. Представители «Гилеи» всячески подчеркивали свое русское происхождение. Так, Велимир Хлебников даже название «футуризм» заменил на «будетлянство», чтобы подчеркнуть эстетическую независимость от запада.

ЧИТАЙТЕ: Потому, что кончается на У: 10 фактов об обэриутах

«Мезонин поэзии» просуществовал до весны 1914 года. Группа успела выпустить 3 футуристических альманаха «Вернисаж», «Пир во время чумы», «Крематорий здравомыслия», а также несколько сборников.

Группа распалась из-за идеологических конфликтов между участниками.

«Центрифуга»

Футуристическая группа «Центрифуга» возникла в Москве в 1913 году из поэтов, которые были связаны с издательством «Лирика». Лидером группы был поэт, художник и литературовед Сергей Бобров. Также из наиболее известных участников объединения можно назвать Бориса Пастернака и Николая Асеева. Также в 1914 году в «Центрифугу» перешли многие футуристы из прекратившей свое существование группы «Ego», а затем и из распавшегося «Мезонина поэзии».

В отличие от радикальных кубофутуристов, участники «Центрифуги» не пропагандировали полный отказ от традиций прошлого. Они практиковали поэтические эксперименты и творческий поиск, однако соединяли это с опорой на традиции.

«Центрифуга» просуществовали дольше всех футуристических объединений – до 1917 года. Книги под маркой «Центрифуги» выходили до 1922 года.

ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО ФУТУРИЗМА

В отличие от итальянского футуризма, который был мощнейшим культурным явлением, проникшим во все сферы жизни, включая политику, в России футуризм так и остался литературным и художественным направлением. Интересы русских футуристов были сфокусированы на создании «искусства будущего», поиске творческих методов для его создания, расширении возможностей русского языка.

ЧИТАЙТЕ: Европейский верлибр: футуризм в литературе

При этом русские футуристы проигнорировали целый ряд программных заявлений итальянского футуризма, в том числе: милитаризм, воспевание насилия и агрессию, женоненавистничество.

В творчестве русских футуристов немало антивоенных произведений. Также большинство русских футуристов придерживались антибуржуазных и левых взглядов.

Возможно, Вам также будет интересно:

Габриэле д'Аннунцио: эротоман, создавший эстетику фашизма

Гений и злодей Эзра Паунд

Даниил Хармс: Азбука абсурда

Верлибр серебряного века: убить Есенина

Верлибр в творчестве Марины Цветаевой

Второй после Уолта Уитмена: верлибр Стивена Крейна

2021-08-15T14:47:00.005+03:00

Стивена Крейна принято считать одним из основоположников верлибра в американской поэзии. После Уолта Уитмена, Крейн стал вторым американским поэтом, который использовал такую поэтическую форму как верлибр. Свои верлибры он называл «строчками», а слово «поэт» считал оскорбительным. В одном из писем, он как-то пожаловался другу, что для него невыносимо, когда его называют «поэтом».

Стивен Крейн

Стивен Крейн прожил всего 28 лет и успел издать всего два небольших сборника стихов. Но этого оказалось достаточно, чтобы стать классиком. Современные литературоведы считают, что основой американской поэзии можно считать творчество Уолта Уитмена, Эмили Дикинсон и – Стивена Крейна.

Стивен Крейн куда более известен как писатель. Его главным произведением, которое принесло ему славу, стал роман «Алый знак доблести» о гражданской войне в США. Также он был мастером короткого рассказа, причем на его работах учились такие авторы, как Хеменгуей, Фолкнер, Драйзер.

А вот работать над стихами Стивен Крейн начал, когда ему был уже 21 год. На тот момент он уже издал свою первую повесть – «Мэгги, уличная девчонка», которая получила немало рецензий, в том числе положительных, и работал над «Алым знаком доблести», который позже принес ему мировую славу.

ПУБЛИЧНЫЙ ПРИСТУП ПОМЕШАТЕЛЬСТВА

Согласно воспоминаниям современников, во время одной из встреч в руки Крейна совершенно случайно попал сборник стихотворений Эмили Дикинсон. Это было одно из первых ее посмертных изданий. Поэзия Дикинсон произвела на него настолько сильное впечатление, что после этого он сам всерьез занялся написанием стихов.

Он успел подготовить и издать два поэтических сборника – «Черные всадники» (1895г) и «Война добрая» (1899г).

Практически все стихотворения Стивена Крейна написаны в одной манере – они, как правило, короткие, афористичные и – горько саркастичные. Печальная ирония, сдержанность, аллегоричность и повествовательность – это то, что отличает поэзию Крейна.

ЧИТАЙТЕ: Уолт Уитмен: Листья травы

Достаточно необычно и то, что стихотворения Крейна не имеют названий, в книгах они представлены под номерами.

Также, все его стихотворения написаны в такой поэтической форме как верлибр. Принято считать, что в американской поэзии Стивен Крейн стал вторым после Уолта Уитмена поэтом, который использовал верлибр. Однако, верлибр – это единственное, что есть общего между Уитменом и Крейном, во всем остальном эти два поэта абсолютно не похожи.

Так, в отличие от Уолта Уитмена, верлибр Стивена Крейна – очень лаконичен и часто похож на притчи. При этом он не описателен и как правило лишен какой-либо красоты слога, но при этом – философичен.

Показательно, что прижизненные публикации поэтических сборников получили достаточно неоднозначную оценку критиков, далеко не все отзывы были положительными. Некоторые из литературоведов назвали первый сборник стихов поэта «публичным приступом помешательства». Вторая его книга стихов критиками была попросту проигнорирована.

При этом сам поэт свои стихотворения ценил больше, чем даже принесший ему славу роман. Об этом он заявил в одном из своих писем.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О СУДЬБЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Стивен Крейн утверждал, что цель его поэзии – выразить в стихах свои мысли о жизни в целом.

Основными темами верлибров поэта из сборника «Черные всадники» стали отношение к Богу и религии, противостояние традиции, двойственность человеческой натуры.

При этом настроения поэта полностью отражают ощущения, которые были общими для литературы конца столетия – это утрата религиозных ценностей, кризис веры, поиск новых моральных ориентиров.

ЧИТАЙТЕ: Философия поэзии Моррисона: дверь между рабством и свободой

Также, для поэзии Стивена Крейна характерно то, что он размышляет не о конкретном человеке, а о судьбе человечества в целом.

В его стихотворениях человечество – нагое и дикое, обречено питаться горечью своего сердца. И также обречено – всегда стремиться к запредельному.

В пустыне

Я встретил человека - нагого, дикого;

Сидя на корточках,

Он держал в руках свое сердце

И грыз его.

Я спросил: - Вкусное ли оно, друг?

- Оно горькое, горькое! - ответил человек,

Но мне нравится его грызть,

Потому что оно горькое

И потому что это моё сердце.

(Перевод Анатолия Кудрявицкого)

Верлибры Стивена Крейна на первый взгляд кажутся примитивными, а образы – банальными. Однако, эта кажущаяся примитивность на самом деле ничто иное, как предельная обобщенность, которая необходима поэту для того, чтобы максимально очистить стихотворение от любых подробностей – времени, места, личности героя. Потому что детали лишь мешают и отвлекают читателя от главного – мысли.

ЧИТАЙТЕ: Американский верлибр: белое платье Эмили Дикинсон

Верлибр Стивена Крейна – это максимально обнаженная мысль, горькая и ироничная, результат его раздумий и наблюдений. С одной стороны, эти стихотворения выглядят простыми и кажется, что их легко понять, однако при ближайшем рассмотрении они поражают глубиной и сложностью, заставляя увидеть, казалось бы, очевидные вещи, с другой стороны. А образы, которые использует поэт, выглядят одновременно и простыми, и зашифрованными.

Я ОБЪЯВЛЯЮ ВОЙНУ ВОЙНЕ

Война, а точнее антимилитаризм, также стал одной из самых главных тем в творчестве Стивена Крейна. Эту тему он затрагивал в своем первом сборнике, и ей практически полностью была посвящена вторая книга стихов поэта – «Война добрая». Книга, в которой поэт изобразил войну без пафоса героизма, воспевания подвига и мужества, без восхваления патриотизма.

ЧИТАЙТЕ: Стивен Крейн: из книг «Черные всадники» и «Война добрая»

Война в видении Стивена Крейна не романтична. Она страшна, неуправляема и бессмысленна. И для поэта это не абстрактные размышления, он лично в качестве военного репортера на греко-турецкой, а затем и испано-американской войне.

Уже в первом стихотворении сборника «Война добрая» поэт с горькой иронией говорит о трагедии мирного населения, об инстинктах вооружённых толп, а главное – о бессмысленности и ненужности происходящего.

Эти люди рождены,

чтобы шагать строем и умирать.

Втолкуй им, что убийство - это добродетель,

Скажи им о сладости кровопролития,

О полях, где лежат тысячи трупов.

Мать, чьё сердце, словно на тонкой ниточке,

Подвешено к пышному белому савану сына,

Не плачь.

Война добрая.

(Перевод Анатолия Кудрявицкого)

Если о людях, ставших жертвами войн Стивен Крейн пишет с болью и горечью, то о политиках и диктаторах, развязывающих войны и посылающих солдат убивать и умирать, поэт говорит с гневом и отвращением. Также он обрушивается и на дельцов, которые получают выгоду благодаря кровопролитным войнам.

ЧИТАЙТЕ: Леонард Коэн: Стихи (перевод Ала Пантелята)

Пытаясь понять, что заставляет людей принимать участие в бессмысленных массовых убийствах, поэт приходит к выводу, что патриотизм не что иное, как ложь, с помощью которой политики и дельцы развязывают войны. Стивен Крейн называет патриотизм «священным пороком». Для него на войне нет героев и святых, как нет и преступников – смерть уравнивает всех.

Пороки и добродетель будут втоптаны в землю,
Праведник и жулик погибнут вместе,
Меч обрушится по велению слепцов

(Перевод Анатолия Кудрявицкого)

От стихотворения к стихотворению Стивен Крейн пытается найти ответ на вопрос, есть ли смысл в войне и раз за разом приходит к выводу, что ответа нет.

Рассказывая о своем сборнике «Война добрая» поэт заявил, что написанием этих стихов он «объявляет войну войне».

Важно понимать, что Стивен Крейн писал это практически на стыке 19-го и 20-го веков, когда еще не закончилась эпоха колониальных войн. Взгляды, которые излагал поэт были не просто не популярны, они были провокационными и возмутительными. Перед выпуском книги издатель настоял на том, чтобы несколько стихотворений были изъяты из нее, в том числе те, в которых поэт обвинял бизнесменов и представителей власти в развязывании войн и обличал патриотизм.

Часть изъятых стихотворений была утеряна, остальные были опубликованы лишь в середине 20 века, после двух мировых войн, когда человечество, благодаря страшному опыту, уже могло понять и принять идеи гениального американского поэта, опередившего свое время.

Возможно, Вам также будет интересно:

Гении, опередившие свое время: 6 поэтов, которые получили признание только после смерти

Верлибр, секс, джаз: 10 фактов о битниках

Уолт Уитмен. Верлибры (перевод Аллы Стратулат)

Европейский верлибр: Поэзия Пауля Целана

Верлибр в рок-музыке: Разговор о любви с Леонардом Коэном

Гении, опередившие свое время: 6 поэтов, которые получили признание только после смерти

2021-07-02T22:14:00.009+03:00

В истории мировой литературы позднее признание - не редкость. Очень многие литераторы всю жизнь писали свое главное произведение и долгие годы шли к славе, но – далеко не всех при жизни оценили по достоинству.

Фраза о том, что нет пророка в своем отечестве в полной мере применима к поэтам – гении, опередившие свое время и не понятые современниками существовали во все времена и во всех странах. Это, можно сказать, явление интернациональное и вечное.

Верлибры и другое вспомнили имена 10 гениальных поэтов, которые умерли в безвестности и после смерти оказали огромное влияние на мировую литературу.

1. Джон Китс

Имя британского поэта-романтика Джона Китса сегодня в английской литературе стоит в одном ряду с такими именами, как Байрон и Шелли. Однако при жизни творчество Китса не только не получило должного признания, но и нещадно подвергалось критике. Джон Китс прожил очень короткую жизнь – всего 25 лет, а литературе он посвятил лишь около 5 лет. Первое стихотворение, дошедшее до нас, поэт написал в девятнадцатилетнем возрасте, а в последний год жизни вообще практически забросил занятия поэзией.

Джон Китс

При жизни Джон Китс успел издать всего три книжки – два сборника стихов и поэму «Эндимион», и критики буквально разгромили поэта-дебютанта. Первый сборник стихов Джона Китса вызвал просто шквал негативных отзывов и откровенных насмешек – литературные критики обвиняли поэта в бездарности и графомании, а заодно рекомендовали оставить литературу и найти более подходящее занятие, например, торговать в аптеке. Еще больше ядовитых отзывов собрала публикация поэмы «Эндимион».

Известно, что поэт болезненно переживал нападки критиков, он сомневался в своем таланте и считал себя неудачником. Существует даже теория, что шквал негативных отзывов ускорили смерть Китса.

Третья его книга, поэтический сборник, была достаточно хорошо принята читателями, однако поэт уже об этом не узнал – он умер от туберкулеза, неизлечимой в те годы болезни, от которой страдали все члены его семьи.

ЧИТАЙТЕ: 5 самых загадочных поэтов

Гений Джона Китса был по достоинству оценен лишь спустя 30 лет после его смерти, когда викторианская Англия вновь открыла для себя его поэзию. Считается, что Джон Китс создал новый тип короткого лирического стихотворения, оказав влияние на последующие поколения поэтов.

2. Лотреамон

Лотреамон

Граф де Лотреамон – это псевдоним, которым молодой французский поэт Изидор-Люсьен Дюкасс подписывал свои произведения. Он приехал во Францию из Уругвая, где его отец служил во Французском консульстве. За свою короткую жизнь, а прожил поэт всего 24 года, он написал всего две небольшие книжки – «Стихотворения» и «Песни Мальдорора». Сегодня Лотреамон считается одним из предшественников сюрреалистов и постмодернистов, однако при жизни его книги даже не дошли до читателя.

Единственным, кто согласился опубликовать «Песни Мальдорора» стал бельгийский издатель Лакруа, однако, когда книга уже была отпечатана, издатель ознакомился с ее содержанием – и распорядился задержать весь тираж. В произведении было очень много сцен насилия, пыток, убийств и даже каннибализма. Позже «Песни» просто запретили во Франции.

Вторая книга поэта – «Стихотворения» также не успела дойти до прилавков из-за начавшейся франко-прусской войны.

ЧИТАЙТЕ: Французская поэзия 19 века: Лотреамон

Лотреамон умер во время эпидемии, которая вспыхнула в Париже вовремя осады города прусскими войсками осенью 1870 года. При жизни он успел получить всего три коротких отзыва на свои произведения. Все они были крайне негативными.

Признание, а затем и мировая слава, пришли к Лотреамону спустя более чем 10 лет после смерти. Издатель Лакруа перепродал права на «Песни Мальдорора» другому издательству, и книга наконец была выпущена, однако не окупила себя. Лишь несколькими годами спустя никому неизвестное произведение совершенно случайно попало в руки молодых бельгийских поэтов, которые переслали ее Париж – с самыми положительными отзывами.

И Франция открыла для себя этого странного и интереснейшего поэта. Уже в конце 19 века в Париже литературные журналы стали один за одним публиковать произведения Лотреамона, критики – исследовать его творчество. А в начале 20 века в свет вышло полное собрание сочинений Лотреамона – «Песни Мордорора», «Стихотворения» и 6 писем.

3. Алоизиус Бертран

Алоизиус Бертран

Французский писатель Алоизиус Бертран считается родоначальником такого жанра, как стихотворение в прозе. Его творчество высоко оценил Бодлер, его имя почитали французские символисты и сюрреалисты. Однако, свою главную и единственную книгу - «Гаспар из Тьмы: Фантазии в манере Рембрандта и Калло» он так и не смог издать. Более того, стихи и драмы, которые поэт пытался публиковать во французской прессе не только не имели успеха у читателей, но и собирали совершенно разгромные отзывы.

Алоизиус Бертран жил в полнейшей нищете и умер в возрасте 34 лет – от туберкулеза, всеми забытый и никому не нужный. Даже его семья – мать и сестра – не пришли на его похороны.

Имя поэта навсегда было бы забыто, если бы спустя год после его смерти его друг, скульптор Давид д’Анже не опубликовал рукопись книги «Гаспар из тьмы». Тогда было продано всего 20 экземпляров произведения, но один из них попал в руки Шарля Бодлера – и вдохновил его на написание «Парижского сплина», сборника стихотворений в прозе, ставшего для Бодлера хрестоматийным. Спустя 20 лет Бодлер написал об этом в одном из своих писем.

Позже имя Бертрана стало культовым для французских символистов, а затем и сюрреалистов. Стефан Малларме цитировал умершего в безвестности поэта на протяжении практически всей своей жизни, а Андре Бретон ссылался на него в «Сюрреалистическом манифесте». По мотивам «Гаспара из тьмы» написана одна из картин Рене Магритта, а Морис Равель написал одноименную фортепианную сюиту.

4. Тристан Корбьер

Тристан Корбьер

Имя Тристана Корбьера стало первым в очерках Поля Верлена о «Проклятых поэтах». Французские символисты считали его своим родоначальником, а его поэзия оказала влияние на европейский модернизм. Тристан Корбьер был одним из любимых авторов Томаса Элиота и Эзры Паунда.

Однако при жизни поэт издал лишь одну книгу – сборник стихов «Желтая любовь», в которую вошли практически все стихотворения, написанные им за всю жизнь. Этот сборник не привлек внимания ни критиков, ни читателей.

Тристан Корбьер умер от туберкулеза в возрасте 29 лет, через два года после издания книги, которую он посчитал провальной.

ЧИТАЙТЕ: Проклятые поэты: французская поэзия конца 19 века

Имя Тристана Корбьера было заново открыто почти через 10 лет после его смерти – Полем Верленом, который подготовил свой знаменитый цикл очерков о поэтах-современниках, «проклятых поэтах». Первые статьи в этом цикле были именно о Тристане Корбьере.

После этого творчество уже умершего поэта получило высокую оценку символистов, которые нарекли его своим родоначальником, и, позже, сюрреалистов.

5. Эмили Дикинсон

Эмили Дикинсон

Одна из величайших американских поэтесс Эмили Дикинсон, при жизни опубликовала всего около десятка стихотворений. При этом все опубликованные ее произведения подвергались очень сильной редакторской правке, поскольку не соответствовали поэтическим формам, принятым в ее время.

Поэтесса практически всю жизнь провела в фамильном доме в Массачусетсе, она не вышла замуж и вторую половину жизни вела достаточно уеденный, даже затворнический образ жизни. Своими произведениями она иногда делилась с родными и немногочисленными знакомыми, большинство из которых знали ее лишь по переписке.

Масштаб творчества и таланта поэтессы стал известен лишь после ее смерти. Она умерла в возрасте 55 лет, умерла даже не непризнанным гением, а совершенно никому не известным, нераскрытым талантом.

ЧИТАЙТЕ: Американский верлибр: белое платье Эмили Дикинсон

Незадолго до смерти она просила младшую сестру, чтобы та уничтожила все ее стихотворения, когда ее не станет, но та не выполнила обещания. В архивах поэтессы были найдены около 1800 стихотворений. После их публикации Эмили Дикинсон стала классиком – американской и мировой литературы.

