Интересные факты о Мифологии

Лодка

2013-05-07T18:08:00.000+03:00

Когда Павел вытащил ее на берег, я заглянул на стлани и увидел две красноперки. Чем же они занимались столько времени?

— Вы рыбу ловили или что? — не выдержал я. Павел посмотрел на меня многозначительно и, чтобы

поддразнить, глухо сказал:

— Мы — или что, Жора...

И хотя Ольга смутилась от моего вопроса, я понял, что ничего страшного не произошло. И ко мне вернулось прежнее расположение духа, душевное равновесие было полностью восстановлено. До утра.

Аутром, в понедельник, в редакцию прибежала Ольга и, вызвав меня во двор, тихо сказала:

— Ванечку арестовали...

Я был потрясен и не мог этому поверить.

— Может быть, просто вызвали? — попытался я уточнить. — Для объяснений или...

— Не — или! — Ольга оперлась рукой о тополь. — Его арестовали, ночью.

— Послушай, а откуда тебе это известно? — спросил я. И в следующую же секунду понял всю нелепость своего

вопроса — в общежитии жила половина курса. Ольга и не стала мне отвечать, а только посмотрела на меня так, что я поспешил загладить свою оплошность.

— Извини, я не подумал... Что же делать?

— Ничего, — отрезала Ольга. — Много вы сделали для Учителя?

— Но Розен обещал! — я хотел убедить Ольгу в том, в чем теперь и сам убежден уже не был.

— Розен? — переспросила Ольга и усмехнулась. — Розен без пяти минут завкафедрой. Подумай сам, какой смысл ему бороться за Учителя?

— Он что — действительно занимает кафедру Всеволода Вячеславовича?

— Осталось утвердить в наркомате.

Значит, я все-таки оказался прав — Розен сволочь. Но с ним —потом, сейчас нужно думать о Ванечке. Все дело осложнялось тем, что его сразу арестовали. Этого я не предполагал. В моем плане появилась трещина, и достаточно широкая, чтобы можно было легко ее залатать. Но надежда на Басова у меня не угасала, и я попытался успокоить Ольгу.— Ничего, Ванечка — это не Учитель. Думаю, мы сумеем ему помочь.

Ольга фыркнула, как рассерженная кошка, и отвернулась.

— Ты меня удивляешь, — сказала она. — Неужели ты ничего не видишь и ничего не понял?

— А что я должен понять?

Но Ольга ничего не ответила. Она повернулась и пошла.

— Я зайду за тобой в институт, — крикнул я ей вслед. Она остановилась и бросила через плечо:

— Можешь сказать о Ванечке отцу. Мне некогда — я опаздываю на семинар.

И ушла. А зачем она приходила, если все равно не верила, что я могу чем-то помочь Ванечке? Просто сообщить новость? А почему бы и не сообщить? Ведь он был и остается нашим товарищем. И я вдруг поймал себя на мысли, что думаю об этом товарище совершенно спокойно, как о ком-то постороннем, судьба которого мне совсем безразлична. Я видел перед собой белозубую улыбку Ванечки и не испытывал при этом никаких теплых воспоминаний, никакой боли. Мне казалось, что все это было так давно, что и воспоминаний-то не стоило. Неужели я так очерствел душой? Я попытался разобраться в себе и довольно скоро понял, что это не черствость — это было чувство обреченности. И я, точно так же, как и Учитель, и Ванечка, обречен, и всякая попытка воспротивиться этой обреченности, вырваться за пределы установленного круга вещей бессмысленна и нелепа, потому что эта обреченность целесообразна.

Ванечка тысячу раз был прав, когда писал не о человеке, а о машине. Ход машины неумолим, и он это прекрасно понимал. Не понял он только одной малости: исторической целесообразности этого хода. А в наше время непонимание сродни заблуждению, от которого уже рукой подать до ереси.

Павел вовремя вышел из игры. Я не собирался следовать его примеру — каждому свое. Мне нужно было закончить партию.

Я поднялся к Петру Ивановичу и сообщил ему новость.

— Что ты говоришь!.. — только и смог он вымолвить. И по его глазам я понял, что сейчас он мучительно соображает, а не может ли этот Сирота чем-нибудь скомпрометировать газету и, конечно же, ее редактора. Я оказался прав.

— Ты посмотри там, в подшивках, — махнул он неопределенно здоровой рукой, — что мы печатали его в последних номерах.¹ Погляди, погляди внимательно, под лупой. Понял? Теперь к каждой строчке, к каждой букве могут прицепиться. Поэт!.. Не хватало нам еще поэтов. Вот тебе и лютики-цветочки...

Петр Иванович поднялся, с грохотом отодвинув кресло, и проковылял по кабинету. Я видел, ему очень хотелось что-то сказать мне, но он никак не мог решиться. Наконец, не выдержал, подошел ко мне вплотную и чуть ли не в ухо зашептал:

— Я тебе говорил, он мне поэму предлагал, к юбилею французской революции. Еще не читал? — он пытливо посмотрел на меня.

— Нет, — ответил я, прямо глядя ему в глаза.

Петр Иванович замахал здоровой рукой и согнулся, засунув покалеченную руку еще глубже в карман пиджака.

— Ужас! Я сразу понял, что-то тут не то, не с партийных позиций написана. И что меня сразу насторожило — ведь не о Робеспьере написал, а об этой... как ее? — головы которой рубили... Тьфу, черт, все время забываю!

— О гильотине? — напомнил я ему.

— Вот-вот! О гильотине. Но — ты меня не слышал, я тебе этого не говорил. Понял? — Петр Иванович помолчал и решил все же спросить: — А ты не знаешь, за что его могли... А?

— Понятия не имею, — и чтобы успокоить редактора, высказал предположение: — Видимо, его посчитали за родственника профессора Оленина — ведь он жил у них.

— А-а... — неопределенно протянул Петр Иванович и опять повторил: — А ты все же последние его публикации посмотри — мало ли что. Двусмысленности там, намеки — все бери на заметку и готовься в случае чего к объяснению. Понял?

Я все понял. Павел вовремя ушел, теперь Петр Иванович готовил, судя по всему, в козлы отпущения меня, своего будущего зятя. А "мало ли что", как он выразился, тогда зять может оказаться и бывшим. Вот тебе и герой

Гражданской войны! Не думаю, чтобы мой отец в подобной ситуации оказался шкурником — не представляю. Он даже вилы, предназначавшиеся другому, взял на себя.

В последнее время мне стоило большого труда сдерживать себя от резкостей и колкостей, готовых сорваться с языка, когда Петр Иванович начинал поучать меня, как надо писать его статьи, каких предметов избегать, а на что обратить особое внимание. Я понимал, что это все возрастающее чувство неприязни к добру не приведет, рано или поздно я сорвусь однажды, и потом уж не помогут никакие оправдания — между нами ляжет непреодолимая пропасть: Петр Иванович не прощал обиды, нанесенные его репутации "страстного публициста". Пока что я всеми силами сдерживался и не позволял себе даже двусмысленности, в разгадке которых Петр Иванович был большой мастак. Мне нужен был сейчас прочный тыл. А на первом месте в моем плане стоял Ванечка. Я уже не лгал самому себе, в его спасение я не верил. Или — почти не верил: машина была запущена, и ход ее был неумолим. Сейчас мне Ванечка нужен был для того, чтобы отвести от себя даже малейшие подозрения: ведь нас было трое. И я пошел к Павлу.

По дороге я попытался войти в нынешнее положение Ванечки, чтобы возбудить в себе нечто, напоминающее сострадание. Но поскольку о его положении я не имел никакого представления, а чувство сострадания для меня было понятием чисто книжным, то и настроение мое от этих попыток ничуть не изменилось. И уже подходя к дому Павла, я понял, что думать надо не о Ванечке, а о себе, не о его нынешнем положении, а* о своем собственном. И когда я обратил взор внутрь себя, то палец мой не сразу попал на кнопку электрического звонка.

Павел открыл мне дверь и, видимо, был немало поражен моим видом, потому что подхватил меня под руку и быстро повел по длинному полутемному коридору огромной коммунальной квартиры — мимо детских колясок, старинных сундуков, висящих по стенам корыт, велосипедов и всякой рухляди.

— Что еще случилось? — спросил он испуганно, едва закрыв за собой дверь.

— Ванечку арестовали...

11 Зак. № 396— За что? — вырвалось у Павла, и, сразу же поняв всю бессмысленность вопроса, он медленно опустился на стул.

— Это — Розен! — сказал я твердо, потому что и сам ни минуты не сомневался в этом. — Это — сволочь Розен!

И я напомнил Павлу, что в тот вечер, когда Ванечка читал свою поэму, нас было всего трое.

— А почему ты думаешь, что его взяли за поэму? — как мне показалось, подозрительно спросил Павел. — Ведь он жил у Олениных. Может быть, это связано с Учителем?

— Ну какое отношение имеет Сирота к Учителю? — меня начинала раздражать эта непонятливость Павла. — В таком случае нужно брать всех учеников Учителя. А то, что Ванечка пожил у него несколько месяцев... Но разве мы не дневали и ночевали у них в свое время? Нет, Паша, это сволочь Розен, и это — за поэму.

И я напомнил Павлу, что еще тогда, в тот вечер, обратил внимание, как подозрительно вел себя Розен, какие вопросы задавал Ванечке, и потом взял его поэму себе домой. И недели ему вполне хватило, чтобы профессионально прокомментировать поэму и предоставить, куда надо.

Павел долго сидел молча, переваривая то, что я ему выложил, а потом вдруг спросил:

— А мы с тобой — вне подозрений? Почему только Розен? Ведь нас было трое.

Павел мог бы не задавать этот вопрос, я все равно знал, что он для него существует. Но уж раз задал, тем лучше: он избавлял меня от необходимости брать инициативу на себя.

— Паша, — сказал я как можно внушительнее, — оставим тебя в покое — пусть ты будешь сам себе судьей. Что же касается меня, то я намерен употребить, и немедленно, свои возможности, чтобы с Ванечки сняли все обвинения.

Павел удивленно посмотрел на меня.

— У тебя есть такие возможности? Что же ты не употребил их, когда арестовали Учителя?

Я- предложил Павлу подумать, что представляет собой личность профессэра Оленина и кто такой Ванечка Сирота, и не преувеличивать мои возможности.

— Значит,- твой протеже не из тех, портреты которых мы носим на первомайских демонстрациях? — усмехнулся Павел. — Кто же он?

Я объяснил Павлу, что это бывший товарищ отца по Гражданской войне и коллективизации, который иногда навещает бабу Любу и теперь служит в наркомате внутренних дел.

— И сколько же у него шпал в петлицах? — поинтересовался Павел.

— У него ромбы. Всего два ромба, — не моргнув глазом, ответил я, хотя ни разу так и не видел Басова в военной форме.

Павел присвистнул и поднялся со стула.

— И ты молчал о нем?

— Я о нем вспомнил только сегодня, когда узнал об аресте Ванечки!

— Тише ты!.. — Павел открыл дверь и выглянул в коридор. — Надо его найти. Ты сможешь его найти?

— Баба Люба дала мне его телефон, — соврал я. Как-то Басов велел запомнить номер его рабочего

телефона, на всякий случай, если возникнет срочная нужда. О том, чтобы я мог прийти к нему, не было и речи. Наверное, Басов этого не предусматривал. Но сейчас я был в таком положении, что другого выхода просто не видел. И я рискнул.

— Пойдем.

— Куда? — не понял Павел.

— Туда — на Лубянку, -«- и увидев, что Павел растерялся от такого неожиданного предложения, я успокоил его: — Ты подождешь меня где-нибудь рядом. Если я не выйду оттуда, ты хотя бы будешь знать, что передать бабе Любе.

— Послушай, — Павел конечно же растерялся, — а разве нельзя просто позвонить?

— У меня номер внутреннего телефона.

Павел напрягся, я чувствовал, что в нем происходит борьба. С одной стороны, он горел желанием помочь Ванечке, ас другой — опасался за меня. Наконец, видимо, решив, что опасаться за меня при таком знакомстве нечего, а какой-никакой шанс на успех нашей операции все же есть, решительно взмахнул рукой.

— Пошли.Честно говоря, когда мы подходили к Лубянке, у меня, наверное, участился пульс. Не в слишком ли серьезную игру я ввязался? Басов никогда не назначал мне встречи в одном и том же месте, и на то у него была, конечно, веская причина: он сохранял мою тайну, оберегал от малейших подозрений, от всяких неожиданностей, случайностей. И вот теперь я сам, на виду у десятков прохожих, должен буду чуть ли не демонстративно войти в это угрюмое страшное здание, напомнившее мне сейчас огромную мышеловку. Я даже представить себе не мог, как встретит меня Басов, и проходя мимо огромной парадной двери с ярко начищенными бронзовыми ручками, словно в бреду, одними губами, прошептал:

— Вот... Будешь следить за этой дверью, — и пройдя еще несколько шагов, обреченно добавил: — Прощай, Паша.

Круто повернулся и решительно пошел обратно. Дверь подалась легко и бесшумно закрылась за мной.

Холеный капитан, со шпалой в петлицах, высокий, стройный, подтянутый, в сверкающих сапогах, вопросительно посмотрел на меня.

— Здравствуйте; — сказал я. — Мне нужно позвонить... товарищу Басову.

— Вы знаете его телефон?

Я назвал номер телефона. Капитан позвонил сам. Когда ему ответили, он доложил, что с ним хочет поговорить...

— Как фамилия? — обернулся он ко мне.

— Сын его боевого товарища.

— Сын вашего боевого товарища, — доложил в трубку капитан.

В трубке коротко пророкотало, и капитан щелкнул каблуками.

— Слушаюсь, — отчеканил он, будто стоял перед товарищем Басовым, и бросил трубку на рычаг. — Товарищ старшина, проводите гражданина к товарищу Басову, — обратился он уже к своему помощнику, который сидел за столом, увлеченный переписыванием бумаг.

И я сразу же почувствовал, что отчужден от этого мира: здесь все были между собой "товарищи",'я же, человек с улицы, оставался для них "гражданином". Обида захлестнула меня. Черт возьми, подумал я, что бы вы здесь делали,

дорогие "товарищи", без таких "граждан", как я, — щелкали каблуками и переписывали из пустого в порожнее, как этот старшина? Ведь, если я захочу, вы все здесь по этажам или с ног собьетесь, или будете изнывать от безделья и волочиться, как сонные мухи. Вас же разгонят всех, если захочу этого я — Овод, в миру — простой гражданин Гуров! Горькая обида затуманила мой мозг, и когда упитанный красномордый старшина, затянутый в габардиновую гимнастерку, постучал в обитую дерматином дверь, я уже не чувствовал никакого страха — его начисто вытеснила злость к этим холеным чистоплюям, удобно устроившимся по уютным кабинетам.

— Входите же, — повысил голос старшина и тронул меня за рукав. Я так далеко ушел в себя, что не слышал его первого приглашения, чем доставил ему удовольствие: он решил, конечно, что я оцепенел от страха, и это тешило его профессиональное самолюбие.

Я вошел в просторный светлый кабинет, застланный ковром. Из-за массивного резного стола резко поднялся и вышел навстречу мне Басов. Коротко жестом руки он освободил старшину, и тот мягко прикрыл дверь, оставив нас вдвоем.

Мощную фигуру Басова плотно облегал ладно скроенный светло-серый пиджак. Острые стрелки на его темных брюках были точно только что из-под утюга. И я опять не увидел ни его шпал, ни ромбов.

. Басов протянул мне руку и так заглянул внутрь меня своими глазами-омутами, что я сразу же забыл и об обиде, и о злости. Я быстро осознал, где нахожусь. И только интуиция подсказывала мне, что нужно держаться и вести себя достойно. В конце концов я пришел не к чужому человеку, и он должен меня понять.

— Садись.

Перед столом, друг против друга, стояло два низких кожаных кресла. Усадив меня в одно из них, Басов сел напротив.

— Что случилось, Георгий? Думаю, что причина должна быть слишком серьезной, если ты позволил себе то...

Мы свернули на широкую улицу...

2013-04-20T18:39:00.001+03:00

Мы свернули на широкую улицу, которая длинно тяну¬лась у самой подошвы сырта, и вскоре подошли к ничем не примечательному деревянному дому — обычному, как я заметил, для этого села. Отец открыл калитку и пропус¬тил Басова и милиционеров, потом вошел сам вместе со своим "активом". Небольшой двор стал тесен. Против дома, через двор, стояла небольшая добротная банька, к самому дому примыкали коровник и сенник. Из коровни¬ка вышел мужик лет сорока с небольшим, неся перед собой на вилах кучу навоза. Он сбросил навоз в тележку, стоящую тут же, у двери, воткнул вилы в землю и, опершись на них, посмотрел на всех светлыми улыбающи¬мися глазами. И не было в них ни испуга, ни подозритель¬ности.

Я надеялся увидеть крепкого головастого мужика в картузе с лакированным козырьком, заросшего почему-то непременно рыжей щетиной, с хищно оскаленными зуба¬ми и в лакированных сапогах, — таким, каким рисовали на плакатах кулака. Перед нами же стоял обычный мужик в душегрейке, валяной шерстяной шапке и в старых сапо-| їх, измазанных навозом. Он не был похож и на тех, кого I видел в вагоне поезда, — обозленных, хрипло орущих, с ГУІССТЯЩИМИ от ненависти глазами.

— Добро пожаловать, люди добрые, — сказал он прият¬ным мягким голосом и хитро посмотрел на отца. — Вот і гренку отвел на общий двор, теперь дух ее из коровника им гребаю. А ты не за граммофоном ли пришел, Алексеич?

— За ним, — ответил Басов за отца. — Вытаскивай его ■ юда и заводи.

— Так ведь можно и в дом пройти, — растерялся К.)повалов, почуяв недоброе в тоне уполномоченного.

— Нет, — улыбнулся Басов губами, — в доме мы ни гончем. Ты уж поставь его здесь: пусть весь Перелюб і путает и веселится. Ведь есть у тебя веселые пластинки?

І її крыльцо уже вышли сыновья и дочери Коновалова: ■и і- 1с гверо — один к одному рослые, крепкие, красивые. Мілдшая была почти моя ровесница. Она вскинула глаза и стала с любопытством рассматривать меня. Я почувство¬вал, что краснею, и отвернулся.

Коновалов мотнул сыновьям головой, и они вынесли во двор табуретку и граммофон. Труба сверкала на солнце всеми цветами радуги, это была действительно буржуй¬ская штуковина. Лакированный ящик напомнил мне пла¬кат, на котором кулак был изображен в лакированных сапогах и в картузе с лакированным козырьком. Я неволь¬но перевел взгляд на измазанные навозом сапоги Конова¬лова, который продолжал стоять, опершись на вилы, и нехорошее чувство к нему вкралось в мою душу, — да ведь правильно сказал Басов: он смеется над всеми нами и даже не скрывает этого. Мне стало обидно за отца. И те симпатии, которые Коновалов сразу же вызвал у меня, вдруг обернулись неприязнью. Я почувствовал себя так, будто этот мужичок обвел меня вокруг пальца, как ребен¬ка, и еще усмехается при этом.

Раздалось шипение, быстрые пальцы пробежали по клавишам фортепьяно, и в морозном воздухе взвился ни с чем не сравнимый голос:

Гай да, тройка, снег пушистый, Ночь морозная кругом, Светит месяц серебристый, Мчится парочка вдвоем...

В затерянном в степях Перелюбе пела Анастасия Вяль-цева! Мне было лет восемь, когда, еще в нэповские времена, мы, мальчишки, ходили слушать ее записи на угол. Рождественки — к зеркальным окнам шикарного ресторана "Савой". И смотрели, как могучий швейцар н ливрее, расшитой золотыми позументами, важно встреча¬ет у застекленных дверей новых буржуев с красивыми дамами, подкатившими на лихачах или авто. Дамы спер кали драгоценностями, а когда проходили мимо, в воздухе долго еще висел тонкий тревожащий запах духов, пудры и еще чего-то необъяснимого.

Я Так далеко ушел в воспоминания, что не сразу сообразил, что произошло. Это случилось почти мгноиеи но. Кажется, молоденький милиционер, видно, под ш к-чатлением игривого романса вдруг не выдержал и шуЩ

поцеловал старшую дочь Коновалова в щечку — и тут же получил от ее брата удар кулаком в грудь. Не ожидавший этого милиционер не удержал равновесие и грохнулся на спину, выпустив из рук винтовку, которая отскочила к калитке. И в этот момент раздался выстрел. Парень обернулся, удивленно посмотрел на Басова и медленно опустился на снег. Басов с потемневшими до черноты глазами стоял с револьвером в руке.

Первым опомнился Коновалов. Он вырвал из земли вилы, подхватил их наперевес и с побелевшими глазами и каким-то утробным стоном бросился сбоку к Басову. Но мой отец был ближе. Он поднял руки, пытаясь остановить обезумевшего Коновалова, и рванулся вперед. В этот момент Коновалов и всадил отцу вилы в грудь. На какое-то мгновенье опоздал второй выстрел Басова, и Коновалов осел рядом с отцом.

Все это произошло так неожиданно, так скоротечно, что показалось мне сном, бредом. Но когда я снова посмотрел на отца, лежащего на спине с покосившимися милами в груди, все поплыло передо мной, и я потерял ">шание. Последнее, что я услышал, были какие-то п і яотские слова, которые медленно тянула Вяльцева: "Мчится па-арочка-а вдво-оем..."

— Вот и ты прошел свою Пресню, — скажет мне потом ГніОа Люба. —Ты можешь гордиться собой.

