Монологи на кухне

Акция «Год Майдану» как зеркало кремлевских страхов (Иван Давыдов)

2015-02-18T21:58:00.000+03:00

«История войн еще не знала примеров такой бессмысленной жажды убийства, какая свойственна фашистским людоедам. Даже диким ордам Тамерлана, прославившимся свирепостью, далеко до исступленного озверения гитлеровских палачей». Так начиналась статья П.Павленко, опубликованная в «Красной звезде» в октябре сорок первого. Называлась статья «Не забудем, не простим!».
Историки говорят, что именно так и появился на свет знаменитый лозунг. Это первый известный случай его употребления. Но что прежде было страшным, сегодня становится модным: Москва увешана рекламными щитами акции движения «Антимайдан». «Год Майдану. Не забудем. Не простим». Государственные и провластные СМИ, включая телевидение, также рекламируют предстоящее шествие. Организаторы подали заявку на десять тысяч участников, но «рассчитывают, что людей будет больше».

Возникает интересный и резонный вопрос: откуда деньги? – на который в среде патриотов принято обижаться. «Оппозиция снова ищет деньги в чужом кармане» – так называлась статья на одном из ресурсов сторонников «Антимайдана», предлагавшая читателям повозмущаться крохоборством доморощенных правдоискателей, но так и не пояснившая, откуда деньги.
Мы тоже пока оставим этот волнительный вопрос (впрочем, Slon планирует и другие публикации по истории «Антимайдана») и сосредоточимся на другом – откуда смыслы?
Движение «Антимайдан» было, как известно, наспех слеплено, чтобы сорвать акцию оппозиции 15 января: тогда планировались протесты против приговора по делу братьям Навальным, перспектива которых почему-то взволновала администрацию президента. Протестов не случилось, поскольку приговор был вынесен раньше, но «Антимайдан» все равно с размахом презентовали 15 января. Сюжеты о создании движения показали тогда все федеральные каналы.
С тех пор «Антимайдан» занят поиском доказательств собственной нужности. Устраивали что-то вроде уличного конкурса детских рисунков («Цветным карандашам – да, цветным революциям – нет»). Теперь – митинг-шествие с замахом на массовость. Обещают даже нижнетагильских рабочих с УВЗ привезти – в прошлый раз не доехали, так хоть теперь столицу посмотрят. Патриотический публицист Стариков, сенатор Саблин, руководящий организацией ветеранов «Боевое братство», являясь при этом разве что ветераном сидения в Думе – был депутатом аж трех созывов, и Залдостанов, хирург-одиночка с мотором, явно не хотят покидать политическую сцену.
Но главное – сцену эту им предоставляют. То есть рассчитывают при помощи акций «Антимайдана» поделиться со страной наболевшим. А мы имеем шанс заняться чем-то вроде кремлевского психоанализа и разобраться в страхах, терзающих тех, которые правят нами.
Единственный слоган предстоящего действа – «Не забудем, не простим» – удивления не вызывает. Реанимация образов Второй мировой – дело для пропаганды привычное и важное. Интереснее, что именно собираются не прощать те, кто соберется 21 февраля на Страстном бульваре, чтобы дойти до Площади революции и помитинговать.
Выбор даты смущает. Майдан начался не в феврале четырнадцатого, как известно. И закончился тоже не в феврале. 21 февраля Янукович подписал с лидерами оппозиции «Соглашение об урегулировании политического кризиса», а в ночь на 22-е бежал из Киева. События, безусловно, важные, но нелегко поверить, что кружок друзей Хирурга волнует именно изгнание Януковича. Российские телепропагандисты много месяцев уже подчеркивают: Виктор Федорович был вором и негодяем, и жалеть его незачем. Жалеть стоит братский украинский народ, оболваненный другими негодяями, в основном заокеанскими. Так что предположим: дата вообще никак с украинскими событиями не связана. Празднуют субботу длинных выходных. Удобный день, чтобы не злить лишний раз несчастных бюджетников, которых поверстают митинговать: успеют еще отдохнуть, отмечая суровый мужской праздник двадцать третьего.
Важна не дата, а тема. Кровавые события в самопровозглашенных «народных республиках» заставили всех, от пропагандистов до телезрителей, просто забыть о Майдане. Героические ополченцы затмили героических беркутовцев, и странно вспоминать о том, как горели покрышки, когда горят города.
Мы уже больше года живем в условиях информационной истерики (тоже, кстати, повод отпраздновать). Именно с Майдана, с уличного протеста, с готовности граждан выйти на площадь и задать власти неудобные вопросы, эта истерика началась. И, в общем, понятно, что истерика эта отражала простой кремлевский страх, безосновательный, впрочем, как большинство известных нам кремлевских страхов: страх увидеть нечто подобное здесь. Не за Януковича переживала наша власть, за себя. Не украинцев боялась, а нас.
Почему – не понять, но боялась сильно.
В некотором смысле война, роль России в разжигании которой, мягко говоря, велика, была еще и способом изжить этот свой необоснованный страх. Показать – только во вторую очередь украинцам, а в первую – себе и своим, что бывает с народом, который на площадях задает власти неудобные вопросы. У войны много лиц, много причин и много имен. Но вот этот – психотерапевтический – момент тоже за прочими и, может быть, более важными забывать не стоит.
Сейчас ситуация на переломе: нет, наверное, людей, которые верят в действенность Минских соглашений, но иллюзия возможности прекращения войны все-таки возникает. То есть кремлевская таблетка, которой купируется страх массового протеста, может перестать действовать. И значит, наступает время движения от следствий к причинам, появляется необходимость реанимировать память о протестах. Задача напугать народ Майданом.
Активисты, между прочим, отлично эту свою задачу понимают. Вот один из сознательных рабочих Уралвагонзавода поясняет: «Мы за то, чтобы мы работали, зарабатывали деньги и улучшали экономику, а не митинговали. Мы хотим вот это выразить, свою гражданскую позицию, чтобы все видели, что Урал за стабильность, а не за перевороты, майданы и прочее».
Тут есть повод задуматься: человек за тысячи километров едет митинговать за то, чтобы не митинговать. И в этом его гражданская позиция. Едет, подтверждая лишний раз, что мы имеем дело не только с политической историей, но еще и медицинской.

Мой милый мальчик

2014-09-14T02:07:00.003+04:00

shame on us

doomed from the start

may God have mercy

on our dirty little hearts?

shame on us

for all we’ve done

all we ever were

just zeros and ones

(Nine Inch Nails “Zero Sum”)

Они сидят вдвоём на балконе. Один курит, другой – нет. Огонёк сигареты в темноте немного подрагивает. Происходит серьёзный разговор. Собеседники в том состоянии, когда стоит идти ва-банк и либо становиться друзьями, а не просто собутыльниками, либо расставаться до следующего вечера.

– Ты веришь в Бога?

– Чёрта с два я верю в Бога, – короткий смешок. Вздох. – Хотя ты же меня знаешь: сегодня верю, завтра – нет.

Молчание.

– Если поверить в Бога, то придётся с ним бороться. Назадавать ему кучу вопросов – почему так, а не этак, почему-то, а не сё, и зачем же вокруг вся эта херня.

Снова смешок, ответом – неопределённое хмыканье.

– Надоело воевать?

– Хочется, чтобы борьба происходила озорно и весело, с фейерверками и радостными песнями. И, желательно, кучей. Проиграем – и пёс с ним, главное, хорошо провели время. Война с Богом – долгая и упорная, одинокая, тихая, и с самого начала знаешь, каков будет исход.

Кто-то из собеседников чихает.

– И что бы ты спросил у Бога? – в голосе спрашивающего вспыхивает некая искорка иронии.

Вновь тишина.

– Ну я, конечно, захотел бы узнать, действительно ли курение приводит к раку лёгких, как умер Гитлер, кто убил Кеннеди, – отвечающий тараторит, пытается раздуть ироническую искорку, подброшенную собеседником, – правда ли Интернет придумал Сатана, чтоб с самого детства искушать невинных мальчиков и девочек…

Голос вдруг срывается.

– Ты хочешь рассказать. Так говори, я готов послушать. Если боишься… в общем, не бойся, что я не пойму или буду прерывать.

Молчание.

– Ладно, давай по-другому. Итак, начнём игру заново: что бы ты спросил у Бога?

Долгая пауза. Потом ответ, звучащий глухо и надтреснуто:

– Всё, что я хочу знать – где он теперь.

– Кто, Бог?

Смешок. Какой-то луч пробегает по лицу спрашивавшего. Луч вырывает из темноты острую улыбку тонких губ.

– А теперь рассказывай.

…и после очередного чертова скандала тебя обуяло адское веселье. Все слёзы были выплаканы, вся водка выпита – спрашивается, чего ещё делать? Ты шёл по чёрным листьям, схваченным первыми заморозками, и они хрустели под ногами, как ветхие кости коров на древнем скотомогильнике. Ноябрь искажает перспективу неумолимым ветром, пронзительным холодом, слезящимися глазами. Та серая многоэтажка так опасно склонилась над тротуаром, того и гляди рухнет. Берёза, мимо которой ты проходишь, стоит лицом к ветру, и её ветви стоят дыбом, как волосы поднявшейся из гроба покойницы, на променаде застигнутой врасплох криком первого петуха. И всё это чертовски весело, ты не находишь, друг? Твой рот, твои глаза, твоя шевелюра забиты холодной пылью, но тебе наплевать. Пыль – только часть общего веселья мира, в один прекрасный момент неумолимо решившего катиться к чёрту, так почему бы не поддержать игру?

– Прости, но я сегодня опять занята, – тараторит она, изображая сожаление, и наклоняет голову вбок, как собачка, выпрашивающая шоколад. Помнится, месяц назад тебя этот жест умилял. – Да и вообще, на улице слишком холодно. И вообще, пойди домой, поешь что-нибудь. Только не пей. И вообще, брось курить, я видела из окна, что ты садишь одну за одной, – голос её обретает игриво-стервозную окраску. – Сколько можно курить? Тебе вообще что ли наплевать на своё здоровье?

Уже не в первый раз ты чувствуешь всесокрушающий прилив ярости.

– Вообще, мне абсолютно наплевать на своё здоровье. Мне его не для кого беречь, тебе оно не нужно, а кроме тебя я никого не вижу.

– А как же родители?

Вот и снова она положила тебя на обе лопатки. Обзывая себя молокососом, ты пытаешься сдержать бешенство, от которого уже пошла кругом голова.

– Ань, какого чёрта? Причём здесь мои родители? – начинаешь ты вопить на весь холл. Сдержаться не удалось. – Я жду тебя два часа, ничего не жрал весь день, я прошу от тебя уделить мне каких-то долбаных пятнадцать минут…

Из присутствующих в холле никто не оглядывается. Ваши скандалы уже потеряли интерес для однокурсников. В них нет перцу и повода для сплетен. Ты чувствуешь себя человеком, в надежде обратить на себя внимание спустившим штаны на Красной Площади, но получившим вместо внимания только брезгливое раздражение проходящего мимо мента. Что-то похожее, кажется, ощущает и она. Лицо её принимает усталое, холодное и злое выражение, которое ты уже успел увидеть много раз за три месяца своей несчастной любви. Выражение иллюстрирует мысль, которая благодаря слабой ментальной связи, возникшей между некогда симпатизировавшими друг другу людьми, начинает биться и у тебя в голове: «Боже, как меня достал этот мудак».

Ты чувствуешь, что благодаря той же связи она сейчас смотрит в твоё лицо как в зеркало.

– Окей, я всё понял, – брезгливо бросаешь ей в лицо слова. – Я сваливаю, а ты иди дальше развлекайся со своими мальчиками. Или девочками? Кто у тебя сегодня?

Тут кто-то поднимает голову. Как же иначе. Суперзвезда первого курса – лесбиянка? Если б в университете выпускали бульварную газету, то завтра она бы вышла под сенсационной шапкой. Конечно, Аня вовсе не лесбиянка, а твоя фраза – лишь намёк на откровенный разговор, в котором она проболталась о своих лесбийских фантазиях. Эти фантазии имели вполне невинную окраску, но есть ли до этого дело любопытствующим, что сидят сейчас в холле? Завтра Аня снова прославится. Она понимает это, и на раскрасневшемся в секунду лице теперь нарисовано бешенство. Наконец-то у тебя получилось её поиметь, пусть не физически, но радость от произошедшего нисколько не меньше. Точнее, ты предполагаешь, что не меньше, утверждать ты не берёшься, ведь тебе не с чем сравнить.

– Я пошла. Удачи.

– Пока.

Скандалы начались с той поры, когда тебе доходчиво объяснили, что вовсе не собираются быть с тобой одним. Когда выяснилось, что уже давно встречаются с кем-то. Когда выяснилось, что с тобой никогда и не встречались, а научить целоваться может любая, благо было тепло и деревья давали приятную тень, а ты и не знаешь вовсе, что такое любовь, а ты сама не знаешь, а ты всё себе придумал, а ты даже выдумать не можешь ах ну конечно откуда у программиста фантазия не то что у ботаника ах у ботаника хотя бы есть сердце а у программиста одни единички и нолики вместо органов и будущее заранее расписано в 1С Бухгалтерия ах ну конечно ведь ты мне предлагаешь дом из еловых веток обед кузнечики с мёдом экологически чистая свадьба кольца из настоящей древесины ах ну конечно ты же только о золоте с платиной можешь думать куда нам-там-вам-пам-парам-тарарам…

Поначалу скандалы приводили к тому, что ты приходил домой и рыдал, проклиная Бога и взвывая к дьяволу, к силе, которая, как тебе казалось, не обманывает. Дьявол не приходил, несмотря на мольбы, глотка начинала саднить. Тогда ты наливал себе чаю и включал Баха. Музыка падала на тебя большой мягкой тяжёлой пуховой периной, становилось тепло и спокойно. Ты пил чай, курил и ощущал приятное отупение.

Потом наступил злой и тёмный ноябрь. Чая с Бахом стало недостаточно, да и рыдать более не получалось. Как-то вечером ты напился водки с радушными однокурсниками (ранее ты отвергал их любезные приглашения), которым было прекрасно известно, что ты не умеешь пить, и они очень веселились, когда ты пьяный понёс слезливую ахинею про свою несчастную любовь, а потом побледнел и пошёл блевать. Следующим вечером ты поразил давешних собутыльников тем, что принёс новую бутылку водки. Они-то думали, что ты после вчерашнего дал клятву никогда больше не употреблять алкоголя. Как бы не так! У тебя были большие планы. Скоро ты насобачился пить не хуже других. У тебя появилось много друзей и первая в жизни Настоящая Гордость – убогая прядка седых волос в чёлке.

Казалось, что твоё ноябрьское преображение – последнее, но ты продолжал изменяться, и после очередного чертова скандала тебя обуяло адское веселье. Все слёзы были выплаканы, вся водка выпита – спрашивается, чего ещё делать? Ты шёл по чёрным листьям, схваченным первыми заморозками, и они хрустели под ногами, как ветхие кости коров на древнем скотомогильнике, а серый дом на углу приготовился обрушиться на тебя своей холодной пыльной массой…

Той ночью проваляться в пьяной отключке до утра не получилось. Что-то сломалось в механизме миропорядка, и ты проснулся в пять часов утра от страха, пришедшего откуда-то из глубин твоего сильно покачнувшегося сознания. Такого страха ты за всю свою жизнь не знал, так ты не боялся даже толпу гопников в тёмном переулке родного города. Какое там! Гопники – это объект, а твой страх и был тем ужасен, что объекта не обнаруживалось, хотя негодное сознание и пыталось отыскать подходящий: узколицый сосед по комнате… нет… пепельница в виде морды Мефистофеля… нет… закрытый шкаф, в котором что-то шевелится…

Шевелится? О Боже. Но этого же не может быть. Или?.. На 60% ты уверен, что не может, но только на 60, а 40% - это не сомнения, это ужас, настоящий ужас, и кто знает, правильно ли ты установил пропорции, и какие могут быть пропорции в мире, что сдвинулся с места. Ты готов уже заорать, по спине бегут целые орды мурашек, но вдруг Аня (откуда только взялась? опять эта связь?) внутри произносит (и ты ей здорово благодарен, ты готов целовать ей руки): «Серёжа, перестань. Просто слишком много пьёшь. Шкаф остался шкафом, хватит сходить с ума. А если тебе надо убедиться, подойди и открой дверцы» «Я не могу!» «Пойди и открой». Тогда, дрожа всем телом, ты идёшь и медленно открываешь чёртов шкаф. Вспоминая потом эту минуту, ты благодаришь проклятого тобой Бога, что не сошёл с ума и не умер от инфаркта.

В шкафу: кепка соседа. Твоя вязаная шапка. Зелёный шарф соседа. Жёлтый шарф соседа. Красный шарф собутыльника. Куртки: кожаная, замшевая – соседа. Пуховик. Твой. Пальто. Не твоё, не соседа, вообще не известно чьё. Ящик с инструментами. Неоткрытая пачка презервативов – в этой комнате она так никому и не пригодилась. Всё.

Буки нет. Он либо ушёл, либо, что более вероятно, его никогда здесь не было.

Тогда, немного успокоившись, ты вышел покурить. Вдыхая крепкий горький дым (только крепкие, пацаны, никаких синих, синие – для баб), ты раздумывал над случившимся. Скурив одну, ты взял следующую, и в тот момент, когда спичка чиркнула о коробок, ты ясно понял, что существует только два способа выбраться из твоей вонючей ямы – либо на тот свет, либо домой.

И, очередной раз проявив себя трусом, ты докурил вторую сигарету и после лёгких колебаний пошёл собирать вещи.

шестьдесят пять.
шляпа расшибает кроны.
несся по двум берегам
шаг картавил, шаг шел сам
на колокол похоронный.

никогда, никогда, никогда
не могло быть и так и не вышло
ножки маленькой поэтидамы
целиком закрывает табличка,

жетон морга и племенной. мерзну,
обращенный то к тебе, то к
халупе с юга, становлюсь косно-
язычным, подбивая щелчком с ног листок

башка разучила отче
плохо ниже, плохо выше
башка бьется в закрытой бочке
развлекая крышку

плащ тулуповел, а
человек ступился в нем
дрозд точит лезвие
пес на бук лезет

видишь ли, тут все одиозно
я, передвинув сложки
пытаюсь перевести любовь в просо

каммала, каммала, каммала!!!

раз мексика скучные окна
калечит, стуча тушей кондора в них,
то мы с тобой яйцо экзистенции

кокнули
давеча, увлекшись
поэзией

***

Я убил, я убил все его письма, и теперь мне лишь остаётся сомневаться, когда мёртвое лицо какой-то песни выплывает из осени, готовый гневиться на себя за то, что не был круче, не умел ударить себя об стену, не пытался забыть как-то иначе, не посмел проверить, что со мной станет.

***

– Остались твои письма.

От затяжки сигаретный уголёк вспыхивает чуть ярче, освещая лицо курильщика. Глаза закрыты, брови подняты в гримасе как будто изумления.

– Конечно. Я даже их перечитываю иногда. Три даже наизусть помню, – последняя фраза окрашена странной гордостью.

– Прочитай?

Опасливое молчание.

– Я никогда… никому… Даже ей, хотя она многое знала.

– Но ведь ты уже рассказал мне гораздо больше, чем ей, правда?

Вздох.

– Раскаиваешься?

– Нисколько. Нисколько.

Снова кто-то из собеседников чихает.

– Ну, слушай.

***

«Здравствуйте, Ваня. Извините, что я вот так, ни с того, ни с сего, пишу Вам. Сначала бы, по хорошему тону, следовало познакомиться, как говорят нынче, «в реале», а потом уже забивать Ваш электронный почтовый ящик всяческими бреднями. Но в настоящей жизни приблизиться к Вам у меня так и не получилось (не считая, конечно, нашего чисто формального знакомства). И дело даже не в том, что Вы так скоропостижно покинули собрание кружка. Просто для того, чтоб решиться к Вам подойти, мне пришлось собрать в кулак всю оставшуюся ещё во мне силу воли… И её всё-таки не хватило для того, чтоб решиться. Собственно, и писать мне Вам очень трудно. Представляете, я испытываю чувство, которое, как казалось, окончательно меня покинуло ещё года два назад – а именно, чувство робости. Мне настолько неловко, я даже боюсь перечитывать то, что накалякал выше! Это очень странно, но у меня есть на то свои причины, и я о них сейчас расскажу.

Ах, чёрт возьми. Я забыл представиться. Меня зовут Владимир (нас знакомили в начале собрания, Вы помните?), не обращайте внимания на то, что понаписано в адресе моего почтового ящика. Я не люблю своего имени. Если вдруг Вы ответите, прошу, зовите меня Володей, это в достаточной степени удовлетворительный вариант для меня.

Так вот, я хотел рассказать о причинах робости, которую чувствую при воспоминании о Вас. Ваня, Вы – совершенно удивительный юноша! Я думаю, что не в первый раз уже слышите о себе такое, возможно, прочитав предыдущее предложение, Вы улыбнулись – горько, насмешливо или, как мне хотелось бы надеяться, радостно. Однако, даже в том случае, если обстоятельства действительно таковы, мне хотелось лишний раз это сказать, хотя бы для того, чтобы потешить себя. Вы мне простите такую вольность?

Уже в тот момент, когда я увидел Вас на нашем литературном, или, скорее, окололитературном сборище, я понял, что в Вас есть нечто такое, что меня заинтересует. Вы, несомненно, очень хороши собой (я понимаю, что такой комплимент от мужчины мужчине выглядит, по крайней мере, странно, но это необходимо сказать), издалека кажетесь гораздо младше своих лет, что пробуждает в наших дамах порывы бурной материнской любви. Кстати, вот это, как раз, первый факт, который меня так поразил! Наши дамы, те, которые от скуки пишут нескончаемые романы, очень подвержены проявлению бурных и не всегда благородных чувств. Помнится, когда наш руководитель Б. притащил меня в первый раз на собрание, я не знал, куда и деваться от этих бесконечных тискающих рук, хотя я не был и на десятую часть так красив, как Вы… Но по отношению к Вам они ведут себя очень строго и сдержанно. В Вас, несмотря на Вашу (простите!) нежную детскость, есть нечто такое, что заставляет относиться к Вам с осторожностью и пиететом.

И я, кажется, понял, что это, когда пожимал Вам руку. Ваш взгляд… Мне показалось в тот момент, что я, как бабочка к ткани, приколот к стене, и меня изучают под микроскопом, что видны все тайные движения моей души, мои сомнения и амбиции, желания и мысли… Впрочем, меня ещё не оставляет надежда, что Вы не смогли тогда всё рассмотреть, иначе я могу навсегда распрощаться с желанием быть Вам интересным.

Ах, забудьте о всём том, что я написал выше! Когда я сталкиваюсь с чем-то необычным, то всегда пытаюсь немного иронизировать, а я, конечно, иронизирую сейчас.

С тем, чтобы более не писать лишнего, я перейду к главному. Самое удивительное в Вас – это, конечно, Ваши стихи. Они написаны взрослым человеком, решил я, когда услышал стихотворение, называющееся «Шестьдесят пять». Не может юноша в 14 лет написать такие строки, уж слишком настоящие эти стихи, в них есть глубина, мысль, совсем не по-детски развитое чувство и виртуозная техника. За Вас кто-то пишет? Вам кто-то помогает? Нет, решил я, когда уловил обрывки разговоров, которые Вы вели с Б. и кой с кем из посетителей кружка. Стихи совершенно точно принадлежат Вам, следовательно, давеча я столкнулся с удивительным проявлением человеческой природы.

Чтобы Вы всё-таки не очень возгордились, я, как старший товарищ, позволю себе высказать несколько критических замечаний… Впрочем, может быть я покритикую Вас, когда мы встретимся? Мы ведь можем встретиться вне кружка? На собрании подчас слишком шумно и совсем не до литературных тонкостей, да, признаться, вообще не до литературы…

«Кончаю, страшно перечесть», как сказала одна романтическая мадемуазель. Что ж, я не мадемуазель, да и романтики во мне не так уж много, но письмо моё получилось на редкость сумбурным. Надеюсь, что Вы не будете гневиться на меня за это, и если сочтёте возможным, то ответите.

С уважением, Володя.

P.S. Не скажете ли, откуда такая всепоглощающая печаль в Ваших стихах?»

***

– Господи, какое идиотское послание.

– Глупейшее.

– Мне кажется, ты тогда пытался сохранить остатки достоинства.

– Точно. И лицо поэта.

– Слушай, как эту ахинею можно выучить наизусть?

– Я читаю его каждый раз, когда остатки достоинства пытаются воскреснуть.

В том клубе ты фраером, и это совсем не удивительно: единственный, кто не отсюда, не наполнен доверху духом опоясывающего город леса, в котором на каждом шагу попадается зелёнка и прочие остатки деятельности давно упразднённых ракетных баз; единственный, кого не интересуют мелкие проблемы мелкого города, вроде беспризорников с заточками и разваливающихся на ходу троллейбусов; кого не касается квадратная печать «среднего уровня», свойственного писаниям коллег по клубу.

Даже старый купеческий дом, в котором проходят собрания, окружён и съеден городом, несмотря на нарядное крыльцо с колоннами, витую чугунную ограду и прочие вещи, напоминающие о ХIХ веке. На крыльце тебя встречает высокий, сутулый, начисто лысый человек с доброжелательной улыбкой на губах. Это Б., основатель клуба, тот самый, кто нашёл в твоих корявых и очень выспренних по тому времени виршах «искру божью».

– А ты стал совсем столичен, – говорит он, пожимая тебе руку, и смеётся. Тебе становится немного стыдно за свою столичность (спустя пару лет ты будешь с мучением вспоминать своё тогдашнее позёрство), но в Б., как ни в ком другом, видна переполненность духом чёртова города, так что ты нисколько не теряешь позёрства и не краснеешь.

Отвечаешь ты в той степени нагло, как успел нахвататься в университете:

– Да, я немного изменился. А Вы – нисколечки, – подчёркивая задиристой интонацией, что ты взрослеешь, а Б. стареет, что близок уже момент, когда ученик превзойдёт учителя, если уже не превзошёл.

Как лучший ученик, ты себе можешь позволить так разговаривать, и учитель не обижается, он вновь смеётся, он кладёт руку тебе на плечо, он пропускает тебя первым на входе.

Пока вы идёте по длинному коридору, крытому когда-то ковровой дорожкой, а ныне созерцающему своё выщербленное мраморное убожество, Б. рассказывает тебе о делах клуба: Марья Николаевна больше не пишет, её обидела Анастасия Петровна… Юленька наша вышла замуж и забросила стихи… У Венеры Марсовны подросла дочка, и тоже теперь сочиняет, правда, её сочинения невозможно читать… Всё это ты воспринимаешь на периферии сознания, основное же чувство сейчас – обоняние. Пахнет здесь всего лишь старым домом и книгами, но для тебя запах означает кое-что большее – именно с него началась твоя свобода от чёртова города, окружённого захламлёнными лесами. Никакой сентиментальности и ностальгии. Только ликование: ты хочешь вобрать в себя этот запах целиком, чтобы ощутить себя сильнее его. Твоя встреча здесь и встреча с Б. на крыльце – части одного.