6. Сильвия Плат

Сильвия Плат

Сильвия Плат считается одной из главных американских поэтесс 20 века, однако автором с мировым именем она стала лишь спустя почти 20 лет после своей смерти. При жизни она успела опубликовать один сборник стихов и один полуавтобиографический роман и особой известности они ей не принесли, хотя и разгромных рецензий на них тоже не последовало. Ее творчество получало вполне положительные оценки – но в пределах очень узкого круга знатоков современной поэзии.

ЧИТАЙТЕ: Исповедальный верлибр Сильвии Плат

Сильвия Плат умерла в возрасте 30 лет. Ее преследовали мысли о самоубийстве, она страдала от тяжелой депрессии, тяжело переживала развод с мужем – известным поэтом Тедом Хьюзом, и зимой 1963 года покончила с собой, отравившись газом. В последние месяцы перед своей смертью она закончила работу над сборником стихотворений «Ариэль», который был опубликован только спустя два года. И принес ей славу и признание.

Спустя 20 лет, в 1982 году был опубликован сборник «Собрание стихотворений», за который Сильвия Плат была отмечена Пулитцеровской премией. Плат стала первым автором, который получил эту премию посмертно.

Возможно, Вам также будет интересно:

Поэзия безумия: 5 великих поэтов, сошедших с ума

Верлибр, нудизм и гей-литература: 10 фактов об Уолте Уитмене

Верлибр, секс, джаз: 10 фактов о битниках

Габриэле д'Аннунцио: эротоман, создавший эстетику фашизма

Верлибр и белый стих: почему это не одно и то же

2021-06-21T17:10:00.005+03:00

Верлибр — это форма стихосложения для которой характерна свобода от жесткой рифмометрической композиции. Проще говоря, верлибр – это стихотворение, которое может не иметь рифмы, а может не иметь и ритма, и размера. Верлибр свободен от обязательных признаков классического стиха и именно поэтому его второе распространенное название – это свободный стих.

Сегодня верлибр – одна из самых распространенных форм стихосложения в западной, а особенно в англоязычной поэзии. Рифмованный стих у современных англоязычных авторов – это скорее исключение.

Тем не менее в русскоязычной поэзии свободный стих все еще вызывает настороженность.

Люди не знакомые с таким понятием, как верлибр и читающие о том, что означает это слово, в первую очередь обращают внимание на такой признак, как отсутствие рифмы. После этого у них возникает вполне закономерное предположение, что верлибр – это белый стих, ведь все знают, что белый стих не имеет рифмы.

На самом деле это не совсем так!

Почему верлибр и белый стих это не одно и то же и в чем их различия? Сайт Верлибры и другое подробно разобрал этот вопрос.

СВОБОДА СВОБОДНОГО СТИХА

Верлибр может не иметь таких признаков классического стиха, как рифма, метр или ритм. Важно обратить внимание на слова «может не иметь» - они означают, что все-таки частичная рифма, ритмичность и размер в верлибре могут и присутствовать.

Например, свободный стих может быть ритмичным и нерифмованным, либо иметь классический размер, но не иметь рифмы, либо быть частично прорифмован, но не иметь ни ритма, ни размера. Тут автор верлибра абсолютно свободен в выборе.

Основные признаки стихотворения, которые сохраняются в свободном стихе – это деление фраз на строки и написание каждой строки с заглавной буквы, а сам стих организовывается метром или ритмико-синтаксическими фигурами. И, не стоит забывать о том, что в верлибре могут использоваться все перечисленные выше признаки стиха – ритм, строфы, звуковая повторяемость, рифма и пр.

ЧИТАЙТЕ: Верлибры: что это такое?

Таким образом главным признаком верлибра является все-таки не отсутствие определенных признаков, в том числе рифмы, а несоответствие классическим формам стихосложения.

ТРИ РАЗНОВИДНОСТИ ВЕРЛИБРА

К верлибру сегодня принято относить – нерифмованный акцентный стих, нерифмованный вольный стих и белый стих.

Особенность акцентного стиха в том, что в ней метрообразующее значение имеет только количество ударных слогов в строке, в то время, как количество безударных слогов может быть любым.

ЧИТАЙТЕ: Формула верлибра

В вольном стихе количество ударных слогов в строке может быть произвольным.

Что же касается белого стиха, то он не имеет рифмы, но обладает определенным размером, например, можно выделить белый ямб или белый дольник и т.д.

Таким образом, белый стих является разновидностью верлибра и не будет ошибкой называть белый стих – верлибром.

В то же время, понятие верлибр является более широким и включает в себя целый ряд поэтических форм, не соответствующих классическим формам стихосложения.

Возможно, Вам также будет интересно:

5 мифов о верлибре

Этот свободный-свободный стих

Что такое верлибр: понятие и особенности свободного стиха

Габриэле д'Аннунцио: эротоман, создавший эстетику фашизма

2021-06-20T19:22:00.007+03:00

Считается, что, благодаря именно этому итальянскому поэту фашисты стали использовать приветствие прямыми руками (римский салют), массовые митинги в пропагандистских целях, факельные шествия в черных рубашках. Он был одним из создателей эстетики и многих ритуалов итальянского фашизма и оказался настолько влиятельным, что его опасался Бенито Муссолини – дуче назначил ему баснословную пенсию только для того, чтобы тот не вмешивался в политику.

Этот поэт был настолько популярен, что сумел убедить сотни военных дезертировать и захватить город, который он удерживал больше года и объявил – независмой республикой. Конституцию своего государства он написал в стихах.

Габриэле д'Аннунцио

Его звали Габриэле д’Аннунцио.

Сегодня его имя мало что скажет русскоязычному читателю, но в начале прошлого века его книгами – в основном эротическими романами, - зачитывалась вся Европа и Россия. А в Италии он до сих пор считается одним из известных и почитаемых литераторов. И итальянцы всячески оправдывают его связь с режимом Муссолини.

Больше всего в жизни Габриэле д'Аннунцио любил женщин и роскошь. И, вполне возможно, только это он и любил, а вся его жизнь, полная невероятных приключений и похожая на авантюрный и одновременно эротический роман, была всего лишь результатом следования этим двум страстям.

ОТ ЛЮБОВНЫХ РОМАНОВ К ПРОСЛАВЛЕНИЮ ФАШИЗМА

Свой творческий путь д’Аннунцио начал еще школьником – в 16 лет на деньги отца он издал свой первый сборник стихов. Все стихотворения в нем носили эротический характер и учителя были шокированы неожиданными образами, вроде «похоти поцелуя». Юному поэту сделали выговор, но вскоре выяснилось – первый сборник был лишь «пробой пера», последующие книги поэта были еще более откровенными.

Писал он очень много и практически сразу стал популярным. Его книги – будь то сборники стихов или романы – раскупались очень хорошо, а пьесы шли в ведущих европейских театрах. Справедливости ради следует отметить, что постановки по пьесам д’Аннунцио часто проваливались.

Одним из самых известных его сборников стихов «Хваления небу, морю, земле и героям» вышел в начале 20 века. Книга была посвящена гармонии человека и природы. Сборник был написан с использованием такой поэтической формы как верлибр. Считается, что д’Аннунцио открыл для итальянской поэзии свободный стих. Конечно, в Италии верлибр использовался и до д’Аннунцио, однако популярной поэтической формой он стал именно после выхода «Хвалений».

Успех этой книги был настолько велик, что поэта стали официально именовать Il Poeta — с большой буквы. В Италии этой чести ранее удостаивался всего один поэт - Данте Алигьери.

За свою жизнь Габриэле д’Аннунцио написал 8 романов и 8 пьес (сам он называл свои пьесы трагедиями). При жизни поэта вышли 5 сборников его стихов.

В раннем творчестве д’Аннунцио сочетает черты символизма и импрессионизма, его поэзия музыкальна, метрична и стилистически изощрённа.

В ранних новеллах его творчество близко традициям веризма, но все его главные романы написаны в русле европейского декаданса. При этом и современники и исследователи творчества поэта отмечали автобиографическую составляющую в его творчестве. Герои его романов и описываемые там ситуации часто без труда узнавались современниками, что с одной стороны становилось причиной скандалов, а в ряде случае – дуэлей, а с другой стороны только повышало спрос на книги. Так, известнейшая актриса Элеонора Дузе была неприятно потрясена, когда в 1900 году вышел роман «Пламя» - в нем д’Аннунцио описал совместную жизнь с ней, не упустив эротических подробностей. В то же время литературоведы считают, что в «Пламени» д’Аннунцио предвосхитил ставший популярным в 20 веке культурологический роман.

Важно отметить, что д’Аннунцио в своем творчестве часто обращается к сюжетам древней истории и мифологии, образами античности переполнены все его произведения – и стихотворные и прозаические. Это может быть и место действия, и предметы обстановки, тема разговоров, ассоциации и сравнения.

Также все произведения поэта отличает необыкновенное, почти языческое, чувство природы.

Уже в 1910 году стилистика произведений литератора меняется – ранее легкие и лиричные они становятся все трагичнее и мрачнее. В них все отчётливей начинают звучать мотивы смерти, насилия, безграничной свободы, появляется тема сверхчеловека, который не связан моральными нормами и имеет великие цели. Считается, что таким образом на творчестве д’Аннунцио сказалось влияние идей Ницше.

ЧИТАЙТЕ: Искусство на службе зла: футуризм и фашизм

В этот же период одной из главных тем творчества поэта становится патриотизм. Гражданская лирика поэта пользовалась не меньшей популярностью, чем любовная. Д’Аннунцио активно выступает за участие Италии в войне, воспевает итало-турецкую компанию, в период Первой мировой войны он в возрасте 52 лет отправляется на фронт. В этот период д’Аннунцио активно заявлял о возрождении величия Италии, в первую очередь – через колониальные захваты. Постепенно, от националистических и империалистических выступлений д’Аннунцио пришел к принятию и даже воспеванию идей фашизма.

САМЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ ЛЮБОВНИК ЕВРОПЫ

О его романах ходили легенды – в разное время его любовницами были известнейшая итальянская актриса того времени Элеонора Дузе, российская танцовщица и актриса Ида Рубенштейн, жена неаполитанского дворянина Мария Гравина ди Рамакка, дочь премьер-министра Италии маркиза Алессандра ди Рудини Карлоти, французская художница Ромейн Брукс, российская певица Наталья Кросс-Голубева, богатая итальянская аристократка маркиза Луиза Казати и многие-многие другие известные и влиятельные женщины. Имена еще более многочисленных поклонниц, служанок, швей и проституток, на которых поэт спускал гигантские суммы, история просто не сохранила.

При этом любвеобильный поэт был женат – еще в 20-летнем возрасте он вступил в брак с дочерью герцога Ардуа ди Галлезе Марией. Спустя четыре года жена от него вполне предсказуемо ушла, а вот развода он так и не получил.

Позже, вспоминая о браке с поэтом-ловеласом она заявила, что, выходя за него замуж она думала, что вступает в брак с самой поэзией, но на самом деле ей стоило просто купить сборник стихов д’Аннунцио и на этом остановиться.

Гонорары, которые получал д’Аннунцио были такими же высокими, как и тиражи его книг, но все эти внушительные суммы он тратил на женщин – любовниц и проституток, и на предметы роскоши. Его жилье всегда было забито статуэтками, картинами, коврами, книгами, шкурами оленей, подушками и прочими «атрибутами роскошной жизни». Он не жалел денег и на одежду, особенно любил яркие галстуки и дорогие перчатки из тонкой кожи. Отправляясь в путешествия, он всегда брал с собой не меньше десятка чемоданов с одеждой.

ЧИТАЙТЕ: Гений и злодей Эзра Паунд

Он всегда жил не по средствам и очень быстро спускал все заработанное, какими бы высокими не были его гонорары. В Италии тогда даже появилось слово – «д’аннунцианизм», которое означало безумную роскошь и расточительство. Он был постоянно в долгах и его всегда преследовали кредиторы. Биографы поэта утверждают, что долги д’Аннунцио возвращать не любил и использовал любую возможность для того, чтобы избежать этого. Но он не стеснялся пользоваться финансовой помощью своих многочисленных любовниц. Женщины, многие из которых были из артистической среды, тратили на него крупные суммы денег, а также помогали его популярности, создавая ему имидж. Например, Элеонора Дузе, которая была любовницей д’Аннунцио почти 9 лет, добивалась чтобы его пьесы шли на лучших площадках Европы. Что показательно, с Дузе поэт расстался в 1904 году – стареющая актриса просто надоела ему.

Интересно, что сам Габриэле д’Аннуцио не обладал никакими выдающимися внешними данными – он был очень низкого роста, некрасив, еще в возрасте 23-х лет он почти полностью облысел, а во время участия в Первой мировой войне во время неудачной посадки самолета лишился глаза. Добавьте кривые ноги и «рыбьи», навыкате, глаза – так выглядел самый известный любовник Европы, по которому сходили самые влиятельные, состоятельные и красивые женщины того времени.

ПОЭТ-ДИКТАТОР И ЭСТЕТИКА ФАШИЗМА

В 1919 году произошел, наверное, самый известный факт из биографии Габриэле д’Аннунцио – именно тогда Европа впервые услышала о нем не как о популярном поэте и любовнике, а как о диктаторе, возглавившем непризнанное государство.

Этим непризнанным государством оказался город Фиуме – после Первой мировой войны на него претендовала Италия, но по результатам переговоров он должен был достаться Королевству сербов, хорватов и словенцев. Итальянские войска отступили из города, но военные чувствовали себя униженными и среди них росло недовольство. Также пригороды Фиуме были заселены преимущественно итальянцами, которые выступали за то, чтобы город оставался под контролем Италии. Д’Аннунцио возглавил взбунтовавшиеся итальянские части и – самовольно захватил город.

Фиуме был взят без боя, итальянцы попросту выгнали из него британских и французских солдат. Страны Антанты не посмели оказать вооруженное сопротивление, поскольку опасались, что за действиями д’Аннунцио стоит итальянское правительство. Сам же д’Аннунцио собирался торжественно преподнести город итальянскому королю Виктору Эммануилу III, но тот не мог выступить против стран Антанты. Более того, Италия под давлением союзников объявила морскую и сухопутную блокаду Фиуме.

Таким образом получалось, что город официально не принадлежит ни одному государству и д’Аннунцио объявил себя комендантом, а затем провозгласил независимую республику Фиуме и поднял над захваченным городом «государственный» флаг с хвастливым лозунгом «Quis contra nos?» (Кто против нас?).

Это было первое и единственное в мире государство, созданное поэтом.

ЧИТАЙТЕ: Европейский верлибр: футуризм в литературе

Д’Аннунцио удерживал Фиуме чуть более года – с сентября 1919 по конец декабря 1920 года. Его республику признали лишь СССР и Каталония.

Считается, что, находясь в роли диктора Фиуме д’Аннунцио создал все основные ритуалы итальянского фашизма. Некоторые из них были позже заимствованы и гитлеровскими нацистами. Так, поэт регулярно проводил массовые митинги, выступая перед толпами с балкона своей резиденции, он ввел так называемый «римский салют» - приветствие вытянутой рукой. Этот салют д’Аннунцио придумал еще в 1914 году для художественного фильма «Кабирия»? где он был автором сценария и использовал во время своих массовых выступлений. Поэт постоянно проводил националистические публичные ритуалы, такие как шествия в черных рубашках, также он придумал «кричалку» для своих последователей – «Эя! Эя! Эя! Алала!».

Позже Бенито Муссолини перенял все эти ритуалы.

В конце 1920 года итальянские войска захватили Фиуме, а д’Аннуцио вернулся на родину национальным героем.

Считается, что Бенито Муссолини, который тогда только захватывал власть и во многом копировал методы д’Аннунцио, опасался влияния поэта – он сделал его князем, президентом итальянской Академии наук и назначил баснословную для того времени пенсию – 1 млн лир в год. Свои последние 17 лет жизни легендарный ловелас и авантюрист провел в окружении невероятной роскоши и многочисленных любовниц на в имении «Приория». Муссолини сделал все для того, чтобы ни сам д’Аннунцио ни его влияние не выходили за пределы этого имения.

Он умер в 1938 году, в возрасте 74 лет.

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибр в рок-музыке: Пинк Флойд и кирпичи в его «Стене»

Верлибр, нудизм и гей-литература: 10 фактов об Уолте Уитмене

Гимн венгерских самоубийц: мрачная история одной песни

Поэзия безумия: 5 великих поэтов, сошедших с ума

Итальянский верлибр: Сальваторе Квазимодо

Современный верлибр: Александра Мкртчян

2021-06-15T22:55:00.011+03:00

Александра Мкртчян - поэт, прозаик. Родилась в 1981 году во Владивостоке. С 1998 года живёт в Харькове. Окончила филологический факультет Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина по специальности «украинский язык и литература».

Александра Мкртчян

Публиковалась в журналах «Дети Ра», «Харьков — что, где, когда», «Стых», «©оюз Писателей», а также «Контекст» и «Парадигма», в альманахе «Артикуляция», на сайтах «Сумно?», «Буквоїд», «полутона», Litcentr.

Под псевдонимом Сандра Мост выпустила две книги прозы. Автор книги стихов «Испанская партия» (серия «Тонкие линии»).

Специально для сайта Верлибры и Другое Александра Мкртчян предоставила подборку своих новых стихотворений.

***

… тогда еще на доске были нарисованы цветы,

а мне хотелось стереть их и написать:

допустим, F(fx);

может ли существовать в таком случае F(F(fx)),

где F равно F,

но я боялась, что они подумают, “Are you square?”—

и мне пришлось бы сказать, “I just have a dream”.

***

У меня тоже был период,

когда мне хотелось стать другим человеком,

мужчиной лет сорока,

с множеством обязательств перед близкими людьми,

который отказывается от заботы во имя проявления заботы,

бизнесменом, может быть, ученым,

в остроносых ботинках,

читающим газету,

с приближающимся инфарктом,

потому что конфликты, которыми полна жизнь,

неразрешимы для нормального человека.

Но всякий раз,

размышляя о подобной вероятности,

я говорила себе:

а как же твое мировосприятие,

твое эстетическое чувство?

О, этот кто-то другой,

эта территория невозможного.

Упрощение структуры не может быть хорошим решением.

Так я всегда возвращалась к себе

как к единственно приемлемому варианту.

ЧИТАЙТЕ: Верлибры современных авторов: Ал Пантелят

***

Обнаружив, что в комнате все мертвы,

я почувствовала легкую досаду.

Отсеченные головы тут и там,

изрезанные тела —

все это не могло меня впечатлить.

Документы мертвы, подумала я,

искусство закончилось вместе с последним застроенным городом на земле.

Я оставляю записки в щелях храмов,

если кому-то придет в голову их искать,

они будут прочтены,

окруженные тайной.

Убедившись, что в комнате все мертвы,

я включила компьютер.

На моем рабочем месте порядок,

за моим столом хорошо.

В конце рабочего дня

я пойду домой,

потушу свет и закрою окно.

А теперь пора в Рим.

***

Однажды Кейт Бланшетт обиделась на Дэвида Линча

за то, что он не пригласил ее сниматься в третьем сезоне «Твин Пикс».