Мне приятно будет услышать это, хотя, честно говоря, и мс совсем пойму, чем могу гордиться. Тем, что потерял і отнание при виде той дикой сцены? Но еще чуть позже, кіч да я прочту автобиографии своих великих современни-НМІ и узнаю, что один в четырнадцать лет "командовал полком", а другой в столь же нежном возрасте "гонялся за •тилами", я соображу, что и мне не зазорно будет напи-• и п. в назидание потомкам, как в тринадцать лет я "участвовал в ликвидации кулачества, как класса". Исто¬рию, конечно же, поправить нельзя, но отчего ее слегка не припудрить? От этого она будет выглядеть только привле-МІЄЛІ.ІІСС.

І Іо все это — лирическая история, или, если хотите, —

•рнческая лирика. Мне же долгое время не давала

и ч мысль, которая начисто лишала меня ореола триум-венец высшей математики. Павла захватила какая-то идиотская идея чуть ли не синтезировать с помощью математики весь мир материальный с миром духовным, чтобы таким образом доказать единство всего сущего. Итогом этой работы должна быть таблица, наподобие таблицы Менделеева. Впрочем, я ничего в этом не смыслю. Когда Павел начинает мне объяснять свою математическую модель "на пальцах", я все прекрасно понимаю и даже делаю попытки развить его мысль. Но как только мы прекращаем разговор, у меня все вылетает из головы, и я не могу даже вспомнить логику его рассуждений.

Павел — умнейший парень, бывший беспризорник, а такие сами делают свою карьеру и свою судьбу. Учитель прочил его в аспирантуру, которая должна была открыться при институте. Но, увы, открытие ее опять отложили, и я уговорил друга вместе поработать в газете у Федорова и, но торопясь, готовиться в аспирантуру, которую уж в следующем-то году обещали открыть непременно.

Честно говоря, я еще раньше просил Петра Ивановичи иметь в виду и Боброва: мне не хотелось с ним расставаться и, кроме того, у меня была надежда пристрастить его к журналистике. С его философским складом ума мы могли бы сделать газету одной из лучших в стране. Я сумел убедить в этом Петра Ивановича, и он загорелся моей идеей. Разумеется, Павел об этом ничего не знал.

Не стану скромничать, после того как обо мне да пи материал и я сам написал несколько очерков, моя фами лия в журналистских кругах уже звучала. "Гуров? Тот самый, который..." Да, да, тот самый. Это мне льстило. И когда мы с Павлом простились с институтом и пришли и газету, меня приняли как своего. Мы сразу же попали и бурный круговорот газетной суеты. Мотались по заводам и фабрикам, по колхозам и совхозам, по научным инсти тутам и школам. И о ком, и о чем только не писали! Уже через несколько месяцев работы мне стало казаться, что, | пожалуй, в Москве трудно найти человека, с которым у нас не было бы общих знакомых.

Когда вышла в свет повесть Алексея Николас ним Толстого "Хлеб" ("Оборона Царицына"), я ходил к "ом ветскому графу" в его особняк в Спиридоньевском пс|и улке, чтобы взять у него интервью. Это было ответе пи н

н< ишее задание. Поскольку повесть рассказывала о бое-п< >н работе товарища Сталина и его ближайшего соратни-1 товарища Ворошилова, Петр Иванович послал мой агериал на утверждение в Управление агитпропа ЦК партии самому Искандерову, который и завизировал его Осз единого замечания. А когда вскоре Толстой был награжден орденом Ленина, я почувствовал себя так, будто сам разделил эту награду с великим писателем.

Внес я свою лепту и в разгром театра Мейерхольда — атого центра оголтелого формализма (тоже сильное сло-Мчко — "оголтелый"!). Я просмотрел там два спектакля и и в пух рецензиях не оставил от них камня на камне.

Вообще мне особенно удавались статьи, в которых нуж-П11 было "вскрыть" и "пригвоздить", как говорил Петр Пп.шович. Вот у Павла не было той классовой злости,

• " и >рая требовалась от журналиста, он все пытался анали-'|'1">нать, искать какую-то суть вещей, а этого совсем не

• |ц (ювалось. Я это понял сразу. Считаю, что по натуре я все *' человек скорее добрый, чем злой. Но нельзя же было н I к )и влять доброту к врагам! Видно, пепел Клааса действи-

• I иыю стучал в мое сердце, и если бы я даже захотел, я не мш бы заглушить его призывный стук. Когда мне нужно Ом но особенно взвинтить себя, настроить на бескомпро-

тгиую ярость, я клал перед собой кожаный мешочек, в п 'ром хранилась земля с могилы отец, и жалил наповал.

и), я оправдывал свой тайный псевдоним. Но отдельном листочке у меня были выписаны слова и • 11' а жения, без которых теперь не мог обойтись ни один и'>й публицист: "беспринципный", "безыдейный", ц|"' Iшшийся за чечевичную похлебку" (или — за трид-11. • рсбренников), "банда убийц", "шпионы", "дивер-

па , "вредители", "отравители", "подлые изменни-

I ели эти слова употреблять в меру и в нужный • м | а 11, текст производит поразительное впечатление. Но, к сожалению, приходилось не только "блистать", I' и | ам н маться "черной" работой— редактировать чужие пор мал м, а то и писать за других. Особенно меня I иод и ми из себя бесконечные записки о политотделах в н | I раждлнекой войны бывшего идеалиста, а ныне —простейшую мысль, и мне раз в неделю приходилось чуть ли не переписывать весь текст за него. Меня вначале удивляло литературное косноязычие этого образованного интеллигентного человека, бывшего однодумца Оленина. Порой казалось, что он чуть ли не умышленно калечит свои мысли. Но потом, думаю, я его отлично понял: он писал о том, что ему было чуждо органически, он насиловал свой ум, пытаясь оплодотворить идею, которую считал заведомо бесплодной и не воспринимал ни умом, ни сердцем. И когда я понял это, я сообразил, что такое открытие может еще сослужить мне службу: к тому времени я уже знал, что следует всегда оставлять себе пространство для маневра. Этому научил меня Басов, конечно же, сам того не желая. Чтобы быть хотя бы немного независимым от его воли, я должен был иметь в запасе свои варианты, о которых он не мог догадываться. Он никогда не позволял себе делиться со мной своими знаниями, которых, я чувствовал, у него было в избытке, почему жо я должен был обнажаться перед ним? Я хотел дать ему почувствовать, что и у меня есть нечто, неизвестное ему. Это меня ставило бы с ним не только в равное положение, но, думаю, даже возвышало бы над ним, — все-таки он пользуется моими знаниями, а не я — его.

Но я отвлекся. В конце концов, мы с Басовым делали одно дело, и наши личные отношения никогда не были ему помехой. Слаб человек — пусть эта истина будет утешительным оправданием игры моего самолюбия.

Я уже говорил, что с Петром Ивановичем у меня ср;пу же сложились прекрасные деловые отношения. Он меня не только не опекал, но, наоборот, дал мне полную волю. Я сам выбирал темы, искал себе авторов, ездил в командировки, куда хотел и когда хотел. "Ты сам семи пядей но лбу", — говорил он мне, когда я пытался с ним о чем-нибудь посоветоваться. И постепенно я вообще перестал с ним советоваться по редакционным делам. Оказалось, что это устраивало и меня, и его.

За стенами же редакции у нас были почти родствен 11 ме отношения. Петр Иванович считал меня чуть ли не споим сыном и, наверное, имел на это полное право: мы дружил и с Ольгой с малых лет, и как-то уж само собой считал. >< ь, что предназначены друг другу.

Любил ли я ее? Не знаю. Скорее всего, я к ней привык, гак привык, что если не видел несколько дней, мне Казалось, будто теряю часть самого себя. Думаю, что и у Нее ко мне было такое же отношение. Хотя нет, она-то, видимо, меня все же любила, ведь она была девушкой, а не пушкам самой натурой предназначено любить. Во всяком случае, в любви мы друг другу никогда не признава-нись. Во-первых, это считалось тогда проявлением мещанства, буржуазных чувств, а во-вторых, я с Ольгой настолько сзыкся, что всякое объяснение прозвучало бы как дикая нелепость.

В тот год, когда мы с Павлом вышли за порог института || I амостоятельную жизнь, Ольга перешагнула его, об этом V* позаботился Розен.

Гак вот, если я лишь приводил в порядок в статьях Р< I юна его сумбурные мысли, то Петр Иванович, видимо, и.| правах будущего родственника, предлагал мне самому рождать за него мысли. После того, как я однажды ш.травил, а, в сущности, написал за него статью, которая очень понравилась кому-то там, "наверху", он заразился

.....инительством. Я его понимал, ему нужно было как-то

ио( становить дутую славу "страстного боевого публицис-I и ", которая давно уже потускнела, а порох в пороховнице иссяк после первого же выстрела еще на Южном фронте. Й (к >т, взбодренный успехом, он решил использовать меня и качестве литературного"негра". Чтобы я не убивал свое нришцснное время лишней работой, он передал Розена и м< и кую черновую работу на попечение Павла, а мои щорчсские силы "сосредоточил" на самом себе.

Удобно расположившись в кресле, он рассказывал, о им 1>1.1 ему хотелось написать, что "вскрыть", а что "пригвоздить", а я должен был воплотить все это в "аркой" публицистической статье за его подписью. Иной р|| I <>н мне просто передавал листок бумаги, исписанный »о|.ипмм почерком: "Тезисы моей статьи". И просил все ' о| рачить" по пунктам в соответствующей форме. "У тебя ■мо цучшс получится, — говорил он. — Я потом посмотрю и поправлю. А мыслей здесь на целую книгу!" Скоро в журналистских кругах всерьез заговорили о 1М рождении" Петра Федорова. И никому невдомек сравнить стиль "его" статей с моим стилем. "Его статьи цитировали на всех уровнях, на них ссылались, и что самое поразительное, Петр Иванович и сам всерьез принимал это как должное: он в самом деле считал, что я лишь переношу на бумагу его гениальные мысли. Странно было то, что никому и в голову не приходило усомниться в этом "втором рождении" публициста, у которого вдруг к пятидесяти годам прорезался зуб мудрости.

Меня просто подмывало поделиться с кем-нибудь своей обидой, чтобы хоть кто-то знал, что и это опять я — Гуров. Мне было бы тогда легче.

Ольга знала, что я помогаю ее отцу, но она совсем не понимала, в чем заключается эта помощь, и по наивности полагала, что это обычная журналистская работа. Разочаровывать ее не хотелось, да еще и неизвестно, как бы она это восприняла. И тогда я рассказал обо всем моему единственному другу, на которого всегда мог положиться — Павлу Боброву. К моему удивлению, он отнесся к этому совершенно спокойно. Более того, стал даже защищать Петра Ивановича. Я согласен, не его вина, что не пришлось ему в свое время учиться. Зато мы выучились благодаря таким, как он и мой отец, которые завоевали для нас право на эти институты. Конечно, как сказал Павел, Петр Иванович "отличный мужик", он не лезет в наши дела и дает нам полную свободу действий. Все это так, но я ведь о другом — о том, что один человек использует славу другого! Павел, безусловно, понимал, чем я возмущен, и, наверное, желая утешить меня, не подумав, ляпнул такое, то я потерял дар речи. Он сказал, что если б Петр Иванович попросил его помочь, он бы тоже ему не отказал. Умный человек, а какая непростительная самоуверенность! Да ведь для того, чтобы заниматься партийной публицистикой, нужен дар свыше, особое состояние души, психологический настрой, классовая ненависть должна охватывать все твое существо, бурлить и клокотать, как лава в вулкане! Павлу не дано быго этого понять, — видно, его предки умирали или и своей постели, или на пашне, в борозде. Глупо было на нею обижаться. И когда я успокоился, почувствовал, что поело моей исповеди мне действительно стало легче: хоть Павел будет знать, что так называемые статьи П.Федорова — это опять же Г.Гуров, уж он-то ценит и мои творческие

способности, и мои деловые возможности, а его мнением я все же очень дорожил.

У Павла было удивительно развито чувство прекрасного. Думаю, это тоже дано свыше, его не приобретешь ни чтением книг, ни опытом. И это тоже состояние души. Я презираю мистику, чертовщину, всякую идеалистическую чушь, но все же закладывается в человеке еще до его рождения что-то такое, что потом определяет и его характер, и его привязанности, и его жизненный выбор. Когда и говорю: "душа", "дано свыше", то, конечно же, это не имеет никакого отношения к суеверию, я употребляю эти (нова в их обиходном, бытовом, что ли, смысле, когда мы Котим объяснить то, что пока еще нам непонятно. Нечто ироде: "черт попутал". Ну откуда у Павла, не помнящего пи отца, ни мать, мыкающегося до института по детским приемникам и колониям, вдруг это изысканное чувство? 1а гадка природы, до которой еще не дошла очередь.

А вот Учитель на эту загадку даже не обратил внимания, наверняка у него уже был на нее ответ. Он сразу же почувствовал в Павле человека, который со временем Может стать достойным продолжателем его дела. Пони >ему, он даже пытался делать вид, что относится к немуте, как звали поэта. Такой фамилией его наградили на шахте. А потом он попал к знаменитому Макаренко. И будто бы в "Педагогической поэме" Антон Семенович даже написал о нем. Ванечка пришел в коммуну Макаренко как раз в тот год, когда Павел покинул ее, поэтому у них оказалось немало общих знакомых. Тут мне сразу стала понятна симпатия Павла к собрату по несчастью.

Ванечка поступил в наш институт в прошлом году и сразу же попал в поле зрения Всеволода Вячеславовича. Оленины были страстными поклонниками поэзии и музыки. Они как-то с юмором рассказывали, что в свой медовый месяц не отправились в свадебное путешествие, а написали и потом издали книгу о космическом происхождении этих двух искусств. "Это путешествие к звездам помогло нам, конечно, лучше узнать друг друга, чем если бы мы прокатились, скажем, до какого-нибудь Урюпин-ска", — смеялась Нина Владимировна.

И вот, когда однажды Учитель пригласил к себе домой Ванечку почитать стихи, Нина Владимировна воспылала к нему такой материнской любовью, что настояла на том, чтобы он остался жить у них. Думаю, бездетных Олениных не столько покорил поэтический талант Ванечки, сколько глубоко затронула его несчастная судьба. Как сказал мне Павел, они решили серьезно заняться его образованием и воспитанием. Ну что ж, подумал я, парню здорово повезло. И мне захотелось увидеть этого счастливца. Случай представился скоро.

Я только что вернулся из Сталинграда — искал на тракторном заводе, этом первенце пятилетки, героев романа Якова Ильина "Большой конвейер". Книга вышла четыре года назад, и вот у меня возникла идея: написать о дальнейшей судьбе ее героев — "великих людей нашей эпохи", как было сказано "группой товарищей" в предисловии к изданию. Когда я приехал туда и пришел в партком завода, его секретарь, тщедушный человечек в полувоенной форме, подозрительно долго рассматривал мое редакционное удостоверение и, ничего не сказав, позвал другого товарища, чем-то напоминающего Басова, который, еще раз сравнив фотографию на удостоверении с моей физиономией, сразу спросил, почему это газету вдруг заинтересовали враги народа. Я был ошарашен, но не сражен, и пояснил товарищу, что роман знаю прекрасно и отлично помню, как один из его героев, Газган, шписал в своем блокноте: "О Дмитриевском. Скрытный, ловко маскирующийся враг. Разоблачить". И если Дмитриевского все-таки разоблачили, то это лишь доказывает ижиальность автора, сумевшего предвидеть события. Но, сказал я, у меня и нет намерения писать о том, кого писатель вывел под именем Дмитриевского, я хотел бы написать о Газгане, его разоблачителе.

— Кого писатель показал по этим именем? — спросил

и.

— Взбесившегося троцкиста, — медленно проговорил товарищ, не спуская с меня глаз.

— Но, может быт, Газган — это обобщенный тип? — пытался я все же вразумить строгого товарища.

Но он, видимо, не хуже меня знал теорию литературы.

— Всех, кого этот тип обобщал, мы тоже не оставили без внимания. А вы как думали? — и снова пристальный игл яд.

Об этом я как-то не подумал. И тогда у меня вдруг рппилась шальная мысль написать о самом этом товарище, который, конечно же, жертвуя собой, участвовал в р> «облачении осиного гнезда. Товарищ набычился (ну, юм но — Басов!) и, стрельнув глазами в сторону безмолз-ИОГО парторга, сухо отрезал: Я не тщеславен.

II посоветовал мне лучше почитать роман "Хлеб" народного депутата Алексея Толстого и рассказать своим (икнелям, как из купеческого Царицына город преврати я в социалистический Сталинград.

( гем я и возвратился из командировки. И вот теперь I идсл и маялся, как оправдать затраченные на поездку пиши. Тут меня и выручил Павел. Он сгреб все мои мумЬурныс записи в кучу и смахнул их в ящик письменно-И1 | юна.

11 о I пли на смотрины, — объявил он. — Нас уже ждут. V () не н иных нас действительно ждали, это я понял по нор 1.иому столу. Нина Владимировна любила угощать

I.....и, и накрытый стол меня ничуть бы не удивил, если

I» ни нем не стояла бутылка шампанского. У Олениных, км* и у пае и доме, не принято было держать спиртное. И я сразу сообразил, что все это делается ради Ванечки, которого вводили в круг новых знакомств. Я оказался прав, но только отчасти.

Знакомя меня с Ванечкой, Нина Владимировна не скрывала своей нечаянной радости, и я видел по ее глазам, что ей очень хочется, чтобы и я разделил с ней эту радость. Я не стал ее огорчать, тем более, что Ванечка действительно сразу же мне понравился. Да он и не мог не понравиться, этот веселый златокудрый красавец с румянцем во всю щеку, которому не было еще и восемнадцати, искренний и простодушный в каждом слове и в каждом жесте. Одним своим видом он будто всем и каждому говорил: "Вот он — я! Весь тут!" Он чем-то был похож на Есенина на снимке, который я как-то видел еще в старом "Огоньке". (Потом, когда товарищ Бухарин разоблачил кулацкую сущность этого поэта, ни его портретов, ни его стихов уже не появлялось.)

Нина Владимировна сразу же представила меня Ванечке, как "влиятельного человека" в газете, и просила меня покровительствовать поэтическому таланту. Как я потом узнал, она просила об этом же и Павла. Ну, что ж, ее можно было понять, и я дал ей слово не оставлять Ванечку без внимания.

И все же главная причина застолья была в другом. Когда мы заняли свои места и Ванечка по просьбе Нины Владимировны наполнил бокалы, мы с Павлом услышали потрясающую новость: несколько видных могущественных академиков выдвинули Всеволода Вячеславовича в члены Академии наук СССР по отделению филологии. Это торжественно сообщила нам, подняв бокал, Нина Владимировна и предложила выпить за будущего академика Оленина. Мы встали и под троекратное "ура" опустошили свои бокалы.

Сам же Всеволод Вячеславович, казалось, был даже недоволен всем этим торжеством, хмурился и кривил губы. Он поднял бокал, подержал его и отставил далеко в сторону. Но Нину Владимировну уже нельзя было остановить, я никогда не видел ее такой возбужденной.

— Вы представляете, — блестела она глазами, — что самое поразительное? Среди выдвинувших Всеволода Вячеславовича — ведущий марксист страны академик

Маркин! Всеволод Вячеславович, не означает ли это признание свободы вероисповеданий в философии?

Нина Владимировна явно подтрунивала над мужем, келая его хоть немного расшевелить. Но Всеволод Вяче-I мавович не принял ее игры.

— Не означает, Нина Владимировна, — ответил он *муро. — Не забывай, что я выдвинут по отделению филологии, а не философии.

— Бедный Всеволод Вячеславович... — притворно вздох-мула Нина Владимировна. — Как сказал Данте: "Я не был мертв, и жив я не был тоже".

— Не надо беспокоить тени великих, — остановил ее Иссволод Вячеславович. — Они тебя не поймут, ибо для них философия значила нечто иное, чем эквилибристика.

И конце концов, общими усилиями нам все же удалось расшевелить Учителя, и он даже начал шутить.

"У бабы Любы появились на глазах слезы"

2013-04-18T22:18:00.003+03:00

Мне показалось, что сказал он это с какой-то затаенной грустью, и понял его: конечно же, он сразу вспомнил моего отца и пожалел о том, что не успел он увидеть своего взрослого сына.

Я отошел от двери и пропустил его вперед. Басов по-хозяйски прошел в комнату и обнял стоящую у стола бабу Любу. Они расцеловались, и у бабы Любы появились на глазах слезы. Это были первые и последние слезы, кото¬рые я видел у нее: когда она узнала о смерти отца, то лишь плотно сжала губы и застонала, опустившись на лавку.

Басов взял ее ладонь в свои руки и нежно погладил своими короткими толстыми пальцами. Баба Люба вздох¬нула и попыталась улыбнуться.

— Ну, ладно... Разнюнилась. Мойте руки и садитесь за стол. У меня как раз обед готов.

Но Басов от обеда отказался, сославшись, как всегда, на дела, и попросил только чаю. Он раскрыл свой портфель и выложил на стол несколько коробок конфет, печенья, пряников: "к чаю", как сказал он. Это было кстати — карточки еще не отменили. Потом он достал из внутрен¬него кармана пиджака конверт и передал бабе Любе. В нем было две фотокарточки: на одной снят деревянный обе¬лиск со звездой, на другой — крупным планом табличка, укрепленная на этом обелиске:

Организатор и первый председатель колхоза

"Коммунар" ГУРОВ Вениамин Алексеевич (1889 - 1929)

— Это я сделал перед отъездом, неделю назад, — Басов открыл в портфеле кармашек и достал оттуда небольшой кожаный мешочек, который передал мне. — А это тебе, Георгий, — земля с могилы твоего отца. И пусть она, как пепел Клааса, всегда стучит в твое сердце.