– Боюсь, что сегодня у нас ничего интересного не будет, ну, всё, как обычно, – вы уже подошли к залу, Б. открывает дверь, – хотя нет, погоди, погоди. Я же совсем забыл! Именно на сегодня у нас назначен интереснейший дебют. Один юноша…

– Серёжа!! – раздаётся вдруг пронзительный вопль. А вот и Венера Марсовна.

Венера Марсовна выделяется из толпы остальных литературных баб своей активностью, агрессивностью и наличием литературных способностей. Поэтому она без труда верховодит товарками и иногда, когда ей совсем тоскливо, выживает кого-нибудь из клуба, высказывая человеку всё, что о нём думает, в грубовато-дружелюбном тоне, подавая оскорбление под соусом иронии: «Ах и дура же ты, Наська. Ненавижу тебя, ух!». Венера Марсовна - дама крупного размера, и оказываясь в её объятиях, ты всегда пытался быстрее выскользнуть из этой бесформенной кипы жира и мяса, прикрытой бесформенными, дурно пахнущими шерстяными одеяниями. Молодых людей она искренне ненавидит, потому что видит в них слишком сильных конкурентов. Выжить из клуба она, как правило, их не может, поэтому ей только и остаётся играть в бурную любовь к ним, выражающуюся в частности в бесконечном тискании. Ты высвобождаешься из-под Венеры Марсовны. Остальные литературные дамы, участливо поглядывая (они знают, что ты не переносишь прикосновений, в особенности прикосновений В.М.) приветствуют тебя.

– Так, Серёжа. Теперь познакомься с нашим дебютантом, – говорит Б., а Венера Марсовна украдкой бросает злобные взгляды то на тебя, то на Б., то на дебютанта, – Серёжа, это Ваня. Ваня, это Серёжа. Пожмите друг другу руки.

Ты смотришь на Ваню, и перспектива делает неожиданный скачок. Дальний угол комнаты удлиняется, и задняя стена ложится в один скос с потолком. Боковые стены медленно трогаются с места, и набирая скорость, бегут мимо тебя, как в вагоне метро. Всё пространство уминается, деформируется, превращается в воронку. Фигуры расплываются и их уносит в цветастом потоке куда-то тебе за спину. Остаётся только одна – мальчик, сидящий напротив тебя.

У него зелёные глаза с жёлтыми лучиками от зрачка. Это ты видишь яснее всего. Приблизившись в тягучем пространстве, ты углядываешь в них мрачный серый цвет октябрьского неба и холодную голубизну апрельского; смешиваясь с жёлтыми лучиками, на расстоянии цвета сливаются в зелень. Юноша тонок и изящен, но в его фигуре не видно следов изломанности и позёрства. Волосы светлые и короткие, и хочется потрепать его дружески по голове, но от одной только мысли бросает в дрожь: жёлтые лучи могут броситься из глаз и испепелить тебя за любую неучтивость. Ты ощущаешь, как твои пальцы обнимают его руку, тонкую, тёплую, мягкую – и, как ни странно, крепкую. Густая кровь плотной волной бросается тебе в лицо.

Вдруг пространство становится на место. Ты разжимаешь руку. Перед тобой – обычный мальчик, младше тебя года на три или четыре, довольно симпатичный. Он вежливо и холодновато улыбается тебе.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Что ж это было, думаешь ты. Никак, вчерашнее пиво в голову ударило. Да, так и есть, скорее всего. Кровь прилила к мозгу, а мне и померещилось чёрти что. Ты без труда убеждаешь себя. Или убеждаешь в том, что убедил.

Б. воцаряется над столом и просит всех успокоиться и начать заседание клуба.

– Спасибо, спасибо. Венера Марсовна, подождите минутку. Итак, я очень рад вас всех видеть здесь. Сегодня нас навестил наш дорогой Серёжа. Надеюсь, он почитает нам что-нибудь новое. Но это не единственное радостное событие. Тот свежий и сильный поэт, о котором я рассказывал вам последний месяц – я наконец-то уговорил его посетить нас. Надеюсь, он станет постоянным членом нашего клуба. Прошу любить и жаловать! Иван К.! Ваня, прочитай нам что-нибудь…

Ты сидишь с Б. в полутёмном зале за столом. На столе – бутылка водки, сок, два салата. Собрание кончилось полчаса назад. Теперь ты ощущаешь себя совсем взрослым – последние твои стихи Б. назвал мастерскими, и даже в похвале Венеры Марсовны тебе услышалось неподдельное восхищение. Кроме того, в первый раз в жизни ты выпиваешь со своим учителем. Однако, есть кое-что, что вносит в твою радость смутное беспокойство.

– Скажите, а этот Ваня…

Б. хитро улыбается.

– Что, заинтересовал? – короткий вздох, улыбка блёкнет. – Серёжа, если б я знал…

– Он беспокоит Вас?

– Знаешь, когда мне его привели, он показался мне похожим… похожим на тебя. Но ты пришёл сам, у тебя был задор, амбиции, желание спорить, такое забавное иногда…

Хорошо, что в зале сумерки, и Б. вряд ли удастся заметить стыдливое выражение твоего лица, появлению которого ты не сумел воспрепятствовать.

– Ему как будто ничего не надо… Никогда не видел поэтов, которым не нужна публика. Некоторые говорили, что не нуждаются, но просто боялись. А этот… он ничего не боится, но и не видит ничего… Я… Мне хотелось бы помочь ему раскрыться, но я не знаю, как.

– А может, я попробую?

Озвученная, идея уже не кажется тебе столь уж удачной. Но от своих слов ты отказываться не привык. Б. серьёзно смотрит на тебя.

– А как ты это сделаешь? Ты же уедешь послезавтра.

– У Вас есть его электронная почта?

– Есть.

– Я мог бы с ним переписываться.

Б. отводит взгляд куда-то в сторону. Его очки загадочно поблёскивают в темноте.

– Хорошо, я дам тебе его адрес. Только будь осторожен, не потеряй его. Не потеряй Ваню для нас.

Учитель достаёт обшарпанный портфель, извлекает записную книжку, долго роется в ней, жалуясь полушёпотом на слабые глаза и темноту, находит нужный листок, вырывает, протягивает тебе.

– И ещё… – Б. хочет тебе что-то сказать, но как будто сомневается или стыдится. Пауза длится минуту или две, в тишине тонут даже резкие звуки города, робко пытающиеся пробиться из-за окон. – Так вот. Ещё.

Вздох.

– Не потеряй себя.

«Мой дорогой друг!

При встрече Вы очень забавлялись стилем моих посланий к Вам, но я всё-таки рискну не менять его – хотя бы для того, чтоб при следующей встрече снова посмеяться. Мне очень нравится, как Вы смеётесь – равно как и нравится называть Вас своим другом. Вы ведь разрешите называть Вас так?

Короче, совсем коротко: я надеюсь, что Вы разрешили. Кстати, интересная мысль мне пришла в голову. Дурацкий интерактив, предоставляемый сервисами вроде ICQ, убивает эпистолярный жанр, который имеет очень много интересных проявлений, настолько много, сколько нет в любом другом жанре. Трагедия потери жанра одинокого, по сути, обращения к интересующему, или даже являющемуся объектом страсти, человеку – неизбывна. Что мы имеем в сервисах быстрой доставки? Диалог, который, возможно, совершенно не нужен одному из собеседников, но жёстко принуждающий говорить, изображать радость общения или, хотя бы, благодушие.

В связи с приведёнными соображениями мне совсем не хочется мучить Вас разговорами в «аське». Кроме того, я неизбежно впаду в пьяную исповедальность (поскольку я пьян почти всё время, опасность велика), и буду занудно надоедать Вам с бесконечными разговорами про свою влюблённость или, как вариант, своё становление как творческой личности. Ни то, ни другое не доставит ни одному из нас удовольствия. Поэтому я по-прежнему предпочитаю писать Вам пространные электронные письма, не имеющие темы.

А о чём, с другой стороны, писать? Учить мне Вас нечему, Вы, как поэт, гораздо сильнее меня. События моей жизни Вам совершенно неинтересны, более того, они не интересны даже мне. События своей жизни Вы тщательно прячете от меня. Так о чём же нам говорить?

Можно и дальше пускаться в пространные размышления о жанре письма, но мне всё-таки хочется отметить кое-что, и это, пожалуй, и будет содержанием сегодняшней эпистолы. Знаете, мне всё вспоминается вечер, который мы провели вместе в кафе. Джин, кофе, приятная музыка, обоюдоострая беседа… Ваня, я хотел спросить Вас серьёзно: не очень ли я надоел Вам своими исповедями?

Итак, считаем, что нет. Не бойтесь! Излияний сегодня не будет. Мне просто хотелось отметить то напряжённое внимание, с которым Вы меня слушали. Неужели то, что я рассказывал Вам про Аню, может быть кому-то интересно? Обыкновение общаться с совсем не похожими на Вас людьми убедило меня в обратном. Но Вы меня не прерывали, и в Ваших чудных серых глазах горело неподдельное сочувствие. Спасибо Вам за это.

Однако, то, что Вы не излились в ответ, заставляет меня нервничать. Я не хочу лезть Вам в душу, упаси Боже… Но Вы бы могли рассказать? Вы могли бы мне довериться?

Ах, чёрт. Я говорю такие глупости… Простите.

Кстати, раз уж я упомянул о Ваших чудесных глазах. Знаете, Ваня, пройдёт ещё совсем немного времени, и все девушки упадут к Вашим ногам! Признаться, будь я девушкой, упал бы прямо сейчас. Надеюсь, я не оскорбил Вас этим комплиментом, он, поверьте, сугубо мужской. Я, в отличие от наших литературных дам, не чувствую к Вам ненормальной привязанности, граничащей с сексуальным извращением. Ваня! Заклинаю, будьте всегда таким чудесным, как сейчас, и пусть Вас не испортят женщины. Впрочем, я опять несу какую-то чушь.

Пора заканчивать. Я надеюсь, что Вы мне ответите, но не смею обязывать. Пришлите мне что-нибудь из Вашего нового творчества? Я с удовольствием почитаю, ибо у меня сенсорный голод. И ещё: ждёте ли Вы меня в феврале, как мы уговаривались? Я надеюсь, что ждёте. Потому что я жду этой встречи, как мало чего ждал в жизни.

Всегда Ваш,

Володя.»

***

– Февраль?

– Февраль.

Ты ввалился в его квартиру полупьяный и больной, как шелудивый пёс. Когда ты кашлял, мокрота, сопли и капли воды с твоих волос летели во все стороны, как брызги мусорного фейерверка. Не надо было звонить Ане, и ты это прекрасно знал, когда метался в своей комнате, пытаясь найти себе занятие, когда держал в руках трубку, понимая, что ещё не поздно положить её на место, когда настукивал знакомый номер на кнопках. Конечно, всё закончилось очередным скандалом, в миллионы раз откровеннее, чем обычно, ведь вы не смотрели в глаза друг другу, и жестокая правда хлестала из вас, как хлещет рвота из глотки перепившего первокурсника.

– Простудился? Я слышал, при простуде помогает джин. У меня есть. Налить тебе? – Ваня вряд ли ожидал увидеть тебя в таком состоянии, но кто может знать наверняка? Часто ему были известны о тебе такие вещи, которые никому знать не полагалось, в том числе и тебе самому.

– Всё в порядке, – прохрипел ты, – сейчас я немного согреюсь и пойду обратно. Не надо твоей маме видеть меня в таком состоянии.

Тут тебя повело, и чтоб не грохнуться, ты ухватился за его плечо. Он поддержал тебя, и даже несмотря на полную кашу в голове, ты поразился тому, как при такой худобе и изящности ему удалось не позволить тебе упасть.

– Моя мама уехала на три дня. Так что никуда ты не пойдёшь, – спокойно сказал он. – Вот тебе табурет. Садись и попытайся снять с себя хоть часть одежды. Я пока джина налью.

Ты плюхнулся на табурет и привалился спиной к стене. До этого момента ты и не подозревал, что чувствуешь себя настолько плохо. Совесть настырно твердила тебе, что если уж ты пришёл в гости, надо хотя бы снять куртку и ботинки, или убираться восвояси, но пока все оставшиеся физические силы уходили на то, чтоб не съехать с табурета. Вдруг твоё сознание начало выделывать удивительные фортеля: секунду ты находился в комнате, а через мгновение оказывался на той самой дороге от универа, и листья трещали под ногами, и серый дом грозно нависал над головой, потом опять прихожая с дико искажёнными углами и ожившими пальто и ботинками, потом вдруг какой-то пляж и гладкокожая красотка, снимающая топик…

– Саша, – позвал спокойный и твёрдый голос, ты разлепил веки и увидел прямо перед собой огромные, чистые и холодные серо-зелёные глаза. Потом перед твоим взглядом предстал высокий прозрачный стакан, полный до краёв бесцветной жидкости.

– Пей. Залпом.

«Вот теперь-то мне и кранты» - подумал ты, но принял стакан из рук Вани, закрыл глаза, выдохнул, выбросив из себя ещё один фейерверк соплей, и принялся пить.

Поначалу ты не почувствовал никакого вкуса и крепости. Может, Ваня принёс «Фервекс»? Но опустошив стакан, ты не смог ни вдохнуть, не выдохнуть, а твой нос как будто забили еловые иголки.

– Лимон, – отчеканил Ваня. Ты немного раздвинул челюсти, ровно настолько, чтоб удержать рвотные спазмы, и Ваня запихал тебе в рот лимон. Кислота обожгла глотку, и ты закашлялся, часть лимонного сока попала в нос, твоя носоглотка вспыхнула болью, но эта боль была приятна. Спазмы отошли. Ты шумно вздохнул и открыл глаза.

– Насколько я знаю, через час ты будешь абсолютно пьян. За этот час тебе надо успеть принять ванну. Я помогу тебе раздеться, – произнёс Ваня всё так же спокойно и твёрдо.

Ты протестующе застонал и попробовал подняться, но силы ещё не вернулись, и ты едва удержался на табурете. Ваня присел на корточки и стащил с тебя ботинки и носки. Джин начал потихоньку действовать, а чувство стыда – отступать. Ты начал разглядывать маленькую прихожую, в которой очутился, и тебе понравилось мягкое полусумрачное освещение, приглянулись вычурные обои с замысловатым рисунком, заинтересовали развесистые лосиные рога над массивным трюмо. Тем временем, Ваня стащил с тебя куртку, свитер, рубашку, майку и куда-то унёс, видимо, сушиться. Ты настолько протрезвел, что смог разглядеть в одном из темноватых зеркал себя. Выглядывавшему из зеркала чудовищу было на вид лет тридцать с гаком, и эти тридцать с гаком лет чудовище провело явно не в самых лучших местах планеты Земля. Какая же я скотина, подумал ты и отвёл взгляд от зеркала. Ваня вернулся.

– Теперь тебе придётся подняться и пройти со мной в ванную. Я посижу рядом, думаю, тебе нечего меня стесняться. Расскажешь заодно, что случилось, и где ты умудрился так вымокнуть.

Ты медленно поднялся и, направляемый и поддерживаемый Ваней, побрёл к ванной комнате. Ваня вцепился в твою руку, и ты снова поразился твёрдой силе, живущей в его худеньком теле. В ванной было очень тепло и немного душно от пара. Ты кое-как стянул с себя остатки одежды и осторожно опустился в воду. Наконец-то тепло! Из тела начал уходить чёртов мартовский холод, тело расслабилось, размякло, носоглотка перестала гноиться и высохла. Сознание прочистилось, глаза перестали искажать пространство. Ты был готов к разговору. Ваня сидел рядом на табурете и смотрел на тебя внимательно и серьёзно.

– А теперь рассказывай.

***

– Я не помню уже всех мест, где я тогда шлялся. Да это и не очень интересно. Всё какие-то кабаки да подворотни.

– Подробностей скандала тоже не помнишь?

Собеседники сидят в темноте, рассказчик, похоже, забыл о сигаретах.

– Если честно, не понимаю теперь своего поведения. Может, я так взбесился, ясно осмыслив, что всё хорошо уже не будет, и я лечу прямо к чёрту в пасть.

Отвечающий вздрагивает, как бы просыпается и снова закуривает.

– Удивительное дело! Тогда мне казалось, что ничего важнее этого разговора на свете не существует, что невозможно запутаться сильнее, что я увяз по самые уши… Не надо искушать Бога такими мыслями.

– Он может доказать, что нет ничего невозможного? – кажется, что спрашивающий улыбается, но в темноте этого никак не разглядеть.

– Теперь все эти беды с Аней представляются такой ерундой… – отвечает немного невпопад рассказчик.

– Слушай-ка, как интересно, – фраза звучит активно, весело и напористо, – вот ты сейчас заговорил про Бога, про искушение. Ты же вроде ещё каких-то сорок минут назад не верил, а?

Силуэт первого немного искажается, съёживается. Возможно, обладатель силуэта пытается разглядеть своего собеседника.

– А я соврал, – просто отвечает он полминуты спустя.

***

Ты говорил около получаса, и пусть что-то намертво стёрлось из твоей памяти, основные перевалочные пункты сегодняшней прогулки ты перечислил и в подробностях пересказал телефонный разговор. Ваня слушал не прерывая, только пристально, изучающе смотрел на тебя. Иногда его глаза распахивались чуть шире, иногда он прищуривался, и ты, заметив это, попытался догадаться, что его удивляет и на чём он сосредотачивается. Но к тому не было ни малейшей возможности. Веки Вани двигались вне всякой зависимости от смысла твоих слов. Впечатление создавалось жутковатое, ты старался отвести взгляд, но не получалось. Тогда ты по-настоящему испугался и попробовал встряхнуть головой. Ничего не вышло. И вдруг тебя осенило – он тебя гипнотизирует! В ужасе ты рванулся из ванны, как утопающий – из коварной реки с водоворотами и ледяными ключами.

Но тут тёплая волна спокойной радости захлестнула тебя с головой, заставив опуститься обратно в воду. Ты не до конца понял, что произошло, но догадался – это как-то связано с Ваниными глазами. Ваня стоял рядом, держа руку у тебя на плече, и ласково смотрел на тебя.

– Победил. Доволен? – заставила тебя сказать какая-то непобеждённая и, скорее всего, непобедимая часть души. Слова прозвучали грустно и по-детски обиженно.

Ваня тихо рассмеялся.

– Нет, мне это не под силу. По разным причинам. Во-первых, потому, что ты никогда не будешь кому-то принадлежать. А во-вторых – неважно. Сейчас я просто… немного заставил тебя. Попробуй подумать об Ане?

Вдруг лицо его стало совсем по-мальчишечьи озорным и упрямым.

– Должно было получиться, точно!

Ты послушно стал думать об Ане. Мысли о ней сейчас не вызывали у тебя никаких эмоций. Она стала представляться тебе неким сложным механизмом, бабочкой под микроскопом, и ты знал этот механизм как свои пять пальцев, ты стал специалистом по этому механизму, и будь она здесь, тебе не составило бы труда дёрнуть за нужные верёвочки, чтоб она повела себя так или иначе.

Ты улыбнулся.

– Вот ведь мошенник!

– Я? – удивился он.

– Мошенники уверяют, что всё просто.

– А ты думаешь, всё сложно?

Простота, с которой Ваня задал этот вопрос, заставила тебя рассмеяться. Ты было хотел прочитать ему лекцию о том, как неоднозначна взрослая жизнь, как причудливы люди и их движения, о том, что такой молоденький мальчик, обладай он хоть поэтическим талантом, хоть даром гипнотизёра, никогда не сможет понять человеческую душу, пока не вырастет, но вдруг понял, что хочешь солгать, и солгать в первую очередь себе. Потому что его обмануть не получится. Потому что кроме поэтического и гипнотического дара, этот мальчик обладает ещё и знанием, и твоё знание – жалкие обрывки букваря. Мальчик не может понять сложности человеческой души… Ты ведь никогда сам в это не верил, правда?

Поэтому ты ответил:

– Не знаю.

Вы помолчали.

– Ладно, – сказал Ваня, погрустнев. – Тебе надо лечь спать. Пойдём, там уже всё готово. Извини, халата у меня нет, и белья – тоже. Надень тапки, а то пол холодный.

Ты вышел из ванной и моментально замёрз. В просторной гостиной, мягко освещаемой торшером, тебя ждала двуспальная кровать с большими подушками, укрытая двумя одеялами. Перед тем, как забраться в кровать, ты отметил про себя, что лежащее сверху тёмно-зелёное одеяло с вырисованными на нём чёрными геометрическими узорами умиляет тебя, как давно не виденная бабушка. Закутавшись поплотнее, ты уловил запах душный терпкий запах старой шерсти и понял, чем вызвано твоё умиление. Точно такое же одеяло было у тебя дома, и в детстве мама закутывала тебя им, когда ты валялся в кровати насквозь простуженный и несчастный. Нежданно возникли ощущения, не покидавшие тебя во время болезни: тайной радости, нужности, уюта и свободы от обязательств. Стало хорошо, мешало единственное – замёрзнув после ванны, ты никак не мог согреться.

Ваня с минуту глядел, как тебя трясёт под одеялами, а потом без слов начал раздеваться. Снял с себя короткорукавую оранжевую маечку, скинул тапки, стянул шортики и оказался абсолютно гол. Приглушённый свет омывал его гладкое тело, и ты на секунду задумался, как бы смотрел на Ваню, будь он девушкой. В следующее мгновение ты уже старательно жмурил глаза и гнал от себя опасные мысли, которые заставили твоё тело дрожать сильнее прежнего. Взять в себя в руки удалось быстро, но тут пришёл в голову вопрос – а зачем он разделся?

– Пусти меня к себе, – раздался приглушённый голос совсем рядом. – Я буду тебя греть.

Ты разлепил глаза и увидел, что Ваня склонился к тебе близко-близко и настойчиво треплет уголок одеяла. Не в силах сказать ни слова, ты стал закутываться плотнее, пытаясь подобрать под себя все уголки и края, чтоб не дай Бог у Вани не получилось проскользнуть к тебе в постель. Не сказать, чтобы твои суетливые движения приносили какой-то результат.

– Серёж, не глупи. Дай мне лечь рядом с тобой, а то я сейчас тоже замёрзну.

И тогда ты сдался. Ты выпустил из рук какой-то особо несговорчивый край одеяла, Ваня быстро откинул его и юркнул в постель. Его лицо оказалось настолько близко к твоему, что ты ощутил дыхание мальчика на своих щеках. Ты зажмурился снова и подумал, что лучше б тебе было сегодня сдохнуть около какого-нибудь кабака. Происходящее не лезло ни в какие рамки. Ваня прижался к тебе, и нервные клетки под кожей взорвались тягучим жжением, как будто некий магнит притянул их к себе, заставляя выпрыгнуть из под покрова. Через секунду это прошло, осталось только неприятное ощущение соприкосновения с чем-то, что твоему телу было совершенно чуждо. Потом прошло и это, осталось только ощущение тепла. Тогда Ваня тихо произнёс:

– Володя… Я думаю, к чёрту объяснения. Я люблю тебя. Можно тебя поцеловать?

И тебе вдруг стало наплевать на всё. Если так суждено, значит, так оно и будет. Чувствуешь ли ты омерзение, не вызывает ли у тебя ужас противоестественность происходящего? Ничего подобного. Более того, тебе кажется, что всё вполне естественно. Ты не чувствуешь никакого омерзения, совсем наоборот – нежность, трепетность, подъём. Именно такие чувства ты всегда хотел пережить, когда думал о первом опыте плотской любви. К чёрту объяснения! Ты сам нашёл губами его губы и мягко, немного робея, поцеловал его. Ваня поначалу как будто бы растерялся, но потом ответил. Ваш поцелуй был долгий и изучающий, один исследовал чувственность другого, пытаясь совместить её со своею так, чтобы не обидеть, не порушить тонкую телесную связь, медленно возникающую между вами, пытаясь дополнить сферу ощущений любовника своими переживаниями, запечатлеть на отдельной странице все капризные прикосновения, чтобы потом к этой странице добавить другие, много других, которые сложатся со временем в большую, пролистываемую ежечасно книгу – книгу любви. Наконец, ваш поцелуй превратился в игру. Ваня отстранился, улыбнувшись, а тебя вдруг снова начали терзать сомнения. Ты осознавал, что обратной дороги нет, но заставить себя пойти до конца ты не смог бы.

– Саша…

– Я… Ваня, знаешь… я…

– Молчи. Сейчас мы с тобой отправимся в путешествие…

–…нет…

– …где ты узнаешь меня, и нам будет так хорошо вдвоём, как не было никому до нас. Только молчи.

Он обнял тебя и прижался щекой к твоей щеке, потом приблизил свои губы к твоему уху и стал нашёптывать что-то. Временами казалось, что строчки рифмованные, временами как будто сбивалась, и оставался лишь ритм, убаюкивающий и завораживающий. Спустя какое-то время ты, очарованный этим шаманским ритмом, успокоился и впал в прозрачную полудрёму. Тебе виделись:

дворцы и замки в лучах нездешнего солнца, нездешние звёзды и странные животные с холодными печальными глазами, полотна Веласкеса, Тициана и Великого Сандро, которые показывали вам после долгой беседы сами творцы, тёмные прохладные леса, где никогда не ступала нога человека, какая-то могила посреди поля под высоким одиноким дубом, деревянный крест, два лица, выжженные в его плоти кем-то, вспомнившем о былом, и –

единение, которого ты так боялся и желал, оно творилось постоянно, оно протягивалось во времени и растворялось во всём окружающем вас, оно бежало жаркой суеты, болезненности и неосторожной поспешности, что так свойственно телесной близости, оно приходило таким, как может пригрезиться только мальчишке, полное наслаждения, но лишённое известных тебе лишь смутно подробностей, такое, как тебе снилось, такое, как должно было быть.

***

И я помню, я помню, как тонко и нежно распускается солнце на небе, выбеленном предчувствием рассвета, как неровной выбоиной белый месяц на белом, как невозможно выпустить руки из своих, кажется, выпустишь – выпорхнут, и как не бывало их тут, полетят, резвясь, к Комбре или Франкфурту, а небо рассыплется и больше не сложится…

***

С утра ты проснулся свежий, без малейших признаков похмелья или простуды. С кухни раздавались какие-то блямканья и приятно пахло кофе. Прошлая ночь пока недостаточно ясно очерчивалась в твоей памяти. Помнилось только, что было хорошо и, как бы сказали твои родители, без излишеств. Ты оделся (одежда, сухая и чистая, лежала рядом с кроватью) и вышел на кухню.

– Что ты делаешь?

– Я, как всякая приличная девушка, готовлю своему мужчине утренний кофе, – сказал он и переливчато рассмеялся.

Трудно описать, в какой ужас привели тебя эта фраза и смех. Вдруг тебе пришло в голову, что прошедшая ночь могла быть и не так невинна, как тебе вспоминалось ещё минуту назад.