Ладно, Дэвид, рассуждала она,

да, я не родилась в городке типа Твин Пикс, я из Мельбурна,

но это не значит, что я не умею пропускать сквозь себя тьму,

в этом я ничуть не хуже остальных.

Возможно, я действительно не создана для твоих сюжетов,

сюрреалистических снов, где никто никому ничего не объясняет,

но я актриса, я играю, это моя работа, и в этом я хороша.

У меня есть «Оскар», между прочим,

и я тоже хочу почувствовать, каково это, когда у тебя ничего нет,

кроме трупа Лоры Палмер, а потом и он исчезает.

Если верить Тибетской книге мертвых,

кто-то темный увлечет меня за собой после смерти,

и я хочу быть готовой к этому.

Я могла бы основательно к этому подготовиться,

играя в «Твин Пикс», но ты лишил меня этого опыта.

Желаю тебе и в дальнейшем оставаться столь же переборчивым,

Тутатабон, мать твою, Тутатабон.

Кришнамурти

Просветление Кришнамурти было таким интенсивным,

что он не предполагал просветления в других;

вместо этого он обращался к серьезности, иначе говоря,

к взрослому в человеке:

как серьезный человек может испытывать ненависть?—

спрашивал Кришнамурти,

как по-настоящему серьезный человек может ревновать другого?

Если вы сядете и хорошенько подумаете,

как серьезный человек,

вы увидите

и так далее.

Мне нравится такой подход,

с тех пор как я прочла несколько лекций Кришнамурти,

я тоже часто спрашиваю себя:

как можно быть серьезным человеком и,

давайте в произвольном порядке,

итак, как можно быть серьезным человеком

и стремиться влиять на других людей?

Впрочем, это слишком размыто,

может быть, так:

как можно быть по-настоящему серьезным человеком

и иметь мнение по какому-либо вопросу?

Что это вообще такое: иметь мнение?

Неужели у вас, как у, без сомнения, серьезных людей, нет чувства,

что открытое счастливое существование вообще не предполагает никакого мнения,

если ты, конечно, не собираешься сожрать другого человека,

что обусловлено не одним только мнением,

скорее, в данном случае мнение — это лишь присоска на щупальце.

Или подойдем к этому вопросу с другой стороны:

как можно не понимать, что у каждого своя правда,

обусловленная главным образом страхом и десятком других причин,

и одновременно — как можно держаться

своей правды как единственного опыта,

разве мы, как по-настоящему серьезные люди,

не чувствуем, как размывает границы любой правды

новый опыт, который приходит к нам отовсюду или неожиданно —

от пары созвучных строк, длинного плана,

выхода Кейт Бланшетт из тени на свет?

Как можно постоянно быть собой?

Что это вообще такое — быть собой?

С каким именно из ощущений,

варьирующихся, сменяющих друг друга в течение каждого дня,

я должна ассоциировать себя настолько,

чтобы утвердительно ответить

тому, кто не спрашивает:

вот, это и есть я?

(Я абсолютно серьезно пытаюсь построить здание,

кирпичи которого разлетаются во все стороны.)

Как мне, как серьезному человеку, удается быть всегда поверхностным?

Как мне, как серьезному человеку, удается жить на одной лишь глубине,

не всплывая порой,

чтобы глотнуть воздуха?

Как понимать выражение «одному дано, а другому нет»?

Разве мы не блуждаем из стороны в сторону?

Что такое принадлежность?

Как мы, как по-настоящему серьезные люди,

можем быть левыми до конца или, тем более, правыми,

словно кроме нас нет других людей на земле?

Как можно всерьез относиться к своей способности понимать,

зная, как многообразно может проявлять себя эта способность у других?

И кстати, когда мы ловим волну,

которая, кажется, и делает нас по-настоящему свободными,

не теряем ли мы себя в тот же миг,

будучи до конца поглощенными чем-то другим?

(Это другое уж точно не я или я перестану быть этим спустя минуту.)

Если мы серьезные взрослые люди,

как мы можем желать зла другим?

Как можно говорить,

что такие-то и такие-то люди не имеют права на то, на что имею право я?

Откуда у серьезного человека берется чрезмерная фиксация

на достоинствах и недостатках других людей,

когда над тобой небеса и большая рыба плавает тут и там,

и вдруг я отвлекаюсь от этого, чтобы

запрещать

осуждать

клеймить

восхищаться (слишком долго)

высказывать свою точку зрения,

которая на моих глазах превращается в интерференцию волн,

частицы, они летят во все стороны,

стоит мне отвернуться.

Как тебе, взрослому, удается

не поставить себя на место другого?

Как взрослым людям удается относиться к своей работе халатно,

но при этом другим людям удается относиться к ней так серьезно,

будто любая воронка вдруг не взлетает

вверх тормашками

и листы из папок разлетаются,

подхваченные ветром,

и я уже не помню,

что было написано вчера,

потому что целиком охвачена тем,

что напишу сейчас

и пришедшее из ниоткуда

вдохновение всего лишь означает,

что пришла моя очередь говорить.

Как по-настоящему серьезный человек,

перед уходом

я напишу 90 тезисов о том, что не представляет собой жизнь,

в которых моя позиция,

которой нет и не может быть,

будет выражена отсутствием определенного набора слов,

впрочем, время от времени

некоторые из них мне очень нравятся…

All right, my Lord,

I’m done here.

ЧИТАЙТЕ: Верлибры современных авторов: Станислав Бельский

***

В прошлой жизни я была плохим человеком,

я рвала на части других людей.

Приятно сейчас думать об этом,

это сейчас я в путах разума:

как можно то, как возможно это —

я уже не знаю, что нужно чувствовать,

кажется, я не чувствую ничего.

Вероятно, тогда, в прошлой жизни,

итальянская речь лилась вокруг и бурлила,

каждое слово в итальянском это поступок,

его нужно четко произносить,

словно бросаешь в лицо собеседнику,

а сейчас, кажется, произнесешь что-нибудь четко —

и тут же кто-то умрет от испуга.

Аналитический метод как удавка на шее,

если бы не это странное пристрастие,

глупая зависимость от мысли,

была бы одна свобода.

Что я чувствую?

Может быть, я чувствую баланс.

Возможно, Вам также будет интересно:

Тарас Малкович: Тот кто любит длинные слова

Верлибры неизвестных авторов: Филипп Лебедев

Верлибры современных авторов: Оксана Ефименко

Верлибр, секс, джаз: 10 фактов о битниках

2021-06-13T22:23:00.013+03:00

Битники стали уникальным культурным движением, которое подарило миру не только бунтарскую литературу, которая заложила основу для развития в дальнейшем литературы постмодернизма, но и первую субкультуру, открыто протестующую против буржуазных ценностей. Битники были первыми, кто открыто заговорил о нонконформизме, сексуальной революции, интересе к опытам по изменению сознания. Они противопоставляли американскому потребительскому обществу свои ценности – свободу личности, сексуальную свободу, духовные поиски и раскрепощение сознания. Они были пацифистами, а их взгляды на мораль шокировали ханжеское американское общество настолько, что их творчество стало причиной громких судебных исков.

Грегори Корсо, Аллен Гинзберг, Уильям Берроуз

При этом, не смотря на свою радикальность, единственная форма протеста против мещанства, ханжества, удушающего благополучия, которую предлагали битники, был – побег, внутренняя самоизоляция, отказ жить по правилам, которые навязывает общество. Собственно, об этом и повествует культовая книга «На дороге» ставшая главным произведением бит-поколения – о вечном побеге от реальности и вечном поиске.

Бит-поколение (или «разбитое поколение) возникло в начале 1940-х годов. Его основоположниками и самыми известными представителями стали Джек Керуак, Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, которые познакомились во время обучения в Колумбийском университете. Литература, созданная этими писателями и поэтами, оказала влияние на развитие всей мировой литературы. Например, роман Уильяма Берроуза «Голый завтрак» принято считать первым произведением постмодерна, а его же книгу «Нова экспресс» - первым романом в стиле киберпанк.

«Верлибры и Другое» собрали 10 интересных фактов об американских битниках.

1. Слово «битник» - наполовину русское. Название движения – бит-поколение (beat generation), придумал Джек Керуак, впервые использовав его в 1948 году. Этот термин Керуак создал по аналогии с «потерянным поколением» Хемингуэя. При этом считается, что под словом «бит» Керуак подразумевал не разбитость, а ритм.

А вот название для определения представителей «разбитого поколения» придумал журналист Херб Кэн в 50-х годах. Слово «битник» состоит из английского beat и суффикса -nik, который взят из русского слова «спутник». Сам Херб Кен рассказывал, что находился на молодежной вечеринке в Сан-Франциско, все участники которой выглядели достаточно типично – как представители битничества. По аналогии с русским словом «спутник», которое тогда у всех было на слуху, журналист придумал новый термин.

ЧИТАЙТЕ: Американский верлибр: литература битников

2. Битники стали первым литературным направлением, вокруг которого возникла полноценная молодежная субкультура, которая включала в себя не только идеологию, жизненные взгляды и литературные пристрастия, но и музыкальные вкусы, а также – дресс-код. Битники презирали ценности буржуазного общества, в том числе отрицали культ потребления и одевались подчеркнуто непритязательно. В одежде предпочтение отдавалось свитерам с высоким горлом (обычно – черным), майкам базового цвета без рисунка, беретам, темным очкам. Также мужчины часто носили бородки. Здесь важно отметить, что сами литераторы выглядели иначе, а так одевались представители субкультуры, чтобы демонстрировать причастность к бит-поколению.

3.Изначально термин «битник» использовался в негативном значении. Представители искусства, которые причисляли себя к «разбитому поколению», декларировали неприятие традиционных ценностей. Они часто бродяжничали, не имели постоянной работы, проводили время в дешевых питейных заведениях с плохой репутацией. Подобный антисоциальный образ жизни обществом, вполне логично, осуждался.

Однако, уже к концу 50-х годов образ битников стал романтизироваться – если изначально они воспринимались, как бродяги и тунеядцы, то позже в СМИ они стали все чаще подаваться, как «протестующие интеллектуалы». Это привело к тому, что битничество стало модным и, соответственно, массовым. Называть себя битниками стали молодые люди, которые даже не разделяли философии и идеологии первых представителей движения. Они просто перенимали внешний вид не особо задумываясь о ценностях «разбитого поколения».

4. Уолт Уитмен был одним из самых почитаемых битниками поэтов. Аллен Гинзберг – самый известный поэт бит-поколения и один из основателей битничества, многократно заявлял, что на то на него оказал большое влияние классик верлибра Уитмен, творчеством которого он увлекся еще в старших классах школы.

Практически все произведения Гинзберга, как и других поэтов-битников, написаны в такой поэтической форме, как верлибр. Некоторые критики заявляли, что поэма Гинзберга «Вой» по стилистике очень похожа на «Листья травы» Уитмена.

В другом своем известном произведении - стихотворении «Супермаркет в Калифорнии» Гинзберг делает Уитмена одним из своих героев. Он описывает Уолта Уитмена, как «бездетного, одинокого старого хищника, роющегося среди мяса в холодильнике и разглядывающего мальчишек из магазина» и обращается к нему, противопоставляя Америку, в которой жил основоположник верлибра Уитмен той, в которой живет сам Гинзберг.

5.Произведения битников неоднократно обвиняли в непристойности и пытались запретить. Самая известная поэма Аллена Гинзберга – «Вой» - сразу после издания стала причиной скандала. Поэма вышла отдельной книгой в издательстве поэта-битника Лоуренса Ферлингетти, однако практически сразу весь тираж был арестован полицией, был арестован и сам Ферлингетти – за распространение непристойных произведений. Однако позже в суде все обвинения были сняты.

ЧИТАЙТЕ: Аллен Гинзберг «Вопль»: литература битников

Спустя 10 лет эту же поэму обвинили в непристойности уже в Финляндии, после того как первая ее часть была прочитана в эфире национальной телерадиовещательной компании Финляндии в образовательной программе YLE. Текст читался в эфире радиостанции в переводе на финский, при этом этот текст уже был опубликован в печатном виде и не вызвал скандала. Однако, после выхода программы одна из депутатов потребовала разбирательств, в результате которых «Вопль» был признан непристойным, а образовательная программа – бесполезной. Радиостанция получила выговор.

Причиной двух громких судебных разбирательств стало и другое культовое произведение битников – роман «Голый завтрак» Уильяма Берроуза. Эта книга была запрещена в США и нескольких европейских странах из-за очень большого количества обсценной лексики, а также описания сексуальных сцен гомосексуального характера, педофилии и детоубийств. В результате судебных разбирательств обвинения в непристойности и произведения были сняты. Примечательно, что суд по поводу «Голого завтрака» стал последним в истории США процессом, на котором рассматривалась возможность цензурного запрета книги.

Также подвергались подобным обвинениям произведения и других битников. Например, поэтесса-битница Диана ди Прима была арестована в 1961 году Федеральным бюро расследований из-за публикации двух стихотворений в журнале «The Floating Bear», ее тоже обвиняли в непристойности.

ЧИТАЙТЕ: Грегори Корсо: легенда «разбитого поколения»

6. Главную книгу бит-поколения – роман Джека Керуака «На дороге», - автор не мог опубликовать в течении почти 7 лет, потому что издатели отвергали рукопись. Джек Керуак написал роман «На дороге» в 1951 году всего за три недели, однако в течении 7 лет все издательства, в которые он отсылал рукопись, отвечали отказом, утверждая, что книга «недостаточно литературно и неудачно структурирована».

Лишь в 1957 году роман был опубликован издательством Viking Press – и сразу стал бестселлером. При этом, несмотря на невероятно высокие продажи, книга практически не получила положительных отзывов. Критики называли роман примитивным и разочаровывающим, утверждая, что это скорее сборник дневниковых заметок, чем литературное произведение. Один из критиков объяснял фантастическую популярность книги именно ее типичностью и примитивизмом.

«Очень примитивно, очень непосредственно, очень элементарно и вполне в духе битников, - говорилось в рецензии. - Сущая правда заключается в том, что примитивизм битников служит, в первую очередь, прикрытием их антиинтеллектуализма. Керуаку и друзьям нравится думать о себе как об интеллектуалах. Но назвать Керуака интеллектуалом значит прибегнуть к какому-то новоязу».

Тем не менее, именно роман «На дороге» стал по сути манифестом бит-поколения и превратил литературное течение в массовую молодежную субкультуру.

Сегодня это книга стала классикой американской прозы.

7. Музыкой битников был джаз, который в тот момент находился на пике популярности – именно эта музыка стала одной из основ эстетики бит-поколения. Логично, что сами литераторы музыку не исполняли, однако поэтические чтения, которые регулярно устраивали представители бит поколения, как правило проходили именно под джазовый аккомпанемент. Джек Керуак в своем романе «На дороге», ставшим своеобразным гимном бит-поколения, сделал джаз своеобразным фоном, на котором развиваются события книги. Герои Керуака постоянно слушают джаз – в автомобиле во время путешествия, дома на пластинках, на концертах в живом исполнении и в барах с помощью музыкальных автоматов. Герои также сами напевают джазовые композиции.

ЧИТАЙТЕ: Аллен Гинзберг: поэт, изменивший свое время

Писатель сделал музыку не только фоном для сюжета своих произведений, он положил джаз в основу своего творческого метода. Свою технику письма Керуак называл «спонтанной прозой» и утверждал, что пришел к ней именно через джазовые композиции. Джазовую музыку отличает не следование мелодии, а импровизация, развитие темы «на ходу», свобода музыканта внести в композицию свое видение, часто – спонтанное. Именно эту особенность джаза писатель положил в основу своего творческого метода. Керуак утверждал, что процесс письма не должен быть полностью осознанным, его должны направлять впечатления от того, что происходит вокруг.

8. Битники начали сексуальную революцию в США. Представители бит-поколение отвергали все ценности потребительского буржуазного общества, в том числе и так называемую «американскую мечту», которая, наряду с финансовым благополучием включала в себя и наличие семьи. Они провозглашали полную свободу во всем, в том числе и свободу сексуальную. Секс постоянно присутствует в творчестве битников.

В романе Керуака «На дороге» философия главного героя Дина Мориарти по сути представляет собой идеологическую программу бит-поколения – жизнь без цели и жизнь в приключениях, наслаждение жизнью во всех ее проявлениях, не ограниченное никакими нормами и правилами, в том числе и нормами моральными. Среди удовольствий, которые дарит жизнь – секс одно из главных.

Другие основоположники бит-движения – Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз – были геями. Гинзберг в поэме «Вой» открыто описывал свой гетеросексуальный и гомосексуальный опыт. Уильям Берроуз в романе «Голый завтрак» настолько откровенно описал секс между мужчинами, что это шокировало американское общество. Оба произведения стали предметом судебных разбирательств по обвинению в непристойности.

9. Оригинал романа «На дороге» был продан за 2,43 миллиона долларов. Его приобрел бизнесмен Джим Эрсей. В этом романе, ставшем своеобразной библией бит-поколения Керуак описал свои путешествия по США и Мексике вместе со своим другом и поэтом-битником Нилом Кесседи. Кесседи писатель вывел в романе под именем Дина Мориарти.

Существует популярная легенда о том, что роман «На дороге» был написан Керуаком за три недели, при этом он напечатал его на рулоне телетайпной ленты, а в процессе написания употреблял бензедрин. На самом деле к работе над романом Керуак приступил еще в 1948-1949 годах. Он вел дневниковые записи, работал над портретами героев и искал способ повествования. Лишь спустя три года писатель наконец решился изложить историю своих путешествий. У него действительно ушло на это три недели. Роман он напечатал на рулоне бумаги для рисования при этом длина текста составила 36 метров. При этом в процессе работы писатель не взбадривал себя наркотиками. Сам Керуак в одном из интервью рассказывал, что «книга была написана с помощью кофе».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр разбитого поколения: Уильям Берроуз

При этом сразу после написания романа Керуак перепечатал его на обычной бумаге, а затем в течении 6 лет вплоть до публикации переправлял.
Таким образом в печать вышел совсем не первый вариант и говорить о том, что «На дороге» - это образец «спонтанной прозы», которая была написана на одном дыхании, неверно. На самом деле – книга результат долгой многолетней работы.

Что касается рулона с первым вариантом книги, то он много лет хранился в Публичной библиотеке Нью-Йорка, а 2001 году был продан на аукционе за 2,43 миллиона долларов. Это наибольшая сумма, которая когда-либо была заплачена за оригинал литературного произведения.

10. Практически все литераторы-битники дожили до глубокой старости. А некоторые – как поэт Лоуренс Ферлингетти, который умер в 101 год, - до очень глубокой. Аллен Гинзберг, главный поэт бит-поколения, умер в 1997 году в возрасте 70 лет. Уильям Берроуз – в возрасте 83 лет. Грегори Корсо дожил до 2001 года и умер, когда ему было 70 лет. Майл Маклур дожил до 87 лет, его не стало только в 2020 году. Также в 2020 году ушла из жизни Диана ди Прима – ей было 86 лет. А поэт-битник Гери Снайдер, ставший прототипом главного героя в романе Керуака «Бродяги Дхармы», жив до сих пор – ему уже 91 год. Исключением можно считать лишь Джека Керуака, которого не стало в 1969 году, он прожил всего 47 лет и последние годы жизни страдал от депрессий и алкоголизма.