Я взял эту землю и долго под немигающим взглядом Басова не знал, куда положить ее. Наконец я вспомнил о большом накладном кармане на моей рубашке апаш и осторожно опустил в него мешочек. Басов удовлетворен¬но кивнул и сильно сжал мое плечо.

За чаем он коротко рассказал нам с бабой Любой, что в связи с разделением Нижнего Поволжья на два края — Саратовский и Сталинградский и преобразованием ОГПУ в НКВД начальство сочло целесообразным перевести его, Басова, на ответственную работу в Москву. И что теперь он будет иметь возможность чаще навещать нас, а мне уделять больше внимания.

— Отца я тебе заменить не смогу, — пояснил он. — Но ценою своей жизни он спас мою, и я сделаю все, чтобы помочь тебе выбрать правильный жизненный путь. Я хочу, чтобы ты был достоин памяти своего отца.

— Вы ничем нам не обязаны, Алексей, — возразила баба Люба и поджала губы. — В свое время и вы спасли меня с сыном. Такова уж логика борьбы, которую мы выбрали вполне сознательно.

— Именно в силу этой логики, — четко произнес Ьпсов, — я и обязан заботиться о преемственности революционных традиций.

Баба Люба дернула бровью и вынуждена была согла¬ситься, что, скорее всего, Басов прав, а она, к сожалению, как-то не подумала об этом. Басов тут же спросил, куда я намерен поступать осенью. У меня было два варианта — или МГУ, или институт, где преподавал теперь после расформирования института Красной профессуры Розен. 1\>чсн упорно тянул меня к себе. Басов помолчал, обдумывая мой выбор, и как о чем-то о окончательно рещенном одобрил предложение Розена.

— Я слышал об этом институте, — сказал он. — Там (>ран сейчас лучший профессорско-преподавательский

тан.

— А в МГУ? — удивился я.

— Георгий, я знаю, что говорю, — Басов в упор посмот-I» и на меня, и я понял, что он действительно знает, о чем шпорит. — После института ты можешь остаться или в п. иирантуре, или, что еще разумнее, — посвятить себя * \ риалистике: нам очень нужны свои кадры в журналис¬тке. В нашей действительности она определяет и будет ВИрсдслять передний край идеологической борьбы. Не Думаю, чтобы Гуров-младший хотел уклониться от этой Пм|и.(>1,1.

Я I олько что изучал по вузовской программе материалы недавно прошедшего ХУП съезда ВКП(б), который был назван "съездом победителей", и слово "борьба" меня смутило: если мы победили, то с кем же теперь бороться? Об этом я и сказал Басову. Вместо ответа Алексей Алек¬сандрович поднялся, поблагодарил бабу Любу за угощение и предложил мне проводить его. Во дворе он посмотрел на свои наручные часы и улыбнулся краешками губ.

— У меня есть еще время. Не прокатиться ли нам по Бульварному кольцу? — предложил он.

Конечно же, я не мог отказать себе в таком удовольст¬вии. Мы сели на заднее сиденье, и не успел я устроиться поудобнее, как молчаливый шофер в темной паре и при галстуке вырулил на Рождественский бульвар.

— Свернем на Арбате, — сказал Басов шоферу, и тот молча, не оборачиваясь, кивнул. — А теперь, Георгий, отвечу на твой вопрос: с кем же теперь бороться? Извини, но ты поверхностно ознакомился с материалами съезда. А их следует изучать до каждой фразы, до каждого слова, до каждой точки. Тебе уже ответил товарищ Киров. Есть опасность, говорил он, так увлечься всякими песнопения¬ми, что перестанешь понимать, что кругом творится. А точку поставил товарищ Сталин — в отчетном докладе. Дело явным образом идет к новой войне, сказал он. Ты был свидетелем наших побед на внутреннем фронте и совсем забыл о врагах внешних, увлекся песнопениями. А враг теперь, Георгий, выступает уже не с вилами и не со звериным оскалом, который ты видел. Вилы он заменил ядом, а оскал свой — медовой улыбочкой. И обнаружить его гораздо сложнее, чем кулака: он многолик, этот враг. Он может ходить с тобой, в кино, шутить и смеяться, сидеть за одной партой, даже читать тебе лекции, — он повсюду. И нам придется теперь учиться распознавать его и разоблачать. И это дело не только партии, не только органов — это дело каждого честного советского человека. Ты меня понял?

Я посмотрел на Басова и почувствовал вдруг себя зеленым недоучившимся школяром, который еще и чи¬тать-то не научился, но уже возомнил себя "ликвидатором класса". Как я мог не вникнуть в такую простую, но мудрую фразу товарища Сталина. И мудрость ее заключа¬лась в том, что она, как всегда у товарища Сталина, в сжатом виде определяла цель борьбы, ее задачи и средства. И как я мог забыть, что вот уже полтора года прошло с тех пор, как в Германии к власти пришли фашисты?

Когда я читал газетные статьи и заметки о международ¬ных событиях, мне все это казалось чем-то далеким, отвлеченным, лично меня не касающимся. Я всегда счи¬тал, что это дело политиков и дипломатов-профессиона¬лов. Басов будто снял с моих глаз пелену, и я неожиданно для самого себя увидел весь мир, огромный и разноязы¬кий, в котором было место для моей, Гурова, личности. Басов преподал мне урок гражданственности, научив сознавать себя в этом мире человеком. В школе нас этому не учили, а если и учили, то по лозунгам и наглядной агитации, которые не задевали ни ум, ни сердце. Даже и не это главное, В школе мне прививали чувство "массо¬вости", "коллективизма", Басов дал мне почувствовать себя именно человеком. А это пробудило во мне сознание значимости. И я понял, что с этих пор Басов заменил мне отца и, даже больше того: отец всегда разговаривал со мной, как с ребенком, Басов говорил, как с личностью.

— Почему молчишь? — глядя перед собой, спросил Басов.

И я сбивчиво стал говорить о всем том, о чем успел передумать, благодарил его за то, что он, несмотря на занятость, уделяет мне столько внимания, что... Короче, от смущения я сбился, замолчал и ожидал увидеть на губах Басова подобие улыбки, — это бы меня убило. Но Басов не улыбнулся. Он положил на мое колено свою широкую ладонь и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я знал, что ты поймешь меня, — сказал он своим обычным тоном. — Ты же сын Вениамина Гурова, и земля с его могилы не может не жечь тебе сердце.

Я невольно дотронулся рукой до кармашка: мне стало » гмдно, что я забыл об этой земле. А вспомнив о земле, я «кпомнил об отце, вернее, ту сцену, которая произошла п крестьянском дворе. И вдруг словно увидел перед ■ обой, — нет, не отца, а глаза той младшей сестренки Коноваловых, которая своим любопытным взглядом сму-|ц па меня тогда. И я спросил:

— А что Коноваловых... ну, тех, которые с граммофо¬ном? Их раскулачили?

— Нет. Их расстреляли, в степи, по дороге в Пугачев.

— Всех?..

Басов повернул шею и посмотрел на меня так, будто только заметил, что с ним кто-то сидит.

— Разумеется, всех. С кулаком нужно было разговари¬вать языком свинца. Это говорю не я, так сказал товарищ Бухарин. — Басов помолчал, видно, вспоминая ту степную дорогу на Пугачев, и добавил: — Они хотели бежать и напали в машине на моих милиционеров. Бандиты. Я не мог, да и не считал себя вправе сдерживать классовую ненависть. Ей постоянно нужно давать выход, иначе она взорвет нас самих изнутри. Жалость унижает человека. Это тоже сказал не я — Горький. Классовая ненависть, запомни, — это то единственное, что нам поможет одолеть врага. А что мы его одолеем, в этом сомневаться не приходится: нет таких крепостей, которые бы не брали большевики.

Впереди показалась серая громада здания, но Басов велел шоферу сворачивать налево, чтобы довезти меня до дома. На углу Кузнецкого моста он приказал остановиться и послал шофера в табачный магазин за папиросами.

— Вы же не курите, — удивился я.

— У меня бывают гости, и я люблю их угощать. А теперь слушай меня внимательно.

Теперь, обращаясь ко мне, он смотрел, не мигая, прямо перед собой, в ветровое стекло, и создавалось впечатле¬ние, что он разговаривает сам с собою, вслух. Вместе с бесстрастным тоном это придавало его словам некую романтическую таинственность, что меня, честно говоря, вначале заинтриговало, и я уж было чуть не принял эту игру с улыбкой, но быстро сообразил, что это не было игрой в приключения, меня приобщали к чему-то такому, о чем я еще не мог догадываться, но уже чувствовал, что это начинает меня уносить куда-то ввысь — в некую исключительность. И эта исключительность стала вдруг отделять меня, почти физически, от толп прохожих не только стенками автомобиля.

— Так слушай, Георгий, меня внимательно, — повто¬рил Басов. —То, о чем мы с тобой говорили в дороге, не представляет никакой тайны. Но впредь обстоятельства могут сложиться так, что уже одно твое общение со мной будет составлять государственную тайну. Пока прошу тебя только запомнить эту, а поймешь — позже. С этих пор мы с тобою для других не знакомы. Любови Георгиевне о наших новых отношениях тоже ничего не говори. Так будет лучше для нее.

Это уже было совсем непонятно: хранительницу семей¬ных преданий четырех поколений революционеров оста¬вить на обочине истории?

— Но ведь баба Люба, — стал я горячо внушать Басову, — тоже могла бы принести пользу! Ее опыт...

Басов, продолжая глядеть вперед, с силой опустил ладонь на мою коленку и больно сжал ее. Я осекся.

— Запомни, Георгий, — сказал он, — нашему опыту нет аналогов в истории, как нет аналогов и нашему государ¬ству. — Тут он скосил на меня глаза, и, как мне показалось, в его интонации прозвучали нотки досады: — Неужели это непонятно?

Я почувствовал, что краснею: мне стало стыдно за свое недомыслие. И еще, кажется, я испугался. Испугался того, что вот теперь Басов, увидев мою полнейшую непригод¬ность заниматься серьезным делом, прервет со мной все отношения, так хорошо начавшие складываться.

Но Басов, словно не заметив моего замешательства, спокойно продолжал:

— А для Розена и Федорова у нас с тобой нет и быть не может никаких отношений. До встречи, Георгий. Иди.

Я кивнул и вышел из машины. Переходя Кузнецкий мост, я чуть не столкнулся с шофером Басова.

— До свидания, — попытался я ему улыбнуться.

Но он скользнул по моему лицу ничего не выражающим 1ш лядом и, лавируя между медленно идущими машинами, | к-рсбежал улицу. А я снова упрекнул себя за недомыслие — Ведь игра уже началась и, стало быть, ее правила вступили II действие. Впредь следует быть осторожнее и обдумывать каждый свой поступок. Это уже начало меня занимать.

Баба Люба встретила меня сурово.

— Куда же ты пропал? — проворчала она. — Изволь Обедать один, — я тебя не стала ждать.

И тут я впервые в жизни солгал бабе Любе. И что самое ||<>1>л штельное — мне не стало стыдно за свою ложь: ведь I лгал во имя высших интересов! Что это за "высшие интересы", вдруг пришедшие мне в голову, я еще не знал, но был совершенно уверен, что они, эти интересы, не нуждаются во лжи, а нуждаются в защите. Эта красивая стройная мысль, кажется, нигде не вычитанная, а родив¬шаяся вдруг в моем собственном сознании, так обрадовала меня, что я весело ответил:

— Басов довез меня по пути до "Нумизмата". Баба Люба презрительно скривила губы.

— С каких это пор тебя стали занимать деньги?

— Просто хотел посмотреть, — я уже не следил, куда меня заносит. — Может быть, следует заняться.

— Разогревай себе сам, — сказала баба Люба и, гордо вскинув голову, пошла в свою комнату. В дверях она обернулась и с обидою добавила: — Я не заслужила к себе такого отношения...

И мне впервые стало горько, что не могу я своей любимой бабушке ничего объяснить, не могу перед нею оправдаться. Я не должен нарушать правила игры... во имя высших интересов.

Экзамены в институт я сдал прекрасно, да, думаю, если б что-то и не потянул, это не имело бы никакого значения: у меня была исключительная биография. К тому же, чтобы композиционно завершить революционную эпопею четы¬рех поколений Гуровых, я все же написал о себе (конечно, втайне от бабы Любы), что "являюсь участником борьбы с кулачеством на селе". Такую биографию нужно вывеши¬вать в рамке под стеклом на видном месте, а ее обладателя освобождать от экзаменов. Но я честно сдал экзамены, и душа моя была спокойна.

В круговерти первых студенческих дней я, честно гово¬ря, и забыл о нашем разговоре с Басовым, а если и вспоминал порой, то он мне казался чуть ли не игрой собственной фантазии. Во всяком случае, Басов к нам не приходил и не давал о себе знать, из чего я заключил, что весь тот разговор Алексей Александрович затеял, поддав¬шись эмоциям, которые охватили его при воспоминании о моем отце. Хотя представить Басова подверженным каким-либо чувствам было выше моего воображения.

Но вот однажды после лекций, когда я, простившись с друзьями, направился к трамвайной остановке, ко мне подошел молодой человек в коротком дубленом полушуб¬ке и в меховой шапке "пирожком" и вежливо спросил, не I уров ли я. Накануне меня вызывали в деканат и сообщи¬ли, что мною заинтересовались газетчики и чтобы я был Ьтов к встрече с ними. Поэтому приняв молодого чело-т-ка за журналиста, я не удивился и довольно развязно подтвердил, что, мол, да, я именно тот самый Гуров, которого он видит перед собой. Но молодой человек, не обратив никакого внимания на мою развязность и даже не уныбнувшись, сухо сказал пониженным тоном, что сегод-ни в семнадцать ноль-ноль в гостинице "Метрополь" на ■етьем этаже в номере таком-то меня ждет Алексей А чс ксандрович Басов. Убедившись, что я все хорошо шпомнил, он молча кивнул мне и прыгнул на подножку 111 ходящего трамвая.

И "Метрополе" я никогда не был, как, впрочем, и

още не был еще ни в одном ресторане, и поэтому

понятия не имел, как туда входят и как там нужно себя ш т. Мне почему-то пришел на память лишь черный ■рак, которого, увы, у меня не было. Наконец, когда я •и много остыл от этой неожиданной встречи, то сообра-н| I. что меня ведь приглашают не в ресторан, а в гости-|МЦу, где, видно, и живет Басов. Мое спокойствие было |" н с I ановлено, и я посмотрел на часы, было без четверти ' гырс. Оставалось ровно столько, чтобы без суеты до-Г1|и11|.ся до центра. Я сел в трамвай и поехал.

К " Метрополю" я подошел без четверти пять, и чтобы |. точным, в надежде понравиться Басову своей пунк-|.ностью, десять минут стоял у застекленных дверей шшцы и наблюдал за входящими и выходящими, и пар откровенно скучал, глядя поверх голов снующих сюда людей тоскливым взглядом. Когда настало и, я напустил на себя безразличный вид и вместе с ми вошел в вестибюль, о/и I я ншись по широкой лестнице на третий этаж, я без | нашел нужную мне комнату и постучал. Дверь сразу •и рылась, будто только этого стука и ждали, и меня I" щи, улыбаясь уголками губ, Басов.

»>1 менная точность, — похвалил он. — Входи, разде-)М.

мог мне раздеться, а я в это время осмотрел номер,

незаметно кося глазами по сторонам, пытаясь найти в нем приметы домашнего быта. Увы, все было казенно, мертво, холодно. На белоснежной скатерти без единого пятныш¬ка, покрывающей круглый стол, стоял нетронутый графин с водой и тонкий стакан. Мне почему-то показалось, что широкая деревянная кровать была заправлена умелыми руками горничной еще в незапамятные времена. И тогда я понял, что не живет здесь Басов, здесь устроена явка. А когда понял это, знакомое чувство исключительности вновь охватило меня. Ведь Басов не назначил мне встречу на каком-нибудь пустыре или в темной аллее заброшенно¬го парка, он снял для этого номер в первоклассной гостинице в самом центре Москвы. Уже одно это подни¬мало меня в собственных глазах: значит, я представляю из себя нечто такое, чего не предполагал в себе и сам. И нетрудно было догадаться, что во мне нуждаются. Не скрою, это приятно щекотало самолюбие.

Повесив мое пальто в шкаф на плечики, Басов повер¬нулся и смерил меня взглядом. Видимо, осмотром он остался доволен.

— Теперь вижу: был юноша — стал мужчина. Поздрав¬ляю тебя в студенческом звании.

Я ждал, что он спросит, как принято в таких случаях, о моих успехах, но понял, что ему это известно не меньше, чем моему декану. А когда он похвалил мою автобиогра¬фию, сданную в учебную часть, мне стало неуютно: ведь он был свидетелем моей "борьбы" с кулачеством. И я ужо лихорадочно искал слова для оправдания: легкомыслие, мальчишество, безответственность.

Oтец оказался способным учеником

2013-04-18T00:44:00.002+03:00

Надо сказать, что на заводе отец оказался способным учеником, И когда началась мировая война, он уже был токарем-универсалом высокого разряда, и от мобилиза¬ции его освободили. Но... Я уже говорил, в нашем роду никто не принадлежал самому себе, —превыше всего для каждого была идея революционной целесообразности. И вот вскоре после того, как молодые отгуляли свадьбу, в Иваново-Вознесенске была расстреляна грандиозная де¬монстрация. "Весть о расстреле Иваново-Вознесенских рабочих, — как потом напишут историки, — эхом прока¬тилась по всей стране". Не миновало это эхо и Тулу. Комитет, с которым были крепко связаны и баба Люба, и мой отец, организовал мощную политическую забастовку, которая была жестоко подавлена. Баба Люба вновь удари¬лась в бега, теперь уже с молодой невесткой, а отца отправили на фронт. Так что родился я — вот уж действи¬тельно печать судьбы! — в Москве на Пресне. Конечно,

< удьба здесь непричастна — просто у бабы Любы остались ідссь подруги еще с той, боевой поры. А отца я впервые унидел уже после Февральской революции, когда мне пошел второй годик. Не буду фантазировать, что я запо¬мнил тогда лицо отца, заросшее густой щетиной, его і <рую шинель, пропахшую окопами и пороховым дымом, пробитый вражеской пулей солдатский котелок, висев¬ший у него на поясе. Откуда мне все это было помнить!

< кажу больше — я не помню даже своей матери, потому •по, совершив Октябрьскую революцию, родители оста-пи и и меня, трехлетнего, на попечение бабы Любы и ис пили защищать Советскую власть на фронтах Граждан-■ > и войны. Мать была санитаркой в полку отца.

11од Белебеем полковой обоз попал под каппелевские пушки и был разнесен буквально в клочья. Правда, потом її цесятитысячный корпус генерала Каппеля истребили Почти дочиста, но для обозников это уже не имело никакого значения. Отец говорил, что многих из обоза не могли даже найти, как не нашел он и мою мать. Чудом оставшаяся в живых жена Петра Ивановича Федорова, тоже санитарка, видела, как в повозку, в которой сидела моя мать, ударил снаряд. Саму жену Федорова, которая незадолго до этого родила, не успели отправить в тыл. Осколок снаряда угодил ей в бок. Когда Федоров приска¬кал к тому месту, где еще недавно стоял обоз, он увидел на земле окровавленную жену, прижимающую к себе грязный тряпочный сверток. В этом свертке была Ольга...

Так что отца я по-настоящему увидел уже после окон¬чания Гражданской войны, когда мне "стукнуло" шесть лет. С тех пор и до самой его гибели я больше с ним не расставался. Он стал работать токарем на заводе "Крас¬ный пролетарий", бывшем — братьев Бромлей. Не было бы счастья, да несчастье помогло, — токарное дело отец любил до самозабвения. Помню, ни о чем он не говорил с таким упоением, как о шпинделях, резцах, задних и передних бабках и прочих токарных премудростях. В заводе была вся его жизнь. И еще — в общественных делах. Он был, кажется, членом всех заводских и городских комитетов, комиссий и советов. Его упорно тянули на штатную партийную работу, но он, как щитом, умело прикрывался своим рабочим званием и, наконец, от него отстали, сообразив, что в роли представителя рабочего класса он будет смотреться, конечно же, солиднее, чем в роли чиновного партработника. И в самом деле, нужно было только видеть, какое это всегда производило впечат¬ление, когда с высоких трибун объявляли: "Слово имеет активный участник трех революций, герой Гражданской войны, токарь завода "Красный пролетарий" товарищ Гуров!" О том, что он воевал в Германскую, не упомина¬ли — эта война была империалистической, и потому ничего героического в боевую биографию товарища Гуро¬ва она добавить не могла.

Я гордился своим отцом, и мои сверстники откровенно мне завидовали. А баба Люба! Помню, когда они приезжа¬ли ко мне в пионерский лагерь, это был великий праздник для всех. На берегу реки, когда наступал вечер, мы зажигали огромный костер и пели песни Гражданской войны, песни наших отцов и матерей. А потом баба Люб;» и отец рассказывали такие истории из своей жизни, что дух захватывало. А однажды мы устроили на широкой песчаной отмели настоящий спектакль "Красная Прес¬ня", авторами и режиссерами которого были отец и баба Люба. Мы натаскали из леса коряг, завхоз пожертвовал нам поломанную мебель, старые матрасы — всю лагерную рухлядь и соорудили настоящую баррикаду. Отец изобра¬жал из себя самого Фрунзе, баба Люба командовала сестрами милосердия.

Сколько же было слез, когда стали собирать "царскую

армию", никто не хотел идти в ее полки даже офицерами.