– Ты хочешь сказать… Ты?.. Мы?..

Он подошёл к тебе и легко погладил по щеке. Страхи немного отступили, так осторожно было это прикосновение.

–Брось, – шепнул он и снова рассмеялся. – Ничего такого этой ночью не случилось. Моё тело – для других, для тех, с кем я не могу иначе.

Вы пили кофе и много смеялись. Кажется, говорили о поэзии, о клубе, о кино, но ни словом не обмолвились о прошедшей ночи. Потом ты собрался уходить. В прихожей вы постояли молча напротив друг друга, потом ты чмокнул его в щёку и спешно ушёл. Договориться о следующей встрече тебе в голову не пришло.

С тех пор ты его не видел.

***

– Final?

– Abstract.

– Native?

– Null.

Мой милый мальчик! Уже два месяца прошло с тех пор, как я не видел, не слышал, не читал тебя. Почему я не получил от тебя ни малейшей весточки, если ты жив? Почему ты так поступил со мной, если ты… переехал? Впрочем, я не хочу говорить об этом. Если даже что-то такое случилось, я не смогу поверить, что ты можешь быть так непреклонен и жесток по отношению ко мне. Да, я жутко эгоистичен. Мне не понять, почему ты оставляешь того, кого… Кого научил любить.

Вряд ли тебе интересно, но я потерял всякий сон и аппетит. Алкоголь перестал мне служить утешением. Я знаю, ты никогда не одобрял моего пристрастия, пусть и молча, но я ничего не могу сделать. Он приносит мне облегчение и аппетит хотя бы на те полчаса, которые занимает первичное опьянение. Дальше всё ужасно, потому что я испытываю желание говорить, но мне некому рассказать. Ты наделил меня способностью видеть собутыльников насквозь… Я неинтересен им, им вообще ничего не интересно, кроме себя и водки.

Впрочем, я вру. Я всегда видел, что им неинтересно, но почему-то раньше мне было это неважно. Может, потому, что всё, рассказываемое мною, было неважно.

Я проклял себя уже тысячу раз, что не остался с тобой. Я проклял себя две тысячи раз, что не собрался с силами увидеть тебя на следующий день. Ведь если бы я пришёл снова, ты бы принял меня? Могло ли это что-нибудь изменить? Я надеюсь, я очень надеюсь, но время не терпит сослагательного наклонения, поэтому для меня мучительны оба варианта ответа.

Впрочем, вдруг у тебя просто нет возможности ответить мне? Тогда я прекращаю истерику и пытаюсь описать свою нынешнюю жизнь. В ней есть много забавных моментов.

Просыпаюсь я обычно с утра, хотя часто случаются и исключения, когда пробуждение настигает меня в самые неподходящие часы. Недавно я проснулся в шесть вечера и долго не мог вспомнить, когда же я лёг спать. За окнами меня чернотой поздравляет с добрым временем суток чёртов февраль. Тьма от шестого часа до девятого, дня я почти не вижу. Сон, который раньше приносил горько-сладкие мечты, более не приносит ничего, кроме тупого отключения сознания. Представь себе на минутку: ты ложишься спать, пытаешься представить себе что-то приятное, например, давний вечер, джин и тёплую постель, но аппарат, что отвечает за фантазию, давно умер, и ты просто ждёшь сна, умирая от скуки, объявшей отупевший мозг…

Так вот, представь: дальше ты пытаешься найти одежду. Иногда, правда, случается, что одежда уже на тебе, и такое открытие приносит облегчение. Слава Богу! Не надо утруждать себя идиотским процессом одевания. Дальше ты включаешь свет и в надежде найти каплю алкоголя или грамм табака шляешься по загаженной комнате. Обычно, ты не находишь ничего, кроме початой бутылки мерзкого выдохшегося пива да окурка. Закурив и выпив, ты обращаешься к своим курткам и джинсам: иногда в них находятся какие-то деньги для того, чтоб купить сигарет и выпивки. Если там пусто, ты становишься на колени и ползаешь по полу – вдруг там завалялись несколько рублей? Вот это, пожалуй, самая забавная сцена после пробуждения. Обросший, грязный, небритый парень, который шарит рукой в пыли под кроватью. Там, конечно, ничего нет, ты знаешь об этом, потому что ещё неделю назад выгреб оттуда последние 6 рублей 73 копейки, но вдруг милостивый «гаспоть» подкинул тебе под кровать на выпить…

Потом ты идёшь к Маше-Саше-Даше-Глаше с сакраментальным вопросом о мелком займе. Ты давно уже не ходишь занимать у парней, у них либо нет, либо они не дают. Девушку всегда лучше выбирать наименее красивую, у них отсутствие внимания со стороны мужчин иногда обращается добротой, или, вернее, поверхностной жалостью. Если день везучий, ты найдёшь деньги сразу. Если нет, придётся, возможно, собирать по десять рублей с каждой глаши…

Впрочем, это всё тоскливо. Гораздо интереснее редкие дни, когда ты вдруг решаешь, мол, всё, хватит. Ты где-то шатаешься весь день, чаще гуляешь по городу, иногда забредаешь послушать случайную лекцию, но не понимаешь ни слова из того, что рассказывают. Однажды ты попал на какой-то семинар, и строгий профессор спросил о чём-то тебя, но ты не мог ничего ответить даже не потому, что не знал материала, а потому, что не мог сообразить, по какому предмету опрос. Однокурсников очень забавляло твое идиотское выражение лица, они смеялись всё громче и громче, и ты не выдержал, ты выбежал из кабинета…

Так вот, в такие нервные дни ты приходишь домой трезвый и, оставшись наконец в одиночестве, чувствуешь приятное отупение. Ты наливаешь себе чаю и включаешь Баха. Но Бах не успокаивает тебя, как прежде, ты начинаешь сначала судорожно сглатывать слюну, пытаясь прогнать комок в горле, потом, всё-таки не справившись с собой, начинаешь тихо плакать. Тихий плач переходит в громкие рыдания, и вот ты уже опять призываешь Дьявола, только б он избавил тебя от муки, потом Бога, только бы он вернул твоего возлюбленного, потом ты начинаешь проклинать обоих, и так до бесконечности, дьявол-бог-сдохните, дьявол-бог-сдохните, дьяволбогсдохните дьяволбогсдохните дьяволбогсдохните!.. Чёрт, чёрт, чёрт, не могу больше!..

***

Тьма и тишина сливаются в единую всепоглощающую пустоту. Некоторое время назад здесь был балкон и, кажется, двое. Теперь в допервозданной тьме лишь чается тяжёлое верчение эфемерных углов и плоскостей, не иначе как мыслей Бога. Пустота не имеет вкуса, как может быть безвкусен растворимый кофе, и колется, как свитер из грубой шерсти. Но рассказ ещё не закончен, потому в конце концов темнота обретает рамку из дерева, которая оказывается ни чем иным, как окном лоджии. Через мгновение вспыхивает огонёк сигареты.

***

Она пришла к тебе.

Хотя ты несколько раз видел её в университете после того, как Ваня исчез, ты как-то совершенно забыл о своей ещё недавно настоятельно культивируемой любви. Когда же она вошла в твою замызганную комнату, в тебе вдруг проснулись какие-то ещё не до конца, оказывается, задавленные придатки первоначального чувства. Ты вдруг обнаружил, что она – о боги! – красива, а грусть, нарисованная на её лице, заставляет тебя устыдиться своего внешнего вида. У тебя даже возникло лёгкое желание броситься прямо сейчас в душ или за тряпкой, чтоб придать себе или комнате подобающий снизошедшему ангелу вид. Прекрасный порыв испортила неожиданно прилившая к горлу желчь, то ли от вчерашней водки, то ли от всегдашней злости, которую ты ощущал при виде Ани после объяснения с ней.

– Чем обязан? – ты попытался вложить весь возможный яд в свой вопрос, но слова прозвучали хрипло и невыносимо жалко.

Она посмотрела на тебя так печально, что сердце болезненно сжалось.

– Я слышала, у тебя друг погиб. Зашла вот… Думаю, может, смогу чем-нибудь помочь.

Искренность, звучащая в её голосе, изумляла, но ты не мог себе позволить так быстро сдаться.

– Помочь? Пожалуйста. Дай мне денег, я хочу выпить.

Ни слова не говоря, она достала из сумочки 500 рублей и протянула тебе. Происходило что-то невозможное, ненатуральное, но печаль и безропотность, совершенно не вязавшаяся в твоём представлении с Аней, но тем не менее проявляемая ею сейчас, потрясала до кончиков пальцев. Ты сполз со своей лежанки, где проводил почти что всё время последние два месяца, взял деньги, мимоходом отметив, какие тонкие и бледные пальцы руки, их подающей, и произнёс:

– Спасибо. Я схожу за вином, быстро. Сегодня, в честь твоего визита, мы будем пить вино, – ты улыбнулся почти не вымученно, так, как умел улыбаться ещё каких-то полгода назад, – если ты, конечно, хочешь составить мне компанию…

Аня кивнула.

– Тогда посиди, вот стул. Я мигом.

– Ну как? У тебя же в первый раз?

Что ж, теперь ты понимал, почему на Аню так страстно смотрели молодые люди определённого пошиба. Она трахалась умело и с удовольствием, и теперь ты был один из тех, кто познал всю прелесть её блядского искусства. Однако, никакого особенного впечатления на тебя анины телесные ухищрения не произвели. Возможно, потому, что

(я помню, я помню, как тонко и нежно)

совсем недавно ты испытал нечто подобное, только немного… по-другому.

– Забавно, – ответил ты и рассмеялся.

Её ответный смех прозвучал неестественно. Кажется, ей впервые довелось слышать такое после секса.

– Забавно? И только-то?

Если б не полбутылки заранее выпитого Мартини, тебе вряд ли удалось бы имитировать нежность и благодарность тогда, но с помощью волшебного напитка ты справился с трудной задачей.

– Ну что ты, я шучу… Мне так… так… Я просто не знаю, как, вот и говорю глупости… Оно было… как не было, и уже, наверное, не будет… – ты потянулся к её губам и поцеловал со всей возможной нежностью, стараясь быть трепетным и ласковым, смежив веки и представляя совсем другие губы, причём на какой-то миг тебе даже показалось, что разницы нет. Открыв глаза, ты заметил две слезинки, зародившиеся в уголках её глаз, которые набухли и пролились тонкими ручейками по вискам.

Три месяца вы встречались, а на четвёртый отношениям пришёл конец. Расставание было равнодушным и бесстрастным. Следующие два года вы даже приятельствовали, как будто не было ни скандалов, ни секса, ни слёз, ни ласки; потом потеряли друг друга, и ни один из вас не пытался найти бывшего знакомого вновь. Но – о, боги – Аня, ты пришла вовремя, ты была необходима в тот февраль, и мы говорим, спасибо тебе.

– И всё?

– Всё.

Слушавший усмехается со значением.

– И всё, что ты хочешь узнать, где сейчас твой мальчик?

Через небольшую паузу рассказчик отвечает с надрывом:

– Да.

Слышны шумные движения и перемещения: похоже один из собеседников вертится на табурете. Во тьме видно, как перемещаются складки чьего-то плаща. Снова возникает огонёк сигареты, тусклый и слабый, как будто курильщик курит лишь по инерции.

– Хорошо. А если, скажем, он не хочет тебя видеть? Если он считает, что ты его предал? Если он больше не интересуется тобой или стихами? Если он стал… коммивояжером?

В голосе рассказчика слышится гордость:

– Мне всё равно. Я хочу. А тебе-то какая разница? Ты что – Бог? – в последнем вопросе звучит неприкрытый вызов.

– А что, если да?

Пауза яростна. Темноту искажают помехи, готовые перерасти в белый шум.

– Если да, скажи мне, какого дьявола ты изводишь меня? Какого дьявола ты отнял его у меня? Какого дьявола я живу?

– Слишком много слова «я» и производных, мой друг. Как всегда у тебя, – печально произносит человек в плаще. – Если б не, то можно было бы…

– Так ты – Бог?! – сигарета бешено вздымается вверх. Видимо, рассказчик вскочил со своего табурета.

– А разве Бога ты хотел видеть? – отвечает человек в плаще и начинает медленно утекать в окно. В темноте слышится какая-то суета, видимо, рассказчик пытается уловить собеседника за плащ.

– Погоди! Стой! Объясни!..

На балконе – один. Он рассказчик, он только что рассказывал, но какая теперь разница? Возможно, никакого рассказа и не было. Он выкидывает сигарету в окно и схлопывает створки. Пора спать. До завтра.

А завтра будет какой-то новый день. Завтра память оскудеет и выдаст на запрос о вчерашнем вечере только смутное красно-зелёное алкогольное марево. Это загадочное завтра! Может, оно и мудренее, чем сегодня. Может, свет сильнее тьмы. Может, звук естественнее тишины…

Но в глубине души ты знаешь, что завтра – вечером, в тишине и тьме, которая подстережёт тебя на балконе с бутылкой Кьянти, из мрака опять появится собеседник, и ты не сможешь отказать ему в беседе, ты будешь рассказывать и рассказывать о самом болезненном в смутной надежде снова, как и – кажется – вчера, испытать то самое мимолётное счастье, ради которого ты проживаешь весь день, от корки до корки, счастье, смысл которого ты сейчас уже подзабыл, но который тайно живёт в тебе, не умирая.

Рассказчик выпивает ещё стакан вина и валится на постель. Ещё минута, и добрый благостный сон обнимет его измученный разум. В воздухе звучит тихий ласковый голос:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мой милый мальчик, - отвечаешь ты, уже не осознавая, где явь, а где сон.

Спокойной ночи, мой милый мальчик. Мы говорим, спасибо тебе.

Однажды во рту

2013-11-07T15:11:00.000+04:00

Вошед, Диана поморщилась.

– Какая отвратительная обитель! А уж смрад...

– Хочешь на три этажа ниже? – прищурился режиссёр Борис. – Нет? Ну тогда и не выгрёбывайся.

Диана в ответ скорчила смешную гримаску.

А помещеньице и впрямь было подозрительное. Свершится всё на белесоватом плоском Языке, мерно пульсирующем посередь комнаты. Вокруг – изрядно подгнившие и потёртые Зубы, сжимающиеся и разжимающиеся с лёгким беспокойством. В глубине не хватает парочки, и через тёмную дыру видна покусанная Щека. Нёбо высокое, и это хорошо – Диана не любила, когда во время работы потолок над ней нависает. Зато Язык явно расположен покрывать глубокую яму в полу. И самое ужасное: Глотка. Владелец помещения, видимо, перебрал, и уже который день кряду.

– Изумляет, что ваше содружество эпикурейцев всё ещё не упоено... – риторически дёрнула бровью Диана.

– Не хотите ли булочку? – спросил неизвестно как прошмыгнувший сюда молодой человек с излишне услужливой мордочкой хорька.

Диана посмотрела на него. Хорёк пискнул и шмыгнул неизвестно куда.

– Познакомься, это Илларион, – кивнул режиссёр Борис на фигуру в полутьме, с артистической небрежностью облокотившуюся на семёрку. – Илларион, выйдите на – режиссёр Борис скривился – свет.

Илларион оторвался от полюбившегося ему зуба и вышел под лучи волглого светильника. Со своими голубыми, как Онтарио, глазами и чёрными, как венская смоль, волосами, с упругим, как альпийский луг, торсом и крепкими, как колонны филистимлянского храма, ногами, он был невероятно красив и туг. Диана отметила: хоть супостат и тщится казаться умиротворённой глыбою, его точёные ноздри трепещут, а это может означать только одно – породистый жеребец учуял благородную кобылицу и жаждет сладкой брани.

– Не хотите ли булочку? – шмыгнул неизвестно откуда к Иллариону хорёк. Илларион посмотрел на него. Хорёк быстренько шмыгнул обратно.

– Ну что, начнём... – как-то очень по-жидовски вздохнул режиссёр Борис. Оператор накинул на голову чёрную тряпицу и напрягся перед камерой. Осветитель, по обыкновению, разоблачился.

– Итак, шикарная кареглазая блондинка – начал, имитируя рапсода, режиссёр Борис – вверзается в Рот и лёгким движением сбрасывает кофточку, демонстрируя... Диана, лёгким... Диана, демонстрируя – это значит, в камеру... так, демонстрируя своё трепетное сердце и душу. Потом, о чём-то шаловливо подумав, она медленно... медленно, я сказал... стягивает так и спешащую соскользнуть ласковую и гладкую юбочку из... Диана, как этот материал называется? Газ? Ах ты ж грёб твою... из газа, обнажая... обнажая – это, для тупых, в данном случае синоним «демонстрируя»... так, обнажая своё немалое благородство. Во тьме выявляется образ гиперборейского народа. Образ подплывает... да что ты, как конь звезданутый скачешь... подплывает к Языку, и мы видим, что это Илларион. Илларион выглядит... оператор, крупно, крупно, ещё крупнее, полный кадр... очень уверенно. Шикарная кареглазая блондинка, пугаясь, но не очень... ну не настолько же не очень, Сара Бернар ты наша... подносит розовопёрстую ладонь к потрясённо повлажневшим губам. Потом, о чём-то шаловливо подумав, она оглаживает повлажневшей ладонью альпийский луг гиперборейца и с восторженностию опускается на колени.

Диана, по достоинству оценив лёгкими своими перстами окрепнувшую уверенность Иллариона, не без удивления ощутила, как филистимлянские колонны дрогнули. Ещё больше изумилась она, подняв глаза: гипербореец зажмурился, а лицо его исказила гримаса сладкой муки. «О боги, что-то грядёт» – мысленно затрепетала Диана и благосклонно вобрала пылкий илларионов порыв внезапно повлажневшими губами. Тут же Илларион горячо и обильно исповедался Диане прямо в рот.

Режиссёр Борис услышал грохот где-то в стороне от себя. Обернувшись, он уразумел, что причиной грохота был лишившийся чувств обнажённый осветитель.

– Глядь, а вот оно – как-то очень по-жидовски вздохнул режиссёр Борис. В глубине Глотки нечто тихо и судорожно булькнуло.

Диана, с трудом проглотив признание Иллариона, удивлённо вскинула брови и, очарованно облизнувшись, ответила:

– А вкусненько покушала. Хоть и рановато, признаться, для ланча. Иль, ты что, не сотворил утренний намаз?

Илларион покраснел и буркнул, что как же без него, без намаза-то.

– Да ему не намаз нужен, а цельный хадж, – хмыкнул оператор из-под чёрной своей тряпицы. Диана заливисто рассмеялась. Илларион покраснел густо.

– На самом деле всё это очень замечательно, – то ли вздохнул, то ли всплакнул режиссёр Борис с обычными своими интонациями, – однако, нам надо работать. Оператор, приведите в чувство осветителя. Что? Уже очнулся? Ну, тем лучше. Для него. А может, и нет. Итак, сцена номер два. Шикарная кареглазая блондинка восседает на Языке... Диана, перестань бередить гордость Иллариона и заберись, пёс тебя возьми, на Язык. Для беспамятных: сейчас нам нужна не гордость, а покорность гиперборейца. Итак, восседает на Языке, приветливо раскрыв чертоги... крупный план, да, ещё крупнее, целый кадр! Коленопреклонённый Илларион сторожко, но неумолимо приближается к познанию истины. С благоговением целует он трепетную занавесь, от чего шикарная кареглазая блондинка судорожно вздыхает. Диана, вынужден похвалить: вздыхаешь ты ну просто как Мэрилин, куда лучше, в общем, чем пугаешься, что странно, но, в общем, нет. Продолжим. Илларион, не останавливая поцелуев, чутко растворяет неплотно сомкнутые шторы и находит заветный колокольчик. Неспешно... слушайте, Илларион, у вас сегодня казнь? Нет? А куда торопитесь?.. Неспешно прикасается гипербореец к колокольчику кончиком языка... ещё раз... и ещё несколько... Диана, ты верещишь, как будто у нас тут в Царь-колокол бьют... О чудо! Наконец-то сакральные глубины разверзаются перед гиперборейцем, и он, образно говоря, погружается в них с головою.

Диана, меж тем, ощущала полную беспомощность перед бунтом своего тела. Взбунтовались руки: они, словно безумные паломники Тибета, ползли к хладным некогда вершинам её души, превратившимся вдруг в Везувий и Эйфьядлайёкюдль. Взбунтовались внезапно повлажневшие губы: они желали вновь внимать, и внимать, и внимать, причём внимать кому угодно. И наконец, в животе обнаружился целый Шеол, заполненный дикими и прекрасными бабочками, хищно пожирающими остатки целомудрия. «Как же я была невинна до сей поры» – подумала Диана и в ту же секунду исповедалась, рыдая, вздрагивая и журча.

Где-то в стороне раздался грохот. В глубине Глотки булькнуло куда более явственно.

– Ни змия себе, – известным образом изумился режиссёр Борис. – Осветитель, приведите в чувство оператора. Нам ещё работать. Да не так надо приводить в чувство, грёбаный начхать! Так только в Гоморре в чувство приводят! Ещё мне тризапятаячетырнадцатьдораса на съёмках не хватало!

– В первый раз вижу столь истовую исповедницу, – буркнул оператор, вяло отмахиваясь от осветителя алебардой. А Диана подумала: «Мне кажется я его...»

– Люблю, когда к делу подходят без подёнщины , – всё так же искренне признался режиссёр Борис. – Что ж, давайте не терять вдохновения и времени. Тем более, я вижу, Илларион воспрял к творчеству. Итак, сцена номер три. Основательно изменив методологию, гипербореец вновь начинает исследования сакральных глубин...

– О нет! – заносчиво вскричала Диана. Содружество эпикурейцев изумлённо воззрилось на неё. – Мой Лорд! Позвольте слово! Достаточно сакральности! Избранный должен познать и бездны!

Режиссёр Борис было задумался, но скоро разрешил нагнетённую донельзя ситуацию чрезвычайно свойственным ему коротким кивком. Тогда Диана вскинулась, укрепила себя на колыхающейся поверхности, впившись в неё широко расставленными коленями и локтями, погрузила лицо в белёсый ворс Языка и прошептала:

– Изволь...

Илларион не заставил просить себя дважды и, уверенный как никогда, погрузился в бездну дианиного благородства.

Даже захлёбываясь криком, Диана не потеряла способность, пусть и несколько отрывочно, мыслить. «Он экономист? Иначе почему его исследования так обстоятельны и при этом так поверхностны-ы-ы-ыхх... Или может, он богослов, и просто боится зачерпнуть слишком много? Но тогда всё-таки он должен черпать более основательно-о-о-охх... Да, кажется богослов. Но всё же лучше бы он был физиком или геометром. Ведь физик или геометр ничтожнейшую из проблем решают в конце концов до абсолютного конца, но с постепенностью, сводящей с ума-а-а-ахх... Физик! Всё же физик! Фи-зи-и-и-и...»

– Ню мня не нё ми... – простонал измученно Илларион.

– А? – простонала Диана.

– Не могу больше жить... без твоего лица... – прохрипел Илларион.

– А, – прохрипела понимающе Диана.

И когда упругая и радостная струя новой, полной бесконечного, исчерпывающего и всеобщего счастья, жизни залила ей уста, ланиты, лоб и даже волосы, Диана наконец-то перестала мыслить, и в голове её Царь-колоколом гудело только одно слово: «Люблю!»

***

В Глотке забулькало оглушительно.

Но никому до этого не было дела: умудрённая Диана дымчато и отрешённо улыбалась, умудряясь при этом утираться вовремя поданной режиссёром Борисом повлажневшей салфеткой; Илларион, снова покорный, целовал её миниатюрные ступни с болезненной нежностию, которую скорее ждёшь увидеть в Федре, а не в Геркулесе; неожиданно благосклонный оператор, отбросив алебарду, внимал исповеди не на шутку раскаявшегося осветителя. А режиссёр Борис, подпрыгивая, бегал около Языка, стучал по Зубам хиленьким кулачком, щипал покусанную Щёку и по-жидовски восхищённо бормотал:

– Союз... Да, союз... Конечно, теперь точно союз. Или нет. Ленина, её родимую. Впрочем, чего уж там, там не тут, Венеция, Рафаэль, вон как лыбится, льва золотого... А что бы и не? Почему бы мне и не? Диана! Ди-а-на! А пёс с тобой. Всё равно будешь моей Шэрон... Эй вы, тризапятаячетырнадцатьдорасы! Вам тоже достанется... Я не жадный, хоть вы всё время и шуткуете за моей спиной по поводу бакенбардов как у Троцкого...

Илларион, вдохновлённый, видимо, не очень логичной речью режиссёра Бориса, оторвался от дианиных ножек, прекрасных, судя по всему, как те же конечности у небезызвестной Истоминой, выпрямился и торжественно произнёс, с трудом маскируя вновь проснувшуюся гордость ладонью:

– Господа! Мы наперегонки... Посему с другой стороны, позвольте... Рассмотреть в некоем... Давеча мне пришлось втуне... А таперича отнюдь... И итожа, желается поблагодарствовать... Ибо я, как филолог, не имею возможности не...

«Фи-ло-ло-о-о-охх, помыслилось Диане, лю...»

Она не сразу поняла, что случилось.

***

Нет, подумал Варсанофий, я так не засну. Лучше уж сейчас, чем с утра. Да и вообще, свобода это осознанная необходимость.

***

Из глотки раздался надсадный кашель, и вылетели две острых полупереваренных кукурузины. Одна из них ударила в спину осветителя, и он ничком повалился на пол. Вторая, в жутком своём полёте напоминая австралийский бумеранг, срезала половину черепа Иллариону. С полминуты ошарашенное (и уже неполное) содружество эпикурейцев наблюдало, как нижняя часть лица Иллариона продолжает глуповато улыбаться. После тело гиперборейца сложилось и рухнуло, накрыв собою осветителя.

«О нет!» – воскликнула мысленно Диана и поникла.

– Булочку? – шмыгнул к ней юркий хорёк, но она даже не посмотрела на него.

А режиссёр Борис как-то очень по-жидовски сложил руки и сказал обречённо:

– Ну что ж, взобравшись на горнюю вершину, ожидай всего, что угодно. А вы, оператор, перестаньте махом выть и попытайтесь перед грёбаной смертью хоть немного походить на нашего бесстрашного героя.

Глотка судорожно дёрнулась и сглотнула, к своей беде, тела осветителя и гиперборейца.

Выплёскиваясь с Рвотными Массами наружу, Диана мыслила только об одном.

«Пусть я погибаю, пусть! Но моя жизнь прожита не зря! Я успела узнать любовь!»

Экспозиция

2013-06-03T17:32:00.002+04:00

I'm the bloodstain on your shirt sleeve coming down and more are coming to believe

...хотя можно сказать, что изменивший человек изменяется. Можно сказать, что изменивший человек трескается, как кирпич, который уронили на асфальт. В трещину вскоре запихиваешь штырь, и этот штырь – мелочное предательство. Нет ничего хуже такого предательства, даже громадьё измен по сравнению с ним мелочь. Однако, как ни печально, иногда предавать стоит целиком, и в щели, и в пробоины. Один мексиканец написал, что предательство – это высшее проявление любви. Вот так и написал. Иногда предать – это последнее, самое важное и нужное. Я думаю, ты это понимаешь.