Учитывая, что практически все представители бит-литературы вели не самый здоровый образ жизни, можно только удивляться, как им удалось прожить такие долгие жизни. Они бродяжничали, прожигали жизнь, экспериментировали со всеми наркотическими веществами, которые тогда существовали. Например, Уильям Берроуз достаточно долго употреблял морфий, потом перешел на героин. Его роман «Джанки» - это автобиография наркомана.

Аллен Гинзберг перепробовав все запрещенные вещества, имел зависимость от LSD. Впрочем, уже в 1960-х годах он стал активистом движения против наркотиков. Грегори Корсо всю жизнь боролся с пристрастием к алкоголю и наркотикам. Постоянно экспериментировали с «расширением сознания» с другие литераторы-битники.

Поэтому можно считать удивительным тот факт, что никто из них не умер от передозировки наркотиков, не погиб, находясь в нетрезвом состоянии или «под кайфом», не покончил с собой, переживая очередной «экзистенциальный кризис».

Возможно, вам также будет интересно:

Аллен Гинзберг: «Супермаркет в Калифорнии» анализ стихотворения

Аллен Гинзберг Верлибры (перевод Аллы Стратулат)

Джек Керуак Верлибры (перевод Аллы Стратулат)

Грегори Корсо Верлибры (перевод Аллы Стратулат)

Верлибр разбитого поколения: Джек Керуак

Второй после Уолта Уитмена: верлибр Стивена Крейна

Верлибр в творчестве Иосифа Бродского

2021-06-05T21:04:00.012+03:00

Иосиф Бродский отзывался о верлибре негативно, а порой даже уничижительно. Он многократно в различных статьях, интервью и выступлениях заявлял о том, что ориентируется на традиционные формы и отрицательно относится к попыткам освободиться от этой традиционности. Бродский любил повторять, что именно традиция определяет поэта.

Иосиф Бродский

Верлибр же он разное время называл «полной ерундой», «преступлением против языка и предательством читателя», сравнивал с мышью, которая претендует на статус белой коровы.

В 80-м году, в период работы в университете Колумбия в США Бродский заявлял студентам, чтобы они писали верлибром, если у них «неважный слух».

Поэт Кристофер Меррилл, который был студентом Бродского в 1980 году, в интервью Bookmate Journal вспоминал, что практически все студенты, которые учились вместе с ним, писали верлибром. И верлибр неимоверно раздражал Бродского.

«Мои сокурсники по большей части писали верлибром — формат свободного стихосложения господствует в американской поэзии уже 60 лет, - рассказал Кристофер Меррилл. - Верлибр приводил Бродского в бешенство! Он был мастером слова и ориентировался на традицию — по его мнению, традиция определяет поэта. Итак, чей-то комментарий вывел его из себя, и он заявил, что мы ничего не понимаем в устройстве стихотворного ритма и рифмы…».

В эссе «Поэзия как форма сопротивления реальности» Иосиф Бродский писал о верлибре: «Человека непредвзятого коробит от этой горы тел, родившей мышь верлибра. Еще более коробит его от требований признания за этой мышью статуса белой коровы… Отказ от метрики – не столько преступление против языка и предательство по отношению к читателю, сколько акт самокастрации со стороны автора».

В 1987 году в интервью журналу "Partisan Review" на вопрос журналиста о том, что некоторые поэты не пользуются метром и рифмой, поскольку считают, что такая форма более не соответствует их опыту, Иосиф Бродский заявил:

«Они имеют право на свою точку зрения, но я полагаю, что это полная ерунда. Искусство, в сущности, есть действие в пределах определенных законов, и вы обязаны подчиняться условиям этого контракта. Прежде всего вы пишете поэзию, чтобы влиять на умы, влиять на сердца, трогать сердца, трогать людей. Для этого вы должны создавать нечто такое, что выглядит как неизбежность и поддается запоминанию, а потому останется в умах читателей. Вы должны облечь это в такую форму, чтобы читателю некуда было от этого деться, и тогда то, что вы сказали, получит шанс проникнуть в подсознательное и запомниться. Метр и рифма, в сущности, являются мнемоническими приемами. Не говоря уже о предупреждении Эзры Паунда, сделанном, думаю, между 1911 и 1915 годами, о том, что наблюдается переизбыток свободного стиха. А ведь было это в десятых годах нашего века».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр серебряного века: убить Есенина

При этом, хотя Бродский и декларировал снисходительное и даже презрительное отношение к верлибру, весьма немалая часть его произведений написана именно свободным стихом. Иосиф Бродский писал в такой поэтической форме как верлибр всю жизнь – начиная с первых, еще юношеских попыток стихосложения и до смерти.

Причем в некоторые периоды его жизни верлибром были написаны более 30% его произведений.

К примеру, в том же 1987 году, когда, к слову, Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию, он написал несколько верлибров, которые занимают далеко не последнее место в его творческом наследии. Один, из самых известных верлибров поэта, написанных в этом году – «Те, кто не умирают…»

Те, кто не умирают, — живут
до шестидесяти, до семидесяти,
педствуют, строчат мемуары,
путаются в ногах.
Я вглядываюсь в их черты
пристально, как Миклуха
Маклай в татуировку
приближающихся
дикарей.

Однако наиболее активно поэт экспериментировал с верлибром именно на раннем этапе творчества. С конца 50-х годов и до середины 60-х Иосиф Бродский регулярно прибегает к свободному стиху, при этом он использует разные виды верлибра – белый, вольный, акцентный стих.

Также он при написании верлибров использует целый ряд приемов – от графического выделения для разграничения смысловых групп внутри стихотворения до полного отказа от метрической доминанты и даже прозаических вставок.

Впрочем, прозаическую вставку Иосиф Бродский использовал в своем творчестве всего один раз – в верлибре «Современная песня», который он написал в 1961 году.

Также совершенно нетипичным для творчества поэта можно назвать его ранний верлибр «Критерии»:

"...с маленькой смертью встреча"
(Гарсиа Лорка)

Маленькая смерть собаки
Маленькая смерть птицы.

Нормальные размеры
человеческой смерти.

Это стихотворение строится на принципе контраста, при этом контраст в данном случае является смыслообразующим. Минимализм верлибра и его размер – всего четыре строчки, также необычны для Иосифа Бродского. Это единственный верлибр подобного плана в творческом наследии поэта.

ЧИТАЙТЕ: Даниил Хармс: Азбука абсурда

Более характерным для раннего творчества Иосифа Бродского является акцентный свободный стих, вольный нерифмованный стих или белый стих. В качестве примера можно привести стихотворение «Postscriptum», написанное в 1967 году.

Как жаль, что тем, чем стало для меня

твое существование, не стало

мое существование для тебя.

...В который раз на старом пустыре

я запускаю в проволочный космос

свой медный грош, увенчанный гербом,

в отчаянной попытке возвеличить

момент соединения... Увы,

тому, кто не умеет заменить

собой весь мир, обычно остается

крутить щербатый телефонный диск,

как стол на спиритическом сеансе,

покуда призрак не ответит эхом

последним воплям зуммера в ночи.

Оно написано в форме белого пятистопного ямба.

Важно отметить, что сам поэт достаточно критично относился к своим ранним работам и выступал против их публикации. Более того, он пренебрежительно называл свои юношеские стихотворения «киндергартеном», то есть «детским садом».

Однако, и в своем зрелом творчестве Иосиф Бродский не отказался от свободного стиха. При этом он, как правило, использовал акцентный стих.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве Марины Цветаевой

Комментируя свое стихотворение «Сан-Пьетро», написанное в 1997 году, поэт пояснял, какие организующие принципы он использовал.

«Стихотворение написано верлибром, а когда пишешь верлибром, должен быть какой-то организующий принцип, - утверждал поэт. - Тут - двойчатки по концам строф: либо буквальные, либо психологические. Вот: “не терракота и охра впитывает в себя сырость, но сырость впитывает охру и терракоту“. Или: “в пиджаке на голое тело, в туфлях на босу ногу“. Или двойчатка в виде рифмы: “чугунная кобыла Виктора-Эммануила“. Это знаю я, но больше никто не знает».

В последний поэтический сборник Иосифа Бродского «Пейзаж с наводнением», который был издан в 1996 году, уже после смерти поэта, вошли всего 115 стихотворений, в том числе – 18 верлибров. Учитывая, что эта книга составлялась самим поэтом и ее можно считать в какой-то мере своеобразным поэтическим завещанием Бродского, можно сделать вывод, что несмотря на пренебрежительные высказывания, свободный стих занимал в его творчестве далеко не последнее место и он оценивал свои опыты работы с верлибром достаточно высоко.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве Александра Блока

По мнению ряда критиков именно активные юношеские эксперименты со свободным стихом позволили выработать Иосифу Бродскому отличительное качество его поэзии – прозаизированную поэтику, когда поэтическая речь имитирует речь разговорную, словно не подчиняющуюся никаким художественным формам.

Возможно, Вам также будет интересно:

История верлибра: Свободный стих в русской литературе

Русский верлибр: научное обоснование феномена свободного стиха

Верлибр Серебряного века: Свободный стих в творчестве русских поэтов начала 20 века

Искусство на службе зла: футуризм и фашизм

2021-05-29T19:30:00.013+03:00

Искусство и политика всегда неразрывно связаны. Также любые движения в литературе и искусстве являются следствием социальных и политических процессов. Это логично, поскольку и политика, и искусство неотделимы от жизни общества. Как правило, искусство репрезентует власть, а в периоды политических перемен способствует глубине и радикальности социальных преобразований. Эта связь не всегда бывает очевидна, особенно в случае с некоторыми радикальными модернистскими течениями, которые декларировали автономию искусства и уклонение от прямой социальной ангажированности.

Однако, в случае с футуризмом можно говорить не только об очевидной связи, а о ситуации, когда художественно-культурное искусство стало идеологическим источником для политического режима, который погрузил Европу в самую кровавую войну 20 века.

В итальянском фашизме можно без труда обнаружить многие элементы футуризма, поскольку футуристы оказали прямое влияние на формирование его идеологии, а также они способствовали приходу к власти фашистского режима, а затем – активно поддерживали его. Муссолини сам неоднократно заявлял, что «без футуризма не было бы фашизма».

ЗАГЛЯДЫВАЯ В БУДУЩЕЕ

Филиппо Томмазо Маринетти

Футуризм был явлением общеевропейским, однако наибольшее распространение получил в Италии, где он собственно и появился в 1909 году, и в России. Его основоположником стал Филиппо Томмазо Маринетти, который опубликовал первый Манифест Футуризма.

Сам Маринетти рассказывал, что на создание Манифеста его вдохновила авария, в которую он попал на своем гоночном автомобиле. Объезжая на дороге двух велосипедистов, Маринетти не справился с управлением и въехал в канаву. Позже он наблюдал, как механик чинит его машину и в этот момент в его голове возникли первые лозунги, которые легли в основу Манифеста.

Документ состоял из одиннадцати пунктов, которые стали основными тезисами футуризма.

Так, Маринетти провозглашал культ будущего и полный отказ от всех ценностей прошлого, включая и художественные, культурные, духовные и этические ценности. Взамен этого предлагалось воспевать технический прогресс, энергию, агрессию, бесстрашие и скорость.

Также декларировалось презрение к женщинам, а война объявлялась – «единственной гигиеной мира».

ЧИТАЙТЕ: Верлибр Серебряного века: Русский футуризм

Таким футуристы видели будущее – индустриальным, техничным, с проникающим во все сферы жизни научно-техническим прогрессом и возрастающими скоростями. А еще – агрессивным и милитаристским. И в это будущее они смотрели с оптимизмом и даже восторгом.

Важно отметить, что возникшее в 1909 году течение охватило совершенно разные направления – от литературы, живописи, театра до танца, кинематографа и даже кухни.

И, что немаловажно, если поначалу итальянские футуристы затрагивали только сферы культуры и искусства, то затем – уже в начале первой мировой войны – стали заявлять о себе, как о политическом движении.

ВОЙНА ЕДИНСТВЕННАЯ ГИГИЕНА МИРА

Идеология футуристов во многом была смесью анархизма и ницшеанства. Так, они декларировали отказ от ценностей прошлого и даже заявляли о намерении уничтожить библиотеки, музеи и учебные заведения. Их выступления нередко были похожи на хулиганские выходки, их манифесты и творчество – провоцировали скандалы.

Но также одна из идей футуризма заключалась в создании новой расы – сверхлюдей. Представитель этой расы будущего в представлении футуристов – это безжалостный, лишенный какой-либо человечности, циничный и жестокий человек. Ему незнакомы любовь, сочувствие, сентиментальность. Но при этом является воплощением отваги, силы, бунта и обладает невероятными физическими данными, например, способен двигаться со скоростью в несколько сотен километров в час.

В идее сверхчеловека без труда угадывается влияние работ немецкого философа Фридриха Ницше.

ЧИТАЙТЕ: Габриэле д'Аннунцио: эротоман, создавший эстетику фашизма

Полностью раскрыться, согласно идеологии футуристов, сверхчеловек мог лишь на войне. Война в их понимании была идеальной средой для проявления мужества, отваги и героизма. А также – необходимым условием здоровья нации, поскольку война, в их понимании – это «гигиена мира». Война также была способом освобождения мира от ненужных ценностей прошлого, очищение от «рухляди».

Футуристы активно поддерживали вступление Италии в Первую мировую войну, многие из них, включая Маринетти, добровольцами отправились на фронт. Многие погибли, сам Маринетти был ранен. Однако это не заставило его ни сменить риторику, ни растерять вдохновение.

Также футуристы оправдывали политическое насилие, как необходимый элемент политики и отвергали демократию, поскольку та основана на власти большинства. Маринетти же заявлял, что большинство людей - посредственны, неспособны и нерешительны, а потому не должны иметь доступа к власти.

ЧИТАЙТЕ: Европейский верлибр: футуризм в литературе

Уже в 1913 году в речах Маринетти зазвучали не только милитаристские, но и откровенно националистические ноты. Так, выступая во Флоренции в Театре Верди с речью об итало-ливийской военной кампании, лидер футуристов заявлял о том, что Италия достойна много большего, чем имеет.

«Италия — абсолютная повелительница, - утверждал Маринетти. - Слово Италия должно подчинить себе слово "свобода"! Пусть будут все свободы, все виды прогресса, но в идеальных пределах одной футуристической Нации! Нации антиклерикальной и антисоциалистической».

Уже спустя год Маринетти написал "Манифест итальянской гордости" и начал проводить публичные акции со сжиганием австрийских флагов. А затем его речи и прокламации превратились в откровенную националистическую истерию и милитаристскую пропаганду.

Позже эти идеи лягут в основу идеологии итальянского фашизма.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРИТЯЗАНИЯ ФУТУРИСТОВ

Уже в 1918 году, после окончания Первой мировой войны, Маринетти создал политическую партию футуристов – «Политические футуристические фашии».

Для футуристов, которые активно выступали за вступление Италии в войну, «утрата победы» была особенно болезненна. А социальные сложности и ухудшение экономического положения, к которым привело участие в войне, создавали условия для создания политического движения, которое было направлено в будущее и обещало спасение страны. Этим воспользовался Маринетти, создавая свою партию.

В программу партии вошли все те же заявления Маринетти о Новой Италии, героизме и социальной справедливости. Во многом политическая программа футуристов просто повторяла первый манифест футуризма, однако включала и ряд новых положений. Так, Маринетти заявлял о «революционном национализме», антимонархизме, приверженности республиканским идеалам и намерении построить «футуристическую демократию».

Футуристическая демократия в представлении Маринетти представляла собой анархическую и индивидуалистическую форму правления, когда государство возглавляют «героические граждане», которые способны направлять народ к Будущему. Таким образом, демократией эта форма правления была только для вождей – «истинных героев, способных объединить народ вокруг себя для достижения великой цели».

Новая Италия, создание которой было целью футуристической партии, в представлении Маринетти была государством обращенным в будущее, динамично развивающимся и – имперским.

ЧИТАЙТЕ: Гений и злодей Эзра Паунд

«Нас ждёт новая война, и мы должны быть готовы к ней», - заявлял Маринетти в 1918 году.

В программе своей партии он открыто заявлял о намерении «вести войну до победы, то есть до расчленения Австро-венгерской империи и до безопасности наших естественных сухопутных и морских границ, без которых мы не сможем иметь свободу рук, чтобы освобождать, очищать, обновлять, расширят ь Италию».

Помимо этого, футуристы заявляли о намерении провести целый ряд важных социальных изменений, в том числе: сделать высокую минимальную заработную плату в пропорции к минимальному прожиточному минимуму. Максимально восьмичасовой рабочий день. Уравнять оплату женской работы наравне с оплатой мужской работы. Ввести пенсии рабочим. Изменить налоговую систему, усилив ее контроль. Провести индустриализацию и модернизацию городов. Уничтожить бюрократию.

В том же году Маринетти и его соратники создают «Ассоциацию итальянских ардити» - боевые группы, сформированный преимущественно из бывших фронтовиков, в задачи которых входило участие в уличных столкновениях и погромах. Лидер футуристов заявлял, что задача «ардити» - «убивать наших внешних и внутренних врагов». Куда уж откровеннее…

ДВИГАТЕЛЬ ФАШИСТСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Бенито Муссолини

Лидер футуристов познакомился будущим Дуче итальянского фашизма Бенито Муссолини в 1915 году. Это произошло в Риме, где Маринетти принимал участие в демонстрациях, за что и был арестован. Муссолини на момент знакомства с лидером футуристов был бывшим редактором социалистической газеты – ему пришлось оставить пост и покинуть социалистическую партию из-за того, что он не разделял пацифистских взглядов социалистов и выступал за вступление Италии в войну против Германии.

По сути, Муссолини в 1915 году был не у дел, он ездил по стране с политическими выступлениями, которые не вызывали особого интереса, он не имел политической программы и конкретного плана действий. Однако уже тогда Маринетти увидел в нем «человека истинно футуристических устремлений».

Муссолини оказался тем самым человеком, для которого идеи футуризма стали руководством к действию.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве сюрреалистов: поэзия сюрреализма

Уже в 1919 году Муссолини создает свою политическую партию – «Итальянский союз борьбы», спустя три года она была преобразована в «Национальную фашистскую партию». Один из первых партийных билетов «Итальянского союза борьбы» получил именно Маринетти.

При этом практически все требования футуристов вошли в политическую программу Муссолини.

Важно отметить, что будущий Дуче позаимствовал у футуристов не только политическую программу, но и идею боевых отрядов. «Ардити» Маринетти стали образцом для создания чернорубашечников (или сквардристов) – военизированных отрядов, которые Муссолини изначально использовал для применения насилия к политическим противникам. Первыми, кто пополнил ряды «черных рубашек» стали бывшие участники боевых групп «ардити», созданных все теми же футуристами.

Уже в апреле 1919 года «Ардити» напали на редакцию социалистической газеты «Аванти», которую когда-то возглавлял Муссолини. Лидер футуристов Маринетти лично руководил нападением и погромом. Будущий Дуче заявил, что разгром редакции, который закончился поджогом помещений – это «первая победа фашистской революции».

Можно сказать, что с этого момента футуристы стали двигателем фашистской революции.

ФУТУРИСТИЧЕСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ И ЭСТЕТИКА В ФАШИЗМЕ

Идеология раннего итальянского фашизма большей частью сформирована футуристами.