Да почему — "даже"! Именно золотопогонников никто и

не хотел из себя воображать. И отец нашел выход: спек-

такль пришлось играть второй раз, когда участники собы-

тий поменялись ролями. Но и в первом, и во втором бою

побеждали, конечно же, защитники баррикады — крас-

ные дружинники, не опустившие над баррикадой алый

стяг. Царские же войска позорно бежали или сдавались

и плен — их загоняли в речку. Отец объяснил, что такое

развитие событий будет даже вернее, потому что истори-

чески революция 1905 года все равно одержала победу, так

как была прологом Октябрьской революции. И это объяс-

нение настолько крепко вошло в мое сознание, что уже

много позже, когда я проходил в школе историю первой

русской революции, никак не мог понять, зачем понадо-

бился дружинникам поезд Ухтомского, если они победи-

мн. Все-таки удивительной особенностью обладает дет-

икля память, — что в нее заложат, то уже потом великого

(руда стоит перетрясти. Наверное, виной тому порази-

тельная детская доверчивость. А вообще-то отец был

К с і да прав в основном, мелкими же историческими

деталями он обычно пренебрегал. Он принадлежал к

поколению людей, которые мыслили стратегическими,

мировыми масштабами, а над историческими казусами

ні иронически посмеивались.

11с-чабываемы были воскресные вечера, когда у нас «опирались гости. Мы тогда жили на Рождественке, в і имі >м центре Москвы, где у нас была небольшая двухком¬натная квартира. Так вот по воскресным и праздничным

м она всегда была полна гостей. Приходили заводские

і -к ірміпи отца, его друзья по фронтам и революциям, Подруги бабы Любы с Красной Пресни. Это для меня всегда был праздник. В такие дни я не выходил из дома — мое место было рядом с отцом.

Баба Люба с раннего утра готовила большой пирог, пекла и жарила пирожки, пышки, ватрушки, и в комнатах стоял дразнящий теплый запах домашней сдобы, смешан¬ный с чуть уловимым самоварным дымком, — самовар разогревали березовыми чурками. Гости обычно сходи¬лись сразу, — бывшие фронтовики и рабочий люд, они привыкли к дисциплине и не заставляли себя ждать. За стол усаживались дружно, кому где было удобно, не чинились, и мне всегда казалось, что вот собралась после тяжких ратных и трудовых будней одна большая семья, где каждый, наконец, может позволить себе расслабиться душой и телом и вздохнуть свободно, не опасаясь ни подлого вражеского выстрела, ни конной атаки. Все были добры друг к другу, предупредительны и улыбчивы.

Вина на столе никогда не было, — отец сам не пил и презирал тех, кто пьет. "Мы не для того революцию делали, чтобы снова спаивать людей, — говорил он. Рабочему классу незачем теперь дурманить свою голову отравой — она у него должна быть светлой". Но зато чай пили до седьмого пота. Баба Люба не успевала менять самовар и подкладывать на стол свою сдобу. И когда гости, раздобрев от чаепития и сытости, отваливались от стола, отец звал бабу Любу к себе.

— Кончай суетиться, мать. Давай песню играть.

Когда у нас пели, во дворе под нашими окнами собира¬лась толпа. И то сказать, многие из друзей отца и бабы Любы прошли высшую школу хорового пения на этапах, на каторге да в ссылке. И старых песен знали во множе стве. Сейчас их уже не поют — и певцов не осталось, и слова не сохранились за ненадобностью: новое время -козые песни.

А тогда, помню, на меня особенно сильное впечатление произвела ныне уже крепко забытая — "Но трава в ет.:пи колышется". Особенно — ее заключитсль ные строфы:

Так восстань же, сила мощная, Против рабства и охов! Суд, чини расправу грозную: Зуб за зуб и кровь за кровь!

Западет пусть в душу каждого: Подлость, зло с земли стереть, Иль на трупе брата павшего За свободу умереть.

Меня почему-то особенно поражал вот этот образ: "На трупе брата павшего за свободу умереть". Без таких слов как "могила", "смерть", "палачи", "кровь", не обходилась ни одна песня из репертуара нашего хора. А в "Марселье¬зе", например, так кровь просто рекой льется. И это уже не производит впечатления — к ней привыкаешь. А вот чтобы умереть "на трупе брата павшего" — это меня ідорово потрясало, и я воображал себе картины одна страшней другой. Когда я увидел впервые в Третьяковке картину Верещагина "Апофеоз войны" — пирамиду из крепов, — я почему-то сразу вспомнил тогда именно тот образ из песни. Но, странное дело, сама картина не произвела на меня ни малейшего впечатления: видимо, я

• ч.іл уже подготовлен к ее восприятию более сильными ощущениями. Поэтическими, разумеется.

Я заметил, что с приобретением жизненного опыта і їждая старая песня или просто мелодия уже перестает і \шествовать для тебя сама по себе и начинает вызывать ні еоциации, связанные или с какими-то событиями в гиоей жизни, или с близкими тебе людьми. А впервые я обратил на это внимание на наших воскресных вечерах. Непременно после каждой песни кто-нибудь да что-ииоудь вспоминал.

— Эту песню мы пели в ночь перед штурмом Уфы... — і" помнит один и вздохнет.

Да-а, — протянет другой задумчиво, — пустили мы иида кровушки Колчаку...

И нашего брата полегло немало, —добавит с грустью Гротий.

И начинается! "Бойцы поминают минувшие дни и •"' ■ »ч.і, где вместе рубились они". И снова, как и в песнях, и же слова: "кровь", "смерть", "могила", "палачи"... По

а< >сти лет слова эти не имели для меня никакого

конкретного значения — не более чем поэтические обра¬ні По, увы, очень скоро их зловещий смысл раскрылся

"До мной в такой натуральной конкретности, что я миірої мулся от ужаса и будто с вершин горних рухнул

• ч . і на грешную землю. Наступил год 1929-й...

Это был год великого перелома, который проходил под лозунгом "Пятилетка в четыре года!" В то лето отца я видел лишь урывками — по вечерам, а на завод он уходил, когда я еще спал. Были отменены даже наши воскресные вечера — работы хватало всем: страну аграрную превраща¬ли в страну индустриальную, началось повальное социа¬листическое соревнование. Даже мы, школяры, соревно¬вались между собой, класс — с классом, школа — со школой, район — с районом: энтузиазм масс! Охваченная революционным порывом, страна кипела и клокотала. Мне казалось, что весь советский народ сплотился в одну дружную семью, в едином порыве строящую свое светлое будущее. Но все было не так просто.

Где-то уже глубокой осенью к нам вдруг зачастил старый боевой друг отца Алексей Александрович Басов. Это был плотный коренастый человек с могучей шеей и голым черепом, туго затянутый в черную потертую кожан¬ку. Темные, в обтяжку, галифе, заправленные в высокие, всегда до блеска начищенные сапоги, подчеркивали его принадлежность к кавалерийскому воинству, — ноги его, как тогда говорили, были "ухватом". Он иногда приходил к нам и раньше, когда собирались гости, но ненадолго, потому что постоянно куда-то торопился, где-то его всегда ждали. Так, наверное, и было на самом деле, потому что, как правило, под нашими окнами вдруг сигналила машина, Басов коротким взмахом руки прощался со всеми и уезжал на побитом драндулете, который надолго остав¬лял во дворе запах бензиновой гари.

Басова я сразу же выделил из всех наших знакомых, — за ним скрывалась некая тайна, которая всегда возбуждает любопытство.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, Басов

2013-04-17T21:11:00.003+03:00

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Басов

Мы, Гуровы, всегда были на гребне истории. За послед¬ние сто лет ни одно значительное событие в мире не обошлось без того, чтобы в нем не принял участия кто-нибудь из моих предков. Если принять во внимание, что главные события этого столетия так или иначе были связаны с мировым революционным движением, то ста¬нет ясно, о какой истории я говорю.

Я революционер в четвертом поколении, и история каждого поколения — это глава в истории всего челове¬чества. Мечта моей жизни — написать эти четыре главы, которые составили бы мощную эпопею, где сюжетом бы двигала не набившая оскомину пошлая любовь, не страсть к презренному металлу, не суетливая бытовщина, а великая Идея. Такой эпопеи не создал еще никто ни в прошлом, ни в настоящем. И первым, кто ее создаст, буду я.

Я начну ее с последней главы, которая в моем повест¬вовании станет первой. Не только потому, что я — главный ее персонаж и поэтому мне проще будет ее написать. Не в этом дело. Сперва я хочу показать торже¬ство Идеи, ее триумф, а уж потом, в остальных главах, расскажу на примере своих предков трех поколений, какие жертвы были принесены ради этого триумфа на святой алтарь революции.

А жертвы эти были немалые. Достаточно сказать, что ни один из моих предков не умер в собственной постели, за исключением бабы Любы. Она недавно тихо почила в этой самой комнате, в которой я сейчас пишу свою книгу и где еще витает ее мятежный дух. Баба Люба была хранитель¬ницей семейных преданий, связующей нитью между про¬шлым и настоящим нашего рода. Ее рассказы, предусмот¬рительно записанные мною и таким образом сохраненные для потомков, и лягут в основу моей будущей книги. Ну, а как закончу свои дни я, еще неизвестно. Конечно, следуя семейным традициям, не хотелось бы окончить свои дни в постели. Но — великая битва за Идею еще не закончена, она разгорается с новой силой и, как сказал Вождь, будет все более и более ужесточаться. И в этой битве жертвам еще несть конца: кто кого!

Как я и говорил, в последующих главах я подробно опишу жизнь и деяния своих предков. Но, думаю, прежде чем приступить к первой главе, я все же должен сказать о них несколько слов, иначе не все будет понятно в дальней¬шем изложении.

Итак, первый из нашего славного рода — Георгий Семенушкин, отец бабы Любы. Он стоял у истоков народ¬ничества и был связан со знаменитым делом тверских посредников, которые во главе с братьями Бакуниными выразили протест против крепостнического уклона крес¬тьянской реформы 1861 года. Они отказались проводить ее в Тверской губернии, за что и были заключены в Петропавловскую крепость. Мой прадед был круто заме¬шан в этой истории, и не миновала бы его тоже чаша сия, но он успел бежать за границу.

Спустя несколько лет он познакомился в Париже со своей будущей женой, тоже бежавшей из России: она проходила по делу о 1-й Вольной типографии в Москве. Не уверен, что между ними вспыхнула любовь. Во всяком случае, о таком чувстве баба Люба вообще никогда не упоминала. "Идейная близость выше плотской любви", — говорила она, и это надо было понимать так, что человек должен жертвовать личным счастьем ради счастья всех людей. Это было поколение самоотверженных. Но, как бы там ни было, они вскоре поженились, и результатом этой идейной близости стала очаровательная малышка Любаша — моя незабвенная баба Люба. (Она сумела сохранить дагерротип той поры.)

Когда в Женеве была основана Русская секция I Интер¬национала, избравшая Маркса своим представителем в Генеральном совете, мои предки вошли в нее полноправ¬ными членами. А потом начались поездки по конгрессам: в Женеву, Лозанну, Брюссель, Базель, Гаагу. Родители метались по всей Европе, а Любаша терпеливо ожидала их возвращения то в одном, то в другом частном пансионе на французской земле. За круговертью событий пролетали годы, и когда однажды родители пристально всмотрелись в свою дочь, то вдруг обнаружили, что перед ними не маленькая девочка Любаша со скромно опущенными глазками, а вполне сформировавшаяся девушка с откры¬тым взглядом больших серых глаз, которые с любопытст¬вом смотрели на мир.

2013-03-26T13:22:00.002+02:00

Уже через 3 месяца Фернандо Льоренте официально станет игроком Бьянконери. Ну а пока его можно считать первой стратегической добычей Джузеппе Маротты, который прошлым летом отказался отдавать за форварда 16 миллионов евро

Можешь не терзать себя

2013-03-14T02:13:00.001+02:00

Можешь не терзать себя

— Можешь не терзать себя, — я старался говорить как можно убедительнее. — Никакой твоей вины здесь нет и не может быть. Да уж если говорить до конца, ничего необычного и не было в ваших отношениях, и ты это прекрасно понимаешь.

— Ну тогда что? Что?.. Ведь должна же быть причина!

Я не могу поверить, как это можно: быть близким с человеком почти пятьдесят лет и не знать его как самого себя!

— А вот здесь ты ошибаешься, — мягко возразил я. — Даже для того, чтобы познать самого себя, человеку порой не хватает жизни.

— Опять ты со своей философией, — поморщилась Верочка. — Я ведь тебя по-человечески спрашиваю, как старого друга Георгия.

— А я тебе по-человечески и отвечаю. Эта философия, Верочка, и рождена жизнью, и проверяется ею. И, кстати, — решил я все же закончить свою мысль, — я думаю, познать самого себя иной человек не то что не может из-за лености ума или за неспособностью, а не хочет. И знаешь, почему?

— Почему же? — Верочка посмотрела на меня как на хныкающего пациента, который мешает ей приступить к делу.

— Потому что боится.

— Кого?

— А мало ли! — я поднялся. — Впрочем, я это и сам хотел бы узнать. Ну, звони.

В соседней комнате тонко попискивал электронный зуммер. Я остановился в дверях. Вава лежал на диване, задрав ноги на валик, и сдвинув брови, сосредоточенно давил на черной пластиковой коробке кнопки, помогая электронному волку ловить мячи. Он был так увлечен, что не сразу и заметил меня, а заметив, с трудом скрыл свое неудовольствие под маской покорного безразличия. Лениво снял ноги с валика и сел, глядя в пол.

— Ты бы спросил мать, может, ей нужно в чем-то помочь.

Вава шмыгнул носом, а Верочка осторожно дотрону-11.К ь сзади до моей руки.

— Оставь его, Павел, — и проводив меня до входной иери, добавила: — Ему сейчас тяжелее, чем мне. Он был * |к привязан к отцу.

М молча поклонился и вышел.

И какого черта я лезу не в свои дела! Да кувыркайтесь т.I, как хотите, мне-то что до этого! Я почувствовал, что двери старого дома Гурова медленно закрываются передо

мной. До того, как они закроются наглухо, мы еще успеем с Сиротой прошмыгнуть в щелку, помянуть своего старого товарища и выскочить. А потом забудется и этот район, потому что в нем у меня больше никого нет, и номер телефона, потому что в Верочке нужды никогда не испытывал, а она будет только рада избавиться наконец-то от человека, одно присутствие которого наводит ее на грустные мысли об утраченных иллюзиях. Все ее настоящее и будущее заполнит теперь тонкой духовной организацией великовозрастный Вава — Вава Георгиевич! И дай Бог им счастья!

Я вышел на проспект, и уже через пять минут лихой таксист с шиком мчал меня к центру города.

Я все пытался представить себе, как может выглядеть Ванечка сейчас, спустя сорок два года после нашей последней встречи, и отышу ли я его в этом огромном павильоне, напоминающем караван-сарай, вечно набитый гудящими, как шмели, пиволюбцами.

Когда-то там работал мой приятель, писатель-прозаик Гена Холин. Он несколько лет писал роман, перебиваясь случайными заработками, и когда стало совсем невмоготу, начал искать более существенное применение своим способностям. Но в редакциях журналов и издательствах хотя и не висели на дверях таблички "мест нет", тем не менее места он себе действительно не нашел. И тогда, отчаявшись, он взял партбилет и пошел в свой райком партии. Узнав, что перед ним писатель, секретарь райкома необычайно обрадовался: "Гуманист? Гуманисты нам сейчас, честно, нужны позарез! Необходимо укреплять кадрами торговлю, а без честных людей проблемы нам не решить. Пойдете директором в ресторан "Пльзеньский"? Ваш предшественник сейчас под следствием — совсем проворовался, обнаглел, стервец. Нужен кристально чистый человек! Писатель-коммунист — это как раз то, что нужно". И несчастному Холин у ничего не оставалось, как окунуться в самую гущу народной жизни. Не умирать же, в самом деле, с голоду в веселую эпоху взаимных услуг! Но теперь перед ним ежедневно, ежеминутно стал маячить образ таинственного сурового следователя, который, видимо, сверлил в это время глазами его предшественника.

Ничего не мог поделать добрейший и честнейший Гена Холин со своей жуликоватой братией. И только когда приглашал к себе в ресторан друзей, вот тут-то он и вымещал на них всю свою накопившуюся ненависть Не успевал Гена дать команду своим не в меру шустрым официанткам, как те уже услужливо обносили гостей пивом. Толстое лицо его багровело, шея наливалась кровью, и он шипел на них сквозь зубы: "Я вас самих заставлю выпить эту конскую мочу!.. Ко мне пришли друзья,, и прошу запомнить их всех в лицо... Чтобы сейчас же здесь было пиво!" Недопитые кружки вмиг исчезали у них из-под носа, и появлялось настоящее пльзеньское пиво. Не все, кто был в этой деревяшке, еще могут похвастать, что пили пльзеньское пиво. Не каждому это дано.

Недолго продержался писатель-прозаик на этом почетном посту — нервы все-таки сдали... А через год и Богу душу отдал, так и не завершив свой роман.

Так что сиди, Ванечка, и пей, что дают, и никто не уличит тебя во лжи в твоем Омске или Томске,' когда ты искренне станешь уверять, что пил настоящее чешское пиво. Сиди и не знай (зачем тебе это?), что в часы пик здесь подавал когда-то хмельным шаромыжникам сам Геннадий Холин, который так и не допел свою лебединую песню, потому что нужно было не петь, а жевать. А желторотые юнцы, развалясь в плетеных креслах, цедили ему через губу: "Не спи на ходу, дядя!.."

Мир праху твоему, дружище... Не стало ни писателя, ни директора, да и остроумный секретарь райкома, конечно, уже давно в бозе почил, так и пребывая, видать, до конца дней своих в гордом сознании честно исполненного долга.

Сиди, Ванечка, и оглядывайся по сторонам: кто же кого первый узнает?

Тогда ему, златокудрому восторженному красавцу с сияющим взором, было всего восемнадцать. И когда он появлялся в редакции, все наши девчонки млели и не шали, куда девать глаза от смущения, —- ведь они никогда не видели юного поэта. Их счастье, что в начале жизненного пути им встретился Ванечка, который не разочаровал их И не разрушил возвышенное представление о поэте и Поэзии. В пору повального безбожия они боготворили его — Ванечка принадлежал всем и никому в отдельности.

Ему многое прощалось, ведь поэт — не от мира сего, и нельзя мерить его общей меркой. Он мог, например, выйти на минутку из-за дружеского стола, и появиться лишь через неделю, а то и через месяц. Другому это запомнили бы на всю жизнь, только не Ванечке, вдохновение не предупреждает о своем приходе, оно является, берет поэта за руку и уводит... Куда оно уводило его, никто не знал, но мы относились к его выходкам как к чему-то предопределенному свыше, и никому в голову не приходило упрекать его.

Говорить с Сиротой о чем-нибудь кроме поэзии было бесполезно, — его больше ничего не интересовало. Хотя уже в ту пору он пережил столько, сколько другому хватило бы на две жизни.

Свирепый голод на Украине выкосил в деревне всех его родных и близких, когда ему минуло лишь девять лет. Ванечка чудом остался жив. Добрые люди довезли его до Дмитриевека (Макеевкой он стал через два года после этого) и, благословив, оставили у других добрых людей, а сами поехали дальше, спасаясь от неминуемого глада и мора. И остался Ванечка, как былинка в поле, колеблемая всеми ветрами — яко наг, яко благ. Даже настоящей фамилии своей не знал: не могло же быть фамилией их деревенское прозвище "Заможние" — богатые, состоятельные! Это все равно как лысому дают в насмешку прозвище Кудрявый.

Засраб Гуров

2013-03-14T02:10:00.002+02:00

Засраб Гуров

Засраб Гуров был мэтром и последние годы учил молодых в вечернем Университете журналистики при Доме журналистов самостоятельно стучать на барабане. Поэтому-то я и не верил в способности Гурова что-либо оркестровать. Я и не скрывал от него своего неверия, но и отговаривать его не считал себя вправе. Во всяком случае, пусть уж лучше утешается миражами действительности, если сама действительность стала казаться ему недостойной пера. Гуров не стал передо мной распускать павлиньи перья и больше о своей эпохальной "опупее" никогда при мне не упоминал. А я, честно говоря, стал уж и забывать об этом. Оказывается, все же писал. И не эта ли тощая папка с "литературным наследием" и есть плод его ночных бдений?

— Исполним и эту волю покойного, — сказал я Верочке и положил ладонь на папку. — Я прочту это сразу же после похорон. И посмотрю все его рукописи. Может, удастся что-нибудь издать.

— Спасибо. Я до тебя ничего не буду трогать, — Верочка неумело ткнула сигарету в пепельницу и обожгла себе палец. Она сунула его в рот и поморщилась.

— Что думаешь делать с Вавой? Ведь он уже второй год... — У меня чуть не вырвалось: "лоботрясничает", и это было бы непоправимо. И я вывернулся: — Второй год решает свою судьбу.

Верочка вздохнула:

— Не каждому это дается легко. Вава — сложный ребенок. Как бы тебе это объяснить... У него очень тонкая, что ли, духовная организация. Его можно неосторожно сломать, и это было бы для него трагедией на всю жизнь. Не надо его ломать, пусть осмотрится сам.