***

Около Икаруса стояли, по-хозяйски охлопывая его пыльные бока, Слон и Нервный. Лёня рассказывал, что эти двое всегда делают большую скидку с обычной стоимости билета и везут быстрее, чем предполагает график. То, что они работают водителями обычных рейсовых автобусов, было очень странно, уж слишком они выглядели яркими для такой тоскливой работы: Слон — флегматичный, огромный, с грузинским носом и выговором; Нервный — небольшого роста, крепко сбитый, черноглазый и едкий. Лёня как-то говорил Егору, что раз реальность настолько глупа, он создаст иную, в которой эта парочка будет заниматься контрабандой оружия или грабить банки.

Например, можно представить, что в сортире Ямской автостанции, который даже ревизоры подолгу не осматривают из-за крайней его тошнотворности, есть маленькая странная дверь (а она там, кажется, действительно есть). Если за неё заглянуть, обнаружишь тайную комнату без окон, построенную, видимо, ещё красными – в годы, когда кровь жгучими ручьями текла из благородных артерий, а люди в кожанках под алые струи подставляли мутноватые стаканы. Несмотря на соседство с сортиром и жару, в комнате прохладно, а воздух приятно солоноватый, хоть и чуть маслянистый. Если пошарить рукой слева, нащупаешь выключатель. С треском зажигаются бледные длинные лампы, освящая ровные ряды гладких стеллажей, заставленных страшными чёрными стволами. Разговор, начатый за дверью хриплым шёпотом, продолжается на повышенных тонах:

– Мутный сказал, что ему нужно две плётки.

– Опять проебал? Слон, слушай, он их жрёт, что ли, или торчкам своим сливает?

– Не знаю. Сказал, лучше иглы.

– Ты помнишь, что он и так нам должен? И не дам я ему иглы. У меня один подвяз на иглы, и тот скоро развяжется. Иглы нам самим нужны, ебал я их ещё всяким фраерам раздавать. Пусть глоки берёт.

– Я предлагал. Он говорит, глоки — хуйня.

– Всё хуйня, если руки из жопы растут. Мутному твоему даже из иглы в бочку с двух шагов не попасть. Да и в кого ему шмалять? Он давно ли у нас блатным стал?

– Встрял он.

– Мне-то что? Короче, лавэ вернёт – дам ему глоки. В долг. Последний раз.

– Нет у него лавэ, блатным отдал.

– Ах, блатным? Может, ещё и впрячься за него?

– Ты не станешь.

– Не стану.

– Он мой племяш.

– Чего, бля?!.

***

– Пиздец!

– Подними, пожалуйста, мои вещи, – попросил Лёня спокойно.

У Лёни было тесно. Если кто-то слишком сильно толкал дверь, она врезалась в тумбочку, на которой стояли мыльница, шампунь, гель для бритья и одеколон. Конечно, всё это тотчас валилось на пол.

Макс быстро собрал лёнины склянки, аккуратно поставил их на место и вновь рыкнул:

– Пиздец!

– Опять Егор?

– Да ну бля... Я его кормил пять лет, поил пять лет, так бабла давал, а он говорит, я ему две сотни должен.

Лёня закрыл книгу и положил её рядом с мыльницей. Макс, несмотря на испытываемое негодование, удивился:

– Ну и как, понимаешь чего-нибудь?

– Неа, – выдохнул Лёня легко. – Но все говорят: Хокинг, Хокинг. Надо ж было посмотреть. А вообще да, убийца.

– То есть?

– Мы так называли каких-нибудь крутых чуваков. В ранней юности. Там пиво в холодильнике, будешь? И мне достань, пожалуйста.

Лёня потянулся, лениво приподнялся на локте и закачался на кроватной сетке. Макс открыл холодильник и достал два «Будвайзера».

– О, благородное, – сказал он, передавая бутылку, – Знаешь, дурацкий в твоей ранней юности был жаргон.

– Это ты про убийц? Да ладно. Все они были убийцами в каком-то смысле. Даже те, кого помнят как творцов и великих миротворцев. И вообще – очень выразительно. А ты у него и впрямь две сотни брал?

– Да не помню я ни хуя, – с досадой бросил Макс. – Говорит, пили в феврале на набережной, когда закончилось, он типа больше не хотел, мы с тобой хотели, а деньги только у него остались.

Лёня лизнул пива и скривился.

– Гадость какая. Да, конечно, вспомнил, верю. Что было в феврале, даже я не помню. Впрочем, может и брали. Но он не из-за этого мудака включил.

– А из-за чего, не просветишь? – скучно осведомился Макс. Лёня повертел в руках бутылку, заглянул внутрь, будто проверяя младенцу больное горло, потом кротко взглянул на приятеля и пропел:

– Я и-иду гуля-ять.

– И что?

В длинных бледных пальцах Лёни заплясала Gitane. Танец вырисовывал загадочные спирали и неправильные восьмёрки, как будто пытаясь заворожить доверчивого наблюдателя. Несколько секунд спустя сигарета неожиданно резко взлетела к лёниной пасти, и его клыки с хрустом впились в бледную тонкую бумагу.

– На Курок. Завтра. У нас с Таней пикник. Егор хотел с нами. Но он мне там не нужен, – не опуская губ произнёс Лёня и прикурил.

Макс неторопливо поднялся со стула, подошёл к окну и приоткрыл форточку. Если и дальше постоянно дышать этим дерьмом, то зачем было бросать?

– Дела, – помолчав, протянул он задумчиво. За окном стайка кобелей, повизгивая, крутилась вокруг крупной суки, отдалённо напоминающей то ли лайку, то ли лабрадора. Кобели, остервеневшие от жары, исступлённо бросались в атаку, но их дама упёрла зад в канализационный люк и с успехом оборонялась, непринуждённо прихватывая их зубами и вяло отмахиваясь лапой.

Лёня присел на кровати и сказал Максу в спину:

– Не проветривается ж ни хрена. Пойдём на улицу. Ты ко мне без претензий?

Этажом выше внезапно включили радио.

– ...передаём привет нашему другу Леониду, – профессионально-радостным голосом заверещала ведущая, – поэту, критику и ценителю настоящей мужской музыки, а также просим поставить что-нибудь из Николы Вторника!

– Суки, – сплюнул Лёня. – Вот суки. Макс заливисто рассмеялся.

– ...итак, специально для Леонида на «Радио Встреча» Никола Вторник, «Песня про председателя!»

Кобели во дворе ошалело подняли морды, однако, надолго их интереса к настоящей мужской музыке не хватило. Николу, однако, это не смущало, и он залихватски выводил:

На деревне расставания все ждут,

Провожают председателя в нарсуд,

Всей деревней насушили сухарей.

Возвращайся, наш Онуфрий, поскорей.

– Суки, – повторил Лёня и тоже рассмеялся.

– Ладно, пойдём отсюда, – наконец оторвавшись от окна, весело сказал Макс. И добавил: – Нет, никаких претензий.

***

Песня плясом доскакала до коды :

Половинка вору Ваське не к лицу,

Поканает бедолага по концу.

Серьёзный недостаток Слона заключался в пристрастии к произведениям покойного Николы, поэтому Лёня решительно дёрнул плечами, смахивая с себя дремоту, и полез в сумку за плеером. В дорогу он, как правило, брал кассеты каких-нибудь в меру легкомысленных британцев, да и в остальных случаях предпочитал западный рок, но тех, кто презирал русский шансон, называл достойными божественного осмеяния. Я не понимаю, по какому такому праву вы все берётесь судить, говорил Лёня Егору, когда тот отказывался идти на очередную ментовскую пьянку. Сид Вишес – это, мол, музыка, а сборник «Бутырка» – какофония. Подумай, разве Моцарт стал бы свысока смотреть на панк-рок? Если нет, то почему же тогда он должен противопоставлять его шансону? Только малоспособные идиоты видят музыкальный процесс как нескончаемую череду дуальностей, а для таких, как Моцарт, всё, созданное в звуке – часть живейшей жизни Творческого Абсолюта. Если единственный, кто может судить, не решается судить, то как у тебя хватает духу или высокомерия решаться? Моцарт смеётся над твоей жалкой решимостью. Моцарт посылает тебя на хуй.

Лёня включил плеер и прислонил лоб к стеклу. За окном ослепительно блестел заливной луг, пересечённый неровной вереницей пушистых ёлочек, крадущихся в сторону еле видного голубоватого леса. К невысокому холму, упругому, как смешливая складка на любимом лице, притулилась задорная деревянная церквушка, источая свежесть не до конца высушенной древесины и румяной, заразительной веры. За лугом раскинулось поле, широкой бежевой волной подпирающее горизонт. В его границы врывался, подобно небольшому конному отряду, густой тёмно-зелёный пролесок. Равнина выглядела немыслимо и невыносимо правильно, как девушка, чья нестыдливая нежность наконец разбужена узаконенным, благословенным любовником.

Но впечатление это обманчиво.

Как бы ни рядилась земля в пасхальные одежды, душа её безнадёжно заложена королеве Мэб, а тело – двум навсегда связавшим друг друга брачными узами великим насмешникам, которые, стоит человеку зазеваться или задремать, являются как бы из ниоткуда и продолжают бесконечный свадебный танец. Он – черногривый, тёмноокий творец смертельных иллюзий, высмеивающий числа, кроме числа бесконечность, леденящий ветер, полный погребального пепла, Конь Бледный, несущийся с хохотом под бледной луной – Оберон; Она – золотистая львица, что никогда не возляжет с ягнёнком, скромнейшая из девственниц, что остаётся невинной в непрерывных мучительных ласках, повелительница пьянящего пота, раба двойников и отражений, мать, что пожирает своего сына, напевая ему колыбельную, – Титания. Он идёт, и под ногами его скрипит песок, облитый льдистой коркой; она ступает, и земля, наполнившись сладостной влагой, родит изнемогающие от страсти травы; он заставляет юнцов искать лукавого мудрствования, она губит глупых старух, дурманя их разум похотью. Царственно одаряют они сущее бесстыдным, ребячливым, яростным злом, пожирая друг друга в вечном соперничестве, но как ноябрю не изжить мая, так и Оберону не победить блистательной супруги, как маю не впитать ноября, так и Титании не растворить собой венценосного мужа – во веки веков, пока солнце, умирая в чудовищной вспышке, не сожжёт проклятых богохульным союзом царственных кровосмесителей.

Лёня смотрел в окно, приспустив веки настолько, чтоб и не задремать, и не обжечься сиянием солнца. Вскоре, после того, как автобус миновал густой ельник, перед лёниным взглядом снова предстала неохватная бурая равнина. Невдалеке от дороги, прямо посреди поля с недавно взошедшим посевом, росло одинокое дерево, кажется, дуб.

Когда-нибудь я напишу поэму про этот дуб, говорил Лёня Егору. Например, страстный монолог о героизме, крепких корнях, мужественных ветвях и морщинистой коре, исполненной мудрости. Или неспешную былину о землепашцах, которые не забыли лица отцов своих, не предали святую веру свою, не потревожили сон древнего воина топорами и мотыгами. Много чего можно придумать более захватывающего, чем насквозь фальшивая истерика вельможного болвана, что решается сравнить своё никчёмное, выхолощенное бездельем, существование с глубоко чуждой и ни на гран им не понятой, свободной и гордой жизнью. Да он бы обоссался, как сопляк, если б эта жизнь хоть на секунду взглянула в его дохлые пыльные глаза.

Лёня задремал.

***

Как же я ненавижу ощущение, когда в мозг вползает очередная плоская чешуйчатая мыслишка. Когда в бесшабашной праздничной сутолоке вдруг ловишь себя на попытке сэкономить. Когда вспоминаешь вдруг, сколько у неё было до. Когда желаешь, чтоб у друга тоже ничего не получилось. Если поймать эту мыслишку за скользкий хвост, придётся мучиться от отвращения, а когда она, вдоволь поиздевавшись, выскользнет у тебя изо рта, мучиться от отвращения начнут другие. Правда, можно и не ловить, пусть ныряет на дно сознания. Но там она вырастет, окрепнет, как следует изваляется в вонючей слизи, извергаемой ежесекундно твоим сознанием, и однажды полезет наружу, чтоб сожрать немногое стоящее – остатки любви, призрак дружбы, тень самоуважения. Так избавим же мир хоть от этой грязи. Я должен спросить.

– И ты ничего не сделал? Даже ничего не сказал? – спрашиваю я, надеясь, что ему не понять, насколько я унижен. А он улыбается – открыто, проницательно, чуть иронично, и наши мысли будто смешиваются («Что я должен был сказать? Поздравляю, брат, теперь ты узнаешь, что такое классный минет? Нет, меня, конечно, цепляет, но почему тебя, дурашка, цепляет куда сильнее? Неужели ты до сих пор…»).

Я смотрю на него: вот так же, наверное, выглядел тот ангел, Benedictus Maximus, передавший Аврааму дикое требование полоумного божества. Он спокойно сидит, перемежая рюмки кусочками хлеба, а где-то готовится случиться или уже случается страшное. Максимусу нет дела: его глаза так же небесно-голубые, как и всегда. За исключением случаев, когда ему приходится биться. Бьющимся он похож на совсем другого ангела – Аполлиона, и голубизна сменяется непроглядной чернотой. Горе тому, кто заглянет в бездну, ведь она может глянуть в ответ! Но он не будет драться за моё счастье, а своё с приличным случаю спокойствием отпустил. Это нормально, это правильно, неправильно же то, что счастье у нас одно на двоих, а теперь намеревается принадлежать и вовсе третьему. Нам же всего-то и останется, что пустое светлое пятно, как (пятно, где некогда висел портрет Маши Лопухиной, Егор так ничем и не завесил. По его словам, в этом пятне можно было усмотреть типичный случай отпечатывания лика, как онтологической проявленности трансцендентного сущего).

– Что я должен был сказать? – спросил Макс и тихонько стукнул рюмкой по столу. – Поздравляю, брат, теперь ты узнаешь, что такое счастье? И какое тебе, кстати, дело?

– Да нет мне до неё дела! – рявкнул Егор.

– Оно и видно, – вздохнул Макс и уставился в пол.

На полу лежала красная синтетическая ковровая дорожка. Егор привёз её из дома, ещё когда учился на первом курсе, и расстилал в каждой комнате, где ему доводилось жить. Поэтому дорожка имела весьма жалкий вид: растрепавшаяся по краям, прожжённая сигаретами в нескольких местах, судя по пятнам, не раз залитая пивом и, возможно, блевотиной, а в изрядно поредевших ворсинках застрял пепел, песок, мелкие осколки – как перхоть в волосах уже ни на что не надеющегося холостяка. На дорожке валялось несколько чумазых книг; Макс поднял открытую на середине и посмотрел на (Флоренский, он, наверное, одобрит. Подумает, я хочу поменять что-то, и будет прав. Вот только нельзя ему знать о моих истинных намерениях, это тёмная материя, мой мальчик, по-настоящему тёмная…).

– Тебе никогда не приходило в голову, что она демон? – спросил вдруг Егор, нелепо осклабившись. Улыбку можно было бы счесть насмешливой, если б его круглые щёки не напряглись так судорожно. – А что. Договор поцелуем. На перекрёстке, я вот с ней поцеловался на перекрёстке. В первый раз. А через год приходят адские псы.

– Я сильно сомневаюсь, что демоны заключают договоры таким способом. Я даже так скажу – мне кажется, что договор с демоном – сказка, или эта… аллегория, – серьёзно ответил Макс и изумился: кажется, лицо приятеля на миг исказила ненависть. – А вообще, ты бы поменьше муры всякой смотрел по телику.

Новым увлечением Егора был свежий английский сериал «Трансцендентное», в котором главные герои, лихие братья Дик и Сет Манчестеры, артистично расправлялись с разнообразной нежитью. Никто из друзей этого увлечения не разделял (Лёня не смотрит сериалы. Ещё бы, они же бесполезны для него. Друзей он, видать, тоже находит таких, полезных. Хотя на кой чёрт ему вот Егор сдался, например… Ох, Егор, Егор. Что вот ты так лыбишься жутко, надрался что ли уже?).

Так и есть, надрался. Только б сегодня без истерик. Ибо уже заебало, заебало наглухо. Сколько на моей памяти всякого цирка – одной ногой через перила, пойдёшь в магаз – купи верёвку, вены поперёк, где мой димедрол. Пора бы уже плюнуть, а то сколько можно вестись. Но вот, знать, ведомый я. Да-а, посмешил пацанов, и не раз. Просто жалко. Себя, вроде, жалеть надо, а я этого дурачка.

По всему выходит, он тут снова надеяться начал, когда у нас кончилось. Ха и ещё раз ха, и ещё три ха. Что там Танька говорила? К Егору я ровно отношусь, пока не вспоминаю, что мы были вместе. А он не понимает, и вот праздник – разбежались, думает – через недельку подкачу, однако тут, понимаете ли, пацаны, хуяк. Ты мне там не нужен. То есть, читай – нам. Каким таким нам? Откуда, блядь, взялись эти распрекрасные «мы»? Егорушка не хочет верить, но прихожу я и подтверждаю: ага, они теперь «мы». И ведь всё правильно, с любых морально-нравственных точек зрения, хоть ты учитайся (Флоренского Макс отложил и потянулся к бутылке. Егор перестал улыбаться, и лицо его привычно опустело. «Знаешь, – начал он, – и всё же мне кажется, что ввести в сюжет демонов – сильный ход сценариста…»).

Кто про что, а вшивый про баню. Опять эти Честеры. Дались они ему. Лучше бы о стихах, в самом деле. Давно он что-то стихов мне не читал. Не пишется. Не бухай столько, может, запишется? Пацаны, чую, надо прекращать, Выйдем-ка мы с ним в свет. Только не в «Полюс», не хрен там делать, в этом «Полюсе». Получу зарплату, отведу в кабак. Развеется, на девок поглядит, на других, послушает живую музыку. Чего-чего?

– …контракт, я бы ни минуты…

Забрать у него телик, вот что, сегодня же, вырубится – и заберу. Подумать только. Контракт. Да тут не к девкам, тут в пору бежать («к попу бежать? Ну уж нет. Слишком много я в жизни верил, слишком много поклонялся, чтобы поменять теперь свободу – даже такую жалкую, как свобода вдоволь разрушать себя – на ещё один душный карцер, пусть и пахнет в нём ладаном. Ибо везде поначалу пахнет ладаном, и только потом понимаешь, что благовониями от тебя скрывали запах разлагающегося мяса…»).

***

– Так зачем было врать, что это твой долг?

– Они оба бы вляпались. Один пошёл бы гулять и подрался. Как всегда, случайно. Второй напился б до зелёных чертей. В прямом смысле, уже бывало. Ничего такого страшного, конечно, но ведь именно мне потом придётся ходить по больницам и ментовкам, а в худшем случае – по моргам. С другой стороны, предположим, что всё обошлось, и следующую неделю они выносят мне мозг жалобами друг на друга. Нет уж, спасибо. Лучше соврать, и пусть воцарится мир, а две сотки – очень дёшево за спокойствие.

– А откуда ты мог знать, как всё будет?

– Что Егор возьмёт деньги, и они их пропьют? Егор никогда не сознается во вранье и не упустит халявные две сотки. Но ещё он очень совестливый. У нас полно подобных людей, например, очень совестливые взяточники. Видимо, есть нечто в потомках пролетариев... Не важно. Так вот, Егор понял, что, в сущности, смошенничал, и ему стало стыдно. Чтобы избавиться от стыда, он, как обычно, решил выпить, но в порыве раскаяния ещё и извинился перед Максом. А Макс ведь незлоблив... до кретинизма. И склонен прощать до бесконечности, что тоже смахивает на кретинизм.

– Ты так говоришь о них... И при этом заботишься. И дружишь.

– В каждом человеке полно дерьма.

– И тебе достаточно такой банальности?

– Нет. Поэтому известную проповедь про то, что, мол, человека надо принимать таким, как он есть, я считаю сладенькой словесной кашицей, пригодной только для младенцев и клинических идиотов. Принять дурное никогда не выйдет, исправить – тоже. Но его можно использовать. Во благо.

– Страшновато звучит.

– Зато хорошо действует. И какая разница, если никто всё равно ничего не замечает?

***

– М-м... я всё время смотрела не в ту сторону.

Танино лицо приняло особенное выражение, примеченное Лёней ещё три года назад, в ту пору, когда Таня начала встречаться с Никитой. Его можно было бы описать, как заворожённое, имей Лёня дело с девушкой попроще. Девушку попроще и впрямь может заворожить сила – или ум, или воля, или даже красота – всё, что обычно считается привлекательными сторонами мужчины. Но Таня только играла очарованность. В такие моменты она напоминала одарённую актрису, которая по обстоятельствам вынуждена играть в не слишком подходящем для её дара спектакле. Однако, совершенно ясно, почему никто не замечал фальши – фальши не было. Ведь талантливый артист или лжец тем и талантливы, что частью души свято верят в собственный вымысел.

– У тебя каштановые волосы, – скучным тоном произнёс Лёня. – Научно доказано, что люди с каштановыми волосами всё время смотрят не в ту сторону.

Таня коротко рассмеялась, будто пробежавшись упруго чистокровной форелью по водам молодой реки, но быстро вернула лицу заворожённость.

– У тебя ведь мама дворянка, да? – спросила она с доброхотной заинтересованностью, но не успел Лёня ответить, совсем другим тоном, деловым и иронично-капризным, потребовала: – Дай, пожалуйста, что-нибудь под голову, прилечь хочу.

– Наполовину, – ответил Лёня, передавая ей свёрнутую валиком вельветовую куртку.

Таня

падает на спину и смотрит в небо; небо белёсое, как ресницы Егора, как его взгляд и молоко, что стоит в мутном графине у него на подоконнике; совсем не странно, что любители подкисшего молока рождаются в июне: этот месяц подходит им не только навязчивой жарой, но и налётом, который он оставляет на окружающем; в сентябре не пьют такую гадость, видимо, поэтому Таня избрала для рождения сентябрь; в сентябре пьют глинтвейн, пурпурный и терпкий, как кровь, насыщенная карбогемоглобином, уже не живая, но оттого ещё более пьянящая; пьют глинтвейн, наполненный ароматом пожухших луговых цветочков, которые сейчас, в июне, с кисломолочной непосредственностью тянутся к жирному ленивому солнцу; вот этих цветочков, и знать ничего не желающих об увядании; цветочков, что несмотря ни на что закончатся в моём глинтвейне.

Скоро липы напитаются соком вдосталь, чтоб присоединиться к всеобщей жирной радости, и жить станет совсем невмоготу. Отец выпил на моём дне рождения за липов цвет, а ведь их цвет горек, и кроны полны пчёл. Вот летит матка, окружённая роем толстеньких, крепеньких, трогательных увальней; вот, осиротелая, летит обратно, и белёсый её шлейф из оторванных хуёв радует глаз пасечника. Значит, вскоре народятся новые медоносы, и устремятся к изнемогающим от соков липам, и получит много позже простуженная девочка с медовыми волосами стакан целительного горько-сладкого молока, и жизнь её потечёт по-прежнему, как и остальная блядская жизнь всегда течёт по-прежнему, и как ты ни ропщи и ни бейся, во веки веков будет течь

ложится, и её взгляд как в море падает в небо; по словам Егора, она живёт иногда как будто вверх тормашками, молочно-белые руки протягивая к земле; не странно, что тогда, рядом, он стал таким кислым, куда ему, если сам Месяц ночует на её бедре и ревнует к навязчивому солнцу всё лето, успокаиваясь только к оставляемому солнцем сентябрю; не зря так похожи на слух слова «Таня» и «тайна», счастливцы тайну пьют, приникая к губам, таким нежным на вид и таким ароматно терпким; знать бы, что знает счастливец, насыщаясь; или нет, или душа его становится не живая, наполнившись знанием добра и зла до краёв, пожухшая, как кожа Евы, изгнанной из рая, ненужная, как прокисшее молоко, лишённая всякой непосредственности; или уж лучше уподобиться ленивому мудрецу, что знать ничего не желает, кроме отшельничества да цветочков, что только и ждёт, когда его страсть закончится.

Невеликие груди её полнятся соками, и вдосталь всего лишь оглядеть очертание, чтоб исполниться тревожной радости, дарованной нам Отцом. Целовать их каждый хочет от рождения, пусть и знает, что последний час будет горек. Сколько ж воинов, дерзавших окружить её нежностью и трогательным надзором, погибло; сколько умников осиротело, когда она пожелала оторваться, натешившись. Не оскудевает сила её вещего рода, значит, вновь и вновь устремятся к ней воины и умники, и мудрейшие заполучить тайну бросятся, потеряв разум от медоцветной россыпи её волос, но исцелится же только один. Только один обретёт в ней жизнь, в то время как остальные погибнут, что проистекает из самой сути вещей; тщетно роптать, бестолку биться, ибо вовек будет

именно так.

– Скоро липы расцветут, – мечтательно сказала Таня и потянулась.

Лёня поморщился:

– Ненавижу это время.

– Почему?

– Как тебе сказать… Все у нас теперь почвенники, естественники, романтики, пантеисты. Все говорят – человек, мол, должен радоваться простым вещам. Аромату сирени. Аромату черёмухи. Аромату лип. Посмотри вон на ту парочку, – он указал на парочку в стороне, – сплелись, как в последний раз, и всё им ровно. Пройдёт ещё два часа, и мы с тобой так же сплетёмся, если повезёт, а если не повезёт, так я ж не засну потом и вообще буду страдать.

Лёня поднялся на ноги, достал из-за уха сигарету, брезгливо посмотрел на неё, будто решился выкинуть, но всё же закурил. Таня некоторое время раздражённо созерцала его затылок, а потом холодно произнесла:

– Если тебе так противно, я могу уйти.

Лёня, будто не замечая её тона, ответил спокойно:

– Разумеется, я не хочу, чтоб ты уходила. Просто тут как… как с музыкой. Разве можно ставить на одну доску сонаты Бетховена и песни Николы Вторника? Имеем ли мы право говорить даже о равноценности? А ведь романтики с почвенниками ждут другого. Они ждут, что поскольку Никола естественнее Людвига, я признаю не то, что равноценность, они ждут, я признаю его главенство.

Лёня помолчал и продолжил:

– Точно так же и в любви. Всю жизнь мне внушают, что я животное, две похоти снизу, одна вверху. Травы покурил, вина выпил, я тебя обожаю, и погнали.

Таня приподнялась на локте и с интересом спросила:

– А у тебя осталось?