Практически в готовом виде из футуризма в фашизм перешли – культ силы, скорости, мужества, презрение к массам, милитаризм, национализм, империализм, антипатия к бюрократии, презрение к женщине, роль которой сводилась к воспроизводству потомства и даже идея о сверхчеловеке – человеке будущего. Все это стало идеологическим фундаментом итальянского фашизма.

Например, культ силы и мужества активно внедрялся среди участников фашистского движения. Основные положения фашистского кодекса чести по сути являются калькой футуристических манифестов. Например: «Кто дерзает – побеждает», «Идти вперед, а не гнить», «Подонок, кто сдается», «Не последние вчера, но первые завтра». Все эти лозунги представляют собой философию футуризма.

Насилие, которое для футуристов было важной стилевой чертой, также объединяет футуризм с фашизмом.

Но, пожалуй, главным, что сделали футуристы для фашизма можно назвать создание ими «мифа Вождя».

Они увидели в Муссолини героя, который должен объединить и вести за собой народ к великим целям, строителя футуристического будущего, того самого «сверхчеловека», культ которого они позаимствовали у Ницше.

Джерардо Доттори. Дуче

Они полностью обосновали узурпацию власти вождем и сформировали романтический образ Дуче – Вождя Новой Италии. Собственно, и сам термин «Дуче», который закрепился как антономазия Муссолини, ввели в обиход именно футуристы. Это сделал художник Джерардо Доттори, написавший одноименный портрет Муссолини, на котором над головой вождя фашистов кружат привычные для футуристов аэропланы, образующие нимб.

Начиная с 1919 года футуристы начинают воспевать лидера итальянских фашистов, посвящая ему целые поэмы. Так, митинг 1919 года, на котором Муссолини провозгласил создание «Итальянского союза борьбы», Маринетти описал в «Поэме о сан-сеполькристах». Поэма была написана в такой поэтической форме как верлибр – излюбленном жанре поэтов-футуристов.

Еще активнее Муссолини прославляли представители изобразительного искусства – начиная с 1925 года образ Дуче становится главной темой в творчестве итальянских художников – футуристов. Они изображали Муссолини в образе дрессировщика, укрощающего иудейского льва, гигантского рулевого, который стоит у штурвала итальянской нации, в виде профиля, парящего над Колизеем. Тот же Джерардо Доттори написал целую серию картин, под названием «Политика фашистской революции». Эта композиция выстраивалась в форме пирамиды в нижнем ряду которой размещались изображения сражающихся отрядов чернорубашечников, а вершину украшал портрет Муссолини.

«ДЕГЕНЕРАТИВНОЕ» ИСКУССТВО

Футуризм был ведущим направлением в Италии до конца 20-х годов. Футуристы активно прославляли национальные достижения и воспевали фашистскую революцию. Маринетти неоднократно пытался сделать футуризм даже официальным государственным искусством фашистской Италии, однако Муссолини отказал ему. Дуче считал, что власть должна покровительствовать всем художественным направлениям и стилям, чтобы художники были верными режиму.

Более того, уже в начале тридцатых годов футуристы утратили вообще какие-либо позиции, это стало следствием сближения фашистской Италии с гитлеровской Германией, где авангард считался «дегенеративным» искусством.

Футуристов начинает причислять к «левому» искусству.

ЧИТАЙТЕ: Творчество обэриутов: верлибр русского модернизма

Маринетти до последнего пытался снискать расположение фашистского режима, становлению которого он отдал большую часть своей жизни. При этом он становился все менее радикальным и авангардным. Он безусловно, разочаровался в фашизме и даже пытался примириться с церковью.

Он успел увидеть бесславный конец режима, который его усилиями пришел к власти. В 1942 году он отправился на восточный фронт, где был ранен под Сталинградом. В 1944 году лидер футуристов умер от остановки сердца.

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибр серебряного века: Свободный стих в творчестве Велимира Хлебникова

Украинский верлибр: Перевернутый мир Михаила Семенко

Украинский верлибр: король футоропрерий Гео Шкурупий

Остап Сливинский: Мяч во тьме

2021-05-22T12:26:00.010+03:00

Остап Сливинский – украинский поэт, публицист, переводчик. Он автор нескольких сборников стихов, лауреат украинских и международных литературных премий. Также он – преподаватель Львовского университета и вице-президент украинского PEN-клуба. Остап Сливинский живет во Львове.

Предлагаем вашему вниманию верлибры Остапа Сливинского, которые вошли в книгу «Мяч во тьме» (2008). Перевод с украинского подготовлен Светланой Радич – специально для сайта Верлибры и Другое.

Остап Сливинский

«Элегичность стихотворения определяется длиной строчек. Остап Сливинский это хорошо понимает: строчки его стихотворений, будто не раз упомянутые у него радиоволны, настроены на определенную частоту, и дальше ты или сбиваешься с этого ритма и оказываешься в пустоте, лишенный каких-либо звуков, или наоборот – ловишь сигнал и движешься за ним, уже пребывая внутри стихотворения. И пусть даже такая элегичность задекларирована наперед, пусть даже в стихотворении идет речь лишь о «элегии храброго снега», ты наверняка знаешь, что это и твоя элегия тоже. Поскольку механика снега мало чем отличается от твоей личной механики и поскольку говорит Остап о механике как таковой, о способах перетекания слов в
стихи, о модели трансформирования жизни в литературу. Согласно с этой механикой, большинство слов наполнены странными значениями и содержаниями, о которых можно только догадываться, не различая цвета и запахи каждого отдельного слова. Реки, тела, водоросли, свет, огни, ливни, микрофоны, духи, птицы, дети – слова, которые начинают звучать, лишь сложившись в определенную комбинацию.

Именно об этом и книга: все начинает звучать лишь в определенном взаимодействии, ведь бесполезность отдельных действий обусловлена самим этим взаимодействием, идет ли речь о словах или о людях. Постоянное обращение к собеседнику, постоянные упоминания о почте и птицах, о других способах связи (голос, почта, радио, телефон) из раза в раз отмечают эту необходимость взаимосвязи, ее неизбежность. Взаимозависимость, которая наполняет каждую строчку, объединяя их с невидимыми креплениями – вот, что воспевают эти элегии, вот, можно сказать, содержание книги. Когда кто-нибудь спросит: о чем эта книга? – можно не колеблясь отвечать: она о невидимых связях, которые объединяют нас с нашими словами, поступками и воспоминаниями, о механике взаимодействия, которая помогает нам засыпать и просыпаться.

Сергей Жадан

15 СЕКВЕНЦИЙ

С этим зубом, что растет себе тайком, пользуясь моим сном,

Чтоб однажды утром, возможно, заблестеть, как страшное оружие,

Со все еще неплохим телом, хотя и уже замедленным течением жидкостей,

И дополнительной миллисекундой, нужной, чтоб отреагировать,

Я все еще могу попробовать подкупить хотя бы самого незначительного ангела.

Раздражённые боги всей моей жизни, грозные и ласковые духи,

Что ждут от меня жесточайшего «нет», колесо,

Что катится само собой, гонимое ветром и предчувствием ливня,

Все существа, которые приходили, чтобы что-то мне показать,

Тут стихают и отдаляются, будто пишут в другую сторону.

Ровный ритм, как на суданском рынке, словно говорит

О той же простенькой грусти. Заблудшее посольство вольфрама,

Что подает мне мерцающий знак. Какая разница, откуда начинать

Отход: все написано внутри, до этого неопределенного знака,

Самочитающегося иероглифа, что переводит себя, как Спазм и Труба.

ЧИТАЙТЕ: Остап Сливинский: Адам

СФЕРА

Почему-то из носа шла кровь, будто сердце опять искало из тебя выход.

Я сначала ничего не понимал, думал, ты плачешь,

Пытался остановить такси, смеялись желоба, мне аплодируя,

Гасли квадраты кофеен, дорожные знаки показывали друг на друга,

Звоночки и рыбы, золотые космонавты, стакан воды с накрошенным стеарином,

Взбаламученная новогодняя игрушка. И ты – внутри новогодней игрушки,

Которая выполняет свою механическую радость. Пианола Марлен

Сама сыграет элегию храброго снега, сама приструнит погоду и возьмет тебя на крючок.

Моя сфера, полная дыма и огней, разной случайной музыки!

Сердце и легкие вибрируют, как приграничные мосты, с ночи еще теплые и мокрые:

Пленники собственного движения, чучела облаков, соломенные быки.

* * *

(Для Сьюзи)

Впервые за долгое время я обрадовался ливню, что принес хотя бы небольшое изменение.

Позади была бессонная ночь, а я смотрел как дети играют в какую-то короткую игру,

По одному выбегают, выкрикивают несколько слов в дождь и бросаются назад

Под жестяной козырек, и смеются уже вместе.

Так и у меня вылетел какой-то смех, как шаровая молния, дождь будто кувыркнулся

Передо мною, и я вдруг начал хохотать, все закрутилось, словно стиралка, полная

Белого вина.

И было, как глубоко под водой: «Вдыхай, но останешься нашим королем», и я еще колебался,

Если это возможно – колебаться и хохотать одновременно,

А потом сбежал вниз, где вечно молодые клены словно кружились между каплями,

И кричал, дайте больше пены, откройте шлюзы йогурта с соком, и кричал,

Выключите свои колонки, потому что будет замыкание и большой фейерверк, и невесты

Будут вспоминать этот день со стыдом, и смотрел, как деревья уклоняются от самых крупных

Капель, и пробовал так же.

Дети сбились в кучку под своим козырьком, мокрые и цветные, как один экзотический коралл,

А я был их королем, и не мог выдохнуть.

LIMBO

Холмы после ночи были словно разобранная постель,

В которой свили гнезда птицы. Помнишь:

Можно доверять лишь случайным находкам,

Я нашел остатки чьего-то пальто,

Что зацепилось за весло. Кучи одежды

Напоминают лишь секонд-хенды и

Концлагеря, а тут? Большая стирка

Устроенная ночным туманом?

Словно отель открыли над гладью озера –

Зажженные ночники просвещают воду насквозь,

Пожарная лестница ведет на песок на дне.

Можно заночевать в воздухе, чтобы земля

Не мучила во сне вместе со своим истлевшим

Кладбищем! И целым пучком оскорбленных

Пальто, изувеченных ботинок и шапок!

Нужно считать, чтоб не надеть мертвую рубашку,

Например, - А достаточно не закрыть окно

Перед ночным мотыльком, что переносит вирус другого света.

Действие одного из снов происходило в гардеробе

Которым начинается противоположный мир.

ВЫХОД

«А можно не иметь никаких убеждений, и тогда

разбитый термометр будет не более чем освобождением от страданий;

облако цинковой пыли растает над нашей неприбранной постелью».

Я – мера значения, которую можешь удержать сжатыми, хотя и ослабленными после сна

коленами, и больше ничего, сегодня. Переменное напряжение

света и цвета, замеры прозрачности кожи, микроскопические лоты,

погруженные на глубину нескольких миллиметров;

внизу, на выходе, нам предоставят чертежи, схемы. Но мы можем этого

не подписать. За номер с пескоизоляцией еще не внесена предоплата.

За нас не поручатся специалисты по безопасным мансардным окнам,

безопасным бритвам, небьющимся стаканам. Пустыня отложила личинку на вылете артерии.

Ждать недолго: кашель в самые невинные мгновения дает небольшую надежду.

Выходим по одному, чтобы страх не подпалил другие сухие кроны;

круглосуточное наблюдение разве что освободит нас от чрезмерной

сентиментальности. Далекое наводнение, далекая погоня, чье-то дыхание

отступает на последние самые отдаленные рубежи. Переходим к следующему окну

«Лицо, увиденное в свете, отраженном от белой палубы «Санта-Люсии»

можно никогда больше не узнать». Я догадываюсь, что это значит.

Мы пришли, когда уже выпустили первую порцию пыли,

когда те первые уже спали на мягких бородах, а остальные

только заморачивались с неудобными штопорами.

ЧИТАЙТЕ: Андрей Любка: Сорок баксов плюс чаевые

* * *

M.R.

Нужно было легко оттолкнуться и плыть.

Развернутый течением катер, над которым пАрила

Кухня оттепели. А дальше – двое из них, рассёдланные,

С выпирающими лопатками, между которых набралось немного воды.

Они любят ложиться в ил, где заканчивается

Камыш, и, кажется, будто упали две кометы,

Завернутые в черный брезент, с какими-то опорами,

С меридианами ребер, что просматривают

Насквозь. Тут творится их бессвязная любовь,

Посреди круглосуточной обсерватории трав.

Птичка вод, шпулька света, наездничек ветра,

Как водомерка – невесомо и точно – я переписываю

Их курсив

ПАПА

Я вышел за двери,

шло представление «Спуск на воду корабля Изиды» и

дуло так, словно я надел слишком большую мне рубашку,

перекрещивались ветра, и получалась музыка перекрестка,

похожая на звезду Голиафа – раскрученное верными чертово колесо –

смех, задымленная папская пасторалька:

«я вытерт, как поля шляпы! Я чист, как лучезарная лысина».

Знаю, что папа споткнулся бы, если бы я вдруг задумался.

А так: я словно бутылка с выбитым дном, на которой играет Его ангел.

СТИХОТВОРЕНИЕ НА КОНЕЦ ОСЕНИ

Полностью

анонимная история, тут никого нет,

смятая постель с почти невидимым

пятном в форме тела, и открытое окно.

M.S.

Я заснул быстро, как никогда, с рыбацким крючком, загнанным в палец,

вот такая история, все начиналось с побега вверх размокшими ступенями,

просто выдолбанными в глинистом склоне, а закончилось в луже крови,

которая была фонтаном из разбитой ампулы. Когда страшно,

самое лучшее заснуть.

Еще была история о рыбе, в желудке которой нашли неразорвавшийся патрон, говорят,

некоторые рыбы доживают до семидесяти лет.

Истории могут повторяться бесконечно, пьяная жительница Лапландии опять

стреляет в своего мужа, спутав его с медведем, что способствует введению

сухого закона на целых двадцать лет; американца и россиянку опять

высылают на околоземную орбиту, чтоб исследовать специфику оплодотворения

в невесомости; Кортни Лав после рекордной дозы кокаина начинает говорить голосом

покойного У.Х. Одена.

Отдельные вещи все-таки можно проверить, делая вид, что спишь,

оставляя микроскопичную щелку в дверях в ванную, посыпая порог

сахарной пудрой. Мало что остается сухим – такое время.

Какая-то собака целую ночь бегала вокруг ограды. Я протягиваю руку на другую

половину кровати, но там лишь тепло и влажно, как в экваториальном лесу;

стакан, оставленный на ночь на садовом столике, полон уже другой жидкости,

желто-зеленой, тревожной, с осадком.

Что-то спит на дне любого рассказа, как бездомный, что ночует закопавшись

в теплый песок пляжа. Выезжая, я

обследую каждый уголок сада. Как ни прискорбно, остаются совсем несущественные вещи:

несколько ведер с остатками извести и оранжевой краски, поваленный ржавый флюгер,

следы чьей-то мочи на инеи, что покрывает елочные ветви, возле самой земли,

с тенистой стороны.

СТИХОТВОРЕНИЕ НА КОНЕЦ ОСЕНИ (2)

Но если упадешь, крючок в твоем мизинце будет посылать сигналы SOS,

пока неизвестно какие доноры начнут тебе качать кровь, подсоединив к сердцу

дополнительный output.

Так что, ты никогда не сможешь быть на самом деле одиноким, даже в это бесцветное время

суток и года, на этой глиняной планете, набитой изнутри прелой листвой.

Так и так, лежал, нашли его две пекарши, которые везли с утра

хлеб на геологоразведочную станцию, было много птиц.

Все еще можно спасти, если сон не прервется.

Открывать или не открывать посылку, на которой написано лишь: «For Jukebox»?

Захотят ли души прийти за нами, если мы и дальше будем сидеть без движения, молчаливые,

не обозначенные даже на инфракрасных картах?

По саду можно ездить на велосипеде, огибая яблоки, что свисают низко –

как тела, защищенные каждое собственным запахом.

Сменить тело – как перелететь на другую ветку, на лету подцепить себя на собственный крючок,

поймать в собственный мешок.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Тихая и побледневшая, как заблудшее светило или

стакан c фосфорной водой, унесенная потоком всего,

что мы тут наговорили, вихрем тепла и пепла, камфорным

запахом любви, камерной музыкой пружин

из литого каучука,

клубами других звуков, которые я не умею читать, голосов

подруг, которых знаю из рассказов и фото,

щебету звонков, скрипу велосипеда, который теперь в мансарде, еще мокрый,

стихает и впадает в дремоту, словно старый механический гений,

ты вернулась, так что, тогда каждый из нас попав себе в пятку.

«Знак осторожности» называлась серия, в которой герои готовят фруктовый чай

и боятся отрывать взгляд от колышущейся воды. Помнишь?

Она парила на качелях, выписывая дуги и напевая «над пропастью в письме»,

Он вызывал мартовских духов, запуская шляпу, как бумеранг.

Но молчание – молчание забирает лучших. Никто из них не сказал ни слова.

И если любовные стихи смешны и подобны вьетнамскому рикше, то как же без слов –

обычных, словно морская вода? После Бергмана нам подсовывают

сериал, а это значит, что мы дважды пойдем в тот же класс, как грустные переростки.

Еще молчаливей, с глазами новорожденного тюленя,

внутри принесенной кем-то музыки,

неподвижные, как распарованные ботинки, в дух разных углах

танцевального зала.

Я представлял фотографа, ты, кажется, напросилась подносить гостям бокальчики.

И как вернуться из заэкранья? Словно рыбак,

выключить мотор посреди шторма и положиться на одно только

заученное годами заклятие? Повторять, будто машина, что смешивает небесную

и озерную воду, повторять, как пианола, заведенная другим ключом:

сурьма, камнеломка, любовь, любовь,

сурьма, камнеломка, любовь, любовь.

* * *

Я сочувствовал, когда он накрывал тебя одеялом, выдумывая

все новые и новые слова, чтобы научить тебя называть тьму.

Конец ноября возвращает на нас орлеанскую тьму.

План эвакуации начерченный на плаще, которым нас пугают

в фокусе чтением вспять, снизу вверх, справа налево.

Через ночь берега останавливаются, заключивши корову в образовавшихся трещинах.

EVA

Старый университетский корпус, который называют «Казарма», и почти всегда закрытый

Ботанический сад; некоторые из нас перепрыгивали на роверах невысокие цепи ограды,

Останавливался перекресток, проклиная смену Света. Мои не взрослые Духи

Будут беречь Тебя, Ева. Тогда я долго не открывал, вдыхая аромат

Полной ванны роз после школьного праздника, шампуня «Соль с вишней», который Ты

Любила; Министр внутренних дел страны кефира пунктуально закрывал свои границы

Каждое утро, когда пора было бежать на Стадион и в ветвях шумели пробужденные;

Я терпеливо ждал, пока Ты поговоришь со старшими, я представлял себе руль и крутил

Перед тобой изображение, полное неведомых мне знаков, узнавал себя и ставил на

Отметке «0», и двигался, как в танце засыпания; узнавал Твоих друзей и домашних животных,

И также определял им числа, ближе к себе. А дальше очень глубоко залетали птицы,

Я все-таки обращался к Тебе на языке перьев, но знаешь, как перья все пропускают,

Словно пьяный патруль. Это называется «синдром пеликана», я был просто блестящим

Образцом; И когда я с позором вернулся за парту, вспомнилась Твоя единственная фраза:

"Чтобы не волноваться, я представляла людей деревьями". Ева, я перестал отзываться на
Своё имя.