"Черт побери! — хотелось закричать мне. — Да чтобы осмотреться, нужно встать хотя бы с дивана, разбить телевизор, выбросить этот фамильный японский магнитофон и взглянуть на мир своими глазами, а не глазами телевизионного режиссера или знаменитого микрофонного хрипача! Ведь уходят его лучшие годы! И за что ж ему такая материнская любовь-ненависть, превращающая родное дитя в жвачное животное! Опомнись, Вера-Верочка, не губи человека в самом расцвете сил, дай ему возможность пожить! Ведь не затем же ты родила симпатичного мальчика, чтобы своими руками сделать из него нравственного урода! Опомнись, пока не поздно!"

Ах, сколько я мог бы сказать ей, но я прекрасно знал, что значит сказать ей это. Слишком хорошо знал. И я тоже вздохнул, но уже по другой причине, и обреченно проговорил:

— Пусть осмотрится. Куда ему торопиться.

И Верочка с благодарностью приняла эту поддержку.

— Спасибо тебе. Я знала, что ты поймешь сердце матери. Вава — единственное, что у меня теперь осталось. И я сделаю для него все, чтобы он не чувствовал себя обездоленным.

Я уловил дрожь в ее голосе и, чтобы предупредить новые слезы, хотел отвлечь каким-нибудь пустым вопросом, но меня выручил телефонный звонок в прихожей. Верочка вышла и сразу же возвратилась.

— Тебя.

— Меня?

Верочка отвела глаза.

— Подойди ты... Это Сирота.

Я выскочил в прихожую и схватил трубку.

— Алло! Ванечка?

— Я, Жора, — Сирота замолчал: мой голос с голосом Гурова спутать никак нельзя. — Это ты, Георгий?

Боже мой, у него даже голос не изменился, все такой же характерный хрипловатый баритон, и все то же мягкое "г", — куда от него денешься! Ах ты, макеевский парень Ванечка!

— Ваня, дорогой, ты не узнал меня? — я, кажется, индсл, как Сирота морщит лоб, напрягая свою память, и КС стал его мучить. —Бобер говорит, Пашка!

— Бо-бер!.. — послышался какой-то стук, щелчок, и !<>||ько после этого Ванечка заговорил снова. — Извини, это у меня трубка вырвалась: ладони сразу взмокли. Вы меня уже ждете? Скажи, как ехать.

— Ты где?

— В парке Горького.

— А еще точнее?

— Завтракаю — пльзенское пиво пью в деревяшке.

— Слушай меня внимательно: сиди в этой деревяшке и никуда не уходи. Сейчас я возьму такси и приеду.

— А Гуров где?

Я не знал, что ответить, и молчал.

— Один приедешь? — недоумевал Ванечка.

— Сиди на месте и — никуда! Понял меня?

— Понял... Ну, я пошел сидеть, — и он повесил трубку. Верочка немигающим взглядом снова уставилась из

своего угла в дверцу холодильника.

— Едешь? — спросила она тусклым голосом.

— Да. Нужно еще заехать в "Вечерку", — я взял со стола серую папку. — Если понадоблюсь, звони мне домой. Мы сейчас же поедем с Сиротой ко мне. Поняла?

Верочка кивнула и, не поворачивая головы, попросила:

— Присядь на минутку.

Я сел и положил папку на колени.

— Скажи, Павел, только честно: ты ничего от меня не скрываешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь, как мы жили. Георгий тебе наверняка обо всем рассказывал. Всякое было, особенно когда жива была мама. Но после того, как она умерла, у нас почти не было ссор. Он делал свое дело, я — свое. Мы друг другу не мешали, и, честно говоря, если нас что и связывало, так это наш сын. Но между нами не было такого, что могло бы... что заставило бы его... Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать.

Я понял, что она хотела от меня услышать, и постарался успокоить ее.

Инвентаризационный акт

2013-03-12T02:19:00.002+02:00

Инвентаризационный акт

Это был какой-то казенный инвентаризационный акт, составленный знающим свое дело канцеляристом. И тогда мне пришла в голову мысль: а ведь так мог написать перед лицом смерти человек, лишь глубоко презирающий эту жизнь и потому не удостоивший ее даже последним "прости". Но тут я вспомнил характер Гурова и то, как бесновался он в "Арагви" с толстой золотозубой армянкой, и сразу же отбросил свою дикую мысль — и как только она могла прийти мне в голову!

Среди прочих пунктов были и такие: "15. Передать, не вскрывая, рукопись моей книги, лежащую на письменном столе, Павлу Боброву, наказав читать ему после моих похорон. 16. Будет звонить Иван Сирота, объявить ему, что я умер, и встретиться со мной, ежели пожелает, он может на похоронах. Там мы с ним и помолчим, ибо сказать нам друг другу нечего".

Я отложил этот странный лист в сторону.

— Что же все-таки случилось?

Вера посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Я хотела спросить об этом у тебя. Ты же провел с ним вчера весь вечер. Может, ты что-нибудь заметил.

Я пожал плечами. Кроме последнего "прощай", на которое я тогда и внимания-то не обратил, ничто не предвещало такого печального конца. И тогда я вспомнил разговор о Ванечке Сироте. Кажется, упоминание о поэте его слишком уж беспричинно возбудило. Я пододвинул к себе лист и снова перечитал пункт 16-й: "Там мы с ним и помолчим, ибо сказать нам друг другу нечего".

Услужливая память мигом перенесла меня в тот, сорокалетней давности вечер, который почему-то никак не

(ахотел вспомнить Гуров, и я почувствовал запах некой тайны. Даже не тайны, а скорее всего — обстоятельства, суть которого неуловимо ускользала от меня и никак не желала принять четкие формы, ясного композиционного кшершения. Не хватало каких-то звеньев в цепи моих размышлений, а без них, как ни крути, все мои логические построения рассыпались в прах. Здесь мог что-то прояснить только Сирота.

— А что Сирота — не звонил еще?

— Гуров предупредил вчера, еще днем, меня и Ваву, чтобы мы всегда отвечали этому Сироте, что хозяина нет дома.

— Вот как! — одно ускользающее звено я, кажется, нащупал. — Он не хотел с ним встречаться? Почему?

— Почему... — Вера отвернулась к окну. — Во-первых, он сказал, что этому Сироте наверняка негде ночевать, и он напросится к нам. А где у нас? Сам видишь...

— Я бы взял его к себе. Ну, а во-вторых?

— А во-вторых, Гуров сказал, что никогда не имел ничего общего с этим Сиротой и давно успел забыть его, и что вообще... — Вера замолчала и дернула плечом.

— Что — вообще?

— Что он почти не был с ним знаком.

Вот это уже была новость! Ах, Гуров, Гуров, грешно и гать на пороге смерти. Теперь я был уже почти уверен, что н ту минуту, когда он только услышал голос Ванечки, душу •го постигло некое смятение, и смятение это оказалось «голь великим, что исход был уже неотвратим.

Значит, нужно было во что бы то ни стало встретиться « <' иротой. И я решил ждать его звонка хотя бы до второго пришествия, памятуя ту мудрость, что живые закрывают I и па мертвым, а мертвые открывают глаза живым.

— На этот раз, — сказал я Верочке, — нужно исполнить последнюю волю покойного: объявить Сироте о смерти I урова и пригласить на похороны. Если тебе это почему-ГО неприятно, я возьму все на себя.

Верочка опять нервно дернула плечом (наверняка у Кого-то перехватила этот изящный жест) и капризно надула губы.

— Это твое дело... Может, вспомните, как вместе по» Гт(>ам бегали.

— Вера! Нельзя же сейчас...

— Что нельзя? — Верочку прорвало, как соломенную плотину. — Ты думаешь, я не знаю, чего это Он побоялся пригласить его домой? Как бы ваш Сирота не проговорился, как бы не стал вспоминать годы молодости! Гуров даже позеленел, когда услышал его голос.

Я поднялся.

— Вера, опомнись! О чем ты говоришь? Ведь его тело еще не остыло...

Кажется, до нее дошло. Она испуганно посмотрела на меня и, закрыв лицо ладонями, затряслась в беззвучном плаче.

Тихо шумел на слабом огне чайник. В соседней комнате резко скрипнул пружинами диван — Вава нервничал. Я заварил чай, разлил по чашкам.

— Выпей, успокойся.

Верочка вытерла ладонью мокрое от слез лицо и судорожно вздохнула.

— Извини, нервы не в порядке. Я молча кивнул и сел.

— Надо дать некролог в "Вечерку".

— Ты займешься этим?

— Хорошо. И вообще подумай, чем я могу тебе сейчас помочь.

— Спасибо. Я подумаю. Может, посмотришь его бумаги?

— Обязательно. Потом.

Я попросил разрешения и закурил, бросив пачку "Явы" на стол. Верочка взяла пачку и дрожащими пальцами вытащила сигарету.

— Разреши?

При Гурове Верочка никогда не курила. Он и понятия не имел, что она курит. Я поднес ей зажженную спичку. Затянувшись, она прикрыла кухонную дверь и отошла к окну.

— Не хочу, чтобы Вава видел, — пояснила она и, отбросив руку с сигаретой за подоконник, глубоко вздохнула. — В последнее время Георгий очень много писал. Днем он закрывался в нашей комнате, а когда мы с Вавой ложились спать, переходил сюда, на кухню. Он и сегодня ночью писал.

— Он не говорил, о чем пишет?

— Нет. Да я никогда и не спрашивала его. Это было его личным делом.

Что верно, то верно, — в семье это всегда было его личным делом. Гуров как-то пожаловался мне, что жена даже не читает его публикаций. И как я почувствовал, это глубоко ранило его честолюбие. Но больше всего его возмущало то, что проявляя полнейшее безразличие к его журналистскому труду, Верочка никогда не скрывала свою {аинтересованность в его гонорарах. "Но это же безнравственно, — говорил он мне. — Идеи, которые я рождаю, переводить в деньги, совершенно не интересуясь самими идеями!" Я напомнил ему, что всякая воплощенная идея становится материальной силой, и Верочке можно лишь позавидовать, что она дошла до этой глубокой философ-с кой мысли своим умом, интуитивно. К тому же, упрекнул и его, он ведь тоже не интересуется, почему Верочка нырвала, скажем, у сантехника Иванова не резец, а коренной зуб. И обвинил его в эгоизме. Гуров был так возмущен моими рассуждениями, что даже не нашелся, что ответить.

Конечно, сравнивать блестящую идею с гнилым зубом, может быть, и рискованно, однако как еще на все это посмотреть. Всякая ныне блестящая идея тоже ведь не тстрахована от разрушительного действия кариеса, и как к- потом ни латай пломбами из желания сохранить благопристойную оболочку, придет время, и не миновать ей щипцов доктора-реалиста. Так что напрасно Гуров обиделся, недодумал тогда мою мысль. Но этим самым он как раз лишний раз и доказал, как мирская суета не дает человеку крылья, чтобы воспарить духом.

Гуров давно говорил мне, что пишет нечто эпохальное. Да и кто тогда из пишущих был согласен на меньшее! И ) ксь человек не соразмеряет свои силы со своими возможностями и пытается откусить больше, чем может проглотить. Даешь эпопею! Нет, не напрасно прозвали > I и плотные косяки эпопей "опупеями", а их творцов — "опупейщиками".

I уров не годился даже в "опупейщики", он был обыч-Ным добропорядочным "засрабом" — заслуженным ра-|».шиком культуры. Звание, конечно, не совсем благо-

звучное, да ведь и дается-то оно не за заслуги в облагораживании общества, аза количество протертых штанов, так что ничего особенного и необычного в этом нет. Как зайца учат выбивать дробь на барабане, так и журналист-газетчик с годами набивает себе руку. У него появляются свои штампы: штампы-идеи, штампы-мысли, штампы-фразы, которые, впрочем, в совокупности называются уже стилем, а человек, усвоивший его, позволяет, величать себя мэтром.

УТОПИЙ ЕВГРАФОВЫЙ

2013-03-12T01:58:00.002+02:00

УТОПИЙ ЕВГРАФОВЫЙ

Я почувствовал, что меня начинает грнзть нехорошая черная зависть. Черт побери, подумал я, дамьі мои, платить будем поровну, а слава ему одному? Так не пойдет!

Я извинился и вьішел из-за стола. Еще не зная, что предпринять для поднятия своего престижа, я прошел к гардеробной и тут заметил необьічайное, какое-то сдер-жанное оживление. Суетился и бессмьісленно взмахивал руками дежурньїй, пьгхтел с налитой кровью шеей, вечно подшофе, бьівший адмирал, а ньіне главннй администра-тор Дома, по углам перешептнвались девицьі, глядя блес-тящими глазами туда, ще мелькали услужливьіе руки гардеробщика дяди Васи. Я подошел поближе и увидел окруженную поклонниками и поклонницами високую стройную фигуру молодого человекав черном костюме, с гладко зачесанннми назад темними волосами и низко подбритьіми висками. Боже мой! Зто бьш сам Тимур — ярко вспьіхнувшая в прошлом году звезда зстрадн, вспнх-нувшая и покорившая всех, предмет зависти и поклоне-ния. Такого подарка судьбьі я даже не ожидал. Решение созрело мгновенно.

Я решительно подошел к нему и, приложив ПО-БОСТОЧ-ному правую руку к сердцу, слегка поклонился. Зто его, кажется, не столько проняло, сколько удивило. Он при-поднял длиннне чернне брови и вопросительно посмот-рел на меня.

— Извините, Тимур. Можно вас на два слова? Тимур бьіл потомствснним интеллигентом и потому

обрушившаяся на нею вдруг шумная слава не вскружила ему голову. И он бьш необнчайно доверчив, чем я (до сих пор проклинаю себя!) подло и воспользовался.

— Послушайте, Тимур... — я, негодяй, даже имел на-глость помяться, изображая смущение. — Вопрос жизни и смерти... Никогда не думал, что могу еще так влюбиться: в мои-то годи! А она, — я горестно всплеснул руками и повесил голову. — Она не обращает на меня никакого виймання!..

Тимур, кажется, забеспокоился.

— Да, но чем же я-то могу вам помочь?

— О! — воскликнул я. — Вьі-то как раз и можете! Ви ведь йдете в ресторан?

— Да.

— ВИ будете проходить мимо нашего столика — сразу слева от двери, — и только скажите мне: "Здравствуй, Паша". Ви даже не представляєте себе, как зто поднимет меня в ее глазах. Ви же знаєте — женщиньї! А вам зто ничего не стоит. Тимур засмеялся.

— Значит, "здравствуй, Паша"?

— "Здравствуй, Паша" — и все!

Я увидел, что Тимуру понравилась зта маленькая хит-рость. Он, уже не сдерживаясь, рассмеялся грудним заразительним смехом, а я чуть ли не бегом вернулся на своє место.

— От кого ти бежал? — спросил меня Гуров. Я устало махнул рукой.

— Да ну его! Тимур Гаджибеков пришел, негде от него даже спрятаться...

Наши подружки переглянулись, и Цещшия недоверчи-во спросила:

— Ви сказали, Тимур Гаджибеков?

— Ну да! А что, собственно, случилось?

И в зто время вошел Тимур. За ближними столиками перестали жевать и застили с раскрнтьши ртами: телеви-зионное диво узнавали сразу. Тимур повернулся к нашему столику и поднял руку.

— Здравствуй, Паша! — сказал он и широко улнбнулся. Я поморщился, словно от зубной боли, и застонал:

— О Господи! Как же ти мне надоел...

Улнбка медленно сползла с лица Тимура. Он побледнел и будто окаменел весь. Все произошло так бистро и неожиданно, что никто ничего толком и понять не успел. Подоспевшие поклонники подхватили его под руки, и вся компания скрилась за дверью закритого зала — только для важних чинов.

Тамбовские подружки смотрели на меня во все глаза: сели я позволил такое с их кумиром!.. Не знаю, что они думали о бо мне, но мне вдруг стало так гадко, так противно за самого себя, что я готов бьш провалиться сквозь землю. Потом подходили и отходили еще какие-то люди, Гуров приветствовал их, назнвал любопьггной Це-цилии имена известньгх писателей, актеров, бардов, и та только тихо млела: "Неужели?", "Что вн говорите!", "А на зкране он совсем другой..."

— И в жизни все люди другие, — глубокомьісленно вздохнул Гуров, понимая, что теперь-то уж ему меня никак не перещеголять.

Понимали зто и наши дамьі. Зто ведь надо — встретиться лином клицус самим Тимуром Гаджибековьім! Расскажи кому в Тамбове, разве поверят? Да никогда в жизни! А зтот Павел бегает от нею, как от навязчивой собачонки. Конечно, что им, зтим журналистам, какой-то там домо-рощенньїй зстрадник, когда специально для них в зтих европах и америках поют в посольствах здитьі пиаф и ирмьі сумак — при розовом свете и на фоне голубого бархата. Наблюдая за подружками, я бьіл абсолютно уве-рен, что именно так они и думают. (Потом моя догадка, к сожалению, подтвердится.) Ох, уж зтот наш отечествен-ньгй кинематограф!

А я клял себя на чем свет стоит — так оскорбить простодушное доверие, употребить во зло сделанное тебе добро! Опять заигрался, никаких тормозов... О том, чтобьі пойти сейчас к Тимуру и извиниться, не могло бьггь и речи. Надо дать ему остьггь. В конце концов, решил я, если он сразу прикял мою шутку, то не может не оценить и ее изящное завершение. Он человек умньїй, тонкий — еще и сам посмеется. Во всяком случае, пошлю ему попозже записочку.

Немного успокоив свою нечистую совесть, я велел Гурову ловить, пока не поздно, Яшу.

Официант Яша бьіл достопримечательностью Дома. И бьіло ему в ту пору уже около восьмидесяти. По-юношески стройннй, изящньїй, с короткой стрижкой совершенно бельгх, тщательно уложенньгх на косой пробор волос и с бледно-голубьіми умньїми глазами, он вполне мог бьі играть в каком-нибудь фильме английского аристократа, а не суетиться между столиками и мраморньїми колонна-ми. Говорили, что Яша в молодше годьі прошел школу в знаменитом петербургском ресторане Николая Палкина. Все может бьггь. Яша бьіл всеобщим любимцем, от него никогда не требовали сдачи (а некоторьіе даже брали у него взаймьі, чтобьі доехать до дома), и каждьій считал своим долгом незаметно поставить ему на служебньїй столик рюмочку, стопочку, лафитничек: "Яша, не побрезгайте..." И Яша не брезговал, хотя всегда как бьі смущался: "Ах, на работе, знаєте ли..."

Но когда зал наполнялся тяжельїм шмелиньїм гулом и за сизьіми клубами табачного дьіма уже смутно просмат-ривались мраморньїе колонньї, начинали раздаваться от-дельньїе голоса:

— Старики, у кого мой ромштекс?

— Идите сюда! — откликались из-за дьгмной завесн. — А, зто тьі, Вася? А моя суворовская, случайно, не у тебя?

— У меня суворовская, — раздавалось с другого кон-ца. — А кому Яша поставил мои шампиньончики?

Яшу зто не смущало, как, собственно, не смущало и "стариков". Даже напротив: вдруг обнаруживались друзья, которьіх долго не видел, завязьівались новьіе (и нужньїе!) знакомства — шло братание.

С нашей поджаркой Яша не заблудился. Во-первьгх, зто трудно бьіло сделать — мьі сидели у самой двери, мимо не пройдешь, а во-вторьгх, фирменное блюдо стоило дорого и потому заказов бьіло на счет. Когда словно живьіе (на горячей плитке!), шкворчащие и шипящие на раскален-ной сковороде розовьіе куски мяса, окутанньїе клубами пара, вносили в зал, наступала тишина. Зто бьіло как священнодейетвие.

2013-03-11T03:27:00.001+02:00

КОНСТАНТИН ЕВГРАФОВ

теряла рассудок. Конечно, Жорка до дома не доехал, и зта доморощенная Медея решила таким оригинальньїм способом узнать, не у меня ли ночует ее супруг. Тьфу, черт, ведь она ясно сказала, что дома он ночевал!

Вчерашний вечер мм провели с Гуровьім в "Арагви". Из-за стола поднялись поздно, когда в ресторане стоял дьш коромислом и национальньїй оркестр, усиленньїй могучими динамиками, гремел так, что дрожали фужерн на столе. Ми ВИШЛИ на почти безлюдную улицу Горького и никак не могли отдьшіаться. "Как ти?" — спросил я. Задумавшийся Гуров вскинул голову и внимательно по-смотрел мне в глаза, будто я заподозрил его в чем-то: "Хорошо, а что?" — "Ничего, — сказал я ему, — зкачит, доедєшь один, А мне, честно говоря, ночние круизи ни к чему".

Я остановил такси, посад ил Гурова и еще раз попнтался утолить своє любопитство: "И все-таки, в честь чего такие торжества? Не томи, Жора, а то ведь я не усну". Гуров повернул ко мне бледное в свете уличних фонарей лицо и проговорил совершенно трезво, без улнбки: "А все ато ради того, чтобьі сказать тебе: прощай, Паша". — "Прощай, Жора. Спасибо, все било хорошо".

Мне торопиться бьіло некуда, и я решил прогуляться до Сретенки пешком.

— Алло, алло, — звала трубка. — Тьі меня сльїшишь, Павел?

— Сльшіу, хорошо сльїшу. Как зто случилось?

— Тьі не мог бн приехать?

— Ну, конечно! А все-таки, как зто случилось?

— Когда все уснули, он закрьілся в туалете. Вава сорвал дверь, когда бьшо уже поздно... Ведь вьі вчера бьши вместе? Он говорил мне...

— Вместе, — кивнул я, будто бьіВера могла меня видеть.— Сейчас приеду. И пожалуйста, успокойся, — добавил я уже больше из приличия, чем от необходимости успокоить ее. Как я заметил по тону ее голоса, поговорив со мной, она пришла в себя и теперь, видно, смирилась с тем, что произошло и что теперь не бьшо возможности изменить.