Лёня

осторожно поворачивает голову, и шея его скрипит подобно веретену в руках Маргариты; мельком смотрит на Таню, и взгляд его кроток как у золотой рыбки, которую избавляют от крючка; опускает глаза, словно Алиса перед Шалтай-Болтаем; тяжело переваливается с ноги на ногу, будто в очереди к бухенвальдской печи. Но горе вам, народы, потому что молодой лев вышел на тропу, и пусть первые шаги его робки и неуверенны, настанет ещё день, когда он скажет – прочь с дороги, и любой, кому дорога жизнь, освободит ему путь. Настанет день, и он пролетит ураганом над землёй, смешав все карты догматикам и кормчим; настанет день, он победоносно пройдётся от второй горизонтали до восьмой и найдёт там своего Коня Бледного; настанет день, когда он проникнет в любое зеркало, и каждый увидит рядом со своим отражением его худое суровое лицо. Всё будет именно так, пусть он и стоит сейчас, сгорбившись, прижав уши в ожидании, приготовившись залечивать раны и всё ещё словно на что-то

пахнет пеплом, а если лизнуть его шею, ощутишь вкус, подобный вкусу родниковой воды, или совсем наоборот – маргариты. Закусывать же следует золотым порошком, как делали аннунаки, с годами на крючок пиктограммы угодившие, словно жалкий мотыль на снасть. Перевалилось время через шумерские печи, перевалится оно когда-нибудь и через тех, кто сейчас молод, но тропа золота приведёт к предкам даже неуверенного: найдёт однажды новая чародейка дорогу к древним мудрецам, ибо дорог ей был чернослив, а стал мил пепел, и в поисках она пройдёт повсюду. Ураганы не преграда ей, ведь вкус – лучший кормчий. Не преграда ей смерть, победоносно марширующая на горизонте: у львицы после восьмой жизни есть ещё девятая. И настанет день, когда увидит она рядом с собой в зеркале того, для кого пустилась в путь, и подаст отражённому руку, а он же, просветлев лицом, выйдет из морока, израненный и сгорбленный. Так закончится ожидание чародейки, когда поднесёт лечебный отвар избраннику, взмолясь, веля,

надеясь.

– Я не пробовала траву, – объяснила Таня, вдруг смутившись. В её голосе не осталось актёрского, зато мощным рывком прорисовывалось, подобно руслу молодой реки, какое-то свежее, но не совсем ясное переживание. – И знаешь, – добавила она с мягкой улыбкой, – такого глупого признания в жизни никогда ещё не доводилось слышать.

***

– Эй, пацан, а это чё, Васильево? – спросил у Лёни похмельный сосед, всю дорогу крайне беспокойно и даже мучительно спавший, но проснувшийся впервые.

– Да, – ответил Лёня просто.

– А это мы въезжаем или выезжаем? – продолжил сосед, с трудом подбирая слова.

– Выезжаем, – холодно отозвался Лёня.

Сосед, приободрённый ответом Лёни, решил продолжить разговор:

– А ты сам-то из Первомайска или с района?

– Нет, – отрезал Лёня.

Сосед обиженно посмотрел на него и буркнул:

– Ладно, ладно, извини за беспокойство.

Пока он, как потревоженный детьми недовольный сенбернар, возился в кресле, чтоб устроиться поудобнее, Лёня залез в глубину сумки и достал книгу. «Ярость» Стивена Кинга, говорил он как-то Жожику, это книга про современного Холдена Колфилда, то есть, считай, про тебя.

Лёня принялся теребить страницы, задумавшись, видимо, о вещах, мало связанных с творчеством яростного янки, как вдруг к нему на колени упал маленький засаленный обрезок картона с отходящей по краям ламинирующей плёнкой. Лёня тут же узнал в ней нелепый самодельный календарик на 1999 год, доставшийся ему по наследству от прежнего насельника общежитской комнаты. Плохо пропечатанная картинка на лицевой стороне календарика изображала ошалевшего коня в мыле и льва с остервенелой мордой, который угнездился на конячьей спине, отчаянно вцепившись в седло. Надпись под картинкой гласила: «ДОБАВЬ ГАЗУ! УЖЕ ДОГОНЯЕМ!» Лёню, по его словам, восхищала весёлая глупость изображённого, поэтому он сразу начал использовать календарик как закладку и очень сокрушался, когда однажды он затерялся в какой-то книге. Теперь Лёня любовно заложил им последнюю страницу 30-й главы, где старшеклассники, обратившиеся юными богами, отправляют свой диковатый ритуал (оттуда его закладка точно никуда не денется), а потом резко открыл книгу на случайной странице, как бы намереваясь погадать. «Обратная сторона говорит, что логика Вселенной – это логика ребенка в ковбойском костюмчике, с наслаждением размазывающего леденец на милю вокруг себя» – прочитал он, закрыл книгу и опять равнодушно уставился в окно.

Майский вечер подступает к людям неспешно и трепетно, как девушка, всё ещё жаждущая ласк, в то время как любимый её утомился, но бесконечно мудрая, чтоб нарушать его негу пошлой навязчивостью. После резких чёрных вечеров марта и ледяных апрельских сумерек человек удивляется нежданной благосклонности, поэтому с самого полудня подозрительно вглядывается в лучащееся нежностью солнце, будто ожидая, что оно бессердечно покинет его. Проходит много дней, прежде чем мы доверяемся и разрешаем любимой улыбаться открыто, не прячась под полупрозрачной бежевой вуалью весеннего света, открываемся тёплому ветру её дыхания, сдувающему капли страстного пота с лица, наконец, распахиваем перед ней душу, где пульсирует ребяческая надежда на вечный союз. Тогда и срабатывает наживка, и впивается крючок простуды в гортань, и начинает не доставать воздуха набухшими от тьмы августовскими ночами, и бесполезно уже молить о пощаде, потому что всё кончено: любовь сменилась брезгливым терпением, терпеливым презрением, презрительной насмешкой, и ты без права апелляции разжалован из фаворитов. Теперь ничего не остаётся, как удалиться в изгнание, моля Бога, чтоб оставленная тобою ради извечного обмана одинокая келья оказалась всё такой же надёжной, тёмной, прогорклой и проконопаченной. Настаёт время обетов, и изгнанник зарекается никогда больше не покидать своего ящика, увлёкшись лучистым взглядом или скромной улыбкой; однако при этом с горечью осознаёт он, что не позднее, чем через полгода позабудется нынешняя боль, и вчерашний отшельник нарушит казавшиеся нерушимыми клятвы снова.

Лёня крепко заснул и, к вящему возмущению своего общительного соседа, продолжал спать даже тогда, когда вдоль выравнивающейся дороги загомозились первые пятиэтажки Первомайска.

***

– Здесь хорошее место. Жаль только, что многие об этом знают.

Около заброшенного дома, куда они подошли, во множестве валялись стеклянные и пластиковые пивные бутылки, пачки из-под сигарет, обрывки туалетной бумаги и прочий мусор; также полянку перед домом украшали два древних прожорливых кострища.

– А бомжей здесь нет? – поинтересовалась Таня.

– Нет. От центра слишком далеко, поживиться нечем. А ещё есть опасность, что какие-нибудь молодцы решат пошалить и увлекутся, – Лёня с отвращением пнул подвернувшуюся под ногу банку, на которой красовался кустарно исполненный рисунок окна с резными наличниками.

– А что, гопоты много?

– Да какая гопота! Гопоте не интересны бомжи. А мажорчикам каким-нибудь из элитных вузов очень даже интересны. Мажорчики калечат бомжей, гопота калечит мажорчиков, менты калечат кто под руку попадётся, и всех всё устраивает. Устраивает, тьфу ты блин. Люди не стоят даже того мусора, что повсюду раскидывают.

Таня, улыбнувшись, возразила:

– Просто не может быть, чтоб никто не стоил. Чисто с исторической…

– Да брось ты, – оборвал её Лёня свирепо. – Чисто с исторической точки зрения как раз и получается – что человеку ни дай, всё он обосрёт. Ты думаешь, не очень важно, что все эти будущие, скажем, физики бутылки тут бьют, блюют и гандоны раскидывают, а ведь именно из таких вырастают новые оппенгеймеры, которые привыкли сначала делать, а потом думать. Сегодня он в лесу насвинячил, а завтра какой-нибудь город в Японии как хуем сбрило, ох, никогда себе не прощу, впрочем, надо жить дальше, надеюсь, потомки не повторят, а потомки-то ещё дурее, ещё большая сволочь, потому что плоть от папашиной плоти. Скажешь, не так?

– Ладно, сдаюсь, – Таня подняла руки, впрочем, продолжая улыбаться; не похоже было, чтоб она сдавалась – скорее, своим жестом она укрывала всех докучных людей и просила прощения за их неразумность. Неожиданно воздух угрюмо загудел: из темноты степенно вылетело грузное насекомое в ореоле отражённого от мерцающих крыльев слабого света. Таня сжалась и сиганула к крыльцу.

– Не бойся, – рассмеялся Лёня, – это всего лишь бражник.

– Кто-кто?

– Жук такой. Издаёт очень страшные звуки и совершенно безобидный. Бац! Врезался. Смотри, сейчас опять полетит туда же. Они почему-то уверены, что если врезаться в сосну раз пять, так сосна уступит им дорогу. Этакий буржуа с брюшком, который навеселе возвращается домой. Мне кажется, ему бы очень пошли цилиндр и тросточка и сердитый монолог про жестокость полиции. А вообще он бабочка.

– Бабочка? Тогда он, видимо, вообразил себя на улице Рише. А сосна – это вышибала, мешает пройти в гримёрку Жозефины Бейкер, – отозвалась Таня, и в её голосе не было ни следа испуга.

Лёня помолчал, нахмурился, потом криво улыбнулся и спросил:

– Ты как будто их защищаешь от меня?

Сумерки уплотнились, и танино жёлтое платье будто выцветало внутри них, становясь похожим то ли на саван, то ли на больничный халат. По небу плыли рваные серые облака, и луна мигала, как сигнальный фонарь подкупленной дуэньи. Изредка вдалеке взрёвывали голодные грузовики. Лёня говорил, что в детстве каждый парень мечтает работать дальнобойщиком, и желание это даже более естественно, чем стремление в космос. Призрачное пятно платья, округлившись, опустилось на верхнюю ступеньку крыльца. Лёня подошёл, ориентируясь по нему, как моряк по маяку в тумане, присел на ступеньку ниже и уставился себе под ноги.

– От тебя? – произнёс насмешливо мягкий голос. – Тебя самого в пору защищать, злослов. Впрочем, я готова защитить тебя.

Маленькие, сухие, сильные пальцы обхватили ледяную лёнину ладонь.

– Или хотя бы подправить твои навигационные карты.

– Почему у меня такое дурацкое ощущение, что я у тебя подмышкой сижу? – спросил Лёня до нарочитости бодро, нежно пожал в ответ обнявшие его пальцы и поднял голову. Вдруг в темноте снова раздалось жужжание, правда, на этот раз слабее и более тонкое.

– А это ещё что? – саркастично, будто разговаривая с назойливым ребёнком, осведомилась Таня.

– Наверное, ручной купидон Егора. Подослан, чтоб мешать нам спокойно разговаривать, – не менее саркастично ответил Лёня. – Только уже не с улицы Рише, а с проспекта Пролетарского. Оса загулялась, попасть в улей не может, они в темноте не видят ни хрена. Помнишь, когда домофоны только появились, алкаши не хотели от них ключи покупать? И каждый вечер около подъезда: Клава, открывай! Да открой ты, сука, я это! Ну хоть кто-нибудь откройте бля, что, звери, что ли?

Вдруг жужжание зазвучало совсем тонко, надрывно и отчаянно.

– Ага, в паутину вляпалась, – прокомментировал Лёня. – Никогда не понимал, как пауки едят ос, они ж ядовитые. Представляешь, приходит такой паук к гастроэнтерологу и говорит – доктор, ужас как живот скрутило, а доктор отвечает – голубчик, так опять, небось, ос наелись, я же говорил, вам с вашей язвой строжайше противопока…

Он осёкся: Таня прижалась щекой к его затылку. Оса вырвалась из паутины и удалилась, издавая неровный нервный гул. По далёкой трассе грубым сфорцандо свистнул мотоцикл безвестного лихача. Сумерки загустели до консистенции хорошего клейстера и теперь любовно обволакивали дом, лес, луну и даже самого господа Бога, будто стараясь умалить горькие воспоминания о другом сумрачном вечере в другом саду. Воздух стал мягок и насыщен протеинами, как аура материнского тела. По далёкой трассе новым сфорцандо свистнул мотоциклист, как видно, направляясь обратно. Лёня конвульсивно дёрнулся в сторону угасающего звука.

– Слушай, там кресло, – сказал он, едва различая спутницу. – Оно не обоссаное, честное слово. Ты бы в него села, а то придатки застудишь. На вот куртку подложи.

Таня поднялась со ступеньки, подошла к креслу, подстелила куртку и воссела на него грациозно и уверенно, как Елизавета Тюдор на британский трон. Лёня, полюбовавшись её движениями, достал сигарету и закурил. В детстве мне довелось смотреть «Марию Стюарт» Доницетти в постановке Колобова, вспоминал однажды он на какой-то тусовке. Музыка там скучная, как прошлогодняя пыль на зимних ботинках, шиллеровская драма, да простит меня Фридрих, тоже восторга не вызывает, ну и представьте, как это всё выглядело в условиях первомайского ДК Текстильщиков. Правда, сцена казни удалась: трагическая Мария в смещённом вправо центре, бледный плат, прикрывающий её лицо, слепящий акцент кровавого прожектора в полной тьме… И всё равно она проигрывает по всем статьям королеве Бесс, пусть и карикатурной: даже великому немецкому гению не под силу положить достаточно романтических румян, чтоб зритель не смог разобрать, кто здесь склочная и глупая интриганка, а кто – властительница мира.

Лёня отшвырнул окурок, подошёл к креслу, уселся на пол и положил голову на танины колени, а она немедленно запустила в его пыльную гриву свои маленькие, сухие, сильные пальцы.

– Всё-таки иногда очень кстати приходит идея вымыть голову, – заговорил он. – А иногда наоборот не приходит, когда надо. Жаль, что заранее не узнать, где чем ты займёшься вечером. Если б знать заранее, только представь, как можно было б…

– Гляди-ка! – перебила его Таня, резко отдёрнув руку от подлокотника и нервно рассмеявшись. – Ещё один купидон.

Лёня глянул, перевёл дух, поднял с пола палочку и протянул очередному незваному гостю. Тот осторожно, но не теряя величественности, взгромоздился на неё, как пожилой сквайр на истрёпанную дрянными дорогами шаткую телегу.

– Это жук-дровосек. Наверное, его зовут Генри, родом он из Орегона и уже дедушка. Он по-прежнему трудится в лесу с самой зари, а вечером мастерит кресло-качалку…

– Послушай, ты можешь заткнуться, а? – осведомилась Таня.

– Конечно. Только сначала спрошу, а потом заткнусь хоть навсегда, ну во всяком случае, на полчаса, честное слово, – ответил Лёня, закрыл глаза и выдохнул: – Можно поцеловать тебя?

С минуту ничего не происходило, только в глубине леса робко хрустел валежником какой-то крупный и при этом трогательно деликатный зверь. Наверное, тот самый парень, что пару часов назад истово предавался радостям взаимной любви, искал теперь, где поссать или у кого стрельнуть сигарету. Лёня уж было изготовился открыть глаза, как вдруг почувствовал дуновение очень близкого, тёплого и душистого, дыхания. Хруст замер, а возобновившись, стал затихать и, наконец, грустно растворился в смеси других полузвуков вечернего леса.

– Наверное, за сигаретой… – нарушил Лёня обет молчания. Таня усмехнулась и хотела сказать что-то, но он опередил её: – Нет, погоди. Постебёмся ещё, успеем.

Потом он взял палочку, которую уже успел покинуть дровосек, поелозил ей задумчиво по полу, вновь перевёл дыхание и, немного срываясь, спросил:

– Ведь ты не встретишь никого за лето? Давай, ты не встретишь никого за лето?

***

В тюремном трюме комнаты снова тускло. На ящике сидит понуро человек, а напротив него стоит другой человек. Проходит некоторое, и первый обнаруживает на полу свечу. Он щёлкает пальцами, и вот свеча уже на ладони. Он щёлкает зажигалкой, и вот свеча уже горит. Он смотрит на соседа и видит, что тот превратился в женщину. Женщина стоит руки в боки. Плюнув на пальцы – отдельно на указательный, отдельно на большой – он тушит огонёк.

– На большее нет сил, – говорит он.

– Раньше бы иначе, не правда ль, злослов? – спрашивает женщина и смеётся. Смех её звучит так, как будто записан на старую ленту.

– Что в ящике? – спрашивает он.

– Я не позволю.

– Я не нуждаюсь! – злится он.

– Ещё как.

Проходит некоторое, и женщина обнаруживает на полу ручку. Она щёлкает пальцами, и вот ручка уже на ладони. Она щёлкает ручкой, и стена справа исчезает. Она смотрит на соседа: он не мужчина. На месте стены появляется квадрат ровного голубого цвета: не материя и не проекция, просто цвет, какой он был бы… –

– …пиши господь плохие стили.

Женщина смеётся.

– Зачем мне туда? Мне не надо туда, – говорит не мужчина.

– Твоё дело.

– Если так, куда я здесь? – спрашивает не мужчина.

– Дело твоё.

– Ты мне покажешь, что! – злится не мужчина.

– Не дело.

Женщина щёлкает ручкой. Проходит некоторое, и стена возвращается.

Пушкин и его приёмник

2013-02-07T19:00:00.000+04:00

Пушкин – говно.

Именно так хотел бы написать мой дорогой брат в сочинении о Пушкине, когда учился в седьмом классе. Но, по понятным соображениям, он несколько смягчил и развернул характеристику. Я сочинения не читал, но уверен в том, что мой брат не мог написать полную чушь и придумал неплохие аргументы. Тем не менее, ему поставили «три»: ведь неприятие творчества Пушкина – всегда признак недалёкого человека. Во всяком случае, так полагают советские педагоги.

Некогда близкий мне человек учился в гимназии имени Пушкина. Обычно в советских учебных заведениях (я говорю «советских», потому что иных учебных заведений на пространстве бывшего СССР нет) достаточно равнодушно относятся к человеку, имя которого, по идее, должны прославлять: например, проучившись 5 лет в ННГК им. Глинки, я ни разу не слышал, чтобы кто-то из преподавателей или студентов с придыханием произносил имя Глинки. Но тут дело было поставлено серьёзно. Например, в конце года каждый ученик сдавал зачёт по Пушкину. К нему выучивались 20 (кажется) стихов Пушкина, а принимающий (им была сама директор) спрашивал любые три. В день смерти Пушкина ученики наряжались в траур и скорбно обходили гимназию в этакой пионерской сарабанде. Предполагается, что после обучения в этой гимназии человека даже спустя годы должна охватывать дрожь благоговения, когда он слышит «мороз и солнце день чудесный». Некогда близкого мне человека и впрямь охватывала дрожь, но я сильно сомневаюсь, что от благоговения.

Моя покойная бабушка была хороший литератор и неплохой педагог. К тому же она любила Пушкина. Последнее, за что держалась её память – его стихи. Последняя книга, которую она держала в руках – книга его стихов. Кажется, раздел её натуры, содержащий любовь к Пушкину, был важным источником жизненной силы: не стало стихов в памяти, не осталось сил держать книгу, и жизнь иссякла.

Тем не менее, ни одному своему ученику она не смогла передать и пятой части своего обожания. Лучшим примером тому может служить как раз мой брат, прервавший дипломатические отношения с творчеством Пушкина (да и с художественной литературой вообще) сразу по окончании 11-го класса. Да и мне самому часто хочется сказать: Пушкин – говно. Хотя бы для того, чтобы сбить чуть пафоса с чёртового официоза, чтобы хоть как-то выразить возмущение идиотскими проектами вроде инициативы нашего законодательного органа по причислению Пушкина к лику святых. Но я не могу.

Потому что Пушкин – гений.

***

На этом можно было бы и закончить, то есть, поступить так, как поступают ярые поклонники Пушкина (а так же Цоя, Моцарта, Гаутамы, Моррисона и Че Гевары): объявить святыню и повсеместно бороться за её признание (или против оскорбления чувств верующих). Но для меня, уж простите, гений – не святыня. Гений – это человек, обладающий некими очень мощными творческими силами. Всего лишь. У Томаса Манна есть замечательный термин, описывающий такие силы: «природные заслуги». То есть, большой человеческий талант – это вовсе не его заслуга, а заслуга природы. А поскольку перед нами человек – его творчество вполне подвергается и сомнению, и сравнению, и критике.

***

«…что, в конце концов, они хвалят в Лессинге? Во-первых, всеобъемлющий талант: он и критик, и поэт, и археолог, и философ, и драматург. Затем “это единство писателя и человека, ума и сердца”. Это последнее качество обрисовывает каждого великого писателя и даже незначительного. В результате всякое узкое мировоззрение изумительно совмещается с узким сердцем. Самое первое качество – всеобъемлющий талант – сам по себе это вовсе не выдающееся качество, особенно же для Лессинга, - он был только гибельным».

Если исключить романтический надрыв, то всё, сказанное Ницше о Лессинге можно применить и к Пушкину. С чего это советские критики решили, что разнообразие интересов – это черта, за которую человека надо всячески превозносить? Помнится, мою учительницу по литературе безмерно восхищало увлечение Пушкина экономикой. Насколько серьёзным было это увлечение, мы читаем в романе «Евгений Онегин»:

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живёт, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Бьюсь об заклад, что Пушкин сделал для экономики ещё меньше, чем Лессинг – для археологии. Кроме того, помнится, большую часть жизни он прожил в долг, и можно смело утверждать, что он так же ценил советы Адама Смита, как отец Онегина – советы сына.

Помимо «всеобъемлющего таланта» Пушкину принято приписывать выдающееся новаторство. Новаторство в понимании искусствоведа – всегда черта гения, хотя логика этого утверждения мне не совсем ясна. Скажем, те же искусствоведы стесняются (к счастью) называть новатором Моцарта; Бетховен, по их словам, больший новатор (и это верно), но меньший гений, нежели Моцарт. Следуя общепринятому определению новаторства можно, между прочим, смело утверждать, что Карл Черни был больший новатор, чем Бетховен. В результате получается как раз обратная корреляция: чем меньше человек одарён, тем больше создаёт нового.

Но дело не в этом сомнительном утверждении, а в Пушкине. И если вдуматься, ничего он такого уж кардинально нового не создал (уж тем более не «создал язык»), потому что всё было создано до него: Сумароков показал, что поэзия на русском языке может быть не таким ломовым слоном, как в чудовищных одах Ломоносова; Державин научил русский язык выглядеть чисто и корректно, в соответствии с западными представлениями о красоте (убрал повадку городить нелепости, вроде знаменитого сумароковского «ступай, мой князь, во храм, яви себя в народе, а я пойду отдать последний долг природе»); Жуковский придал плавное романтически-лирическое звучание и показал, насколько приглядной может быть русская народная специфика. Пушкин блестяще пользовался достижениями старших коллег, но сказать, что он что-то к ним добавил, было бы не очень-то верно. Конечно, он создал такую форму, как роман в стихах. Ну и много ли мы знаем ещё романов в стихах, чтобы счесть это новаторством – то есть, неким комплексом действий, повлекших за собой развитие той или иной внутренней системы искусства?

***

Отдельного внимания заслуживает утверждение, что Пушкин, как никто, воспел любовь и дружбу. Здесь возникают те же два вопроса, что и при разговоре о новаторстве. Во-первых, какое это имеет отношение к гениальности? В фильме «Однажды в Америке», как нигде, воспевается дружба, а в «Прирождённых убийцах» – любовь, однако только наиболее упёртые поклонники Скорсезе и Стоуна называют их гениями. Во-вторых, «воспевание» Пушкина и действительно очень своеобразно: история о столичном вертопрахе и глупой провинциальной девице – это про любовь. «Вильгельм, прочти свои стихи, чтоб мне заснуть скорее!» – это о дружбе. Конечно, можно вспомнить поэму «Цыганы», где совершенно другая любовь, но там, к сожалению, напрочь отсутствует художественная правда. Также можно перечитать послания к друзьям – в них, вроде, и дружба, и художественность на месте, только вот ядовитых уколов, особенно в сторону несчастного Кюхельбекера, куда как больше, чем таких посланий. Впрочем, Пушкин подаёт человеческие отношения очень реалистично: во всей их противоречивости. Однако, это лишь черта писательской натуры, а никак не признак гениальности.

***

«Устать, ничего не сделав, дойти до такого отрицания, не перейдя ни через какие убеждения, — это смерть», — написал об Онегине Белинский (хочется добавить – и немедленно выпил). Этой фразой (и подобным ей) он положил начало величайшей традиции русской критики – притягивать за уши к предвзятой идее всё, что критик сочтёт нужным притянуть. Благодаря бесцеремонности Белинского и прочих разночинцев-демократов от литературы большинство русских писателей и часть западных были варварски вырваны из своего дискурса и болтаются в безвоздушном пространстве читательского сознания каждый в своём скафандре, любезно предоставленном русской критической школой. Скафандры разных модификаций – «Потерянное поколение», «Луч света в тёмном царстве», «Зеркало русской революции», но все сделаны из соплей, холстины и чугуна – уникальных материалов, используя которые наши умельцы могу сделать всё, что угодно. Жаль, не очень качественно.

Говорят, выражение «лишние люди» употреблял сам Пушкин. Предполагаю, что в его устах оно звучало иронично, но критики, подобные Белинскому, тугоухи и наглухо серьёзны. В их лексиконе нет понятия «ирония», именно поэтому сейчас российских школьников продолжают мучить левацкой по духу демагогией про «лишних людей». Также плохо образованному внуку сельского попа никогда не понять, что в стихотворении «К Чаадаеву» один представитель золотой молодёжи обращается к другому, и главные слова там про любовь, надежду и тихую славу, а не про имена на обломках самовластья.

Потому что представители золотой молодёжи вовсе не думали о том, что самовластье когда-нибудь развалится на обломки, как, например, Ксения Собчак и вообразить не может России без Путина.

Вообще если на минутку забыть всё то, о чём нам говорили в школе про Пушкина и декабристов, станет ясно, что Пушкин и декабристы – это цвет александровско-николаевской стабильности. Они неплохо жили, хорошо развлекались и иногда для развлечения задумывались о судьбах страны –думаю, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что вне условий этой самой стабильности их существование и образ жизни невозможны. Тайная военная полиция Александра I потому и не придавала никакого значения их шалостям, ибо всё у них было шалостью.

Откуда же взялся такой мощный социальный пафос в главном произведении Пушкина? Да ниоткуда, его там просто нет. Пушкин вовсе не считает Онегина «лишним человеком» в значении «ущербным», и определение «добрый мой приятель» обозначает вовсе не «хорошо известный, но не близкий по духу человек», как нас учили в школе. Да и в других моментах романа, как и в образе самого Евгения, нас учили видеть всё, кроме того, что там на самом деле есть. Например, дуэль Ленского и Онегина мы привыкли сопоставлять с последней дуэлью Пушкина, осторожно намекая на некое «предвидение», и никому даже в голову не приходит сравнивать её с куда более ранним эпизодом его биографии – конфликтом с Кюхельбекером. А стоило бы: насмешник Пушкин; вспыльчивый Кюхельбекер; лёд и пламень. Возможно ли, чтобы автор «Евгения Онегина» называл лишним человеком себя? Вряд ли.