МАРИЯ

Так, словно впереди у нас еще очень много яркого света,

Словно разогнанное сердце будет катиться мягко аж до самого конца,

Глотая только лишь свет. И будет еще кто-то, кто придет под вечер

На пляж, чтоб вместе с Тобой погреть ноги в песке,

И, завернувшись в Твое полотенце, уйдет, не навсегда.

Любовь – как свободная радиочастота, на которой изредка кто-нибудь

Задерживается, чтобы послушать что-то свое. Сердце содрогается несколько раз

И просыпается на свою ночную смену, будто баптист-пятидесятник,

В которого внезапно включился и стал передавать Иисус.

Сейчас, когда заступают на дежурство утренние духи, я уже не способен

Писать и не способен вернуться в сон, вижу лишь свет, который

Тоже задыхается от густого снега, когда силится нас позвать.

Смотрю на Восток, где ведут осла и останавливаются на ночь возле теплого

Пепелища, покорно трачу свое семя, и уже никогда, вероятно, не узнаю

Желанной терпкости утренней любви.

«Какой любовью я могу теперь с Тобой поговорить?»

Не пройдет и семи месяцев, как Ты родишь дитя от Чужого,

Другого Мужа, которого я еще не знаю в лицо.

ЗАВТРАК НА ТРАВЕ

Où es-tu passe mon Saint-Germain-des-Prés?.. Тонкая шоколадная пластинка,

"маленькие завтраки"; где-то уже случилась эта сессия звукозаписи с участием

слонов и каштанов, вот только на каком берегу теперь разгружают звук?

Pras-pras! Можно вообще опуститься до звукоподражания, до жестикуляции –

Река все равно будет приплывать к тебе каждый раз, как дельфин, со своим

свистом, пением, возможно – ребенком, который сидит на спине и выбрасывает флажки

фанерным самолетам. Небо над бассейном. Все, что было легче тебя, уже давно там.

Четыре на восемь, пять на один, на ноль, и еще раз – с самого начала, с поднятия якоря.

* * *

А то, что было дальше –

я рассказал ей, как был крещен. Не знаю, почему-то зашла речь.

Я видел фото домашнего алтаря, стол, где мы много лет

обедали – и тут: свечи и небольшая икона, цветы и какая-то другая

зелень, похожая на пучки петрушки. Меня держат на коленях,

сидячий младенец, не знаю, может я уже крещеный на последнем фото.

Сколько на самом деле может вместить в себе стих? Больше, чем

успеваешь подсмотреть с освещенного мостика, пока внизу проплывает

чужая тяжелая баржа? Больше, чем успеваешь наговорить

в одолженный телефон, в предместье города, полного понурых

горняков. Больше, чем сто шестьдесят знаков.

Стихотворение протекает,

словно плохо закрытая бутылка, ничего, ничего.

ONE SMOKY HOUR, BEFORE THE DAY FALLS

Теперь осталось только сказать, куда меня везти.

Все это дело обычной абстракции – час и двадцать пять минут,

время, которое остается до открытия главных ворот,

торжественный выезд и въезд,

туман, замшелая деревянная серна в углу уже сумеречного двора.

«К счастью, разочарование возвращает нас раньше,

чем мы успеваем зайти с черного хода и выставить себя на смех».

Gloria! Gloria! Имя возникает сразу же с ее выходом на наш скромный подиум.

Уже раскрасневшиеся, "turned on", мы одалживаем друг у друга табак и смеёмся

в полупустые кружки. Всё так, как и было на постерах.

Ты веришь, что это возможно – этот Диснейленд в снегах, веселые городки,

эти раскрасневшиеся от вина воротники? Что-то протекает, но в небе

как раз поднимают очередной занавес, начинает тарахтеть электростанция,

и мы забываем подбирать ноги. Дальняя, дальняя слава.

Остаётся час и двадцать пять минут, чтобы найти какую-то формулировку

для нашей страсти, для позиции наших рук. Дальше может пошатнуться трухлявый причал,

намокшие, мы потеряем схожесть с героями, в реестре теней останется

незаполненная графа. Чье-то зачеркнутое фото на стене остывшей кухни, двумя

перекрещенными линиями, зачем? Куда вытекает газ, который должен разбудить

сонную артерию? Почему условленным паролем не отзывается саксофон

в мансарде напротив, не реагируя на три короткие вспышки фонарика?

Четыреста сорок подписей за то, что лишить нас неприкосновенности

Один, один дымный час - и всё сложится в позицию для родов,

в афоризм. На случай допроса нужно вспомнить названия болотных бабочек,

кистепёрых рыб. Почему не выехали, хотя чемоданы были собраны?

Имена сообщников? Нет сообщников, чемоданы не были собраны,

все было представлением, чтобы поднять дух пленных,

намокший порох, моль за обшлагами, швабры,

замшелый двор, ворота, которые всегда открыты.

* * *

Америка, ты дала мне не много

М.С.

- Были дни, когда слова летели, будто выпущенные из самого точного оружия.

- Нас принимали города, которые росли в ноздрях вулкана,

и даже умереть

было так, словно бьет в грудь холодная волна.

Наши добрые орегонские братья! Я танцую,

как заведенная игрушка, мне есть за что вас благодарить.

Америка – о,

она расставила свои города так, чтоб можно было

читать их с любой точки, чтоб наша дорога

от озера до подгнившего крыльца была, словно взлетная

полоса, всегда ими подсвеченная:

несколько самых важных книжных магазинов, сцена

с медным микрофоном, созвездие Сверкающий Велосипед.

Не останавливайся, продолжай, Змейка,

отчаливай мягко, а дальше – как ошалелый катер.

Бог не покинет того, кто выбрал его рейс.

ПОДВИЖНЫЙ ОГОНЬ

Простынь, нагретая за вечер испарениями реки, разодранная тройным

ножом следа, что-то преследовало нас – сломанная ветка,

куриная кровь – всю дорогу. Помнишь, когда ты впервые почувствовала страх?

Звезда, казалось, светит изнутри, из-под мятого брезента, со дна

того мусорного озера, чьи источники мы неосторожно открыли.

Раз и два, можно считать, ты уже спишь, вписанная в полукруг палатки,

а дальше – в неправильный многоугольник карьера, забыв про велосипед,

что мокнет под дождем.

Подвижный огонь, Lauffeuer, так мог бы называться межконтинентальный экспресс

или какая-нибудь международная разведывательная операция, но почему-то здесь,

на краю обжитой части Европы, это слово возвращается, как пароль,

блестит на мокрых наэлектризованных рельсах, вспыхивает дважды в темной будке

обходчика. Кто-то проснулся там?

Сколько еще знаков нам нужно, чтобы мы повернули назад?

Из-за плотного дождя, вероятно, не воспользуемся приглашением пропахших глиной

и овечьим сыром пастухов из долины,

так и останемся тут, среди вспышек, от которых полотно просвечивает каждой ниткой.

Остановленная и остывшая кровь оставляет за собой вулканические русла, сожженные травы, мы

еще немного на плаву, а потом – уже всегда на плаву, непотопляемые, как ливень,

стоим под плотно окруженным небом, откуда слышно что-то сквозь охрипший мегафон, как

с места катастрофы. Кто-то заключен в перевернутом вагоне?

Река где-то сорвала мост, по которому ехал автобус с побеждённой футбольной командой?

На этот час новостей больше нет, поступают туманные слухи. Однако,

неподписанным можно пренебречь.

Неиспользованный свет вернется назад на неизвестный тебе адрес.

На рассвете я иду на берег искать забытый тобой купальник, момент запоздалой,

да ещё и очень сомнительной близости. Велосипед лежит там, где следует,

политый, проросший отблесками. Все работает в заданном ритме:

дыхание реки, стук колеи,

дождь погасил солому, что горела, как маяк, разложенная на железных прутах.

Огонь остановился в этой обугленной клетке.

Его последний вздох был где-то в четыре утра, когда живые редко думают о тех,

кто уже почти там.

* * *

Карта Гренландии светила над нашей кроватью все летние ночи,

Словно созвездие Тюленя или продолговатый глубоководный маяк.

Почему сквозь толщу воды не видно мускулистого механизма, который там точно работает?

О боже, какие-то голоса, какой-то другой разговор идет в твоем теле в такую пору,

И я срываюсь, облитый холодным потом, слушаю, как он бахает, совершенный, один на всех.

ЧИТАЙТЕ: Василь Махно: 38 стихотворений о Нью-Йорке и кое-что другое

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ ДЛЯ Н.К.

Еще только шесть, а на дворе уже царило столько светлых королев! Моя Сатанка!

Свет неба пробивал насквозь простыню, мне стало стыдно, ненадолго,

там будто спали какие-то водоросли, под одеялом было как внутри прозрачного кита,

и поверь, я увидел там центр земли, который крутился, словно красная наклейка на пластинке,

он смердел, как подожженная пленка, смердел рыбой, которая не успела вырваться жгучей мантии –

знаю, ты уже не спала почти два часа и успела приготовить завтрак, который теперь стынет на кухне,

и долго стояла возле меня, открывала и закрывала окно, и вернула детям мяч,

который случайно залетел на веранду, но ты же видела то же самое? Как сквозь горячий воздух?

И услышала тот шум глубин, душных и радужных? Иначе почему

мы словно затанцевали, встретившись взглядом – через мгновение, когда я окончательно проснулся?

Верь мне, светличка.

Даже когда -

когда со дна подходят тени рыб, искрящихся на солнце – и я вижу их мутный

бок, путаюсь, стреляю наугад – даже тогда –

верь мне, светличка.

Сейчас, когда, кажется, целый океан упал на маленький город,

шумят деревья, перекачивая прозрачную воду,

и мы словно бездомные, что напросившиеся заночевать в автоматической прачечной,

притихшие и счастливые среди повсеместного полоскания,

в танце на рее, в сердце кометы,

что полна старых имен и дат, случайно переплавленных в одно жгучее ядро,

разогнанных так, как только мы можем бежать в своей любви.

Светличка, я не могу без твоего дыхания.

CHRISTMASUTRA

Жизнь

нарастает медленно и неуклонно, словно цветной риф.

Оловянная фольга, старость деревьев, стадион, переделанный в вольный микрофон поэзии,

сетка, через которую я перелетаю мячом, мне хорошо, я спокойная пуля,

у которой нет предназначения, потому что есть лишь молчание штаба, только лишь свет без слов,

телефон включился и сверкнул из кармана, как безумная звезда.

Умей слушать, дальше растворяйся бесшумно, будь сахарной ватой,

вьетнамским коктейлем под названием "Колыбель крабов", которым заливают восточную печаль.

Площадь небесного спокойствия, я молюсь, встав в неудобную позу посреди

свежеиспечённых рождественских шоперов. Каково мне?

OY.

* * *

Мне снится Богуш Золаи,

вижу его хрустальную руку с налипшими парашютиками одуванчика.

Его ангел отправляется за сдутым мячом,

который относит медленное течение. Ступает в воду, неуверенный в этой стихии.

Открывается сухой плод минувшего дня, полный загадок и наблюдений:

Богуш на пристани, его волосы и рубашка спокойны

несмотря на береговой ветер, что надувает полосатый сачок метеостанции;

воздушный шар освещает пейзаж, пылает его адское ядро.

Птицы садятся на голову убитого жеребенка, достаточно нам обернуться – и мы

снова видим, как падают их черные тени. Недалеко граница: тихие фургоны

ночью движутся беленой стеной берега, отбрасывая полумесяцы магниевого света.

Богуш выносит нам лавки, плетеные половички. Гудят казаны над медной рекою Кереш,

поднимая воду на ночь; быстрее вращается колесо мельницы, не отягощённое хлебами.

Я знаю, как может быть там – выше по течению, наверху, в дебрях виноградника.

Знаю, как пусто звучат мехи, как блуждающий свет расшатывает рыхлую колоду тела,

Как меняются соседи. Когда-нибудь единственная дорога сюда

исчезнет в пыли, и что тогда? Обнажится камень, забьют источники? Богуш

показывает могильную плиту посреди сада – священник.

Сад открывает свои филиалы на перифериях мира.

Богуш, ты там, где двое, четверо, перекрестившись, садятся во внутреннем дворе вечера,

созданном его походкой, происками, его глухими окликами.

Ты разводишь огонь в наполненной углем сурдине, от чего пытаешься уберечься?

От ночных отголосков, что напоминают громыхание тел по трубопроводам неба?

От перелетов ангелов, которые знают свое место и время? От линий фронта, что неудержимо сживают свое кольцо?

Глаз тайфуна, в котором ночуют твои птицы. Ты находишь тайник в Книге,

вино, которое ты пьёшь, находит успокоение в твоём глотке. А где смятение лозы,

и почему в твоей Книге ничего не написано о беспокойстве виноградаря?

И ты, считающий себя искусным метеорологом, сможешь ли

прочесть письмена на воздушных змеях, которые запускают репортеры,

откомандированные на ту сторону? Ты хотя бы слышишь их хлопанье?

«Главное, говорит Богуш, это уметь застать один из часов на горячем, когда он

все еще неосмотрительно открытый, проведёт нас по коридору всех следующих часов».

Как правильно прочитать дребезжанье ключей, которое далеко впереди,

клепание кос, ритмы вуду, тёмные следы на подветренных стенах – от крестов, связанных из двух палочек?

Что предает нас перед большой водой – эти несколько вопросов, и их расшатанные паперти,

где мы стоим стайками, передавая из рук в руки хлеб и маслины?

Бессонница открывается здесь пунктуально и торжественно, как новый

ярко освещённый супермаркет, сюда приходят и прицениваются,

цыгане гонят сюда всех своих коней,

«могу ли я переночевать в твоей бессонице?»

Богуш смотрит на этот посеребренный континент, который избегает своей тени,

страдая безнадежной фобией – быть тенью своей тени.

Темные кометы летучих мышей; самые простые существительные, вода, порох, голос, вращаются

как стробоскопы, отбрасывая мутные кочующие отблески.

Следы на воде, поезд, который нам не удалось остановить на этой промежуточной станции,

знаки нашего невидимого письма, что ещё видны с высоты птичьего полёта?

роение семени, свет наших воспалённых гортаней, голоса, которые высвечиваются

из-под ребер старинной арабской скорописью,

пламя двигателей, сияющий суд, что несется аэродромом,

горловое пение, которым для нас дублируют послания фатимской Богородицы?

высоко оборванные желоба, бесконечная путаница следов,

какое-то пятно, что-то между деревьев, что появляется, гаснет,

и опять зажигается в другом месте,

железнодорожные справочники и станции, которые всегда слишком далеко,

замёрзшие стёкла с письменами чьего-то неровного дыхания?

Ангел, перейдя на другой берег, отжимает подол.

Богуш сливает остатки вина в в бутыль, опускает колодезную крышку,
и пока он погасит фонарь,

остается немного слов, да и те едва ли успеешь сказать:

«пока ещё чувствуем друг друга спинами,
мы есть пока ещё чувствуем друг друга спинами».

SUSHI BAR CHARLOTTENBURG

Кто делал это фото? японская инсценировка,

взгляд из-под жесткой черной гривки, подрезанной ровно, как ноготь, и сзади –

что-то такое, будто полные дыма легкие.

А если

не инсценировка?

Если все на самом деле, то я хотел бы не жить несколько следующих минут.

ЧИТАЙТЕ: Сергей Жадан: История культуры начала столетия

* * *

Теннисный стол и сетка между деревьев, маленькая

раскачанная планета с вытоптанной травой,

що разгонялась каждый день, словно скрипучий аттракцион,

и выбрасывала нас просто в радужную воду,

посреди жетсяного оркестра тайн.

Все ключи, которые мы носили на шее, все маркированные тропки,

соревнования по разжиганию костра, дни без еды и воды,

на одном вине, на одной любви, наши тайные места,

обозначенные светлячками, замёрзшие плечи и задымлённые головы –

всё настигает нас и молчит. Великая тишина рудников.

Теперь темнеет в 4.40, я беру фонарик и ищу то место

возле реки, где я занимался любовью со Змейкой, с воздухом и землей,

и плетением коричневых растений, заключенным в ее вытянутом

теле, и можно было бы позвать, я знаю имена всех,

сутру каждого водоворота, но голос словно выселен

из легких за долги и ночной шум, и на этом берегу,

в сезон созревания мутных плодов вольфрама,

я сам, беспомощный и благодарный, словно спасённый щенок,

слышу, как сосуд, приготовленный для любви, заполняет

иная, глухая жидкость, похожая на дождь в надорванном желобе.

GET TO

Все начнется с опознавания людей на фото, так случается всегда, -

Когда-то об этом писал Саймон А., теперь я снова вижу это на хорватской

Рекламной открытке: девушка бредёт по высокому снегу, а сзади

- отпечаток ангела, чью тень пропустили через заставы сфер,

Пустой и наглый взгляд вверх, в небо с неогороженными серпантинами,

Нерегулированными перекрестками, откуда души выпадают назад в седла тел.

«Это называется аэрофон, то, что ты слышишь сквозь сонное подтаявшее горло», –

Оборачивается Богуш, которому кажется неудобным любое молчание.

Я знаю, воздух играет на канатах, облепленных живым пластырем ладоней.

Это и называется аэрофон – тот ветер, что запутывает тебе между вспотевших

Пальцев звуки духового оркестра с венецианского берега, пока в твоем

Албанском паспорте Адриатика ставит свою соленую визу.

Или тут, на праздничном молу, какая-то подпись становится нечитаемой,

Как-то по-другому по лицу стекают капли? Женщина, о которой ты мог лишь мечтать,

Отдастся тебе внезапно, тут же, на просоленных портовых досках?

Да, куда бы ты ни шел, ты лишь отдаляешься, даже если возвращаешься назад.

Когда-то тут был рыбацкий поселок, теперь остался только маяк, где клубятся чайки.

«Твои тени и демоны, даже если Ты призовёшь их, остановятся за шаг от Тебя,
так и не вкусив Твоих рыбы и вина».

НЕБО НАД БЕРЛИНОМ

Ко мне стучится сердце, будто я еще ничего не знаю.

Был короткий звонок, а потом часы ожидания на пристани,

возле частных катеров, там, где заканчивался Ванзе

и начиналось что-то другое – протока? В которой вода пахла зеленым чаем,

подсвеченная со дна целым министерством субмарин.

И я ходил по набережной, где двое россиян забрасывали удочки, хотя

что они хотели поймать в такое время года? Голоса, шпионские ракушки, которые

задокументировали 1942-й, 44-й, переговоры неба и воды на коротких волнах?

Тогда еще не поверил бы, что не дождусь.

Нет смысла. Вытек, как выбитый глаз.

У меня лишь одно желание, да и то вряд ли выполнимое:

пусть смерть, словно пограничная башня, посылает по крайней мере три предупреждения.

TRIBUTE TO MARCIN ŚWIETLICKI

Потуши все лампы, оставь только свет радиоприемника,

Маленькая пустыня света, куда сосланы арестованные радиостанции,

фонарь, который автоматически зажигается

от малейшего движения – когда кто-то приходит оттуда,

чтобы постучать ключом по косяку, напомнить о себе,

когда проходит кот со все еще темнеющим в нём иероглифом сна.