Я положил трубку и посмотрел на окно. Уже почти совсем рассвело, и я мог хорошо различить на картине, висящей на противоположной стене, бельїй треугольник паруса на гребне пенящейся волньї. И только теперь до меня дошел смьісл зтого предрассветного разговора, я Наконец понял, что произошло, и стал проваливаться в темную пустоту. Так бьівает, когда смертельная опасность настигает тебя, проносится мимо, и тьі не успеваешь напугаться, и лишь потом подкашиваются ноги, и во рту становится сухо. Все зто настолько нереально, что я, как в бреду, протянул руку и осторожно нащупал телефонную трубку. Она еще хранила тепло моей ладони. Конечно же, зто бнл не сон. Боясь пошевелиться, чтобьі не растерять слова, которьіе мне говорила Вера, я закрьш глаза и стал прокручивать в памяти вчерашний вечер.

Он позвонил мне вчера во второй половине дня и спросил, чем я буду занят вечером. Дел у меня никаких не бьшо, и я поинтересовался, не собирается ли он пригла-сить меня в ресторан. Кажется, Гуров даже икнул от неожиданности.

— Тьі неинтересньїйчеловек, Пашка, — проворчал он. — Тьі не можешь даже самому себе сделать сюрприз. Я действительно приглашаю тебя в "Арагви". Понимаешь, Бобер, у журналиста вдруг появились лишние деньги.

— Лишние? — спросил я.

— Ну да! Лишние — зто когда о них не знает жена. Такое случается, хотя и очень редко. Можно сказать, исторический случай. Но дело даже не в зтом: в кои-то пеки раз, Паша, хочется почувствовать себя человеком.

Тут я спорить не стал: где ж еще и почувствовать себя человеком, как не в "Арагви"! Гуров велел бьіть к семнад-цати ноль-ноль в вьіглаженньїх штанах и при галстуке. Я сказал, что сейчас, напротив, можно ходить в ресторанн и театрьі в мятьгх штанах и трикотажньгх свитерах.

— Трепло, — буркнул Гуров и повесил трубку.

В семнадцать ноль-ноль мьі встретились у "Арагви". Крспко сбитьій швейцар, заметав Гурова через застеклен-11 v ю дверь, на которой висела табличка " Мест нет", вьішел ему навстречу и, едерживая крутой спиной нетерпеливую пчередь страждущих, пропустил нас, и мн, не испьггавая никаких неудобств, оказались в гардеробной.

— Послушай, — не вьщержал я, — у тебя здесь открьгг . чет? Мне кажется, мн могли бн пройти сюда и в трусах, а?

— Могли бн, — согласился Гуров, — только не принято. Он взял меня под руку и повел по лєстнице, устланной

красньїм ковром, вниз. А когда к нам подошел импозант-нмй метрдотель с приклеенной ульїбкой и проводил в уютньїй уголок за отдельньїй столик (на две персони!), я уже ничему не удивлялся и действительно почувствовал себя персоНой.

— Здесь вам будет удобно, — сказал метр и отошел, пожелав нам приятно провести вечер.

И тотчас, повинуясь его неуловимому знаку, поданному мимоходом, у столика, как из-под земли, вьірос обаятель-нейший белозубьій красавец. Таких я видел только на раскрашеиньїх картинках, которьіе в первне послевоен-ньіе годм на железньгх дорогах южного направлення суетливо продавали по вагонам невзрачньїе субьектьі, почему-то всегда притворявшиеся глухонемьіми. "Люби меня, как я тебя!" — так било написано под портретами красавцев.

И БОТ теперь зтот "люби меня, как я тебя!", словно сошедший с достопамятной открьггки, ослепительно ульї-баясь, готов бьіл, кажется, стоять перед нами вечность, лишь бьі только мьі без суетьі и легкомьісленной поспеш-ности вьібрали то, что изволим кушать. И подсказки его как бьі вовсе и не бьіли подсказками (разве он осмелится советовать таким уважаемьім гостям!), зто бьіли идеи, так сказать, импульсьі, дающие стратегическое направление нашим умам, не более того.

— "Наполеон"? — переспросил он снисходительно, однако ж не настолько, чтобьі смутить нас нашим невеже-ством. — Могу предложить "Двин".

— А... — хотел бьіло вклиниться я, вспомнив, что в последний раз пивал зтот коньяк лет зтак тридцать назад и с тех пор о нем не било ни слуху ни духу, но Гуров больно наступил мне на ногу, и я только молча кивнул. — Нуда... Конечно, — и больше уж не пьітался лезть в калашньїй ряд.

Теперь я только надеялся с несвойственной мне мсти-тельностью усльїшать из уст красавца такие родньїе и привьічньїе моєму слуху вираження, как "нету", "кончи-лось", "не держим" и все, конечно, "с сожалением", "к огорчению", "увьі", чтобьі хоть чем-то смутить зтого невозмутимого и самоуверенного пижона. Но "увьі" сказал я мьісленно сам себе, потому что здесь, судя по всему, ничего не кончалось и все держали.

— Что будем курить? — спросил меня Гуров, когда заказ, кажется, бьіл уже принят.

И тогда я не сдержался и вьшалил:

— Только "Герцеговину Флор"! Иначе я ухожу. Красавец блеснул ослепительной ульїбкой и изящньїм

движением вьінул кончиками пальцев из кармана своєю безукоризненного голубого пиджака роскошную пачку "Герцеговини Флор". Я бьіл сражен.

— Ничего не забьіли? — и опять белоснежная улнбка.

— Благодарим вас, — кивнул Гуров. — Если что вспом-ним, скажем.

Красавец, как-то грациозно изогнувшись, будто боялся в развороте удариться о невидимую притолоку, повернул-ся и показал нам спину.

— Вот! — обрадовался я. — Наконец все же виперла из него хамская сущность!

— Ти о чем?

— Мне рассказнвали, в Английском клубе, знаешь, там, ще сейчас музей Революции, так вот в Английском клубе гарсони отходили от стола задом. А зтот?

— Но ти же не в Английском клубе, — Гуров засопел и, кажется, серьезно обиделся. — А вообще-то, если б ти не бнл моим гостем, я назвал би тебя свиньей. Но я зтого не сделаю, потому что я воспитанньш человек.

— А что же я?

— Если ти сейчас же одумаешься и извинишься за своє свинство, то тоже будет воспитанньш.

Видно, я действительно слишком рагнгрался.

— Извини, друг мой Жора, честное слово, я нечаянно, — я дотянулся до его руки, лежащей на столе, и нежно-нсжно погладил длинньїе тонкие пальцн. — Я так думаю, ■по зто нервное. Но истерики не будет — я одержу себя, поверь.

— Паяц, — буркнул Гуров, все еще продолжая сердить-я, — но я уже видел, что моє извинение вполне удовле-

орило его.

Да и не мог Гуров на меня долго сердиться — слишком хорошо ми знали друг друга, чтобн обращать внимание на всякне пустяки. А как ему бьшо не обидеться, если он вьікладьівался, как мог, а зтот гарсон только что нос мне салфеткой не вьггер, да и то потому, что я не попросил его об зтом. И вместо благодарности — хамство! Переиграл немного, сознаюсь. Однако...

ничего не буду трогать.

2011-12-30T21:46:00.000+02:00

Верочка вздохнула:

— Пусть осмотрится. Куда ему торопиться.

И Верочка с благодарностью приняла эту поддержку.

— Тебя.

— Меня?

Верочка отвела глаза.

— Подойди ты... Это Сирота.

Я выскочил в прихожую и схватил трубку.

— Алло! Ванечка?

— Я, Жора, — Сирота замолчал: мой голос с голосом Гурова спутать никак нельзя. — Это ты, Георгий?

— Ваня, дорогой, ты не узнал меня? — я, кажется, видел, как Сирота морщит лоб, напрягая свою память, и не стал его мучить. —Бобер говорит, Пашка!

— Бо-бер!.. — послышался какой-то стук, щелчок, и только после этого Ванечка заговорил снова. — Извини,

Вы же знаете — женщины!

2011-12-29T12:57:00.000+02:00

— меня в ее глазах. Вы же знаете — женщины! А вам это ничего не стоит. Тимур засмеялся.

— Значит, "здравствуй, Паша"?

— "Здравствуй, Паша" — и все!

Я увидел, что Тимуру понравилась эта маленькая хитрость. Он, уже не сдерживаясь, рассмеялся грудным заразительным смехом, а я чуть ли не бегом вернулся на свое место.

— От кого ты бежал? — спросил меня Гуров. Я устало махнул рукой.

— Да ну его! Тимур Гаджибеков пришел, негде от него даже спрятаться...

Наши подружки переглянулись, и Цецилия недоверчиво спросила:

— Вы сказали, Тимур Гаджибеков?

— Ну да! А что, собственно, случилось?

И в это время вошел Тимур. За ближними столиками перестали жевать и застыли с раскрытыми ртами: телевизионное диво узнавали сразу. Тимур повернулся к нашему столику и поднял руку.

— Здравствуй, Паша! — сказал он и широко улыбнулся. Я поморщился, словно от зубной боли, и застонал:

— О Господи! Как же ты мне надоел...

Улыбка медленно сползла с лица Тимура. Он побледнел и будто окаменел весь. Все произошло так быстро и неожиданно, что никто ничего толком и понять не успел. Подоспевшие поклонники подхватили его под руки, и вся компания скрылась за дверью закрытого зала — только для важных чинов.

Тамбовские подружки смотрели на меня во все глаза: если я позволил такое с их кумиром!.. Не знаю, что они думали обо мне, но мне вдруг стало так гадко, так противно за самого себя, что я готов был провалиться сквозь землю. Потом подходили и отходили еще какие-то люди, Гуров приветствовал их, называл любопытной Цецилии имена известных писателей, актеров, бардов, и та только тихо млела: "Неужели?", "Что вы говорите!", "А на экране он совсем другой..."

— И в жизни все люди другие, — глубокомысленно вздохнул Гуров, понимая, что теперь-то уж ему меня никак не перещеголять.

Понимали это и наши дамы. Это ведь надо — встретиться лицом к лицу с самим Тимуром Гаджибековым! Расскажи кому в Тамбове, разве поверят? Да никогда в жизни! А этот Павел бегает от него, как от навязчивой собачонки. Конечно, что им, этим журналистам, какой-то там доморощенный эстрадник, когда специально для них в этих европах и америках поют в посольствах эдиты пиаф и ирмы сумак — при розовом свете и на фоне голубого бархата. Наблюдая за подружками, я был абсолютно уверен, что именно так они и думают. (Потом моя догадка, к сожалению, подтвердится.) Ох, уж этот наш отечественный кинематограф!

А я клял себя на чем свет стоит — так оскорбить простодушное доверие, употребить во зло сделанное тебе добро! Опять заигрался, никаких тормозов... О том, чтобы пойти сейчас к Тимуру и извиниться, не могло быть и речи. Надо дать ему остыть. В конце концов, решил я, если он сразу принял мою шутку, то не может не оценить и ее изящное завершение. Он человек умный, тонкий — еще и сам посмеется. Во всяком случае, пошлю ему попозже записочку.

Немного успокоив свою нечистую совесть, я велел Гурову ловить, пока не поздно, Яшу.

Официант Яша был достопримечательностью Дома. И было ему в ту пору уже около восьмидесяти. По-юношески стройный, изящный, с короткой стрижкой совершенно белых, тщательно уложенных на косой пробор волос и с бледно-голубыми умными глазами, он вполне мог бы играть в каком-нибудь фильме английского аристократа, а не суетиться между столиками и мраморными колоннами. Говорили, что Яша в молодые годы прошел школу в знаменитом петербургском ресторане Николая Палкина Все может быть. Яша был всеобщим любимцем, от него никогда не требовали сдачи (а некоторые даже брали у него взаймы, чтобы доехать до дома), и каждый считал своим долгом незаметно поставить ему на служебный столик рюмочку, стопочку, лафитничек: "Яша, не побрезгайте..." И Яша не брезговал, хотя всегда как бы смущался: "Ах, на работе, знаете ли..."

Но когда зал наполнялся тяжелым шмелиным гулом и за сизыми клубами табачного дыма уже смутно просматривались мраморные колонны, начинали раздаваться отдельные голоса:

— Старики, у кого мой ромштекс?

— Идите сюда! — откликались из-за дымной завесы. — А, это ты, Вася? А моя суворовская, случайно, не у тебя?

— У меня суворовская, — раздавалось с другого конца. — А кому Яша поставил мои шампиньончики?

Яшу это не смущало, как, собственно, не смущало и "стариков". Даже напротив: вдруг обнаруживались друзья, которых долго не видел, завязывались новые (и нужные!) знакомства — шло братание.

С нашей поджаркой Яша не заблудился. Во-первых, это трудно было сделать — мы сидели у самой двери, мимо не пройдешь, а во-вторых, фирменное блюдо стоило дорого и потому заказов было на счет. Когда словно живые (на горячей плитке!), шкворчащие и шипящие на раскаленной сковороде розовые куски мяса, окутанные клубами пара, вносили в зал, наступала тишина. Это было как священнодействие. И все оглядывались на звук: кто гуляет? И не завидовали — журналистская жизнь переменчива: "сегодня ты, а завтра я!"

Дамы наши никуда не торопились, и я сделал вывод, что им здесь понравилось, так понравилось, что они даже забыли о своем нынешнем положении. Однако надо было закругляться.

Жорка до дома не доехал

2011-12-29T02:20:00.000+02:00

теряла рассудок. Конечно, Жорка до дома не доехал, и эта доморощенная Медея решила таким оригинальным способом узнать, не у меня ли ночует ее супруг. Тьфу, черт, ведь она ясно сказала, что дома он ночевал!

Вчерашний вечер мы провели с Гуровым в "Арагви". Из-за стола поднялись поздно, когда в ресторане стоял дым коромыслом и национальный оркестр, усиленный могучими динамиками, гремел так, что дрожали фужеры на столе. Мы вышли на почти безлюдную улицу Горького и никак не могли отдышаться. "Как ты?" — спросил я. Задумавшийся Гуров вскинул голову и внимательно посмотрел мне в глаза, будто я заподозрил его в чем-то: "Хорошо, а что?" — "Ничего, — сказал я ему, — значит, доедешь один. А мне, честно говоря, ночные круизы ни к чему".

Я остановил такси, посадил Гурова и еще раз попытался утолить свое любопытство: "И все-таки, в честь чего такие торжества? Не томи, Жора, а то ведь я не усну". Гуров повернул ко мне бледное в свете уличных фонарей лицо и проговорил совершенно трезво, без улыбки: "А все это ради того, чтобы сказать тебе: прощай, Паша". — "Прощай, Жора. Спасибо, все было хорошо".

Мне торопиться было некуда, и я решил прогуляться до Сретенки пешком.

— Алло, алло, — звала трубка. — Ты меня слышишь, Павел?

— Слышу, хорошо слышу. Как это случилось?

— Ты не мог бы приехать?

— Ну, конечно! А все-таки, как это случилось?

— Когда все уснули, он закрылся в туалете. Вава сорвал дверь, когда было уже поздно... Ведь вы вчера были вместе? Он говорил мне...

— Вместе, — кивнул я, будто бы Вера могла меня видеть. — Сейчас приеду. И пожалуйста, успокойся, — добавил я уже больше из приличия, чем от необходимости успокоить ее. Как я заметил по тону ее голоса, поговорив со мной, она пришла в себя и теперь, видно, смирилась с тем, что произошло и что теперь не было возможности изменить.

Я положил трубку и посмотрел на окно. Уже почти совсем рассвело, и я мог хорошо различить на картине, висящей на противоположной стене, белый треугольник паруса на гребне пенящейся волны. И только теперь до меня дошел смысл этого предрассветного разговора, я наконец понял, что произошло, и стал проваливаться в темную пустоту. Так бывает, когда смертельная опасность настигает тебя, проносится мимо, и ты не успеваешь напугаться, и лишь потом подкашиваются ноги, и во рту становится сухо. Все это настолько нереально, что я, как в бреду, протянул руку и осторожно нащупал телефонную трубку. Она еще хранила тепло моей ладони. Конечно же, это был не сон. Боясь пошевелиться, чтобы не растерять слова, которые мне говорила Вера, я закрыл глаза и стал прокручивать в памяти вчерашний вечер.

Техническое обслуживание и монтаж систем пожарной сигнализации

2011-10-14T20:16:00.000+03:00

Глава первая

Когда меня срочно, в какой-то дикой спешке выволокли из одной подмосковной зоны (век бы ее не вспоминать!) и привезли в изолятор временного содержания на Петровку, 38, я ничего не мог сообразить. Но впереди была целая ночь, и никто не мешал мне мысленно разложить перед собой пасьянс и посмотреть, какими вариантами я располагаю.

Вариантов было немного. А если еще точнее — всего два. Конечно, кроме тех, о которых я мог просто не знать.

Итак, первое, о чем я подумал: погорел кто-то из наркомов, и теперь с моей помощью оперы хотят попытаться восстановить какую-то связь, которая где-то оборвалась. Я сказал — наркомов, но не нужно путать их со сталинскими народными комиссарами. Это совсем из другой оперы. Наши наркомы — не Дзержинские и не Микояны. Просто крупные поставщики наркотиков.

Три года назад я сам был авторитетным наркомом. Может быть, на посту народного комиссара в сталинском правительстве моя фамилия и показалась бы кому-нибудь слишком легкомысленной — Водовозов. Но в своих кругах меня больше знали по кликухе, которая очень даже звучала — Леха Резаный. Эта кликуха на морде у меня была написана бритвой — от уха до подбородка. Я тогда увернулся и ни глаза, ни шею, как баран, не подставил. Но зато тот, кто решил так неумно пошалить, даже не успел попросить у меня извинения. Пусть земля ему будет пухом, а я на него зла не держу...

Да и за что я на него должен обижаться? Он ведь всего-навсегда хотел, чтобы было как можно лучше — для него, конечно. Он, щенок, наверное, думал, что имеет больше прав на пост наркома, чем я. А того, сопляк, не понял, что в нашем деле не бритвой махать, а головой соображать нужно. Я был профессионалом, меня знали все нужные люди, моему слову доверяли без расписок, и на мне было столько завязано, что топором не разрубить, а он, лох сиволапый, хотел от меня бритвой отмахнуться. Идиот!

Ну, да Бог с ним! Я ведь сказал, что никакой обиды у меня на негр нет — каждому свое. А придет время, я еще разберусь, по своей ли воле он попер на меня или кто его натравил. Просто из-за любопытства разберусь. А заодно и поинтересуюсь, кто мне тогда наркоту в сумку скинул, с которой меня и замели. Я его вычислю. Но это будет потом. А сейчас оперы вычислили меня. Видно, что-то у них не заладилось, случился какой-то прокол, и они решили, что я смогу помочь им залатать их прореху. Может, и так. В моей памяти сохранилось много чего такого, о чем очень хотелось бы знать господам-товарищам с Петровки, 38. Но не губошлеп же я, чтобы выложить им тогда все на блюдечке, а самому лапу сосать! Чтобы сохранить к себе какой-никакой интерес, нужно знать то, чего никто другой не знает. На выжатый лимон даже свинья не позарится.

И тут передо мной возник второй вариант, который был связан с первым, но сулил мне такое, о чем я мечтал все эти три долгих года: он сулил мне свободу! Если уж я так срочно понадобился операм, значит, предстоит что-то серьезное. Стало быть, они имеют во мне крайнюю нужду. И если я помогу им, они помогут мне. Они обещали это, когда я согласился сотрудничать с ними после отсидки. А отсидки мне было не миновать. По моей статье за ту наркоту, которую нашли у меня в сумке и о которой я понятия не имел, мне светило от шести до пятнадцати с конфискацией имущества.

Капитан пригласил меня на задушевную беседу, когда еще шло следствие, а впереди маячили суд и срок. Но капитан сразу предупредил, что никакого влияния с их стороны на суд не будет, и мне придется мотать тот срок, который изберут для меня народные избранники.

— Тогда на фига попу гармонь? — не понял я. — Если такой расклад, то проще отсидеть свой срок и выйти на волю свободным человеком.

— И как же вы после отсидки, — поинтересовался тогда капитан, — представляете себе эту свободу?

Глупейшего вопроса от вроде бы интеллигентного капитана я не ожидал. Помнится, я чуть не рассмеялся, но заставил себя сдержаться и популярно объяснил ему, что свобода — это право человека распоряжаться самим собой. Я так увлекся, что нарисовал перед симпатичным капитаном потрясающую картину своего будущего. В ней я нашел место и для своей любимой теяушки, с которой жил после смерти матери в одной квартире, и для обожаемой Жанны, с которой мы хотели связать свою судьбу на всю оставшуюся жизнь. Эти два человека были для меня самыми дорогими в этом мире. И я не жалел красок в своих фантазиях.

Капитан выслушал меня внимательно, и когда я закончил, грустно покачал головой, как учитель, которому ученик бойко, но совсем не по теме ответил урок.

— Все это прекрасно, — вздохнул он. — Я завидую вашей непосредственности. Но, увы! — добавил этот милый человек. — Сейчас к наркотикам относятся очень серьезно, и если вас размотают на полную катушку, — тут он для наглядности показал ладонью немного выше своей головы, — то вы выйдете на столь дорогую вам свободу около сорока лет от роду. Я, конечно, не сомневаюсь, что любовь вашей Жанны превозможет такую разлуку. Но вряд ли она выдержит новые испытания.

Яркая картина, нарисованная мной, сразу как-то потускнела, и я скорее механически, чем из любопытства, поинтересовался, о каких это "новых испытаниях" обмолвился капитан.