Поэтому я утверждаю, что гениальность Пушкина в качестве автора, тонко прочувствовавшего «главную болезнь своего времени», высосана Белинским из того же пальца, из которого потом была высосана вся русская критика. Что бы там ни говорили советские учителя, Пушкин никогда не был ни обличителем, ни пророком.

***

Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю

Слугу, несущего мне утром чашку чаю,

Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?

Пороша есть иль нет? и можно ли постель

Покинуть для седла, иль лучше до обеда

Возиться с старыми журналами соседа?

Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,

И рысью по полю при первом свете дня;

Арапники в руках, собаки вслед за нами;

Глядим на бледный снег прилежными глазами;

Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,

Двух зайцев протравив, являемся домой.

Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;

Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;

По капле, медленно глотаю скуки яд.

Читать хочу; глаза над буквами скользят,

А мысли далеко... Я книгу закрываю;

Беру перо, сижу; насильно вырываю

У музы дремлющей несвязные слова.

Ко звуку звук нейдет... Теряю все права

Над рифмой, над моей прислужницею странной:

Стих вяло тянется, холодный и туманный.

Усталый, с лирою я прекращаю спор,

Иду в гостиную; там слышу разговор

О близких выборах, о сахарном заводе;

Хозяйка хмурится в подобие погоде,

Стальными спицами проворно шевеля,

Иль про червонного гадает короля.

Тоска! Так день за днем идет в уединенье!

Но если под вечер в печальное селенье,

Когда за шашками сижу я в уголке,

Приедет издали в кибитке иль возке

Нежданная семья: старушка, две девицы

(Две белокурые, две стройные сестрицы), —

Как оживляется глухая сторона!

Как жизнь, о боже мой, становится полна!

Сначала косвенно-внимательные взоры,

Потом слов несколько, потом и разговоры,

А там и дружный смех, и песни вечерком,

И вальсы резвые, и шепот за столом,

И взоры томные, и ветреные речи,

На узкой лестнице замедленные встречи;

И дева в сумерки выходит на крыльцо:

Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!

Но бури севера не вредны русской розе.

Как жарко поцелуй пылает на морозе!

Как дева русская свежа в пыли снегов!

Какой смысл этого стихотворения? Оно отвечает на вопрос, заданный в первой строчке. Каково качество поэтической техники по меркам того времени? Она проста, но изысканна. Какова образность, заложенная в тексте? Ясная, холодная, безоценочная. Так мог бы написать только очень хороший репортёр или великолепно интересный блоггер.

В этом-то и заключается уникальность Пушкина. Он может передать в тексте именно то, что хочет передать с помощью минимума средств и приёмов, и даёт сто очков вперёд тому же Лермонтову, который пишет куда ярче и живописнее, зато всё время мучается от неумения высказаться до конца. Если смотреть на Пушкина именно с этой точки зрения, то появится возможность и анализировать, и восхищаться, и главное - сравнивать.А вырвать его из александровско-николаевской эпохи, назначив «солнцем русской поэзии» и приписав миллион чуждых ему качеств – значит, навсегда похоронить для потомков одного из ярчайших писателей России. Так, в общем-то, и получилось.

***

Ну и напоследок цитата из ещё одного немца.

«Он сел и сосредоточенно занялся какими-то стоявшими вокруг небольшими аппаратами и приборами, он очень озабоченно орудовал какими-то винтами и рычагами, и я с восхищеньем смотрел на его ловкие, быстрые пальцы, которые рад был бы увидеть разок над фортепьянными клавишами. Задумчиво глядел я на него, вернее, не задумчиво, а мечтательно, целиком уйдя в созерцанье его прекрасных, умных рук, отогретый и немного испуганный чувством его близости. Что, собственно, он тут делал, что подкручивал и налаживал, – на это я совсем не обращал внимания.

А устанавливал он и настраивал радиоприемник, и теперь он включил громкоговоритель и сказал:

– Это Мюнхен, передают фа-мажорный «Кончерто гроссо» Генделя.

И правда, к моему неописуемому изумленью и ужасу, дьявольская жестяная воронка выплюнула ту смесь бронхиальной мокроты и жеваной резины, которую называют музыкой владельцы граммофонов и абоненты радио, – а за мутной слизью и хрипами, как за корой грязи старую, великолепную картину, можно было и в самом деле различить благородный строй этой божественной музыки, ее царственный лад, ее холодное глубокое дыханье, ее широкое струнное полнозвучье.»

В устах Пушкина современный ему русский язык звучит именно так, как этот приёмник под руками Моцарта: пусть с хрипами, пусть с массой искажений, но точно – на пределе своих возможностей. Конечно, у кого-нибудь, например, у Бродского, техника куда современнее, но даже Бродскому стоило бы поучиться у Пушкина умению с ней обращаться. Я думаю, он и учился: потому что в смысле точности и адекватности приёмов тексту в русской поэзии учиться особо не у кого, кроме как у Пушкина – ну и у самого Бродского.

И даже тем, кто не пишет стихов, следовало бы поучиться у автора «Евгения Онегина» трезвости, стоило бы попытаться смотреть на мир как он – ясно, холодно, иронично и без иллюзий.

Вера Полозкова как Белла Свон российской версификации

2013-02-05T00:06:00.004+04:00

1. В России 2000-х в среде популярной музыки произошло такое удивительное явление, как декриминализация блатняка. Например, один и тот же человек пел в 1995 году «мне навстречу тьма непроглядная, я ее глотаю как дым...И вот эту жуть плотоядную называют счастьем блатным», а в 2007 – «Я знаю точно: растает лёд, в тиши полночной иволга запоёт. И рыжею девчонкой, тёплою ото сна, в озябший мир придёт Весна». За какое-то десятилетие, как мы видим, воровская романтика сменяется на квази-салонную настолько, что даже яндексовский сервис по поиску lyrics прописывает слово «весна» с большой буквы.

2. Скажем, связано это явление было с путинской кампанией по борьбе с преступностью. То есть, слушать про «выкидуху» и «соликамскую тюрьму» стало, так сказать, западло. Блатняк был официально маргинализован, людям остался нарождающийся российский арт-рок и морально устаревшие и начинающие стареть физически поп-звёзды девяностых годов.

3. В арт-роке и поп-музыке переходной эпохи было несколько смелых экспериментов: например, внезапно выучившаяся петь Кристина Орбакайте и группа Tequila Jazz. Но такая музыка сильно проигрывала из-за отсутствия забубённой душевности: не для того создавалась.

4. Поэтому на эстраде возникло сразу несколько новых направлений, в разной степени паталогических. *Nota bene: «доброкачественный» (здоровый) постмодернизм – нечто контролируемое сознанием. «Злокачественный» (паталогический) постмодернизм – разрушительная имитация стихийного характера.* Главным из них стал одомашненный блатняк. Почему я считаю это явление болезненным издевательством над так называемым русским шансоном, должно быть очевидно без особых пояснений. Достаточно лишь повнимательнее послушать процитированную выше композицию Трофима «Московская песня», чтобы понять: бешеная популярность этого трека может быть обусловлена только патологией культуры.

5. Однако, за 90-е успело подрасти новое поколение, и у поколения появились свои запросы. Вот три главные запроса: музыка должна быть молодой; музыка должна быть крутой; и, опять же, задушевность. Поколение, условно, разделилось на две группы:

– первым не хотелось расставаться с вбитой в детстве в голову пацанской романтикой. Культура услышала, и на свет явился русский рэп во всём своём ужасе и великолепии;

– вторые, те, кто теперь с таким упоением решает все мировые проблемы в журнале «Сноб», а тогда с трудом утирал кровавые сопли, тяготились российскими реалиями и культурой двора – в первую очередь. Земфира Рамазанова спела им «он твой мальчик, ты его девочка».

6. Не стоит и говорить, что русский рэп паталогичен. Со вторым всё несколько сложнее: первые два альбома певицы Земфиры наполовину состоят из довольно-таки язвительной, а иногда даже чёрной, иронии в адрес подростков, подростковых комплексов, подростковых отношений. Тут мы и наблюдаем доброкачественный (сознательный) постмодернизм, выражающийся в игре, пародии etc.

7. Но Земфира Рамазанова написала не очень понятный «мальчикам и девочкам» альбом «14 недель тишины», а потом и вовсе плюнула им в рожи «Вендеттой». Так бывает: талантливый человек проходит мимо, из кармана выпадает бумажка; поклонники бросаются на бумажку, надеясь, что это уникальные наброски; но бумажка – всего лишь чек из ресторана; ничего не остаётся, как убеждать друг друга, что это наброски самого величайшего творения.

8. Голосящий в этой толпе громче всех станет со временем сам восприниматься, как талант.

9. Именно в то время, как «повзрослевшая» (а на самом деле, никогда и не бывшая «подростковой») Земфира писала диковатое «мы в траншеях рыли ямки, мы скучали по снарядам», быстрым шагом удаляясь от растерянных «почитателей таланта», среди «почитателей» появилась бойкая блоггерша Вера Полозкова. Обладая недюжинными способностями по производству букв, она принялась тиражировать прочитанное ею в «чеке»: «Эй, мальчишка с глазами синей небесной лазури! Ты, конечно, безбожник, и нужно задать тебе перцу, но в тебе кипит жизнь и поет настоящая буря...Я, пожалуй, тебе подарю свое новорожденное сердце.»

10. «Мальчики и девочки», даром, что от природы недоверчивые, сразу же нашли в тиражируемых бойкой блоггершей опусах утерянную было задушевность. Опусов рождалось много, чудовищно много – и за ними потерялся как смысл первоисточника, так и его хозяин. *Nota bene: под «хозяином» я подразумеваю не только Земфиру, а под «источником» не только песню («Припевочка»)*

11. Понятное дело, что весь этот процесс (бесконечного копирования непонятого материала) происходил без всякого участия сознания. Сама блоггерша Вера в одном (а может, и не в одном) интервью говорила, что стихи из неё льются etc. Не рассчитывая на понимание со стороны не спецов, спрошу у спецов: что бы вам, ребята, сказали на специальности, если б вы заявили преподу, что музыка из вас льётся, и сознание – это лишнее? Вот то-то и оно.

12. Это и есть постмодернизм «злокачественный». Буйное разрастание губящей организм материи.

13. Прошло прилично лет, и что же? А всё то же: «осень опять надевается с рукавов, электризует волосы – ворот узок. Мальчик мой, я надеюсь, что ты здоров и бережёшься слишком больших нагрузок». Не изменился ни тон, ни настроение, ни тематика, ни техника. Заметьте, я не говорю ни слова о поэтической технике, хотя полозковские вирши с этой точки зрения критиковать легче всего. Дело в том, что у меня и нет цели выступать с детальной критикой: сочтут формалистом, не понимающим задушевности.

14. «Мальчикам и девочкам» ныне под тридцать или даже за тридцать, но они в культурном плане не выросли и вырастать не хотят: у них всё есть. Восхищаться Полозковой в их понимании – демонстрировать свой обалденно тонкий внутренний мир. Ведь мало кто в нынешнее время ценит поэзию.

15. В связи с этим мне и вспомнилась известная сага о вампирах. В одной статье на ресурсе Openspace аргументированно доказывается, что история, рассказанная госпожой Майер – это гимн вечному пубертату, побег от необходимости взрослеть. Думаю, что намеченных выше культурных и текстуальных параллелей достаточно для того, чтобы понять: неисчислимое количество созданных блоггершей Верой опусов – тот же гимн, только с другими словами.

16. Всё вышеперечисленное позволяет мне утверждать: Вера Полозкова такой же поэт, как Кристин Стюарт – актриса. Хотя и не сказать, чтобы они плохо изображали Беллу Свон: своенравную и глупую девку из пригорода. Потому что нельзя изображать плохо то, чем на самом деле являешься.

Селестина

2012-12-14T17:09:00.000+04:00

dammit man I knew it was a mistake

(Slipknot «Prosthetics»)

Она сидела за столом абсолютно голая и жрала свою руку, а я стоял в дверях и думал: «Чёрт побери, какие талантливые у меня ученики».

Рабочий увяз в сугробе до подбородка, но Госпожа Бочка не поддавалась, ухмыляясь ржавой выемкой в рожу – охуеть, и это всё, это всё, что ты смог сделать, Владислав? Нервные окончания – не полезнее Владислава, такие же самоуверенные и глупые по всей длине от серого узелка до щупающего острия, как он – от чугунной башки до утолщения дубовой ручки, проглоченной кистью рабочего – прищёлкивая, выкусывали из слепого, словно аппендикс, звукового пространства царапающиеся не хуже ноябрьского снега частички скрежещущего смешка Госпожи Бочки, но только мои нежные рёбра могли определить причину, приготовление и процесс звука. Оплавленные кипящей плотью, они размягчились до жадной, вязкой, глинистой жижи и слепились в единый, мощный и добрый, щуп, который выполз из меня, проскользнул по узкому, ворсистому, как коровий язык, ковру, ухнул в пасть окна – а там, на земле, незаметно обвил Бочку, рабочего и Владислава, и уже через какое-то я знал всё, даже то, что у человека нет имени.

Шкаф скривился по диагонали, стыдливо прикрывая двухъярусную кровать, сытую, расхристанную и полубезумную от маслянистого, перетянутого, будто судорожная мышца, наслаждения, а челеста в углу напротив упёрлась в стену с холодной настойчивостью миссионера, заталкивающего в неподатливые девственные сердца тасманцев напряжённый вероисповедальный прут. Потому-то стол и не падал, потому-то и не унёсся вдаль мустангом-иноходцем – челеста удерживала его и стену ледяной истерикой, сколько ни стучи копытом об пол, сколько ни мечтай упереться в живот маленькой, но очень умной хозяйки.

Щуп, довольный и осоловевший, покоился на плечах рабочего, лениво почёсывая пузико о раздвоенное темя Владислава, но стоило холодному воздуху кухни ещё чуть похолодеть, метнулся наверх с неосторожным рвением – так резко, что Госпожа, охнув, потеряла сосредоточенность, а возликовавший рабочий испустил хищный вопль и распорол ей бок. Мне было жаль надменную, но благодаря быстроте щупа я узнал о приближении маленькой хозяйки – об этом всегда лучше знать заранее, чтоб выиграть какие-то и успеть сосредоточиться.

Девочка накинула капюшон и потому смахивала на юную упитанную кобру, закусившую Евой вместо совращения. Она показалась сбоку, грациозно обогнула меня, посмотрела в глаза и спросила: «Умеешь так?» Зрачки её расширились, и от радужек остались лишь тонкие зелёные каёмки, но я сто раз видел эти штучки и не дрогнул. Тогда хозяйка сухо усмехнулась, и смешок не был похож на ржавые всхлипы Госпожи, скорее напоминал треск расколовшегося черепа, но я снова не поддался, ибо вокруг шеи навертелся мой щуп, и сам чёрт ему был не брат. Убедившись, что мы сегодня слишком добры и мощны, девочка, усмехнувшись вновь, отвернулась и сделала два лёгких шага вглубь по алчно пульсирующему ковру, но он не посмел её облизать, а я, в который раз созерцая обтянутую простыми, really простыми джинсами круглую жопу, в который раз пожалел, что не мне эту жопу тискать, мять, щипать. Что-то остановило хозяйку, и щуп подсказал мне – похожие на омертвевшую кожу колготки вызвали высочайшее вожделение, которому не дадено проявиться сильнее, чем в едва заметном подрагивании ягодиц. Но через какие-то она встряхнулась, подошла к столу, присела на краешек и заговорила.

Она говорила:

«Говорят, человеку несвойственно умение задавать настоящие вопросы. Например, он заглядывает в глаза, спрашивает – можно узнать кое-что? – и ты с надеждой отвечаешь – да – а он просит рассказать про маму, про пережитую и переваренную ещё на прошлой неделе любовницу, про сделку с Сатаной. Поэтому человек убог, и всё его достояние – пара стопок джина да дешёвый кофе».

Стена подалась в сторону от маленькой хозяйки, и в неглубоком проёме показалась розоватая ворсистая комната с плафонами, напоминающими тщательно наманикюренные ногти подготовленной к погребению кинозвезды. Из угла в угол бегала там юркая девушка-мышь в фартуке поверх широкого белого свитера, призванного скрывать чуть вздувшийся живот, и пытался ухватить её за задницу взглядом шустрый молодой поп с длинными рыжими волосами, забранными в хвост. Я понял, что это кафе. Девочка издала звук, название которого я вспомнил сначала по-английски – cough – и продолжила:

«Однажды от их непонимания начинаешь ловить кайф. Они смотрят жалостливыми, как у гадящей собаки, глазами, и желание разгадать густо перемешивается в этих взглядах с желанием трахнуть. В такие моменты они особенно беззащитны, и ничего не стоит треснуть им в рёбра, и ещё раз, и ещё – лупить до крошева, в которое превращается их хвалёная твёрдость. Иногда появляется некто с гибким скелетом, но он тоже ни черта не смыслит. А ты впадаешь в отчаяние, потому что всё просто, всё очень просто, и хочется орать ему об этом в уши через рупор».

Из кафе поскакал, перепрыгивая заставленные чашками столы, весёленький рэпчик. Звучал он как затянувшаяся отрыжка. Розовые стены заволновались и завибрировали в такт – то ли от удовольствия, то ли от смущения. Rest in peace, подумал я, а маленькая хозяйка спрыгнула со стола и направилась навстречу ропщущей музыке. При этом она напевала, похлопывая себя по ляжке:

«Всё просто: падал снег. Вернее, он уже успел нападать и шпарил дальше. Шёл я – по свежему постеленному, и не было следов. Даже Госпожа Кошка не пробегала. Накатило странное чувство – паники и спокойного отчаяния. Шёл я – в никуда, это так страшно».

Неожиданно воздух наполнился запахом мастики с привкусом гроба. Запах балансировал на свежей струе, как на шатком мостике между Клеопатрой и святым Антонием. Девочка выискала свободное местечко посреди кафе и пробормотала, покачиваясь, будто на сеансе нисхождения Духа:

«Софии Лорен, сытостью и довольством напоминающая удачно поохотившегося офиофага, говаривала – thinking that once you’re done with school you need never learn is a mistake. It’s a mistake».

***

На какие-то я отвлёкся от представления в кафе и понял, что она по-прежнему сидит за столом абсолютно голая и жрёт свою руку. Оставалось только удивляться, насколько упорны бывают некоторые ученики.

Следовало ожидать, но я остался не предупреждён, поэтому когда парень мягко обвалился на ворсистый ковёр, немного испугался. Щуп, попискивая тускло, как собака с перекушенным хребтом, залез под рубашку и завозился в поисках местечка пожарче. Меж тем, парень встал, отряхнулся, одёрнул мотоциклетную куртку, которая облегала его мышцы так же неровно, тесно, негибко, как красно-чёрная фольга пачки – кофейные зёрна. Лицом он смахивал на симпатичную касатку; спорить было бесполезно, и я кивнул. Парень, не удосужившись кивнуть в ответ, направился к челесте, уселся, откинул крышку и взял первый аккорд.

Музыка полилась прозрачной желчью, обволакивая и переваривая. На колокольцах вариации, которыми один беспокойный немец, пошутив над сонным сувереном, описал мироздание, звучали ещё более отстранённо и иронично. Доли делились: из четвертей выплывали восьмые, из восьмых сыпались шестнадцатые, острые и яркие, как звездопад. Что пожелать мне? «А парень-то наш – молоток» – со смешком произнесла маленькая хозяйка, но не обернулась, а я подумал, что здесь больше пригодился бы Владислав – раскрошить лакированному чудовищу целлулоидные зубы.

Судьбы мужчин известны: быстро дохнут в них мальчики, рано рассветные росы киснут; льются слёзы в подушку, льётся водка на стол, и сохнут свежие жилы; а потом – коконом волос любимой плавает внутри сгусток памяти, жалит ненависть, что вела по глухим тропам; плетут из мёртвых сучьев настил – лежать рылом в мокрый дёрн, кляня богов и звёзды.

Что пожелать мне, Госпожа?

– Это ещё ничего, если человек молодой, – услышал я пушистое меццо, – старым ой как труднее. Бабку-то нашу Юлию удавили, сама она и попросила. А от Катерины я их отогнала, не дала душегубцам в обиду.

На кровати, которая за какие-то успела превратиться из жёсткой уродливой железной конструкции в просторный диван, укутанный бордовым бархатным покрывалом, сидела женщина с тонкими руками и ворсистым взглядом цвета заплесневелой печени. Перекрученными конечностями и вымученной худобой она напоминала потерявшуюся в безжизненных скалах ящерицу-каннибала. Её пальцы украшали длинные, загнутые книзу, холёные и тщательно наточенные когти.

Маленькая хозяйка закончила ритуальный танец, вернулась в комнату, вновь уселась на краешек стола и пропела пронзительным, как призыв комсомольца, голосом:

Я украл у папы вилку

И пошёл проведать милку.

Вот те раз, ещё раз,

Не прожить без милых глаз!

Неожиданно парень ударил в зубы челесты резким диссонансом, хлопнул крышкой и заявил:

– Между прочим, ежевика очень полезна. Выводит шлаки из организма.

Госпожа ухмыльнулась:

– Иррумация – акт, символизирующий передачу абсолютной власти доминатору, при котором подчинённый выказывает полное повиновение и доверие подчиняющему. Гиант вылез из чрева Геи только тогда, когда вытащил уранов хер из глотки.

Девочка скривилась:

– Плохая метафора.

А парень добавил, оскалясь:

– Из которой глотки? Глоток было пятьдесят.

Госпожа заметно огорчилась и залилась краской.

– Да уж куда мне… Знаете ведь – ни шагу в сторону, – выдавила она, сдерживая слёзы.

Маленькая хозяйка, легонько покачиваясь, подошла к плачущей, нежно заключила её лицо в ладони, медленно и влажно поцеловала, а потом прошептала ласково:

– Милая, давай… не надо. Не стоит оно того.

Наступила тягостная пауза. Я ковырял облупившуюся краску на дверном косяке, хозяйка обнималась с Госпожой, парень сверлил взглядом крышку челесты. Наконец он не выдержал и рявкнул:

– Граждане! Поговорим же о чём-нибудь!

– О музыке?

– О мотоциклах.

– Кто о чём, а кур о куропатках.

– Запекать с вишней.

– Растекутся, будет вкусненький соус.

– Желчи не хватит.

– С желчью всё в порядке.

– Только скелет и остался.

– В конце всегда это да ёлки.

– Есьм Альфа и Омега.

– Солнце и помойка.

– Блестят разбитые глаза.

– Гнилая петрушка и тухлый укроп.

– Тошно. Чаю с шиповником хочу.

– Лазали когда-то в заросли.

– Вечером иглы вытаскиваешь.

– Потом на лесенку, на чердак.

– По стеночке, едва касаясь.

– Чтоб развалюха не заметила.

– Не подняла крик.

– Достаточно моего.

– Скрип.

– Хватит.

– Тошно.

– Отвлечь?

– Хором!

дох рос кис

лил жил сох

плыл жал вёл

плёл рыл клял

похоть поздним хуже вишня не выносит ежевики

зрелость умертвить пыталась празднично а вышло

боком пробирается в комнату кровать старая не услышит никто криков ты значение проклятия гибкий скелет не остановился на омеге жила смотрел смешил одну прогулку вечером по свежему снегу легко бежать от любви пританцовывая как всегда делаешь лицо постным салатом глаза приправлены хочешь теперь в постель нужно опытную блядь чтобы ни шагу в сторону от хватки дёрнула судорожно глотку чистит

ромашковым чаем

молодости хорошо старушку удавили желчью мелодии растекаюсь готова жри куропатка под раскидистыми еловыми лапами

могила твоя приляг рядом куда куда включается слух медленно ловит правду танцующий прятал упорно страхи лезут из земли в сердце через вдох теперь

недосып недосыт недосыл недосын

бьёт в глаз Бог

вставил иглы совесть

прячется лесенкой лесенкой

памятные выстроятся выверено

падая снова встают сны против дерзости найдётся виселица предателю не исправит ужаса уже начало светать быстрей тая снег ровно обрушивается на голову

mistake mistake mistake mistake

И вот тогда я наконец-то заметил, что она сидит за столом абсолютно голая и жрёт свою руку. Действительно, стоит оценить старания учеников. Но что пожелать мне? Вдохнув глубоко, до боли в рёбрах, я чуть придержал слово, закрыл глаза и выдохнул:

– Минуту.

Они заткнулись и посмотрели в мою сторону.

– На время.

Улыбка Госпожи была горькой:

– Хорошо.

***

Я наклонил её, придерживая голову за волосы. Она выблевала съеденное, выскользнула из рук и обвалилась на кафель куском куриной кожи. Желчь начала утекать в слив, минуя пробку, а ошмётки мяса – подёргиваться, шевелиться, мерцать. Вскоре они осмелели и поползли к костям, которые я вывалил в ванну из тарелки. Осторожно принюхиваясь, примериваясь, как щенки к соскам суки, ошмётки льнули к скелету, слеплялись друг с другом, сращивали швы. Минут через десять всяческое движение прекратилось; на дне лежала целёхонькая белая кисть, ворсистая и ещё не живая. Она была совершенна, как протез.

Я схватил тебя за шкирку, поднял и поставил на ноги. Ты держалась неплохо, но покачивалась, как сомнамбула, подбородок глядел вниз, а руки безвольно болтались, хлопая по телу. Я достал кисть из ванны, вымыл и приставил к культе. Рука срослась мгновенно; не осталось ни малейшего следа надреза.

– Вымойся.

***

Чистая, одетая, но всё ещё не проснувшаяся, ты сидела за столом и дрожала, как на холодном ветру. Я подошёл, обхватил двумя пальцами твоё запястье, легонько сжал. Из кухни послышалось невнятное раздражённое бормотание, но стоило мне шикнуть, тут же прекратилось. Тогда ты принялась плакать, тихо и безнадёжно, а я молчал и не шевелился, пока слёзы не иссякли.

***

Мы стоим на балконе, взявшись за руки, и смотрим на звёзды.

Они – ясные, яркие, холодные, и никаких там звездопадов.

Попробуй и останься

2012-12-02T15:26:00.001+04:00

Пусти меня, пускай не сможешь, пусть...

Но я молю, попробуй. И останься.