Оказывается, рядом была девушка, которая теперь встаёт, чтобы поискать

другую станцию, и ты смотришь на ее большую незаконченную тень,

не зная, в какое мгновение все потерял:

когда въехал в ночной двор и некоторое время ждал, не выключая фар?

когда вышел и двигался следом, будто населенный колониями

фосфорных рыбок, и не сломал кости света, молчания?

Почему река со всеми ее огнями не пролегла поперек садовой дорожки,

когда меня оттягивал назад поршень берегового бриза, страх, необязательность?

Маленькая пустыня света, в которой я дремлю, склонившись на руль; кто ещё
пробивается ко мне по затихшей гортани ветра, чьё письмо поблёскивает

между веток? И письмо ли?

Кто знает, что я еще не сплю, что я еще не выслан вниз с ключами и пустым бутылем, и даже засыпая,

все еще слышу как они переворачиваются в постелях – Александр,

Блага?

«Почему, - спрашиваешь, - тот, кто останавливается на полпути, достигает наибольшего?»

Где-то есть министерство ответов, кто-то должен заканчивать истории. Но сейчас

я возвращаюсь к окну, оставляя все недослушанным, и вижу только освещенное место,

какое-то ясное пятно среди трав,

неспособный оторвать от него глаз, пропускаю твой уход, твое долгое стояние под лампой в прихожей,

грохот посудой, журчание молнией,

кто-то посылает мне этот свет и, вероятно, ждет ответа, визита, звонка,

но обратного адреса нет, разве что стоять и смотреть в небо или в реку,

или, дописывая строчки светящейся скорописи, молчать,

закрыться в кабине, погасить фары,

молчать.

ЧИТАЙТЕ: Тарас Малкович: Тот кто любит длинные слова

ОДНИ ЛИШЬ ПОПЫТКИ ИГРЫ

Сквозь приоткрытые двери не видно ничего.

Моя голова – будто сачок, которым кто-то ловит ночную бабочку,

разгорячившись, выбегает на двор, и еще немного размахивает им в полной тьме.

Пока он останавливает руку и гаснет, словно

вольфрамовая нитка – начинается стих. Когда возвращается

к столу, где светит жилка трепещущей реки – его уже нет.

ІІ

Слюна моего тела была мне точным оружием все долгие июли и августы,

когда мир крутился, как пузырек в игрушке, когда сыпала лучами

выигранная горсть монет, посылая сигналы тем из «клина»,

и они подходили без страха перед нашей отважной зеленью, дощатого тайника,

полного ржавых ножей и сливовых стрел. Зря.

У хромого пса было больше власти, чем у всего кодекса симпатии,

или как это сказать.

ІІІ

Как можно вырасти из времени? Покачнуться на трухлявом молу и

сломать себе жизнь, как запястье? Держаться за перо, которое кто-то

бросил тебе очень-очень давно, и смело нырять в зеленую воду?

Верю, что там, за порогами, тоже есть кто-то живой, может,

даже целое село безумных пловцов, женщин с раздутыми мехами, детей-

пеликанов, которых спасли капризные щеки. Кладя птиц с

круглосуточной почтой, что приносит одну и ту же новость.

Прерви меня, если это не так. Там ничего нет, одни

лишь блики, голограммы, плюмаж, надушенный будуар, нужный

как лысому гребень.

4:25

С мыслями о Приможе Чучнике

Какая еще сила останавливает меня каждый раз на линии нечетко очерченной опушки,

среди солнечных полян и теней, невидимой грибницы,

что зачинает и рождает, будто коршуны, в воздухе?

Какая сила выталкивает против меня мяч,

которым, вероятно, играют дети на пока невидимой для меня поляне,

и гонит низко над землей полную ветра шапку, которая слетела, наверно,

с головы пока невидимого мне человека, очарованного высокой

архитектурой крон?

И тогда, в один из тех немногих дней – какая сила

гнала нас через застывший город, чтоб в конце мы оказались на берегу,

с еще несколькими, которые точно так же задрали голову и отразились в серпе света?

Я тоже не знаю, когда судьба проступает хотя бы в своих самых нечетких контурах.

Во сне? Или под утро, когда идешь на звонок или стук,

ловя знаки, включая свет? Когда выплывает неведомая земля,

полная танца и речи?

Заканчивается ночная смена, каждый раз быстрее вращается двигатель;

на сон, как и любовь, можно проектировать фильмы, можно называть,

крушить, писать люминесцентной краской, можно пропускать сквозь них

рентгеновские лучи. Можно представить их лавровыми листьями.

И все-таки кое-что материальней - дорога, которую я прохожу быстро, беспамятно,

ведомый какой-то путаной бессвязной радостью,

неспособный вмешаться в железнодорожное расписание, по которому поезд

всегда прибывает сюда в 4:25,

свободный, следовательно, от обвинений и оправданий, полупрозрачный, словно намокший парус,

пустой, как трость,

открытый, потухший, неуловимый.

[WENN] DAS GANZE LAND SCHLÄFT

Отключили электричество в целом квартале, и я сошел во двор, где было светлее

Витал какой-то смех в воздухе, путевой громкоговоритель, обычно немой, передавал смех

Голодные духи и птицы, которые всегда жили в деревьях напротив заросшего озера –

Все вибрировало, внезапно наэлектризованное, все передавало огни, общалось жужжанием

«Как отсюда выйти, когда не знаешь запах своей любви? Лабиринт, в котором все играет:

Как выйти отсюда, когда не знаешь запах своей любви?

Как отсюда выйти, когда не знаешь запах своей любви? Лабиринт, в котором все играет:

Как выйти отсюда, когда не знаешь запах своей любви?»

* * *

Двадцать четыре километра на такси, сон

Переезд через полузатопленную дамбу - как? А вдруг

Придётся повернуть назад? Свет может ходить сам,

Даже лучше, когда рассеянный, мнется на входах в светомеры,

Заворачивает за шаг до твоего зрачка. Возле дороги – что-то, несколько сломанных

Жердин, будто опрокинутый на спину конь.

Ты помнишь про инфразвук? – тот самый принцип. Если ехать или идти еще медленней,

Превращаешься во что-то похожее на медузу, свет фар твоего преследователя

Перестает тебя чувствовать.

Если совсем хана, можно с разгона рыгнуть камнем, заложенным в желудке,

Морские пехотинцы научились этому у какого-то сорта морских рыб.

Грузовики с надписью «НYPERBOREA» будут загораживать тебе дорогу

Выпрыскивая струйки сжиженой соли.

Весь мир проснется и движется под тобой, тут главное – удержаться на ногах

Несколько первых секунд. Но что там, ты уже летишь по железному мосту,

Впереди «сити лайтс», как огни аэродрома, призывают в тумане крылатых существ,

Цветы давних бунтов берут на абордаж новенькие прогулочные катера.

Ты все-таки оказался тут? Так все было напрасно?

Кто-то поселил смерть на узкой пройме между двумя полосами движения, там,

Где мигают желтые маячки.

* * *

Достаточно напрячь какую-то особую мышцу – и ты уже там, смеешься

и крутишься, как однокрылка! Раньше я знал это упражнение.

Так может закипеть всегда покорная вода. Простой бунт воды,

а все журчит, будто разогнанная пальцем пластинка.

Это все было и могло вернуться – тот цвет мира,

надежда, переведенная хлебом и мхом. Может, кто-нибудь

звонил, а я только вышел в кухню за какой-то мелочью?

Или кто-то пытался меня разбудить, дуя в лицо?

Как себя описать? Как теперь себя описать? Мясо,

которое много раз ошибалось формой?

Впереди еще две поляны разной площади, с полосами

солнца, с чужой обувью, где живут поколения бессонных муравьев.

ВОДЯНОЙ ЗНАК

Несомненно одно. Какими бы бдительными или неуступчивыми мы не были,

Слава Богу, напрасно рассчитывать, что мы познаем

Весь ужас или все счастье этого мира.

DJ Энрайт

Когда и где я еще мог бы проснуться именно таким способом?

Застивший, развернутый лицом вверх, словно каким-то внезапным и точным циклоном?

Возвращается кровь и заполняет приготовленный для нее сосуд.

Богуш курит на берегу, ожидая перенесенного по времени отплыва, как маленький

размытый инициал, раздвоенный след. Птица расписывается в воздухе, на чистом бланке,

безответственная, как и положено тем, кто оставлен в одиночестве.

Пустота приходит под утро, без предупреждения.

* * *

Для Эдека Пасевича

Постоянная короткая музыка, словно под окнами проезжает рекламный

фургон нового Ресторана Карибской Кухни,

лифт с окном, которое выходит на мокрый двор;

есть ли какая-то другая

планета, которая вращалась бы также, закрывая и открывая

глаза, как ребенок, который учится нырять?

Есть ли уверенность, что утренний

свет окажется в досягаемости руки, чтобы выполнить маленький заказ?

Достаточно мгновения невнимательности, и все выгорает, как торфяная брикетировочная, и ты можешь

- если захочешь – заскочить в этот огонь.

Кровь сделает еще несколько оборотов, а дальше –

купель в минеральной постели, безопасная бритва проедет, будто перрон,

освещенный лампами дневного света.

Мусор начинает писать, а для веры, как известно, достаточно простейшего

Чуда. Отдамся легкой, невольной орбите – как потерянный на лету

несессер или включенный фонарик, который падает, рассекая небеса.

Мы зажжем собой самые молодые деревья, дадим ветра, чтобы

продуло маленькую мастерскую огня, и дальше – на светлых продуктах

веры, вперед по единой аллее, обсаженной кленами, на которых все еще нет листвы.

Пусть еще Corpus Cannabis выставит свое пестрое воинство.

Старая непогода тела: скажем, парикмахерская причаливает и предоставляет короткий

кредитик тем, кто прозевал любовь – следует понимать,

тут наша паства. Смело: каждый вулкан пришлет нам своего пламенного

атташе.

ОДНОРОДНАЯ ТЬМА

Недолгое утреннее ясновидение, много времени до выключения урн.

Кто может слушать, как в тебе еще бродят старые протоки, как легкие все еще

Надуваются на ветру, имитируя какую-то школьную, карманную смерть,

Когда здесь, справа и внизу, открываются ключи города?

Этот дождевой август и ничья пристань, которая парит каждій вечер

На грани жары и ливня, - все словно сон, который слишком долго

Кому-то рассказываешь.

На футбольном поле, которое я вижу из окна, целую ночь полоскал ветер какие-то флаги.

Теперь выходят щурящиеся спортсмены, постоянный ветер не дает им сосредоточиться,

Выбрать направление для ядра, запустить диск в солнечное сияние.

Только вижу их сны, которые не успели развеяться и мигают над ними, как огни забытой

Елочной гирлянды, они и сами понимают, как все неожиданно произошло.

Кто-то недосмотрел, как, сперва незаметная,

Из трещины в раскаленном газопроводе

Вытекла однородная тьма.

* * *

(памяти Кристиана Лойдла)

Мир переполнен ангелами –

в уголках тела, где концентрируется полуденный свет,

в просветах между вагонами, что пролетают, не останавливаясь, мимо горной станции в массиве Тауэрн, они

диктуют свое начало, они знают, как начинается стих,

как во тьме вращается гладенькая Вещь, словно плод, еще не вынутый из четок.

Они скандируют бесчисленные начала,

ожидая на верхней лестничной клетке, а дальше – посоветуют, как использовать страшноватые

сквозняки для экономного парения.

Я знаю, как ты сидел на перроне горной станции в массиве Тауэрн, наблюдая

за короткими и точными вихрями, что заплетали клочки ваты.

Даже тут, в горле стального источника, ты не свободен от ангелов, что проповедуют

сверхмягкий графит и исповедь в девять освещенных отверстий.

Ты откажешься от лестницы, которую принесет услужливый аптекарь, когда будешь добираться до полки, на которую давно

не заглядывали. Ты откажешься опускать руку в мраморную чашу,

что стоит возле каждого входа.

Да, всегда есть сотни источников, открытых в воздухе, и неизбывный

сонм

ангелов, от которого можно отделиться быстрой

мутной кометой.

Стихотворение

начинается в пыли, ненавидимое и звонкое,

как сорванная уздечка.

ЧИТАЙТЕ: Григорий Чубай Стихи (перевод Ала Пантелята)

НА ТЕМУ СОСНОВСКОГО

Нужно умереть, чтобы стать хорошим почвоведом.

Сюда просачиваются запахи кухни, слышу приглушенный стук

алюминиевой посуды, и хочу, и легко себе отказать,

и с тупым волнением смотрю, как в туннеле гаснут две звезды водопроводчиков,

за которыми смерть придет с интервалом в 4,5 секунды, не больше,

эти 4,5 секунды между первым пощелкиванием зажигалки и первым огоньком

еще могут спасти обоих, но не спасут.

По мне будто просто бьет гонг.

Земля внизу поворачивается ко мне своей темной пиздой и забрызгивает всего,

а выше словно рвутся желудки озер, срывает с причала высокотехнологичный ковчег,

который может спасти только себя и собственные отсветы, голограммы старых

видов животных и ни одного человека. Нигде.

* * *

Сердце бьется с каждым вдохом,

как кротовья нора, которая, шевельнувшись, опять становится входом и выходом для тихой подземной жизни;

как старая газонная помпа, что иногда оживает и поливает траву и деревья

иной, проглоченной когда-то водой.

Приведения, которых я никогда не научу писать, буду только отворачиваться каждый раз в разгаре

беседы, и опять буду с ними их двадцать с лишним секунд.

Как-то я стоял в хоре позади знакомого барабанщика, у которого было сто десять тактов паузы,

и он тоже их слышал, замерший, полный своих стыдливых мантр, стонал и подпевал нам, и кому-то из нас

он молился, да только так, как это умеют делать

животные, словно лицо одного из нас было луной, и я видел, что ему не будет дороги назад.

Так что если хочешь – Змейка – быть со мной, помни про сто одинадцатый такт.

Удар, и много кислого молока, разбитая бутылка, кратковременные перебои в памяти,

и опять потеряно время после обеда, за которое никто не выставит куцего счета.

Ты: придумай себе метафору.

А я:

закрытый остров с нефтяной скважиной – там, где когда-то было солнечное сплетение – причина войны в чьих-то теплых внутренних водах.

ЕЩЕ ОДНА НЕСУРАЗНАЯ ПЕСЕНКА

Скажешь, разговаривать и улыбаться в
широко открытое окно, стоя по пояс в подтопленных воротах?

Имеешь ввиду наши детские представления о смерти? Например,

Что-то вроде коричневого сердца, нарисованного немного ниже на коже?

Меченое место: тут похоронили братьев-пьянчуг, я знаю, тут плавает их одежда.

Не припомню имен, хотя мы как-то пили втроем в душном фургоне.

А теперь у них тихая паровая кухня, фирма «Молочные братья».

Если хочешь, глубже глотни, и я смогу тебя туда завести.

ЧИТАЙТЕ: Василий Голобородько. Стихи разных лет

ХОЛОДНОЕ КАСАНИЕ ДОЖДЯ

Тут загадка, которую я не могу разгадать,

маленькая, словно блошиный глаз.

Кто-то вспомнил про меня в чье-то отсутствие.

Две жерди воткнуты кем-то возле самой воды,

обжитые светлячками, словно ворота для игрушечных гидропланов.

Кто-то впопыхах раздевался на полоске песка, вбегал в

еще живую после дня воду, возвращался улыбающийся

и непредсказуемый, как континентальная погода.

Звенят ключи, выигранные в короткой перепалке

с кем-то, с верхнего этажа, где белые полотенца.

Кто-то первым побежит в правильном направлении,

когда опустится ночь, услышит голоса со станции, услышит свист пара.

Побежит, размахивая продырявленными руками, как пьяный

рыбак с крючком, воткнутым в ладонь, с шатким

удилищем, которое укажет путь теням.

* * *

Думал, саму любовь можно

послать на ту сторону, молчаливую, будто хлеб

с запеченным в нем ключом?

Так не бывает, большое тело! Пока молчишь, ты – узел,

полный нездешней одежды. Тряпичные губы подходят микрофону,

найденному в песке, поэтому говори. Свет, когда-то ничей, будет

быстро записывать.

Люблю тебя, тетива, лиана, люблю, сонная затока, -

каждое слово, словно сердечная мышца, каждую секунду

закрывает выход в пропасть.

Я открываю окно и опускается тишина.

Дети на стадионе внизу будто умытые медленным бегом –

последний урок последнего дня недели,

а потом – дорога домой и огромная остальная жизнь.

К ЧЬИМ ВОРОТАМ МЫ ГНАЛИ МЯЧ ВО ТЬМЕ

К чьим воротам мы гнали мяч во тьме,

Когда уже невозможно было отличить верхушечки крон

от далеких хребтов?

Зоран говорит поворачивать, дальше монотонная река. Бобры

да их темные сокровища, больше ничего, остатки старых

речных купален. Воспаленные простыни распугивают

тени, когда мы, измученные, думаем лишь о постели и куреве.

Солнечные сплетения освещали ближние комнаты леса, закрытый,

задолбанный санаторий, страх, все знаки, которые мы умели прочитать,

мы замечали музыку и хотели танцевать. Какие-то

разбросанные жестяные инструменты играли на наших глазах.

«Теперь никто тут со мной не разговаривает. Тут говорят о халифате».

Есть разбитая кирпичная фабрика, над которой горит секстант и бегут

сияющие борзые. Зоран и Зорана в пряничном домике, а дальше

заставы вод, кто-то ночевал на брошенном блок-посту, кто-то видел

детей. Несчастливый меридиан, если всему верить.

Зажечь секстант, призвать ангелов, постелить им на старой кирпичной фабрике,

я говорю это Зорану. Народ орлов, которым

греки говорят брать в рот на своей границе: я слышу, как

тяжело в висках перебрасывается кровь. «Dirty boots» и использованные кони,

дети, которых родили на колесах, и специально приглашенные музыканты,

мешки, в которых за одну ночь зерно превращается в песок,

и вино, которому нет дороги назад, все придумано синим глазом, который

мигает в правом верхнем углу? Радиопомехи говорят с

нами языком духов? Ненависть, которая не дает уснуть и гонит среди ночи

на каменистые холмы, и говорит курить в выпученное небо. В какое окошечко

жаловаться на страх?

Куски медных трубок звонят в ветках уже полностью голого дерева.

Осень приходит сюда, как конверт с обрывком травы, который сам загорается и горит,

и не гаснет, и танцует во тьме, как огненное легкое, и играет со тьмой

в какую-то непонятную игру.

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибры современных авторов: Ал Пантелят

Василь Стус. Стихи. (Перевод Александрины Кругленко)

Донбасс - земля великих украинских поэтов

Украинский верлибр: поэзия Расстрелянного Возрождения

Гений и злодей Эзра Паунд

2021-05-15T22:35:00.009+03:00

Эзра Паунд – одна из самых величайших фигур в американской поэзии, и один из самых противоречивых поэтов 20 века. Он стоял у истоков англо-американского модернизма, к нему за поддержкой обращались поэты и писатели, ставшие в последствии нобелевскими лауреатами, к его одобрению и критике прислушивались авторы, ставшие лицом литературы того периода. Периода, который Хью Кеннер, один из авторитетнейших специалистов по модернизму, назвал «эпохой Паунда». Но в историю Эзра Паунд вошел не только, как выдающийся поэт и критик, но и как влиятельный литератор, направивший свой авторитет на пропаганду фашизма и поддержку фашистского режима Муссолини. За это он едва не оказался на электрическом стуле.