— Ну как же, — не стал он делать из этого тайны. — В Москве вас никто не пропишет, а загонят за сто первый километр от столицы. И будете вы там пасти коров или ухаживать за свиньями и медленно спиваться. И если Жанна, как декабристка, последует за вами... — капитан не договорил, да и договаривать было нечего, и неожиданно спросил: — А сколько лет сейчас вашей любимой тетушке?

Она была старшей сестрой матери, часто болела, и я понял, что до моей свободы ей не дотянуть. Так что, когда я выйду, мне и прописываться будет некуда. Этот симпатичный капитан будто вылил на меня ушат ледяной воды. И обижаться на него я не мог: он сказал правду. А я, не нюхавший еще запаха параши, уже размазывал сопли по бороде, размечтавшись о светлом будущем.

— Все ясно, — сказал капитан, так и не дождавшись от меня ответа, и спросил: — Теперь вы поняли, на фига попу гармонь?

Теперь я понял только одно: капитан дает мне шанс на надежду. И я, не раздумывая, ухватился за него. В те минуты мне было наплевать, как будет выглядеть мой поступок со стороны. Да это еще надо посмотреть, — с какой стороны!

Правоохранительные органы предлагали мне стать обычным секретным сотрудником или — сексотом, как называют в просторечии таких людей. И с их стороны я выглядел бы вполне законопослушным гражданином. А вот с точки зрения блатных... Потом уж я узнал, что в уголовном мире для сексотов существует более сотни прозвищ, среди которых "гад", "лярва" и "курва" еще не самые обидные.

Да если бы я и знал об этом раньше, то ни за что бы не изменил своего решения. Значит, я — гад, а тот, кто попер на меня с бритвой, крутой парень? Да никакой он не крутой, а самая гнусная падла, которая за драную "фран-клинку" мать родную зарежет. А тот, кто подсунул мне наркоту? Значит, киношный Жеглов — сволочь, потому что подкинул карманнику его же добычу. А как тогда назвать свою же сволоту, которая подкинула мне в сумку крэк? Да для такой мрази даже уголовники не придумали еще слово. Нет такого слова для дебилов, у которых вместо головы задница! Да пошли они все!..

Я так завелся тогда, что капитан внимательно посмотрел на мою резаную физиономию и забеспокоился.

— Что-нибудь не так? —и даже перегнулся ко мне через стол.

— Да нет, все так, — я успокоился, помолчал и, чтобы хотя бы пощупать эту надежду, осторожно спросил: — Капитан, если я буду вести себя хорошо... там, в зоне...

— Можете надеяться, — капитан сразу понял, что я хотел спросить, — можете надеяться на досрочное освовождение за хорошее поведение. И на прописку к своей тетушке, — добавил он.

Это меня вполне устраивало, и я, не раздумывая, принял предложение капитана.

Мне дали минимальный срок — шесть лет. Уж не знаю, приложил ли к этому руку капитан или нет, но для меня это уже был добрый знак. Конечно, я не надеялся, что через год-два получу свободу, хотя и вел себя тише воды, ниже травы. Но уж три-то года, думал я, кажется, вполне достаточно, чтобы обо мне вспомнили. И вот наконец-то все-таки вспомнили. Правда, и я сам давал о себе знать двумя ходатайствами о досрочном освобождении.

В эту ночь я так и не смог уснуть. Неужели свобода, о которой я мечтал эти три года, так близка? Я не хотел о ней думать, чтобы не спугнуть, не сглазить ее. Но ничего не мог поделать с собой.

То мне мерещилась тетушка, которую я оставил без помощи в самые трудные для нее дни, то маячила перед глазами Жанна. В последнее время она почему-то перестала писать мне, и это выводило меня из себя. Какие только мысли не приходили мне в башку! Она, как и я, тоже работала на Макса в его гадюшнике — барменшей. И мне это не нравилось. Я не успел ее вытащить оттуда и теперь твердо решил: если получу свободу, мы сразу же поженимся и начнем вести нормальный образ жизни. Я еще не знал — какой, но уж во всяком случае связываться с такой шелупонью, как Макс и его дружки, у меня больше не было никакого желания.

Только под утро я задремал, но меня тут же поднял вертухай и повел к следователю. Когда он привел меня в оперативную часть и я увидел своего капитана, правда, уже с погонами майора, ноги мои подкосились: теперь-то я уж был почти уверен, что баланды мне больше не хлебать. Я так растерялся, что ляпнул ни к селу, ни к городу:

— Поздравляю, товарищ майор!

Бывший капитан, по-моему, вообще не имел привычки удивляться, но тут он вскинул брови и как-то настороженно посмотрел на меня.

— С чем же это?

— С новым званием, гражданин майор-Майор слегка улыбнулся и показал мне рукой на стул.

— Садитесь, Алексей Яковлевич.

Господи, я уж и забыл, что меня именно так зовут, и когда вспомнил, послушно сел и преданными глазами уставился на человека, от которого, я был уверен, зависит вся моя дальнейшая судьба.

— Я уже привык к своему новому званию, — майор сел за стол и придвинул к себе какие-то бумаги. — Три года даже на свободе много значат, а в вашем положении они могут показаться вечностью. Не надоело? — он спросил об этом без всякой подковырки, вполне серьезно и даже, как мне показалось, с участием.

"Для тех же секретарш"

2011-05-06T16:42:00.000+03:00

И, наверно, для тех же секретарш стало бы настоящим открытием то, что их патрон владеет пятикомнатной квартирой в Пати — одном из престижных районов Рима.

В квартире этой в течение последнего полугода постоянно жила двадцатилетняя молдавская проститутка, которую Федюшкин вывез из Одессы. То, что он требовал от нее и что она беспрекословно исполняла, конечно, не поддается никакому описанию и может быть опубликовано лишь в специальных медицинских изданиях. Уж на что Нужкин считал себя небрезгливым, а и его чуть не стошнило, когда он просматривал тайную видеозапись некоторых утех...

— Послушайте, я вас где-то видел, — заявил Нужкин, энергично встряхивая поросшую жесткими рыжими волосами руку Федюшкина.

Склонив голову набок, первый заместитель министра снисходительно улыбнулся.

— Вряд ли. Я мало куда выбираюсь. И уж в Соединенных Штатах точно не был.

— Л я вас видел не в Штатах, — почти зло проговорил Нужкин. И щелкнул пальцами. — Вспомнил! Ну конечно же! Я вас видел в Риме. Вы потягивали мартини в летнем кафе на Пьяца Навона. В полном одиночестве. Кого-то ждали. Наконец, к вам подошла парочка: мужчина с очень симпатичной курчавой бородкой и прелестная сеньорита в белом платье. Я даже могу сказать, на какой машине вы все потом умчались. Это был темно-синий «опель-омега» 3000 8\У.

Мне кажется, если я поднапрягусь, то и номер этого лимузина вспомню. А? Как у меня память? Что скажете? Правда, потрясающая?

На Федюшкина было жалко смотреть. Он казался раздавленным...

— Так это были вы? — дожимал немилосердный Нужкин, неотрывно глядя на свою жертву.

Вместо ответа Федюшкин дрожащей рукой достал платок и стал вытирать им лицо, на котором вдруг обильно выступили крупные капли пота.

— У Валерия Сергеевича сегодня юбилей, — пришел, наконец, на помощь хозяину дома Гли-ваков, который с большим интересом наблюдал за этой сценой. — Шестьдесят лет!

— Славный малый! — Нужкин хлопнул по плечу сановника. — Только молчаливый. Но ничего, я думаю, отойдет помаленьку. — И снова хлопнул Федюшкина по плечу. — Подарок за мной!

Повернувшись, он наткнулся на изучающие взгляды банкира и его министра безопасности.

— Сергей Алексеевич Горинский, известный финансист, — подоспел Гливаков. — Илья Семенович Сидорчук, генерал КГБ в отставке.

— КГБ! Опять что-то замышляете, а? Признайтесь, Илья Семенович? — засмеялся Нужкин, заглядывая в глаза Старику.

— Да что вы! — добродушно отвечал тот. — Нес это уже в прошлом, — добавил он с легкой грустью, очень натурально. Возможно, ожидал, что Горинский возьмет инициативу в свои руки. Но финансист упорно молчал, разглядывая американца с неподдельным интересом.

— А как же тот паренек? — с откровенной усмешкой поинтересовался Нужкин.

— Какой паренек?

— Мне кажется, это был Никитин.

— Вы с ним знакомы?

— Знаком. Может быть, вы обратили внимание? Я очень общительный. Быстро схожусь с самыми разными людьми. А уж знакомлюсь еще быстрее.

Старик кашлянул.

— Да, надо сказать, это бросается в глаза, — заметил он.

Тогда ваше дело плохо...

2011-05-04T04:16:00.000+03:00

— Тогда ваше дело плохо, — сказал Никитин, — потому что этот контроль может осуществлять лишь Горинский. Лично. Система принципиально построена таким образом, что иначе она не работает...

С минуту Арсентьев обдумывал слова Никитина.

— Да разве? — произнес он с сомнением. — Мне кажется, достаточно выявить членов Консорциума.

— Вы глубоко заблуждаетесь! — покачал головой Никитин. — Представьте себе, что я, будучи, скажем, начальником шахты или директором завода, вхожу в Консорциум. И вам сей факт доподлинно известен...

— А для этого, между прочим, не нужно проводить никаких расследований, — подал голос Молодцов. — Дело втом, что Консорциум официально зарегистрирован. Так и называется: Общество содействия научно-техническому прогрессу "Консорциум". Что-то вроде бывшего ВОИР. Внешне все чрезвычайно благопристойно и невинно.

— Почему именно "Консорциум"? — недоуменно спросил Арсентьев.

Молодцов пожал плечами.

— Вряд ли вам кто точно скажет. Думаю, здесь сыграла свою роль склонность Горинского к самоиронии... Не исключено, что привлекла как бы респектабельность этого слова, обращенного к провинциальной публике.

— Вот видите! — подхватил Никитин. — И что вам даст знание того, что я член Консорциума? Прокурору настучите? Но у прокурора, даже если он никак не повязан, дел выше головы, и всякую бредятину он расследовать не станет. А вот вашей особой могут очень пристально заинтересоваться. В самом деле! Люди тихо-мирно живут, трудятся. А тут появляется некий субъект, делает какие-то странные заявления, пытается опорочить достойных руководителей... Указ президента о тридцати сутках, между прочим, никто не отменял. А в камере предварительного заключения, мой друг, может очень многое случиться.

Арсентьев усмехнулся.

— Вы очень красноречивы. И все же! Хотелось бы знать, на чем же строится подчинение в Консорциуме?

— А на чем строится подчинение в "коза но-стра"? — спросил Никитин. — Закон омерты.

— Но это все-таки не "коза ностра", — возразил Арсентьев.

— В том смысле, что много опаснее, — проговорил Никитин. — Думаю, что, если ваш интерес к Консорциуму в самое ближайшее время не пропадет, вам уж точно придется ходить на толчок с этой игрушкой. — Никитин кивнул на пистолет, который Арсентьев по-прежнему сжимал в руке. — Только, в отличие от меня, у вас не будет восемнадцати с половиной миллионов долларов.

Лицо у Арсентьева на мгновенье исказилось злобой.

— Их нет пока и у вас!

— Увы!

— И все-таки, на чем строится подчинени? — Арсентьев повернулся к Молодцову. — Хотя бы на этот вопрос вы мне можете ответить.

— Хотя бы... — усмехнулся Молодцов. — Хорошо, на этот вопрос я вам "хотя бы" отвечу. В основе всего лежит конкретика. У Сидорова одна, у Петрова другая и так далее.

— Какая конкретика? — не понял Арсентьев.

Огонек щелкнул пальцами...

2011-05-03T03:57:00.000+03:00

— В этом. — Огонек щелкнул пальцами, и Макс живо освободил от бумажной обертки портрет, купленный в галерее на Садовой. — Узнаете?

— Разумеется. Это Валентин Никитин. Одно время он работал вместе с дядей, потом они разошлись... Портрет написан по памяти.

— Этот человек, — помолчав, негромко произнес Огонек, — застрелил двух моих людей. Поверьте, не самых худших. И принял деятельное участие в моем расстреле... Не его вина, что я остался жив. Кроме того, он убил одну молодую прекрасную женщину, которая готова была со мной сотрудничать...

Нелли покачала головой.

— Это все ужасно, что вы говорите.

— Я повешу его портрет в своем кабинете. Буду смотреть... Размышлять... Может быть, кое-что пойму. Но я хочу, чтобы рядом висел и мой собственный портрет.

— Зачем?

Огонек сделал неопределенное движение и помолчал, прежде чем ответить.

— Мне кажется, я знаю себя, — произнес он со странной улыбкой. — Если вы угадаете то, что я знаю о себе, значит, вы и Никитина изобразили правдиво.

— Но это займет не так уж мало времени, — предупредила Нелли.

— Что мне время? Я почти отошел от дел. Буду приезжать к вам каждый день на один час. Устроит?

— Вполне.

— Стало быть, договорились.

Огонек встал и хотел уже прощаться, как дверь отворилась и в студию вошла девушка...

— Святые угодники! — пробормотал Огонек. — Я даже не знал, что бывают такие красивые...

Даже Макс, которого женские прелести всегда оставляли равнодушным, и тот кашлянул и сделал движение головой, словно ему вдруг стал тесен ворот рубашки.

Это была Марина Молодцова.

— У нас, оказывается, гости, — удивительно мелодичным голосом проговорила она, с улыбкой останавливаясь напротив мужчин.

— Господин Огонек и... — Нелли споткнулась.

— Просто Макс. — Макс неловко изобразил что-то вроде поклона.

— А я просто Марина. — И рассмеялась. — А вы, значит, ужасные и знаменитые разбойники?

— Но добрые внутри, — тем же шутливым тоном продолжил Макс.

— Как интересно! — Марина отступила и опустилась в одно из кресел, предложив жестом Огоньку и Максу тоже садиться. Оба послушно усе-НИОЬ на диван.

{насте, чего мне хочется больше всего? — продолжала Марина, озорно поблескивая своими прекрасными и необычными ярко-фиалковыми глазами. — Я мечтаю, господин Огонек, побывать у вас в гостях!

Огонек от неожиданности рассмеялся.

— Зачем? — поднял он брови.

Тогда я сплю!

2011-04-28T00:47:00.000+03:00

— Тогда я сплю, — проговорила Клаша, накрываясь одеялом с головой.

— Ну? Так-таки ничего не брезжит? — спросил незнакомец хозяина.

— Вы... — С озарившимся от догадки лицом Соломонов поднес руку ко лбу.

— Наконец-то! Только не надо никаких имен! — жестко предупредил незнакомец, и в руке у него тускло блеснул вороненый ствол пистолета с глушителем. — За имя вы получите пулю.

— Хорошо. — Соломонову было трудно оторвать взгляд от оружия. — Теперь я все понял... Это ведь вы подослали ко мне Клашу?

Громила вытащил изо рта сигарету и стряхнул пепел на пол.

— Клаша была вашей надеждой, — проговорил он. — Клаша, если хотите, это мое свидетельство перед Богом, что я не хотел вас убивать. Иначе я давно отправил бы вас на тот свет. Вам это понятно?

— Да, — с трудом разомкнул губы Соломонов.

— А так, я думал, — продолжал амбал, — старец вы многомудрый, сообразите, что от некоторых материй стоит держаться подальше. Думал и надеялся, что наш общий знакомый обойдет вас стороной.

— Нужкин... Боже мой! — Соломонов облизал пересохшие губы.

— Но нет... Увы и ах! Все мои надежды рухнули. И наш друг к вам пожаловал, и на просьбу его вы откликнулись... Теперь вот в Штаты собрались. Вы не оставили мне другого выбора. И я пришел сказать вам... прощайте!

— Нет, нет! Погодите! — умоляюще закричал Соломонов. — Да, я совершил ошибку, признаю! Мне не стоило ворошить старые дела. Но ведь... это не такая непоправимая ошибка. Послушайте! — Он задыхался от волнения, ему не хватало воздуха. — Я знаю, какими огромными возможностями вы располагаете. Нужно быть полным безумцем, чтобы как-то задеть вас.

— Но вы же задели, и даже очень, — усмехнулся незваный гость.

— Я не видел вас вот так — лицом к лицу, и как-то не сознавал, — лихорадочно частил Соломонов Теперь... теперь мне все ясно. Предельно ясно! Америка? Это смешно, честное слово! Вы меня в любой Америке достанете! Послушайте, я же это прекрасно понимаю...

— А вот я вас не очень. О чем вы?

в*

— Давайте договоримся! Ведь можем же мы договориться. Я сДелаю для вас все, что вы захотите. Честное слово, я могу быть очень полезен. О том, что вы там... Ни-ни! Боже мой! Клянусь! Вы мне просто вырвете язык, если я хоть когда-нибудь, хотя бы каким-нибудь намеком дам понять... Но я же не самоубийца, не сумасшедший!

— Вон вы о чем!

— Вы сейчас меня убьете, Нужкин сразу заподозрит, чьих это рук дело. И тоже примет какие-нибудь меры. А так я скажу ему, что вы эмигрировали несколько лет назад, придумаю что-либо подходящее... — Соломонов остановился, и на последнем выдохе договорил: — Прошу вас! Я вас умоляю! Я не хочу умирать! Я все сделаю...

На лице гостя появилась недоуменная гримаса, он опустил голову и несколько минут сидел молча. Затаив дыхание, обливаясь потом и поминутно вытирая его рукавом халата, Соломонов ожидал своей участи.

— Хм! Это неожиданный поворот в сюжете, — сказал мужчина.

Он испытывающе посмотрел на старого адвоката. Под этим пронзающим насквозь взглядом Соломонов задрожал, ноги у него подкосились, и он сел на кровать ни жив, ни мертв.

Никитин с сомнением хмыкнул

2011-04-26T03:16:00.000+03:00

Никитин с сомнением хмыкнул:

— Боюсь, это вряд ли возможно.

— А что вы тогда дурацкие вопросы задаете?

— Интересное кино! — возмутился Никитин. — Вы же руководитель. У вас должен быть план.

— Вы принимаете мое предложение?

— А как насчет пальцев и прочих конечностей?

— Забыли об этом!

— Ну, что скажешь, Кира? — Никитин перевел взгляд на Молодцова.

— Мы что, разве уже не едем в Австрию? — спросил Молодцов.

— Почему не едем? Маленько тормознем. Поможем товарищу... — Никитин посмотрел в глаза Арсентьеву. — За соответствующее вознаграждение. А то я, честно говоря, поиздержался.

— Разумеется, разумеется, — кивнул Арсентьев. — Но сначала давайте поговорим о работе, которая нам предстоит. Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счет?

— Соображения?

Послушайте, вы работали на Горинского как один из руководителей его службы безопасности. А господин Молодцов был вторым человеком в Консорциуме.

— И формально остается им и по сей день. Поэтому меня интересуют ваши соображесоображения. Задача вам известна. Либо заставить Горинского отказаться от участия в создании враждебной нам партии, либо... — Арсентьев выдержал короткую паузу и твердо договорил: — Либо физически ликвидировать его.

— Ей-Богу, лучше бы я вам звезду с неба до-

— У нас другие ценности.

— Например?

— Например, интеграция в мировой экономический рынок.

— Я же говорил — нефть, — удовлетворенно кивнул Никитин. — Нефть и газ. За нефть и газ вам платят мировые цены. А все остальное вам — до лампочки.

— А вы что, политик? — окрысился Арсентьев.

— Я? Упаси Боже! — пожал плечами Никитин. — Я просто когда-то служил этому государству. Отстаивал его интересы. Пока в сентябре 1991-го мне не дали пинка под зад. Теперь я мечтаю стать гражданином Белиза. Я просто странствующий джентльмен в поисках семнадцати миллионов долларов. С половиной!

— Надеюсь, что так оно и есть, — проговорил Арсентьев. — Так вот, передо мной (и вами, если мы придем к соглашению) стоит предельно конкретная задача: добиться того, чтобы Горинский отказался от участия в создании партии, о которой мы говорили. Об остальном позаботятся другие.

— И как вы себе это представляете? Арсентьев ухмыльнулся.

— Допустим, вы придете к Горинскому, похлопаете его по плечу и скажете: "Сережа, кончай ты этой лабудой заниматься!" И он вас послушает.

Никитин с сомнением хмыкнул:

— Боюсь, это вряд ли возможно.

— А что вы тогда дурацкие вопросы задаете?

— Интересное кино! — возмутился Никитин. — Вы же руководитель. У вас должен быть план.

— Вы принимаете мое предложение?

— А как насчет пальцев и прочих конечностей?

— Забыли об этом!

— Ну, что скажешь, Кира? — Никитин перевел взгляд на Молодцова.

— Мы что, разве уже не едем в Австрию? — спросил Молодцов.

— Соображения?

продолжал Арсентьев

2011-04-25T01:23:00.000+03:00

Значит, я так понимаю, — продолжал Арсентьев, выдержав минутную паузу, — палец Нелли вас вполне устроит?

— Мне бы хотелось вернуться к началу нашей беседы, — добродушно проговорил Никитин.

— Пожалуйста! — с готовностью согласился Арсентьев. — Я вас слушаю.

— Давайте все-таки попробуем договориться, — предложил Никитин. — Пока у нас это не получилось, потому что вы уж очень уклончивы, Павел Николаевич. Какая-то группа за вами... Что за группа? Не ясно. Какие мотивы у вас? Тоже как-то в тумане. Вместо того, чтобы прояснить ситуацию, вы настойчиво предлагаете нам палец несчастной девушки... Мне кажется, вы как-то слишком уж увлеклись этой темой.