На обочине лежали, обнявшись, две кошки – чёрная и рыжая. Видимо, смерть настигла их недавно, отсутствие жизни выдавала только некоторая неестественность поз; впрочем, ни одна кошка, покуда жива, не будет спокойно лежать под дождём. Трава вокруг имела такой вид, будто кошки упали в неё с небес – не было заметно никаких примятостей, длинные, ещё сохранившие свежесть стрельчатые листья осоки уверенно тянулись вверх, блестя под светом бледного фонаря холодным жемчужным блеском. В густой темноте октябрьского вечера листья окрашивались в невиданный по насыщенности зелёный цвет, который совершенно поглощал рыжину шерсти одной из кошек равно как и свет фонаря, и так не очень-то яркий. Чёрная кошка выглядела рваным провалом в земле, и чтоб увидеть в ней нечто, бывшее когда-то животным, приходилось сильно напрячь зрение. Да и воображение.

Бледные фонари располагались с обеих сторон шоссе, по которому я только что ехал в такси; все светились так же слабо, их шеи жалобно изгибались наподобие жирафьих. В какую сторону ни посмотри, не увидишь конца этому шоссе; вдали свет сливался в бесформенное грязно-серое пятно, и ничего более не существовало – только это пятно да низкое иссиня-чёрное небо, сыпавшее мелкой, легче воздуха, моросью.

– Молодой человек, – раздался голос за моей спиной. – Мне бы ехать надо. Район-то нехороший этот, а ведь поздно уже.

Я повернулся к такси, которое ещё не успел отпустить.

– Чем же так плох этот район? Лет десять назад он ничем не отличался от других районов.

Таксист внимательно посмотрел на меня, прищурив потерявшие цвет в электрическом свете глаза, нехорошо ухмыльнулся, потом опустил взгляд и принялся рассматривать свои грязноватые ногти, крупные и широкие, смахивающие на лопаты.

– Знаете, за десять-то лет много чего может измениться, – произнёс он себе под нос, потом резко и коротко глянул на меня и, добавив в голос неприятной интимности, продолжил, – я-то не очень знаю, но люди говорят… Всякое говорят.

Я решил его оборвать и грубо сказал:

– Что бы они не говорили, мне плевать.

Однако таксист решил выложить всё до конца, как будто я был ложно осуждённый, а он – судья, умывающий руки:

– Нехорошее это местечко. Будьте осторожны и берегитесь здешних…– он усмехнулся как старый сутенёр, – здешних женщин.

– А что с ними? Думаете, я не смогу со шлюхой справиться?

– Ох, да нет. Они не шлюхи. Они тут, знаете, такие. Непростые. Уж как вцепятся, – он комично выставил руки вперёд, растопырив пальцы наподобие когтей, – так ни за что не отпустят. Тем более, что вы – приезжий.

– Я родился здесь.

– Ещё того не легче! – многозначительно прошептал он, пристально глядя мне в глаза.

– Хорошо, я приму во внимание ваше любезное предупреждение. Огромное вам спасибо, соблаговолите получить ваши сто пятьдесят рублей, – я пытался говорить как можно более язвительно, но он не заметил (или не пожелал заметить) издёвки. Лицо его стало опять обыденно скучным и будто пыльным, как бывает у людей, посвятивших машине всю жизнь.

– Удачи, – произнёс он столь же скучным, как и лицо, голосом. Дверь захлопнулась. Машина с хрипом тронулась с места и медленно поехала.

Я закурил, а дождь пытался промочить насквозь мою сигарету. Вкус подмокшего табака отвратителен, как вся грязь этого города; медленно сжигая его, я очищаю город и будто очищаюсь сам. Поэтому дождь - прекрасен. Дождь, когда ты одиноко идёшь по улице, а мелкие капли летят прямо в лицо, и от этого не испытываешь ничего, кроме щемящего чувства неопределённой надежды. Когда на улице можно встретить кого-то необычного, кто точно так же, как ты, будет идти, задирая голову высоко в небо; кого-то, кто будто вырос из упавших на землю мёртвых листьев; кого-то… Дождь всё-таки затушил мою сигарету, и мне пришлось её выбросить. После утомительной поездки и глупого разговора с таксистом я чувствовал себя раздражённым и усталым. Быстрее домой.

Улица, ведущая к дому, отходила от шоссе длинным глухим рукавом, похожим на ответвляющуюся от основного кишечного тракта бесполезную слепую кишку. Фонари на ней так и не появились, она была столь же темна, как и тем, удивительно напоминающим этот, октябрьским вечером, когда я бежал из города, а мне на пятки наступала неспокойная совесть. Справа от меня тянулся разваливающийся деревянный забор, за которым виднелась унылая двухэтажная коробка здания, где располагалась районная школа. Вдоль забора росли тонкие кривые берёзы, и я с интересом рассматривал их, силясь узнать ту, что посадил в возрасте тринадцати лет по заданию учителя биологии. Впрочем, узнать её не было никакой возможности, уж слишком они были похожи друг на друга в своей рахитичной убогости. Слева располагались всякие "учреждения". Я миновал котельную, низенькое сооружение, увенчанное как тиарой, огромной ржавой трубой, постоянно исторгающей из себя мутный дым; молочный магазин, над крыльцом которого болталась негодная электрическая лампочка; ларёк, где продавалась дешёвая бытовая химия (основной доход хозяин ларька получал от продажи какого-то моющего средства на спирту) А вот и пункт приёма стеклопосуды. Осталось только свернуть в гадкий тёмный проулок за ним – и я на месте.

Господи! Дорого бы я дал, чтоб больше никогда сюда не возвращаться.

***

Дом был бледно-сер, что очень удивило меня. Раньше он выступал из осеннего мрака только парой светящихся окошек да чёрными углами, которые стирали всякое ощущение нормального пространства. Наверное, домоуправление всё-таки добилось установки фонаря. Ну и хорошо. Правда, фонарь выглядел не многим лучше тех, что я наблюдал на шоссе, но дрянное освещение предпочтительнее, чем всякое отсутствие света. Квадратный двор перед домом покрывала лохматая травяная поросль. Из поросли, как и прежде, торчали кривые железные прутья, последнее напоминание о располагавшемся здесь некогда гаражном кооперативе. Выглядела эта полянка так, будто в чью-то седую голову заколотили несколько ржавых кривых гвоздей. Подъезды старого дома алчно открывали чёрные пасти. Странно, что в них не видно сигаретных огоньков. Куда девалась вся районная шпана? Неужели с тех пор, как я уехал, повадки местных молодых людей настолько изменились? Впрочем, за десять лет многое могло измениться.

Подул тихий мокрый ветер, а я вдруг снова вспомнил о котах, и мне стало откровенно не по себе. Как ни крути, они выглядели нелепо до невозможности. Бездомных кошек всегда было пруд пруди, но всё же редко случалось, что какая-нибудь из них попадала под колёса автомобиля. А тут целых две, да ещё так странно уложены. Хм, бывают же нелепые фантазии у тех, кто носится по ночным дорогам и сбивает кошек, улыбнулся я про себя. Правда, даже внутренняя улыбка получилась какой-то не очень уверенной. Я понял, что уже минуты три пялюсь на седую поляну, одной рукой вцепившись в сумку, а другой схватившись за пачку сигарет в кармане пальто. Нечто безнадёжно унылое было в этой поляне, и это нечто мешало мне достать очередную сигарету, навевая на всё моё тело неприятное оцепенение. Превозмогая себя, я вытащил пачку из кармана и попытался открыть её замёрзшими пальцами. Мокрая пачка выскользнула из рук и упала на тускло блестевший асфальт. Шёпотом чертыхнувшись, я нагнулся за ней, и тогда съехала с плеча сумка. Меня вновь охватила злость, оцепенение прошло, я громко выругался, поднял пачку из лужи, поправил сумку, вытащил зубами сигарету, прикурил и уже совсем собрался идти дальше, как вдруг заметил, что по седой поляне нечто движется. «Не надо туда смотреть» – шепнул опасливый голос внутри, но желание или необходимость смотреть были сильнее, чем мой внутренний советчик. Я стал приглядываться и обомлел.

По поляне, там, где трава была более короткой и редкой, чинно, как супружеская пара на главной улице в воскресенье, прогуливались две крупных кошки. Головы их были повёрнуты ко мне, а глаза сияли так ярко, что я без труда мог определить, в какую сторону направлен их взгляд. Казалось, моя персона вызвала у кошек определённый интерес, поскольку в какой-то миг они вдруг замерли на месте, продолжая меня разглядывать. Их туловища немного раскачивались из стороны в сторону, как будто они сомневаются – продолжать ли двигаться в изначально выбранном направлении или изменить его и подойти ко мне. На секунду мне показалось, что они предпочтут второе; надо бы достать из сумки нож, чтоб не подпустить их. Однако вместо этого я просто зажмурился; такое решение пришло как будто совершенно независимо от меня, от моих желаний и сердца, сильно-сильно забившегося вдруг в груди. Вместе с тем на грани сознания заплясала какая-то отчаянная и весёленькая мысль, но я отгонял её от себя как мог, сосредоточившись на дыхании, пытаясь дышать глубоко и ровно. Крепко сжимая веки и прислушиваясь к шелесту дождя, я простоял неподвижно в течение минуты или двух, а потом резко распахнул глаза.

Кошки исчезли. Не более чем галлюцинация! Слишком нервный день сегодня, слишком нервный день будет завтра, сейчас я дойду до дома и спокойно выпью джина, просплюсь, а утром буду уже вполне акклиматизирован, и наплевать, что трава на поляне шевелится, это просто ветер, и никакие загадочные животные не гуляют здесь в бледном свете фонаря…

Наплевать. Потому что уже с того момента, когда вагон скорого поезда выплюнул меня на платформу городского вокзала, я был готов ко всему.

Кое-какие наброски

2012-07-07T09:30:00.001+04:00

Если я не запишу, у меня взорвётся мозг.
Друзья, Википедия - всё-таки сраное говно. Мне сейчас нужна была информация - я пытался вспомнить, какую именно премию получил Резнор как академический пианист. Не самая известная информация, но тем не менее. Конкурс был всеамериканский и, кажется, даже не юношеский. Трент там первое место занял. Но хуй, не было такого, как считает Википедия. Также она считает, что "к этому времени [поступления в Аллегейни-колледж] он уже осознал, что хочет заниматься всерьёз лишь рок-музыкой". Осознал, бля. Я читал интервью Резнора, но что-то не припомню никаких признаний о таком вот "осознании".
Ничего себе: успешный академический пианист "осознал" и пошёл полы на студию мыть вместо учёбы. Наверное, всё-таки логично думать, что хоть немного-то он сомневался.
Но я вообще-то не об этом.
У меня есть любимая теория, немного бредовая, правда. Я считаю, что академическая музыка не подохла, а мягко растворилась в роке - чтоб он стал уже наконец не "рок-н-роллом", по которому так любят тосковать русские горе-рокеры, а самостоятельным и сложным культурным явлением. Джаз тогда перестаёт восприниматься, как нечто эстетское, и понимается как то, чем он на самом деле и является: народной музыкой. Народная музыка бывает хорошей, но всё же она только материал для профессиональных композиторов. Ну вот например - кому сейчас придёт в голову слушать песни Ганса Закса вместо сонат Бетховена? Ну, слушать-то ладно, а вот нести чушь подобную той, что несут о своей музыке джазисты (мол, она там какая-то загадочная и не ебаться эстетская, и вообще этот ваш рок примитивный) - точно никто не будет.
Доказательства у этой теории, как ни странно, есть. Первое, что приходит в голову - это нелепые попытки всяких бородатых команд типа Deep Purple или, скажем, менее бородатых немцев Mekong Delta с их дурацким кавером на "Картинки с выставки". Звучит это всё так же хорошо, как "Песня Сольвейг" на тубе (помнится, есть такая кошмарная обработка), а делается по принципу "а давайте ту прикольную хуйню на джеме залабаем" и, кажется, идею только дискредитирует.
Другое дело - это, например, факт сотрудничества отцов индастриала и вообще электронщины Throbbing Gristle и последнего крупного академического композитора Карлхайнца Штокхаузена (надо оговориться: это я его считаю последним крупным, было ещё множество других, может, и не менее крупных). Думаю, многие из тех, кто сейчас колбасится под какой-нибудь дабстеп, сильно удивились бы, узнай они, что их музыку подарил им насквозь академический композитор.
Есть и другой не менее удивительный факт, и я тут внезапно скажу спасибо русскому року, конкретно - группе "Агата Кристи", посвятившую альбом "Майн Кайф?" Альфреду Шнитке ("Памяти Альфреда Шнитке - последнего гения и волшебника XX века"). На мой взгляд, посвящением дело не ограничивается: фортепианное вступление к песне "Чёрная Луна"(написанной задолго до "Кайфа") имеет очень мало общего с тем, что мы привыкли считать "роком".
Кстати, вопрос академического музыкального образования тоже достаточно интересен. Вадим Самойлов закончил 1 курс музыкального училища, про Резнора написал выше, и даже Хэтфилд, уж на что бревно бревном, успел поучиться игре на фортепиано. Про "Металлику", конечно, отдельный разговор. Упомяну только, что эти господа умудрились написать композицию в сонатной форме. Это всем известный "Master of Puppets". Что, никому не приходило в голову связать эту вроде сугубо металлическую композицию с творчеством венских классиков, сонатную форму разработавших?
Но моё любимое доказательство касается, конечно, группы Nine Inch Nails. Я говорю о весьма изысканным приёме, использованном в альбоме "The Downward Spiral". Текстовому лейтмотиву альбома (строение которого, кстати, имеет черты всё того же сонатно-симфонического цикла) "Nothing can stop me now" сопутствует музыкальный лейтмотив, который я бы назвал "летмотивом спирали". В первый раз он появляется в композиции "Piggy", отголоски его звучат в 4 треке "March of the pigs", в 5 треке "Closer" он представлен целиком, а кульминация развития темы в 13 номере, собственно, "The Downward Spiral".
Но интересно тут даже не использование лейтмотивной техники (её и раньше рокеры использовали), а то, что эта формообразующая мелодия звучит ещё в одной композиции - только в таком виде её мало кто узнает. Я говорю об инструменталке "Warm place". Основная мелодия этого номера - и есть тот самый лейтмотив, только в инверсии (инверсия - это вариант мелодии в зеркальном отражении; то есть, там, где, скажем, был ход вниз, будет ход вверх на такой же интервал). Такой вид работы с мелодией характерен даже не для Баха, а для нидерландских мастеров старой школы полифонии (ужасно смешные шутки про полифонию пусть останутся там, где им самое место).

Собственно, к чему я это всё? К тому, что академическая музыка никуда не делась, живёт и здравствует, правда, подчас в совершенно удивительных формах. Запихивать её мысленно в какой-то заповедник, куда иногда ходишь восхищаться сам не зная, чем - по меньшей мере глупо.

мой милый мальчик

2012-06-23T18:36:00.001+04:00

shame on us

doomed from the start

may God have mercy

on our dirty little hearts?

shame on us

for all we’ve done

all we ever were

just zeros and ones

(Nine Inch Nails “Zero Sum”)

– Ты веришь в Бога?

– Чёрта с два я верю в Бога, – короткий смешок. Вздох. – Хотя ты же меня знаешь: сегодня верю, завтра – нет.

Молчание.

Снова смешок, ответом – неопределённое хмыканье.

– Надоело воевать?

Кто-то из собеседников чихает.

– И что бы ты спросил у Бога? – в голосе спрашивающего вспыхивает некая искорка иронии.

Вновь тишина.

Голос вдруг срывается.

Молчание.

– Ладно, давай по-другому. Итак, начнём игру заново: что бы ты спросил у Бога?

Долгая пауза. Потом ответ, звучащий глухо и надтреснуто:

– Всё, что я хочу знать – где он теперь.

– Кто, Бог?

Смешок. Какой-то луч пробегает по лицу спрашивавшего. Луч вырывает из темноты острую улыбку тонких губ.

– А теперь рассказывай.

Уже не в первый раз ты чувствуешь всесокрушающий прилив ярости.

– А как же родители?

Ты чувствуешь, что благодаря той же связи она сейчас смотрит в твоё лицо как в зеркало.

– Я пошла. Удачи.

– Пока.

Буки нет. Он либо ушёл, либо, что более вероятно, его никогда здесь не было.

шестьдесят пять.
шляпа расшибает кроны.
несся по двум берегам
шаг картавил, шаг шел сам
на колокол похоронный.

башка разучила отче
плохо ниже, плохо выше
башка бьется в закрытой бочке
развлекая крышку

плащ тулуповел, а
человек ступился в нем
дрозд точит лезвие
пес на бук лезет

видишь ли, тут все одиозно
я, передвинув сложки
пытаюсь перевести любовь в просо

каммала, каммала, каммала!!!

раз мексика скучные окна
калечит, стуча тушей кондора в них,
то мы с тобой яйцо экзистенции

кокнули
давеча, увлекшись
поэзией

***

– Остались твои письма.

– Прочитай?

Опасливое молчание.

– Я никогда… никому… Даже ей, хотя она многое знала.

– Но ведь ты уже рассказал мне гораздо больше, чем ей, правда?

Вздох.

– Раскаиваешься?

– Нисколько. Нисколько.

Снова кто-то из собеседников чихает.

– Ну, слушай.

***

С уважением, Володя.

P.S. Не скажете ли, откуда такая всепоглощающая печаль в Ваших стихах?»

***

– Господи, какое идиотское послание.

– Глупейшее.

– Мне кажется, ты тогда пытался сохранить остатки достоинства.

– Точно. И лицо поэта.

– Слушай, как эту ахинею можно выучить наизусть?

– Я читаю его каждый раз, когда остатки достоинства пытаются воскреснуть.

Отвечаешь ты в той степени нагло, как успел нахвататься в университете:

– Серёжа!! – раздаётся вдруг пронзительный вопль. А вот и Венера Марсовна.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Б. воцаряется над столом и просит всех успокоиться и начать заседание клуба.

– Скажите, а этот Ваня…

Б. хитро улыбается.

– Что, заинтересовал? – короткий вздох, улыбка блёкнет. – Серёжа, если б я знал…

– Он беспокоит Вас?

– А может, я попробую?

– А как ты это сделаешь? Ты же уедешь послезавтра.

– У Вас есть его электронная почта?

– Есть.

– Я мог бы с ним переписываться.

Б. отводит взгляд куда-то в сторону. Его очки загадочно поблёскивают в темноте.

– Хорошо, я дам тебе его адрес. Только будь осторожен, не потеряй его. Не потеряй Ваню для нас.

Вздох.

– Не потеряй себя.

«Мой дорогой друг!

Ах, чёрт. Я говорю такие глупости… Простите.

Всегда Ваш,

Володя.»

***

– Февраль?

– Февраль.

– Пей. Залпом.

– А теперь рассказывай.

***

– Я не помню уже всех мест, где я тогда шлялся. Да это и не очень интересно. Всё какие-то кабаки да подворотни.

– Подробностей скандала тоже не помнишь?

Собеседники сидят в темноте, рассказчик, похоже, забыл о сигаретах.

Отвечающий вздрагивает, как бы просыпается и снова закуривает.

– Теперь все эти беды с Аней представляются такой ерундой… – отвечает немного невпопад рассказчик.

– А я соврал, – просто отвечает он полминуты спустя.

***

Ваня тихо рассмеялся.

Вдруг лицо его стало совсем по-мальчишечьи озорным и упрямым.

– Должно было получиться, точно!

Ты улыбнулся.

– Вот ведь мошенник!

– Я? – удивился он.

– Мошенники уверяют, что всё просто.

– А ты думаешь, всё сложно?

Поэтому ты ответил:

– Не знаю.

Вы помолчали.

– Пусти меня к себе, – раздался приглушённый голос совсем рядом. – Я буду тебя греть.

– Серёж, не глупи. Дай мне лечь рядом с тобой, а то я сейчас тоже замёрзну.

– Володя… Я думаю, к чёрту объяснения. Я люблю тебя. Можно тебя поцеловать?

– Саша…

– Я… Ваня, знаешь… я…

– Молчи. Сейчас мы с тобой отправимся в путешествие…

–…нет…

– …где ты узнаешь меня, и нам будет так хорошо вдвоём, как не было никому до нас. Только молчи.

***

– Что ты делаешь?

– Ты хочешь сказать… Ты?.. Мы?..

Он подошёл к тебе и легко погладил по щеке. Страхи немного отступили, так осторожно было это прикосновение.

С тех пор ты его не видел.

***

– Final?

– Abstract.

– Native?

– Null.

***

Она пришла к тебе.

Она посмотрела на тебя так печально, что сердце болезненно сжалось.

– Я слышала, у тебя друг погиб. Зашла вот… Думаю, может, смогу чем-нибудь помочь.

Искренность, звучащая в её голосе, изумляла, но ты не мог себе позволить так быстро сдаться.

– Помочь? Пожалуйста. Дай мне денег, я хочу выпить.

Аня кивнула.

– Тогда посиди, вот стул. Я мигом.

– Ну как? У тебя же в первый раз?

(я помню, я помню, как тонко и нежно)

совсем недавно ты испытал нечто подобное, только немного… по-другому.

– Забавно, – ответил ты и рассмеялся.

Её ответный смех прозвучал неестественно. Кажется, ей впервые довелось слышать такое после секса.

– Забавно? И только-то?

– И всё?

– Всё.

Слушавший усмехается со значением.

– И всё, что ты хочешь узнать, где сейчас твой мальчик?

Через небольшую паузу рассказчик отвечает с надрывом:

– Да.

В голосе рассказчика слышится гордость:

– Мне всё равно. Я хочу. А тебе-то какая разница? Ты что – Бог? – в последнем вопросе звучит неприкрытый вызов.

– А что, если да?

Пауза яростна. Темноту искажают помехи, готовые перерасти в белый шум.

– Так ты – Бог?! – сигарета бешено вздымается вверх. Видимо, рассказчик вскочил со своего табурета.

– Погоди! Стой! Объясни!..

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мой милый мальчик, - отвечаешь ты, уже не осознавая, где явь, а где сон.

Спокойной ночи, мой милый мальчик. Мы говорим, спасибо тебе.

Суть сетературы

2012-02-07T11:20:00.002+04:00

...невостребованность — это тоже, выражаясь этим мерзким жаргоном, «эгрегор». 90% когда-либо появлявшейся «гермионы-очень-повзрослела-за-лето» написано людьми, всерьёз считающими, что «я знаю много людей, которые пишут гораздо лучше Роулинг» (предполагается — и возглавляю эту группу гениев).

Поэтому вся пишудуша является мэйнстримом на литсайтах. Востребованному автору на хрен не нужен литсайт, но печальнее другое: востребованный автор не нужен литсайту.
Основу же литсайта составляют как раз наболее глупые и бездарные крикуны, которые настолько мудаки, что даже в этом убожестве не могут найти себе нишу.

Поэтому если и можно говорить о какой-то «школе писательства» на подобных ресурсах, то только как о специальной школе для альтернативно одарённых.

Обществу неприятно смотреть на альтернативно одарённых: у них слюни изо рта текут, они размазывают говно по стенам, они извёстку жрут.

Поэтому общество порождает некий институт, с помощью которого дебилы начинают выглядеть для этого общества приемлемо. Выложился на сайте, посрался в комментах — не будешь заёбывать однокурсников и маму своим «творчеством».

Но это только лишь позволяет обществу таким вот «гуманным» способом избавиться от неприятных переживаний; общество заботится о себе, а не об учениках «школы»; а что касается этих самых учеников — к ним применим основной постулат спец.олимпиады: выиграл ты или проиграл, всё равно как был кретином, так и остался кретином.

(из дискуссии вот тут)

5. Маленькие истории

2012-02-06T13:49:00.000+04:00

не в моих силах изменить судьбу другого

человека, если собственная

представляется мне более чем неясной.

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ТАКСИСТА

Шёл дождь. И он подобрал девушку. В дождевике. Привёз к себе домой. В трёхкомнатную квартиру, загромождённую мебелью, зеркалами, коврами и фотографиями. Провёл её на кухню, включил чайник (она так дрожала, так дрожала, ты не поверишь, вся тушь размазана, словно она рыдала, но это, конечно, от дождя) вышел в коридор, чтобы повесить сушиться свою куртку и её пальто с дождевиком. Возвратился, непристойно высмаркиваясь в платок, а её нет. Чайник вскипел, и табуретка на месте(только что она сидела здесь) и на улице никакое не утро, а тот же самый вечер. И даже если б он поддался приступу паранойи, выбежал под дождь проверять мотор своего авто, нашёл бы его горячим. И вот он ходит, ходит, шаркает по половицам, но она-то здесь. Тёмными силуэтами в зеркалах он видит себя, так же как видел себя в её зрачках...

Мебельные гарнитуры, стенки, стулья, кофейные столики каждым своим завитком, углом, царапиной напоминают её угловатую фигурку, острые плечи, маленький подбородок. И как же случилось так, что он оказался внутри неё? Как же? А она даже и не подозревает о существовании подобных фантасмагорических чудес. Она заходит в магазин, чтобы купить дождевик. Ведь с зонтами такие проблемы, устаёт рука, а дождь вот-вот пойдёт.

ПРО ТО, КАК Я УТЕКЛА

Может быть оттого, что было такое время, или потому что он был волшебником, всегда присутствовало ощущение, что мы что-то не доделали до конца. Как будто бы я спрашиваю его, он отвечает насколько возможно развёрнуто, но только последнее слово зависает в воздухе. Он его не произносит. И может быть, дело только в этом слове. Так же было и в тот особенный день. Горячая приятная атмосфера кухни вытолкнула нас в ванную, вернее, сначала меня, а потом его (наверное, это и было зависшее в воздухе слово) Я разделась и легла в ванну. Эмаль показалась мне холодной словно бутылка шампанского, выдернутая из льда. Но я ждала, чувствуя, что он придёт, включит тёплую воду и ляжет рядом со мной. И мы станем дожидаться согревания. И он пришёл, но не включил воду, и не лёг рядом, а лёг на меня. От его тяжёлого прикосновения я стала растекаться, а он стал растворяться во мне. Всё это происходило очень медленно. Сначала мы были гибкими как пластилин и держали форму, а затем всё более разжижаясь, потеряли и её и даже осознание собственного содержания. Безвольно, словно падкие до замочных скважин школьники, мы стекли в сливное отверстие и начали хмурое путешествие по канализационным трубам.

А потом? Что потом? Знали бы вы, какие чудесные закаты случаются над индийским океаном.

КАПИТАН

Жил отважный Капитан, он объездил много стран. Непременными спутниками Капитана всегда были усы и каюта с антикварной мебелью. За тем и другим он постоянно ухаживал. Он ухаживал постоянно – а именно: даже во время шторма находя время, чтобы металлической расчёской причесать пышные усы в форме бабочки и/или протереть мебель в каюте шёлковой тряпочкой, смоченной виски.

Однажды в каюте завелась кошка. Она завелась самопроизвольно – как заводятся тараканы или, скажем, Мышь. Капитана несколько удивляло это, прямо скажем, необычное явление, и он бы, конечно, поразмыслил бы над ним в часы досуга; но так как на досуге он был занят протиркой мебели и причёсыванием усов, времени на размышления катастрофически не хватало. Лишь ложась спать, Капитан беспокоился: «Кошка. Кошка?! Н-да. Кошка, понимаешь…», однако, быстро засыпал, не успевая как следует озаботиться проблемой.