Эзра Паунд

Начиная с 20-х годов 20 века Эзра Паунд был ярым приверженцем Муссолини.

Он выступал в поддержку Гитлера, свои письма подписывал словами «Heil Hitler», а в период Второй мировой войны выступал в радиопередачах итальянских фашистов и выступал с критикой политики Рузвельта и Черчилля.

От своих политических взглядов поэт не отказался даже после того, как ему пришлось нести ответственность за свои действия.

ЭПОХА ПАУНДА

Влияние Эзры Паунда на англо-американскую, да и в целом европейскую литературу, сложно переоценить.

Считается, что именно Эзра Паунд был первым поэтом, который в британской поэзии 20 века популяризировал верлибр.

В 1908 году Паунд переехал в Лондон, где примкнул к имажистам, которых тогда возглавлял Томас Эрнест Хьюм. Имажисты заявляли, что в поэзии образ должен быть сутью языка, а задача поэта – это поиск неожиданного ракурса. При этом они занимались расшатыванием канонической рифмы и пытались отказываться от метрических построений, по сути закладывая традиции английского верлибра. В 1912 году Эзра Паунд возглавил течение имажистов, в эти годы он также сформулировал ключевые заповеди имажизма, которые изложил в книге «Несколько вещей, которые нельзя делать имажистам».

Три основных принципа имажизма, сформулированные Паундом, звучали так:

1. Прямо обозначать предмет, независимо от степени его субъективности или объективности.

2. Не использовать ни одного слова, которое не работает на описание.

3. О ритме: Писать в ритме музыкальной фразы, а не в ритме метронома.

Также он заявлял, что поэзия имажизма должна быть похожей на застывшую в слове скульптуру.

ЧИТАЙТЕ: Европейский верлибр: футуризм в литературе

Итогом этого этапа творчества Паунда стала собранная им поэтическая антология «Des Imagistes», которая вышла в 1914 году. В нее вошли произведения одиннадцати наиболее ярких представителей имажизма, включая шесть стихотворений самого Эзры Паунда.

Спустя год, поэт выпустил книгу переводов из китайской поэзии, которые он подготовил по подстрочникам япониста Эрнеста Феноллозы. Книга вышла в 1915 году под названием «Катай» и все переводы Паунд выполнил в такой поэтической форме как верлибр, что стало определенным толчком для популяризации свободного стиха в британской поэзии. А Паунд стал – реформатором теории перевода.

Считается, что «Катай» доказал, что для создания качественного перевода не требуется досконального знания исходного языка.

А по мнению Томаса Элиотта, «Катай» - это созданная Паундом «китайская поэзия нашего времени».

В той или иной степени, Эзре Паунду обязаны - Джеймс Джойс, Роберт Фрост, Уильям Карлос Уильямс, Марианна Мур, Чарльз Резникофф, Луис Зукофски и многие другие. Среди тех, кто читал Паунду свои произведения и прислушивался к его оценкам, были трое лауреатов Нобелевской премии – Уильям Батлер Йетс, Эрнест Хеменгуэй и Томас Элиот. Паунд был некоторое время литературным секретарем Йетса, и, хотя он был на 20 лет младше, Йетс делился с ним творческими планами, наработками, ценил его критику. В 1921 году в Париже Паунд по просьбе Хеменгуэя редактировал его рассказы. А в 1922 году по просьбе Томаса Элиота – его поэму «Бесплодные земли», значительно сократив ее. Поэма принесла Элиоту славу. На титульном листе «Бесплотных земель» Элиот написал посвящение Эзре Паунду, назвав его «лучшим мастером».

Позже Томас Элиот отмечал, что Эзра Паунд не создавал поэтов, но он создавал уникальную среду, в которой английские и американские поэты могли общаться, знакомиться с творчеством друг друга, оказывать друг на друга влияние, среду, в которой могли появляться новые литературные движения.

Такова была «эпоха Паунда».

ПОЭТ-ФАШИСТ

Еще в 1910 году Эзра Паунд увлекся идеями антисемитизма. В этот период он на 8 месяцев возвращается в США из Лондона, где пишет серию очерков об Америке, в которых впервые позволяет себе антисемитские высказывания. В частности, Паунд писал о том, что евреи обладают отвратительными качествами и сохраняют их в любом климате. Очерки позже были опубликованы лондонским социалистическим журналом «New Age», который размещал антисемитские материалы. С этим журналом поэт сотрудничал 10 лет – с 1911 по 1921 год. Считается, что именно в период сотрудничества с «New Age», а вовсе не в Италии, Эзра Паунд проникся идеями антисемитизма и познакомился с теорией «социального кредита», которую он позже развивал и продвигал. После Первой мировой войны Паунд заявлял, что причиной ее стало «ростовщичество» и связь мирового еврейства с глобальным капиталом.

После переезда поэта в 1924 году он укрепился в своих убеждениях, а также проникся фашистскими идеями Муссолини.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр, нудизм и гей-литература: 10 фактов об Уолте Уитмене

Для Паунда фашизм в первую очередь был уходом от власти банкиров над политикой и культурой. При этом он считал, что власть банков – это прежде всего «ростовщичество», которое навязано «мировым еврейством», а без «ростовщичества» и евреев в мире не было бы классового конфликта.

«Враг – ссудный капитал, - утверждал Эзра Паунд, - международный, странствующий ссудный капитал. Враг - не Германия, враг - деньги в долг. И было бы лучше заразиться тифом. ... чем заразиться этой слепотой, которая мешает вам понять, как вы подорваны ... Большой еврей настолько привязан к этому ссудному капиталу, что никто не может расшифровать этот омлет».

«Ростовщичество», согласно Паунду, это - «плата за использование покупательной способности, взимаемая без учета производства: часто даже без учета возможности производства». Он считал недопустимым то, что процентные ставки в по кредитам банки создают из ничего, а частные лица, компании и даже правительства оплачивают их настоящими, заработанными деньгами. При этом заявлял, что и за демократией, и за коммунизмом стоит тирания банкиров.

ЧИТАЙТЕ: Габриэле д'Аннунцио: эротоман, создавший эстетику фашизма

В Canto XLV (Песнь XLV) он описал ссудный капитал, как зло, поражающее социальную систему общества и культуру:

Где ростовщичество –

там не увидеть Гонзаги, наследников его и любовниц,

ныне пишут картины – ни чтоб себя услаждать, ни потомкам в наследство,

но чтобы продать и продать побыстрее

где ростовщичество – там грех против природы,

твой хлеб – из обрезков прогнивших,

твой хлеб сух, как бумага,

ни горной пшеницы, ни крепкой муки в нем.

Эзра Паунд считал социальные кредиты - это решение проблемы.

В 1930-1940-х годах он написал целый ряд брошюр по экономике, в которых обосновывал теорию социального кредитования. Суть ее заключалась в том, что деньги должны быть подчинены интересам общества, а не служить обеспечению неограниченной власти банков. Также кредиты должны быть средством обмена товара и услуг, а не способом получения прибыли сами по себе.

ЧИТАЙТЕ: Поэзия безумия: 5 великих поэтов, сошедших с ума

Также Эзра Паунд положительно оценивал экономическую систему, которая была создана в гитлеровской Германии и вступал в переписку с финансовыми советниками Гитлера. Действия Германии и Италии он называл «первой серьезной атакой на «ростовщичество» со времен Линкольна». Также он написал целый ряд книг и множество статей пропагандистского толка, восхваляющие Муссолини и фашизм.

С началом Второй мировой войны, в которой Паунд объявил виновным «мировое еврейство», поэт сначала развернул кампанию по написанию писем политикам, а затем занялся записью и составлением радиопередач, которые транслировались в Англию, Центральную Европу и США. Эзра Паунд обвинял президента США Рузвельта в том, что он «представляет еврейство», называл его «вонючим Роузенштейном», англичан – расой рабов, которыми управляют Ротшильды, а евреев – «мерзостью».

ЧИТАЙТЕ: Искусство на службе зла: футуризм и фашизм

После падения фашистской Италии Паунду пришлось нести ответственность за свои действия и слова. Он провел три недели в открытой клетке с бетонным полом в американском лагере для военнопленных в Пизе. После этого его переправили в Вашингтон, где он обвинялся в государственной измене. От электрического стула поэта спасло только то, что его признали психически неспособным предстать перед судом. В психиатрической больнице Эзра Паунд провел 13 лет, а после освобождения вернулся в Италию.

Свои антисемитские взгляды он, весьма неохотно, но все-таки признал ошибочными. От фашистских убеждений он так и не отказался. Покидая США Эзра Паунд на глазах журналистов отдал своей Родине фашистский салют.

ГЕНИАЛЬНЫЙ БЕЗУМЕЦ

Главным произведением Эзры Паунда, над которым он работал практически всю жизнь, стала 800-страничная поэма «Кантос» (Песни). Работу над поэмой поэт начал в 1915 году и продолжал до своей смерти. Большая часть «Кантос» была написана в период между 1915 и 1962 годами.

Поэма считается одним из главных модернистских произведений 20 века. И она очень трудна для понимания.

Гигантский эпос создавался Эзрой Паундом, как своеобразное описание истории человечества, но при этом поэт пытается осмыслить историю через синтез философских учений, духовных и религиозных практик и идеологий. В поисках истолкования, оживления, попыток движения вспять поэт обращается к античной мифологии и китайской философии.

ЧИТАЙТЕ: Верлибр в творчестве сюрреалистов: поэзия сюрреализма

Обращаясь к истории, поэт не только пытался оживить прошлое, но – вживить его в настоящее. Создать из давно умерших растений не гербарий, а сад.

В «Кантос», окончательный вариант которых вышел в 1970 году, вошли 116 циклов.

Грандиозная по замыслу и поражающая своим размахом поэма – это попытка поэта создать новый миф, который произрастал бы из истории человечества. Паунд полагал, что миф является картой мира, которая дает ответ на любые вопросы, в то время как лишенный мифа мир рассыпается. Именно Первая мировая война послужила толчком к созданию поэмы, поскольку именно распад единого культурного пространства, которым была Европа, по мнению модернизма, приводит к войнам. Не политические причины, а утрата внутренних ценностей. Именно общим, всемирным мифом, объединяющим человечество, должны были стать «Кантос».

Создавая свое главное произведение, Эзра Паунд не мог не отразить в нем свои политические взгляды - больше половины «Кантос» посвящены прославлению режима Муссолини.

Одним из наиболее известных циклов «Кантос» стал цикл «Пизанских песен», работу над которыми поэт начал, когда находился в американском лагере для военнопленных, в открытой клетке 6 на 6 метров. Стихи он записывал на туалетной бумаге. Позже, в 1949 году за этот цикл Паунд был удостоен престижной Боллингеновской премии библиотеки Конгресса за книгу «Пизанские песни», что вызвало настоящий раскол в американских литературных кругах, поскольку престижную премию присудили поэту, обвиненному в пропаганде фашизма и государственной измене, который скрывался от правосудия в психиатрической клинике.

Был ли Эзра Паунд гениальным безумцем или фашизм стал его трагической ошибкой – поиск ответа на этот вопрос стал причиной длительных споров. Тем не менее, премию Паунду оставили.

Впрочем, несмотря на признание одного из циклов, в целом Паунду не удалось воплотить грандиозный замысел – пронзительные фрагменты, яркие детали, глубокие строки так и не сложились в величественный эпос, в котором бы вся мировая культура прозвучала единым аккордом. И это можно считать главной трагедией всей его жизни.

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибр в рок-музыке: Разговор о любви с Леонардом Коэном

Философия поэзии Моррисона : дверь между рабством и свободой

Творчество обэриутов: верлибр русского модернизма

Ашраф Файад : из книги "Указания для внутреннего пользования" (перевод Станислава Бельского)

2021-05-10T21:47:00.011+03:00

Ашраф Файад - поэт палестинского происхождения из Саудовской Аравии. Он был активным членом британо-арабской организации искусств Edge of Arabia и организовывал выставки саудовского искусства в Европе и Саудовской Аравии. Самая известная его книга - "Указания для внутреннего пользования" вышла в 2008 году. Именно из-за этого сборника стихов поэт был арестован в 2014 году по обвинению в богохульстве, вероотступничестве и распространению идей атеизма.

Ашраф Файад

Год спустя Ашрафа Файада суд приговорил к смертной казни, однако позже, после международного протеста, смертный приговор поэту был заменен на восемь лет тюрьмы и 800 ударов плетью.

Доказательствами вины поэта стали некоторые его стихи из сборника "Указания для внутреннего пользования", а также его посты в Твиттере.

В декабре 2015 года Ашраф Файад стал почетным членом немецкого PEN-клуба. В январе 2017 года Файад получил награду Oxfam Novib / PEN за свободу выражения мнений.

Подборку стихотворений Ашрафа Файада из сборника "Указания для внутреннего пользования" предоставил для публикации на сайте "Верлибры и другое" поэт и переводчик Станислав Бельский.

Из книги "Указания для внутреннего пользования"

посвящается: именам всех тех,

кого я знал...

тем немногим,

кто в самом деле носили эти имена

* * *

Как будешь теперь пить свой чай?

Речная вода проглотила смерть

и жуёт разочарование от своего путешествия.

На пути к Басре

разочарование углубляется,

чтобы клубком подступить к моему горлу.

* * *

Твои страницы намочил ил толкований,

на них не прочесть ничего, кроме букв, таких же как ты.

Они используют все наречия мира,

чтобы создать существительное, которым ты назовёшься.

Твоё имя – чернильница, беременная догадкой,

а тело противоречит тому, что люди сговорились называть

его частями.

* * *

Проявляя преданность, воздавая хвалу богам,

неужели ты не заметил, что артерии отказываются

гнать бессонницу к твоим глазам?

Неужели ты не заметил?

Что сердца всех брошенных на ночных тротуарах

не раз отступали от твоих глаз?

Правила ночи будут действовать,

когда утро охватит её по краям причудливых туч

на потолке твоего воображения.

Ты тоже не заметил...

как хочешь разъяснить артерии женщин,

тел, брошенных на поверхности памяти –

она долго расставалась со временем.

* * *

Твои глаза признают, что бессонница

осквернила святыни, сохраняемые для ночи,

а ночь не будет долго молчать.

Твоё сердце – идол, от которого отступили артерии.

Они больше не приносят венам жертвенных даров,

чтобы приблизиться к трону прекрасных божеств.

* * *

С каких это пор ветер придерживается твоих ПДР?

С каких это пор

ветер стал реагировать на твой красный свет,

мириться с тобой,

приносить горстку слов,

горстку старых новостей?

ЧИТАЙТЕ: Пауль Целан Стихи (перевод Ала Пантелята)

* * *

Твоё имя меня не интересует.

Мне ведь не простят всех ошибок,

за меня не попросят ночью, мне не выйти из отчуждения.

Твоё имя – утерянный телефонный номер,

мёртвый груз на спине.

* * *

Старые двери аплодируют ветру

за танец в сопровождении деревьев!

У старых дверей

нет ладоней,

а деревья не поступали в институт,

чтобы научиться танцу.

Ветер –

невидимое существо,

даже когда танцует с деревьями.

* * *

Три закона Родины.

Закон первый:

Всякая страна безопасна для гражданина.

Даже в военное время твоя Родина готовит тебя

К новому дню и не жалуется.

Она защищает твоё сердце от влияния иноземца

И твоего ненужного эго.

Закон второй:

Иноземное влияние на душу бессильно,

Оно пропорционально хаосу в стране,

Словно иллюзия выбора,

Словно прогноз погоды,

Словно машина в пробке,

Словно уровень никотина в крови.

Закон третий:

У каждой потери

Есть ответственный за неё.

У каждой лакуны –

Её восполнение.

У каждого людного района –

смертность: она сокращает

численность населения

и уменьшает давку.

Твои соседи уснули навек,

чтобы оставить тебя одного!

Возможно, Вам также будет интересно:

Василь Стус. Стихи. (Перевод Александрины Кругленко)

Леонард Коэн: Стихи (перевод Ала Пантелята)

Пабло де Рокка: "В призрачном стиле" (Верлибр) перевод с испанского Ирины Маслюк

Верлибры современных авторов: Станислав Бельский

Верлибры современных авторов: Сергей Синоптик

2021-05-06T14:35:00.010+03:00

Сергей Синоптик – поэт, журналист, программист. Родился в 1989 г. в Севастополе. Учился на биологическом факультете Таврического Национального университета (Симферополь). Сооснователь серии поэтических фестивалей «ШОРОХ» (Симферополь, 2011-2013).

Модератор литературного портала «ЛИТЦЕНТР», модератор раздела «Карта» в проекте «Парадигма».

Стихи публиковались в журналах «Воздух», «Контекст», «Журнал ПОэтов» и др., в сетевых проектах «ЛИТЦЕНТР», «Артикуляция» и др. Победитель литературного фестиваля «Крымский Инжир» (Киев, 2019). Автор книги стихотворений «нужное зачеркнуть» (Днепр, «Герда», 2020).

Пишет на украинском и русском языках.

Специально для сайта "Верлибры и другое" Сергей Синоптик предоставил подборку своих стихотворений. Все произведения публикуются впервые.

* * *

лепестки сирени
пять лет или три
года назад казались еще чем-то
существенным хотелось
оставить в памяти поделиться

в алматы идет снег и
лепестки сирени в снегу
удивительно как это ведь
в алматы холоднее но сирень
расцвела раньше

в симферополе тоже идет снег и
ты улетаешь для
того чтобы остаться наверное да наверное
чтобы не видеть цветущей сирени
наверное чтобы остаться

* * *

как же это так произошло
между прочим так

тихо и спокойно

прозвучал
выстрел

после этого степь перешла
в наступление
как объяснить как
понять
почему
все сорвалось
и море больше
не является морем

* * *

между нами города города
это значит цепочка событий

разорвана
и смородинной горечи
песнь

больше всего мне понравилось что
умереть может каждый
и каждого накроют
каким-либо флагом

остается надеяться
что у нас он один
на двоих

* * *

и с других планет все видят нас
что оттуда можно рассмотреть

увидеть боль или
опустошение
рассмотреть
сделать вывод
расплакаться или
раствориться в
безвоздушном
безвозвратном

ЧИТАЙТЕ: Современный верлибр: Александра Мкртчян

* * *

и на каждой открытке
предчувствие
штормовое предупреждение

на каждой открытке
балаклавские ебеня
лесные пожары

на каждой открытке
мы смотрим в сторону моря
и твоя рука ускользает

на каждой открытке
слова на неведомом языке
в которых нет окончания

* * *

вот оно какое наше лето
безоблачное небо
сжигает дотла

остались какие-то следы но
это невозможно сохранить
в памяти телефона

нет никаких идей как
сделать это вечнозелёным
словно гербарий собрать
в памяти

жизнь продолжается
лето звенит
не взлетим так поплаваем
если научимся

Возможно, Вам также будет интересно:

Верлибры современных авторов: Ал Пантелят

Верлибры современных авторов: Кирилл Новиков

Стихи дончан о войне в Донбассе: Мария Пронина

Верлибры современных авторов: Дима Карелин

Верлибры современных авторов: Оксана Ефименко