— Я не понимаю, что вы хотите, — зло прищурился Арсентьев.

— Он не понимает, что мы хотим! — изумленно сказал Никитин, обращаясь к Молодцову. И снова перевел взгляд на Арсентьева: — Ну, вы даете, Павел Николаевич! Мы хотим ясности, только и всего! Правда, разговор у нас какой-то очень нервный. Может, оттянемся маленько? У меня найдется бутылка приличного коньяка. А?

— Не надо коньяка, — ответил Арсентьев. — А к началу разговора, если хотите, можно вернуться. Я предложил вам сотрудничество, вы отклонили мое предложение...

— Минуточку, минуточку! — перебил Никитин. — Вы говорили вообще... А что будет, если нудет... Так предложения не делаются.

— Возможно, вы правы, — согласился Арсентьев. — Начну сначала...

— Очень хорошо! Начните сначала, — добродушно проговорил Никитин, поудобнее устраиваясь на диване.

— Чтобы вам было понятнее, — начал Арсентьев, — пойдем от общего к частному. Общее — это досрочные президентские выборы. К ним уже усиленно готовятся. Среди прочих — наш общий друг Сергей Алексеевич Горинский. Он участвует в оформлении политической партии, которая намерена выставить своего кандидата на президентских выборах.

— Детский сад! — пренебрежительно фыркнул Никитин.

Арсентьев покачал головой.

— Наши аналитики думают иначе. За этой новой партией могут встать огромные людские массы. Все машиностроительные заводы, включая ВПК и армию, фабрики, шахты... Они будут голосовать не за московских придурков, а за свой собственный экономический интерес — субсидии, тарифы, расценки, рынок сбыта, платежи, зарплата, уровень жизни...

— А идеология? Арсентьев пожал плечами.

— Насколько я знаю, основные постулаты до сих пор четко не сформулированы. Но, надо полагать, это опора на собственные силы, а значит, — почвенничество, консерватизм, патриотизм...

— Соод-Ьиу, Атепса! — засмеялся Никитин и закинул руки за голову.

Однако Арсентьев, похоже, не склонен был веселиться.

— До сих пор средствам массовой информации, которые мы контролируем, удавалось дисдискредитировать это течение криками "национализм", "фашизм"... — мрачно проговорил он. И вдруг зло ощерился: — Ручки опустите!

— Что? — кажется, растерялся Никитин.

— Руки, говорю! — проревел Арсентьев. — Только медленно, медленно. Вот так...

Какой вы мнительный, — покачал головой Никитин, опуская руки на колени.

Глава пятая

2011-04-24T02:24:00.000+03:00

Нелли покачала головой.

— Это все ужасно, что вы говорите.

— Зачем?

Огонек сделал неопределенное движение и помолчал, прежде чем ответить.

— Но это займет не так уж мало времени, — предупредила Нелли.

— Что мне время? Я почти отошел от дел. Буду приезжать к вам каждый день на один час. Устроит?

— Вполне.

— Стало быть, договорились.

Огонек встал и хотел уже прощаться, как дверь отворилась и в студию вошла девушка...

— Святые угодники! — пробормотал Огонек. — Я даже не знал, что бывают такие красивые...

Это была Марина Молодцова.

— Господин Огонек и... — Нелли споткнулась.

— Просто Макс. — Макс неловко изобразил что-то вроде поклона.

— А я просто Марина. — И рассмеялась. — А вы, значит, ужасные и знаменитые разбойники?

— Но добрые внутри, — тем же шутливым тоном продолжил Макс.

Огонек от неожиданности рассмеялся.

— Зачем? — поднял он брови.

— Ну, как вы не понимаете! Я представляю себе, как небрежно скажу кому-нибудь: "Огонек? Как же! Знаю, знаю. Я даже бывала у него в гостях..." Это будет такой улет!

— Ну, если вам так хочется... Пожалуйста! Я буду рад видеть вас у себя в любое время.

— Что, даже сейчас?

— Конечно!

Марина захлопала в ладоши и вскочила :

— Едем!

— А вы? Может быть, составите нам компанию? — Огонек повернулся к хозяйке дома.

— Мне кажется, я буду там лишней, — пожала плечами Нелли.

— Не надо, не надо, не надо! — по-детски зачастила Марина, умоляюще глядя на Огонька. — Она мне все испортит. Я одна должна ступить в ваше логово, где на каждом шагу меня будут подстерегать страшные опасности и невиданные искушения... А с Нелли получается какая-то экскурсия профсоюзных активистов и передовиков производства нашей орденоносной фабрики...

— Спасибо тебе, милочка, на добром слове, — усмехнулась художница. — Но ты права. Лучше мне остаться дома.

— Она проводила их до самого крыльца. Здесь Марина чмокнула свою подругу http://www.cci.zp.ua/index.php?option=com_content&view=article&id=96:-2010-&catid=39:2009-07-21-13-12-10&itemid=62 в щеку. Не сердись http://www.globalua.com/site75665.htm, дорогая!

— Буду ждать тебя.

— Пусть за мной кто-нибудь заедет ближе к вечеру, — довольно громко проговорила на прощание Марина. — Нужкин или Крунфельд. — И обратилась к Огоньку: — Вы ведь не возражаете?

Огонек дал понять, что во всем и всецело согласен с ней, а Макс с неожиданной для него галантностью открыл перед ней калитку.

Глава пятая

В карманах — ни копья. Но "мерседес" он бросил на окраине Москвы без сожаления. Ехал зайцем на троллейбусах через весь город. Ох, тащились! Кажется, выскочил бы и бегом побежал... Господи, что он с ним сделает! Убить, подлеца, мало...

Оказалось — дома!

Напряжение спало, и вдруг навалилась такая слабость, что Никитин не мог сдвинуться с места. Стоял в прихожей неподвижно и молча смотрел.

Молодцов попятился.

— Если хоть пальцем меня тронешь... Никитин прошел в гостиную — упасть в кресло, закурить...

И — остолбенел. В его кресле сидел мужчина и листал газету.

— Здравствуйте, Валентин Геннадьевич! — бросил он, мельком взглядывая на Никитина. Дочитал заголовок, быстро перелистал и, наконец, отложил газету. Все одной рукой. Потому что в другой у него оказался пистолет. С глушителем. —

у Огонька с куражом полный порядок

2011-04-21T19:14:00.002+03:00

— И у Огонька с куражом полный порядок.

Крунфельд не успел ответить — раздался сигнал радиотелефона. Нужкин взял трубку и услышал знакомый голос.

— Яшенька, душа моя! — приветствовал его Соломонов. — Звоню, как договаривались. С тебя причитается...

— Нашли?

— Он еще спрашивает! Смешно говорить. Чтоб я да не нашел!

— И кто? — Нужкин замер.

— Не по телефону! — ответил адвокат. — Тем более что я обнаружил еще кое-что. Навел, знаешь, осторожненько справочки по своим каналам. Так вот, твой бывший подельник — теперь большой человек.

— Лев Михалыч, я смогу приехать сегодня только поздно вечером.

— Да хоть в полночь, душа моя! Жду тебя! — И Соломонов закончил разговор.

— Сегодня не получится с визитом к девочкам, — произнес Нужкин, кладя телефонную трубку. — Давайте завтра.

— О'кеу, — кивнул Крунфельд. И добавил, берясь снова за фотокамеру: — Смотрите, кто-то еще пожаловал.

На площадке перед воротами остановилась новенькая блестящая черная "Волга", из которой показался седовласый высокий и представительный господин с Золотой звездой на лацкане темного костюма. Бросив что-то водителю, он быстрым энергичным шагом прошел к воротам и скрылся за ними.

— Михаил Васильевич Круглов, — сказал Нужкин в ответ на вопросительный взгляд Крунфель-да, — директор одной из самых крупных российских ГЭС, Чернодонской.

— А, так это тот самый! — воскликнул Крунфельд. — Туз из колоды Горинского.

— Один из тузов, правильнее сказать. И думаю, что даже не козырной.

— Козырей придерживают до последнего момента, — кивнул Крунфельд.

— Вот именно. Что, если мы с вами потащим за этот кончик?

— А доводы?

— Горинский прикрыт Стариком, к нему не подступишься. А через Круглова мы можем выйти на Консорциум.

Крунфельд размышлял некоторое время.

— И что, вы так ничего и не знаете о Консорциуме? — спросил он.

— Почти ничего. Известно, что он объединяет очень многих руководителей промышленных предприятий, а также главных специалистов по всей стране. Разбит на региональные отделения. И весь, от какого-нибудь безвестного рудника на Крайнем Севере до крупного завода ВПК в Калининградской области, пронизан железной дисциплиной.

— И на чем же эта дисциплина держится? — с удивлением спросил Крунфельд.

Вот! Это первый вопрос, на который я очень хотел бы получить ответ. В конечном счете, —

— помолчав, продолжил Нужкин, — всякая дисциплина держится на страхе и на деньгах. Но откуда этот страх? И откуда эти деньги?

— Консорциум — политическая организация?

— Полагаю, Консорциум изначально задумывался как сила, которая способна смести все препятствия и привести к власти своих руководителей. Но я не знаю даже, какую идеологию они исповедуют — либеральную или консервативную.

— Если исходить из того, что вы рассказали о Старике... — Крунфельд на секунду задумался. — Вряд ли он станет служить либералам.

Нужкин откашлялся.

— А откуда вы знаете, на кого в действительности работает Старик?

— Даже так?

— И никак иначе.

— Но так же свихнуться можно.

— А я вас предупреждал, мой друг. Если вам нужен спецназ, то вы ошиблись дверью. У нас здесь работа на сообразительность.

— Только от нее почему-то иногда умирают, — хмыкнул Крунфельд. — Бедняга Барнет, наверно, скончался от умственного перенапряжения.

Нужкин нервно пробарабанил пальцами по рулевому колесу.

— Что же касается Консорциума, — сухо проговорил он, — то известно только, что в нем представлены главным образом обрабатывающие отрасли. Впрочем, также много угледобывающих предприятий — шахты, разрезы. Похоже, там собрались те, кто не выдерживает конкуренции с зарубежными производителями.

Крунфельд не без сомнения покачал головой.

— Вырисовывается что-то демоническое... Вы не преувеличиваете?

— А вы представьте себе, что морозным зимним днем из штаб-квартиры Консорциума приходит приказ, и в час "ч" парализуется движение. на железнодорожном транспорте, останавливаются турбины электростанций, не выходит на линии общественный транспорт... Смятение, хаос, паника. А народ так легко раскачать... Перед лицом разразившейся катастрофы любое правительство будет поставлено на колени через сутки, много — через двое. Останется только продиктовать свою волю, а затем поднять упавшую власть.

— И за всем этим стоит Горинский?

— Во всяком случае, он один из тех, кто за этим стоит.

— А наши в Лэнгли знают?

— Наши в Лэнгли, похоже, будут не скоро.

— Считаете, Билли обставит Боби?

— А вы так не считаете? — мрачно отозвался Нужкин. И добавил: — Скорее уж наши будут в Кремле. И как раз на этом направлении нам с вами необходимо сосредоточиться.

Крунфельд некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

— Значит, вы думаете, — наконец заговорил он, — Огонек пустится вдогонку за Никитиным и придет прямиком к Старику.

— Нет никаких сомнений, — ответил Нужкин, не понимая, куда клонит его помощник.

— Но почему вы так уверены, что Никитин жив?

— А как же иначе? — удивился Нужкин.

— Старик мог его так же ликвидировать, как беднягу Барнета. Разве нет? Ведь он и Никитин, как вы говорили, враги.

— Мда... — промолвил Нужкин. — Вы хоть доклад-то мой читали?

— Я его знаю не хуже, чем собственную налоговую декларацию, — парировал Крунфельд.

— Но там же все написано. Никитин похитил

Молодцова и заставил того исповедаться перед кинокамерой. Видеокассеты с исповедью Молодцова, а также, думаю, его собственноручные показания, Никитин переправил на Запад. Судя по всему, это настоящая бомба.

Памятуя о тех двухстах миллиардах долларов

2011-04-20T19:47:00.001+03:00

Памятуя о тех двухстах миллиардах долларов, которые Америка ежегодно теряет на конкуренции с российской нефтью, вам могут выделить, ну, десять, двадцать миллиардов. Короче, денег хватит, чтобы не только купить на корню телевидение и газеты, но и запустить собственный спутник. Это удобно, знаете ли. Свои телеканалы. Возможность вещать на всю Россию. Двадцать четыре часа в сутки агитации в пользу вашей кандидатуры.

— А какой интерес у американцев? — осторожно спросил Николаев.

— У республиканцев, — педантично поправил Гливаков. — Интерес у них прямой. Когда вы станете президентом, вы первым делом (помня, кто привел вас к власти и чьи интересы вы выражаете) введете субсидии на энергоносители для российских обработчиков. А также резко снизите поставки сырья на мировой рынок, поскольку его и без того не хватает для собственных производителей.

— Я так и сделаю! — кивнул Николаев. — И без всяких американцев.

— Вот видите, какая вы удобная фигура, — улыбнулся Гливаков. — Но эти ваши шаги вызовут крайне резкую реакцию МВФ. Вам предъявят ультиматум. Предоставление дальнейших кредитов и отсрочка по долгам будут поставлены в зависимость от возвращения к прежней политике.

— При Иосифе Виссарионовиче мы, слава тебе Господи, жили, крепли и ни в чьем благословении не нуждались.

— Да, да, — кивнул Гливаков. — И ваше окружение, и внутренняя изначальная логика ваших действий будут толкать вас к политике самоизоляции. В результате каспийская, а также тен-гизская нефть пойдет не через Россию, принося ей миллиардные прибыли и огромное влияние в мире, а через Закавказье — в Турцию. Или морем — через Дарданеллы. Американцам не придется, таким образом, списывать в утиль свой шестой флот.

— Ну, это еще надо все детально просчитать, — засопел Николаев.

— Все уже давно просчитано, вы можете не беспокоиться, — улыбнулся советник. — Далее. Ваш фактический разрыв с МВФ приведет к тому, что будут предъявлены к немедленному погашению все долги. Разумеется, оплатить вы их не сможете. В результате Россию объявят банкротом, на все ее зарубежные счета наложат арест. Всякая торговля, в том числе нефтью и газом, остановится. Рынок мгновенно, прочно и навсегда займут американцы. Все! Игра сделана. Может быть, вы получите из штаб-квартиры республиканцев открытку с поздравлениями по поводу успешного завершения операции.

Николаев долго и сосредоточенно молчал. Затем посмотрел на своего визави и сердито рявкнул:

— Так какого дьявола тогда вы навязываете мне этих американцев!

— Уясните вы себе наконец, — сердито проговорил Гливаков, — они уже в игре, шарик пущен, механизм включен, часы тикают...

— Ничего не понимаю!

Если вы откажетесь, они сделают ставку на произнес политический советник. — Тем более что одна темная история, которая мне непонятна, заставляет испытывать беспокойство.

— Боже мой, что еще?

— Вы стали каким-то нервным, — не без едкости заметил Гливаков.

— С вами станешь... Так что там случилось?

— По моим данным, Нужкин работал в России на пару с неким Джеком Барнетом. Именно с ним он посетил Горинского в его банке. А затем... — Гливаков развел руками: — Затем Бар-нет куда-то пропадает, и его следы теряются. Мой источник никакой информацией на сей счет не располагает. И я просто ума не могу приложить...

— Кажется,, к нам это не имеет прямого отношения, — отмахнулся Николаев. — Не будем забивать голову всякой ерундой. У нас и без того проблем хватает. Расскажите-ка лучше диспозицию сегодняшнего торжества. — Николаев вздохнул. — Дожили! Точно воры в законе, устраиваем сходку под видом семейного торжества...

Гливаков пожал плечами.

— Воры в законе неспроста такой тактики придерживаются. Жизнь заставляет. И мы с вами тоже живые люди. Рождаемся, женимся, плодимся... Отмечаем юбилеи. И заодно обмениваемся мнениями по интересующему нас кругу вопросов. Это так естественно...

— Где же мы будем сегодня обмениваться? — усмехнулся Николаев.

— На даче у Федюшкина.

— У Федюшкина, у Федюшкина, — наморщил лоб Николаев, припоминая.

— Он первый замминистра металлообрабатывающей промышленности, — сказал Гливаков.

Ах, Валерий Сергеевич! — сообразил Николаев. — Так, так...

— Кстати, у него и впрямь день рождения. Вы привезли подарок?

— Конечно. Лучшее, что выпускает наш часовой завод. В золотом корпусе.

— Годится, — кивнул советник. — Не понравится, отдаст внуку. Тому будет чем в карты отыгрываться.

Николаева несколько задело такое пренебрежительное отношение к его подарку, но он не показал виду.

— Итак, кто же там будет? — поинтересовался он.

— Разумеется, сам Федюшкин, оба американца, Горинский со своей свитой... Не знаю, кого он притащит. И еще одна личность...

— Что-то меня настораживает эта личность, — Николаев поднял глаза на своего политического советника.

— Мне он тоже внушает большие опасения.

— Кто это?

— Некто Михаил Васильевич Круглое, директор крупной Сибирской ГЭС, кажется, где-то в Чернодонске. Тоже, между прочим, Герой Социалистического Труда.

— И откуда же он взялся?

3 Зак. № 1

ГЕОРГИЙ ПОДЛЕССШХ

— Насколько я понимаю, Круглов — протеже Горинского.

Присоеденение стрелок к модулям

2011-04-19T15:06:00.000+03:00

Присоединить уже созданные стрелки к модулям поведения на декомпозированной диаграмме можно, выделив необходимую стрелку мышкой и протянув ее до модуля, к которому она должна быть присоединена (при этом на модуле должен подсветиться большой треугольник) и щелкнуть по модулю. Если же одна стрелка должна быть присоединена к нескольким модулям, то следует, после выполнения предыдущей операции, выбрать на панели инструментов объект и щелкнуть по стрелке, от которой следует отделить ветвь, а далее – по модулю, к которому следует присоединить. При этом можно оставить название стрелки единым, а можно переназвать каждый участок после ветвления. Стрелки могут не только ветвиться, но и объединятся, т.е. два (или более) модулей могут иметь общий выход. В диаграммах используются так называемые туннели, которые позволяют, в случае если появление некоторой стрелке на родительской диаграмме не оправданно, показать на дочерней диаграмме, что стрелка существует или входит в модель. Кроме того, туннель может быть использован для обозначения стрелки, идущей от родительского модуля поведения к дочернему и означать, что эта связь является неопределенной.

В случае, если нужно ввести новую стрелку, которая будет соединять два (или более) уже существующих модуля, то необходимо, выбрав соответствующий компонент на панели инструментов, сначала клацнуть на модуле, из которого будет выходить стрелка, а затем на модуле в который она будет входить. Причем в зависимости от того, откуда выходит/входит стрелка можно отметить следующие случаи: выход-вход, выход-управление, выход-механизм, выход- обратное управление, выход- обратный вход. Отношение выход-вход отражает ситуацию, когда одно действие предшествует другому; выход-управление – один модуль поведения контролирует как другой модуль поведения трансформирует вход в выход; выход-механизм – выход одного модуля является средством реализации другого модуля; выход- обратное управление – выход модуля меньшего доминирования влияет на вход модулю большего доминирования; выход- обратный вход – выход модуля меньшего доминирования становится входом модулю большего доминирования или результаты используются повторно.

4. Настройка диаграммы. При работе с диаграммами в BPWin 4.0 может возникнуть проблема с выводом названий объектов на экран – для этого необходимо настроить шрифт диаграммы: щелкните по свободному месту диаграммы правой клавишей мыши и в контекстном меню выберите пункт – «Parent Diagram Text Font», после чего в открывшемся окне выберите шрифт поддерживающий русский язык, а затем установите флажок «Change all occurrences of this font in this model» в включено. Теперь все надписи к объектам, а также верхний колонтитул диаграммы, будут отражаться на русском языке. Для того, чтобы названия в нижнем колонтитуле диаграммы отражались на русском, следует проделать аналогичные действия, только в контекстном меню выбрать пункт «Parent Diagram Title Text Font».

В верхнем колонтитуле диаграммы может отражаться следующая информация: Used at (отражается информация о том, где родительский модуль поведения вызывается с помощью стрелки), Author (Автор модели), Project (название модели), Date (дата создания модели), Rev (дата последнего изменения модели), Notes 1–10 (когда модель корректируется вручную, автор отмечает каждый раз когда что-то меняет на диаграмме), Status = {Working, Draft, Recommended, Publication} (статус отражает стадию рассмотрения модели: новая модель или важные изменения или новый автор; модель достигла определенного уровня одобрения и может быть передана для оценки рецензентам; модель была оценена и одобрена и в ней не ожидается изменений; модель готова к опубликованию), Reader (имя изучающего модель), Date (дата изучения модели), Context (эскиз контура модуля поведения на родительской диаграмме. Кроме того, отражает уровень декомпозиции диаграммы. Если TOP – контекстная диаграмма, иначе – Node number или номер модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы).

В нижнем колонтитуле можно отразить следующую информацию: Node (номер модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы), Title (название модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы), Number or C-Number (уникальный номер, определяющий текущую версию данной диаграммы), Nmb (номер страницы).

1.3 Исходные данные

Существует информационная система предприятия, в которой можно выделить 3 вида информации:

1. Информация, уже имеющаяся в других информационных системах организации;

2. Покупаемая информация – например базы данных по законодательству;

3. Самостоятельно собираемая информация.

В данной лабораторной работе следует исследовать сбор информации внутри предприятия, выявить недостатки и построить алгоритм принятия решения.

Информация, уже имеющаяся в других информационных системах организации (табл. 4).