Как-то раз Капитан причёсывал усы перед зеркалом, а рядом с зеркалом сидела кошка. Кошку всегда очень занимал процесс причёсывания усов, иногда она даже сторожко протягивала лапу к усам Капитана, и тогда Капитан командно произносил – «А ну!..», и лапа поспешно втягивалась обратно. В то утро у Капитана был Парад. Авианосец покидал воды Атлантики, и родные и близкие должны были последний раз полюбоваться на своих морячков. Поэтому металлическая расчёска трудилась с особой тщательностью, в то время как её хозяин тренировал мужественные взгляды наряду с величественными взглядами и сурово нежными.

И вдруг, когда Капитан уже совсем почти приготовился, кошка бросилась ему в лицо, пытаясь вцепиться в усы. Наверное, они напомнили ей Мышь. Капитан завопил – «Ах ты лярва!», схватил кошку за загривок и треснул об пол. Кошка разлетелась в мелкие осколки.

Как Капитан не торопился на Парад, он заинтересовался сим явлением – а именно, почему это вместо дохлой кошки на полу валяются осколки. В недоумении он поднял глаза вверх и убедился, что кошка сидит напротив него на полке, там, где раньше стояло антикварное зеркало из красного дерева. Поразмыслив, Капитан понял, что на самом деле, это зеркало бросилось на него, а причёсывался он, глядя в кошку. Сурово хмыкнув, Капитан погладил кошку и покинул каюту.

Парад прошёл успешно, и Капитан спокойно отправился бороздить воды Индийского океана. Единственное, что его немного беспокоило, это Мышь.

ВАМПИР

Пётр Михалыч преподавал баян в музыкальной школе. Ещё у него была красавица жена и двое талантливых детей, мальчик и девочка, поэтому Пётр Михалыч был рад и спокоен, насколько вообще может быть рад и спокоен человек, преподающий баян в музыкальной школе. Фамилии у Петра Михалыча не было, то есть когда-то она, конечно, была, но когда она была, она была длинная, пепельная и тоскливая, и Пётр Михалыч её потерял, поскольку походил на неё внешне. Ну зачем нужна такая фамилия? Лучше уж совсем без неё.

Однажды вечером Пётр Михалыч возвращался домой, напреподававшись баяна всласть. Вдруг он почувствовал, что рядом с горлом его что-то колет. «Может, шарф?» подумал Пётр Михалыч, но тут же вспомнил, что никогда в жизни шарфа не носил. Тогда Пётр Михалыч решил почесаться и обнаружил, что ему в шею вцепился вампир. «Ну вот» вздохнул Пётр Михалыч и заплакал. Вампир смутился и покраснел. Пётр Михалыч продолжил путь, плача, и достиг своего подъезда. «Извините» - произнёс он, обращаясь к вампиру, «не могли бы Вы покинуть мою шею, мне надо домой, у меня там красавица жена и двое талантливых детей» Вампир смутился ещё больше и покинул шею Петра Михалыча. Забегая вперёд, скажем, что об этом случае он никому никогда не рассказывал, и всегда краснел, вспоминая неудачный рейд.

Взойдя домой, Пётр Михалыч позвал жену: «Вера!» Вышла жена, вся покрытая бигудями. «Что случилось, Пётр Михалыч?» «Вера, меня только что укусил вампир» сказал Пётр Михалыч и заплакал. «Я теперь больше не смогу преподавать баян и буду вампиром». «Глупости», ответила жена, «у тебя же боязнь крови. Ты не сможешь быть вампиром».

И точно, вспомнил Пётр Михалыч. У меня же боязнь крови. Я даже сдавать кровь боюсь. Я даже бифштексы с кровью не ем и вообще вегетарианец. Так подумал Пётр Михалыч и заплакал снова.

«Что же мне делать, Вера? У меня уже началась вампирская жажда. Я, наверное, умру теперь?» «Глупости» ответила Вера, «у нас же ящик гематогена в кладовке. А кончится – ещё купим. И экономия какая. Теперь мне надо будет готовить только на двух наших талантливых детей» Произнеся это, Вера радостно захлопала в ладоши и запрыгала, и бигуди посыпались с неё, как листья с осенней берёзы. Тогда Пётр Михалыч заплакал опять. От счастья.

Пётр Михалыч по-прежнему преподаёт баян в музыкальной школе, и у него по-прежнему красавица жена и дети растут. Но преподавать он теперь предпочитает вечерами, а на всех семейных торжествах диетически кушает гематоген, а родственники сочувственно улыбаются ему.

Семья всё-таки – самое главное в жизни, философски думает Пётр Михалыч по утрам и втихомолку рыдает.

4. Ради тебя

2012-02-03T19:05:00.001+04:00

Даше

Счётчик тикал. Андрей смотрел на него расслабленно и не без какого-то извращённого удовольствия. Времени всего два дня: для этого спокойного тёплого неба, для прогуливающихся по двору котят, страшно худых, но весьма игривых, пушистой травки, что успела нарасти за месяцы перемирия. Издалека неслись радостные крики: оставшиеся в живых смуглые и обветренные дети города Южного играли в футбол. Поразительно, как люди научились забывать о времени, подумал Андрей. Всего лишь 39 часов, и снова полетят ракеты, снова небо рассекут безжалостные истребители, снова посёлки наполнят безногие, безрукие, безглазые офицеры, которые будут отбирать у женщин, чьи глаза горят ненавистью, их худеньких, бледных и забавно серьёзных сыновей. Эти офицеры, высланные в тыл по причине увечья, даже не обещают теперь, что кто-то из мальчиков вернётся. Но люди научились; и последние двое суток предпочитают потратить на жизнь,

(как-будто-нет-войны)

а не на праздные размышления о жизни.

Андрей неловко заворочался в гамаке, и ножны офицерского кортика чувствительно надавили ему на бедро. Кортик! Смешно и подумать. Нынче мы не носим с собой даже пистолеты, потому что это бессмысленно. Мы таимся в наглухо запечатанных бункерах, как какая-нибудь Эльшбета Батори. Мы сидим в подземелье, как вампиры, никогда не выходим на поле, а карьеру делает тот, кто в детстве лучше играл в стратегические компьютерные игры. Годы, проведённые в училище – изнуряющая общая физическая подготовка, занятия самбо, показательные бои, жестокие и даже кровавые – оказались потраченными зря. Выносливость и сила совершенно не нужны в реалиях этой войны. Долго живёт тот, у кого нет клаустрофобии. Офицеры с клаустрофобией идут в поле и не возвращаются. Никогда. А те, кто у власти, прекрасно ситуацию осознают, но всё равно на кой-то чёрт выдают нам эти красивые и абсолютно бесполезные кортики. Может быть, чтоб успеть зарезаться, возникни такая необходимость? Очень может быть. Даже известны прецеденты.

Счётчик мерно тикал. 38 часов 20 минут, 38 часов 12 минут, 37 часов 59 минут. На Андрея навалилось тяжёлое дремотное оцепенение. В видениях мешались картины войны и старых ужастиков. Выжженное поле, покрытое ядовитыми оранжевыми лужами, на котором сражаются армии нежити и орков. Яростное небо такого цвета, будто какой-то безумный художник в припадке отчаянья и неверия в собственные силы размалевал его чистым индиго, потратив на эту часть холста несколько тюбиков краски. А под землёй – штаб вампиров. Они орут в рации, что-то рисуют на чувствительном к прикосновению компьютерном экране, пьют из дымящихся кружек, а в углу валяются дрожащие пленники – обед. Но обеда, возможно, не будет, потому что сегодняшняя бойня складывается не в пользу затаившихся в бункере. Андрей отчётливо осознаёт бедственное положение, глядя на экран: неубывающая масса красных точек и жалкая горстка синих… Вдруг из-за массивной двери, которая отделяет комнату от лестницы, доносится стук приближающихся шагов. Андрей удивляется: дверь толщиной в 15 сантиметров сделана из свинца, никакой звук не может пробиться через неё. Но тем не менее шаги всё приближаются, и коллеги Андрея тоже теперь слышат. Они больше не суетятся, достали оружие и приготовились к бою. Надо быстрее разворачиваться… Он выскочил из гамака резко, как оса из паутины, и вырвал из ножен своё короткое жало-кортик.

– А, это ты...

Рита, похоже, бежала домой радостная, но после такой встречи немного испугалась. Тем не менее, она торопливо встряхнулась, и, чтоб рассеять возникшее напряжение (Андрей очень ценил в ней способность резво рассеивать напряжение), быстро заговорила:

– Представляешь, как забавно! Дашка из второго класса, ну, странная такая, я тебе рассказывала, вот, она сегодня попросила: «Малгалита Ломановна, налисуйте мне единолога» – Андрей знал Дашу (как и её родителей, от которых остались только ошмётки после взрыва бомбы) и не мог не рассмеяться – так хорошо Рита изобразила девочку, от манеры говорить до взгляда огромных растерянных глаз.

– А ещё объявился Миша из шестого. Я оказалась права! Эти идиоты из школы просто не сумели с ним совладать. Конечно, – голос Риты стал язвительным, – орать и стучать линейкой по рукам они хорошо умеют, а кто этого не выносит – сразу у них хулиган и будущий алкоголик. Так вот, представляешь, он принёс целую пачку рисунков. Некоторые просто замечательные!

– Он просто в тебя втюрился, – ухмыльнулся Андрей.

Рита покраснела.

– Врать не буду, лучшие работы – там, где он меня нарисовал… Знаешь, я, наверное, попробую его подготовить к училищу. Ну, художественному. Пусть он втюрился, только полезнее. Легче будет человека из него сделать.

– Художественное училище… Шестой класс… Ты же прекрасно знаешь, что ничего не будет. Послезавтра сюда явится полковник Розенфельд. За рекрутами. – Андрей чувствовал себя палачом, глядя на то, как радость Риты тускнеет, но его бледное, даже зеленоватое, лицо оставалось непроницаемым и холодным. – Пусть он слепой, но найти годных к службе ему помогут. Он и видел-то когда, был жёсткий мужик, а теперь вообще как скала. Он заберёт всех. И никто не вернётся.

С широко распахнутыми глазами Рита снова стала напоминать Дашу, но сейчас это уже не веселило.

– Ты живёшь в мире, который сама придумала, – продолжил Андрей уже более мягко, – но твой мир хрупок, как мячик для пинг-понга. Погляди на счётчик. Через 37 часов твоему миру придёт конец. Явится мой и раздавит его. С хрустом. У него, моего мира, на ногах сапоги на свинцовой подош...

– ЗАТКНИСЬ! – яростно крикнула Рита, и Андрей умолк. Минута прошла в тишине, звенящей кузнечиками и голосами мальчишек, играющих в футбол. Небо блестело ослепительной чистотой, ветерок трепал кроны абрикосовых деревьев. Голубое небо, ветерок, тишина… Идиллию разрушал только мерно тикающий счётчик.

– Андрей… Послушай, Андрей, – заговорила Рита, и её голос дрожал, – послушай… Ты приехал, мы встретились, мы любили друг друга… Два месяца прошло. У меня… У меня задержка. У меня ничего не происходило, и нет никаких ощущений… ну, предварительных ощущений. Чувствую, это будет сын. У нас будет сын.

Больше, чем свой идиотизм и неосторожность, Андрей проклял только ощущение ошеломляющей радости, на секунду вспыхнувшей в нём. Но, несмотря на сумятицу в душе, он сумел собраться, и ответ его прозвучал жёстко и определённо:

– Нельзя. Мы не можем. Мы просто не имеем права, так поступать эгоистично и бесчеловечно. Хотя бы даже по отношению ко мне. Если бомба попадёт в дом, ты умрёшь, и я сойду с ума от горя. А что со мной будет, если вместе с тобой умрёт мой сын? Ты хочешь, чтоб жалкий остаток жизни я ещё и мучился от вины?

В глазах Риты стояли слёзы. Она скорбно прошептала:

– Ты меня не любишь. Нисколечко… – и Андрей вдруг пришёл в ярость.

– Не люблю?! Я не люблю тебя?! – заорал он. – А ради чего я воюю, по-твоему? Ради кого? Зачем я вообще пошёл на эту грёбаную войну? Я сижу в штабе и трясусь от страха – ради тебя. Я убиваю и буду убивать – ради тебя. Я готов убить миллионы ради тебя!

Андрей поглядел на Риту и испугался: слёз в её глазах как не бывало, а лицо переполняли ненависть и отвращение.

– Убить миллионы, говоришь. Миллионы. Ах ты сволочь. Ах ты мразь. Выблядок розенфельдовский, – прошипела девушка, резко развернулась и направилась к дому.

Через час он вошёл в комнату и увидел, что она лежит на диване, уткнувшись лицом в подушку. Стороннему могло показаться, что она плачет, но Андрей успел хорошо изучить свою невесту (ведь надо торопиться, передышка ненадолго) и знал, что такая поза означает кое-что похуже слёз. Холодное, почти непробиваемое, презрение, от которого до разрыва всего лишь полшага – как тогда, когда он по пьяни лапал какую-то сучку из «Мока-Лока», и Рита ему врезала, да так, что он пролетел метра два и сшиб стол с коктейлями. Извиняться пришлось целую ночь и целый день, сначала пьяным, а потом с похмелья, всё время пребывая в страхе, что она уйдёт,

(оставит-его-в-одиночестве)

и этот страх был похуже страха в бункере… Он подошёл к дивану, присел на корточки и осторожно попытался развернуть Риту к себе. Сначала она оставалась неподвижной, но спустя некоторое время всё же оторвала лицо от подушки. Взгляд её отдавал пугающей пустотой и сухостью, странно приправленной каким-то надменным интересом. Андрея прошиб пот, по спине поползли мурашки. В голове заметалась мысль – бежать подальше и вернуться попозже – а то и вовсе не возвращаться – но он собрал остатки воли в кулак и тихо, трепетно, с явной болью произнёс:

– Я идиот. Верней, я был идиотом час назад. Теперь по-другому. Теперь я чувствую… Нет, я знаю, я понял. Вынашивай. Рожай. Роди мне сына. И когда я вернусь… Если я вернусь… – он сбился, мотнул головой, потом как будто собрался с мыслями и вновь посмотрел ей в глаза. – Рита. Я даю честное слово. Ради тебя. Наш сын никогда не будет воевать.

Коалонька

2012-02-03T16:26:00.001+04:00

Смишная коалонька, или я не знаю, как это животное зовут. Степень умиления - 30 ЗЩ (замученых щеночков).

3. Нелунная соната

2012-02-03T12:40:00.002+04:00

СЕМЬ СЕКУНД

Вдох.

Рыжая вспышка.

Кофейного цвета игрушечный лев, сидящий на моём письменном столе. Колючие пластмассовые усы. Большой живот со смешным пупком. Светло-рыжая растрёпанная грива. Грустное выражение глуповатой морды.

У моего друга детства тоже был игрушечный лев. Друг утверждал, что ночью этот лев летает по комнате, а мы смеялись. Сейчас тот друг уже совсем взрослый, и не верит в летающих львов. А я по-прежнему верю.

Мой лев хочет полететь. Но наблюдать за его полётами – выше моих сил, слишком он симпатичный и грустный, чтоб так себя вести. Надо встать с кровати, извлечь из ящика стола ножницы и разрезать льва на кусочки. На этом его жизнь закончится, зато я сохраню только народившуюся симпатию к мягким игрушкам.

Выдох.

Л. не простит мне. А если скрыть, куда девался лев – совесть замучает.

Странное выражение её лица: красиво очерченный рот расплылся совершенно, глаза уставились куда-то вбок, широко раскрытые и пустые, как бассейн после закрытия купального сезона, ноздри раздуваются. Ищет слова, чтоб выразить сложную мысль.

Такой я помню её всегда. Память – вроде папарацци, выхватывает только идиотические ситуационные картинки из действительности, и поэтому подчас очень не хочется вспоминать что-либо, как не хочется какой-нибудь знаменитости заглядывать в очередную жёлтую газету. Или – вроде плохого художника-натуралиста: пытаясь максимально точно передать действительность, уродует её до неузнаваемости.

Вдох.

Белая вспышка.

Или – вроде морозных узоров, в том случае, когда приукрашивает. Узоры, жалкие в своих неорганических ухищрениях, забавно-наивные в стремлении показаться органикой. Все эти джунгли, вырастающие на стекле из ничего. У меня на стекле пальмовая ветвь, прорисованная до мельчайших деталей, выглядит почти что живой, но такая же живая по сравнению с настоящей, как киборг по сравнению с человеком. Приходит Л., и вся эта фальшь тает от тепла наших дыханий.

Выдох.

Музыка – самое совершенное из всех искусств, ведь она ещё более ничто, чем морозные узоры. Именно поэтому она бессмертна. Картину можно разрубить и сжечь, музыка неприкосновенна, её фактически нет. Отрицая свою ничтойность, в моей голове звучит: «Позови меня в ночи – приду…» Это – факт. Глупая песенка жива во всех, кто её когда-либо слышал.

Ничто измеряется килотоннами: 104 симфонии Гайдна! 41 симфония Моцарта! 32 сонаты Бетховена! 20 опер Верди! 20 альбомов Металлики!

Толпы несчастных оркестрантов тащатся за негодяем Малером в светлое Ничто, как некогда толпы евреев – за Моисеем в светлое будущее.

Вдох.

Можно ползти в ничто. Можно ползти в небо. Передо мною зелёное дерево, точнее, зелен его ствол. Цвет примерно такой, как бока у схваченных болезнью картофельных клубней. Наверное, молодой тополь – так думать спокойнее, потому что эта мерзкая зелень вызывает тошноту. А вдруг – берёза-мутант? Я обхватываю ствол руками и ногами, трудно карабкаюсь по скользкому стволу, мечтая, чтоб быстрее уже начались ветви. Однако ветвей нет, есть только мутное серое февральское небо, в этом нетрудно убедиться, поглядев вверх. Но я старательно ползу дальше, серое небо – конечная цель вскарабкивания. Ствол всё тоньше, его уже можно обхватить пальцами. Дерево не выдерживает моего веса и начинает раскачиваться. Мне страшно.

Внизу какие-то крики. Там бегают люди, кажется, зовут меня. Осторожно – не дай Бог, дерево сломается – я начинаю сползать вниз, испытывая острое чувство стыда. Слезать – гораздо труднее, чем залезать. Сантиметр подобен километру. Но земля всё ближе, она приближается, даже более желанная, чем ранее – небо. Наконец, благополучно соскользнув с дерева, я стою на земле, люди окружили меня, молчат, смотрят укоризненно. Падаю перед ними на колени и со слезами прошу прощения. Люди расходятся, не проронив ни слова.

Выдох.

Февраль и болезненно-зелёная кожа – от Сатаны. Он сам сделан из февраля, авитаминоза, подростковой похоти и слизистой зелёной кожи. Тысячу раз неправы романтики, изображающие его то в плаще от Версаче, то во фраке от Диора, то в рыночном плебейском наряде. Правы бездарные создатели дешёвых horror’ов и true black’а. Потому что Сатана – бездарь и, следовательно, отец всех бездарей. Он смешон только при условии некоторой душевной работы, или при условии бесконечной повторяемости. Однако, Сатане плевать на повторяемость и душевную работу, он берёт измором, приходит снова и снова, прикасается к моему телу бледно-зелёными лапами сифилитика, целует меня в живот, его дыхание зловонно, как дыхание гиены, и у меня уже нет сил на насмешку, гротеск, на душевную работу, я только и могу, что просипеть –

ГОСПОДИ, УБЕРИ ОТ МЕНЯ ЭТУ МРАЗЬ!

Вдох.

Радужная вспышка.

Это: я проснулся, захлёбываясь на вдохе прокисшим воздухом комнаты, и сижу в углу кровати, боясь оглянуться на шкаф, где, кажется, кто-то или что-то шевелится. Через секунду я схвачу сигарету, меня обожжёт первая затяжка, налетит ураган упоительного кашля, унесёт с собой моих бесов.

Или: всё закончилось, мы лежим, обнявшись, я вижу небо в звёздах через восемь этажей надо мною, через облака над многоэтажкой, звёзды пронзают меня жёсткими лучами, как энтомолог иголкой – бабочку, только их много, и они безжалостнее всех энтомологов мира, вместе взятых. Спустя какую-то секунду я погляжу Л. в лицо, полуприкрытое спутанными волосами, ожидающее, нежное, поцелую уголок её рта. Она улыбнётся, я улыбнусь в ответ, и звёзды сгинут, их лучи-иглы растают в моём теле.

Или: я сотворил мир, как тот чёртов индийский бог, всё время забываю его имя. Мир вытек из меня тёплыми волнами майи, но творение закончилось, и через секунду я решу, что мне делать с этим миром, наплевать на него, как тот индус, или взять на себя безнадёжную, невыносимую ответственность, как православный триединый глупец.

Семь дней творения, семь смертных грехов, семь труб Апокалипсиса.

Или: я ослеп, оглох, потерял осязание, обоняние, умер и теперь весь сплошная душа. Или: я родился, обрёл разом все пять чувств, и теперь – в восторженном ужасе от подавляющей яркости и разнообразия окружающего.

Через секунду я узнаю.

Выдох.

КЛЮЧ

Разговаривают два Ничто. Без жестов, потому что нет рук, без мимики, потому что нет лиц. Без интонаций, потому что нет голосов. Собственно, они даже не разговаривают, просто часть одного перетекает в другое, и наоборот. Представим себе процесс этого перетекания в виде потока направленных слов.

– У меня есть ключ.

– Касталийский?

– Нет, такой как у Буратино.

– У Буратино был ключ? А мне казалось, он не владел водоёмами.

– Какие водоёмы? Золотой такой.

– Золотой ключ? Из-под земли бьёт?

– Никого он не бьёт. Ни из-под земли, ни из-за угла.

– Бьёт в смысле исходит.

– Бандит изошёл меня из-за угла по голове.

– Все бандиты в душе романтики.

– Душу придумал классик.

– Классик это помещение.

– Помещение всего святого.

– Маленькое помещение для лекций.

– Почему маленькое? Для каких лекций?

– Для лекций о классике.

И так до бесконечности, булькая протоплазмой.

Разговаривают два Нечто. От одного исходят белые сполохи, от второго - красные.

– У меня есть ключ.

– Дай мне.

– Попроси вежливо.

– Дай, пожалуйста.

– Я не могу. Тебе навредит.

– Почём ты знаешь, что мне навредит?

– У меня ключ, я знаю всё.

– Как ты можешь знать всё, если ничего нет?

– Я знаю себя, тебя и ключ. Это всё.

– Дай мне ключ, и я буду знать всё.

– Не дам. Даже обладая, ты никогда не узнаешь, всё ты знаешь или нет.

– Неправда. Отдавай ключ!

– Забирай.

– Теперь я знаю всё?

– Если ты всё знаешь, зачем спрашиваешь?

– Обманщик!

– Я предупреждал.

– А где ключ?

– Не знаю.

Разбегаются в разные стороны, искря красным и белым.

Разговаривают два существа.

– У меня есть ключ.

– Там ворота. Они заперты. Давай проверим, не подходит ли твой ключ к замку.

Подходят, отпирают ворота. Одно существо превращается – скажем – в мужчину, другое – допустим – в женщину. За воротами лес, водопад, солнце, цветы, птицы.

– Как тут красиво...

– Как ты красива...

Женщина удивлённо смотрит на мужчину. Мужчина со скукой смотрит на водопад.

А ключ загадочно исчезает в водах бесконечно глубокого ключа, и ключа к загадке исчезновения ключа не знает никто.

ПРАВДА ОБ АЛИСЕ

«...на экране появилась молоденькая kisa, с которой

проделывали добрый старый sunn-vynn – сперва

один malchick, потом другой, потом третий и четвёртый,

причём из динамиков нёсся её истошный kritsh

пополам с печальной и трагической музыкой...»

Э. Бёрджес. «Clock-work orange»

Каждый раз, когда Алиса открывает белую пластиковую дверь офиса, в котором работает дивизиональным аналитиком, она замечает, как в офисе напротив оживляется за своим компьютером невзрачный молодой человек в потасканном серо-зелёном свитере. Обычно Алиса немного мешкает, выйдя за дверь – одёргивает примятую белую блузку или поправляет узкую юбку ( джинсы, брюки, пиджаки она не носит, поскольку при своём высоком росте она, к тому же, немного широковата в кости ). Эти несколько секунд серо-зелёный парень проводит в напряжённом ожидании, выпрямившись в кресле, судорожно ухватившись за мышь, как героиня триллера – за нож, сосредоточенно изучая что-то в мониторе. Теперь всё зависит от того, в какую сторону пойдёт Алиса по коридору. Если направо, то есть к курительной комнате, парень безвольно обмякнет в кресле, как сытый младенец в тёплой люльке, выпустит мышь, лениво нажмёт несколько клавиш на клавиатуре, возьмёт со стола очередную бумагу – ложная тревога. Но если налево, к туалету, парень выскочит из кресла, как заснувший и ушедший под воду пьяница выскакивает из ванны, с опаской обойдёт тесно и беспорядочно понаставленные столы коллег и выйдет вслед за Алисой, когда та уже сделает шагов десять по коридору.

Алиса идёт по коридору, и каблуки её туфель мягко и гулко тукают в ковролин, расстеленный на полу. За собой она слышит волокущийся шорох неряшливых шагов парня. «Обувь у него ужасная, да и походочка» – равнодушно думает Алиса, открывая дверь туалета. Дверь приветственно скрипит, потом предательски быстро захлопывается – закрывающий механизм разладился недели две назад. Ударяясь о кафельный пол туалета, каблуки издают неприятный скрежет. Алиса заходит в кабинку и закрывает дверь на шпингалет.

В тот момент, когда задвижка попадает в петлю, входная дверь вновь скрипит, после раздаются чавкающие звуки разболтанных шагов. Алиса как бы нехотя стягивает до колен колготки и трусики, поднимает юбку и усаживается на толчок. Некто, чавкая резиновыми подошвами дешёвых ботинок, быстро заходит в соседнюю кабинку, разоблачается (слышен звон ременной пряжки) и, угнездившись на стульчаке, замирает в ожидании.

Начинают и заканчивают они одновременно, хотя пришли по разным нуждам.

Он открывает свой акт несдержанным выдохом, завершает коротким тройным кряхтением. Алиса думает: «Интересно, что его так возбуждает? Только то, что я сижу через стенку от него с голой задницей? Или он насмотрелся этого итальянского режиссёра, у которого женщин вечно на унитазе показывают? А управляется как быстро, ничего себе. Хреновый был бы любовник». Последняя мысль кажется ей забавной, и она улыбается.

Алиса покидает свою кабинку первой, подходит к раковине, вделанной в стенку довольно низко, склоняется над ней, чтоб вымыть руки. Через секунду появляется и серо-зелёный парень (в соседней кабинке был, конечно, он), стыдливо лепеча что-то вроде – ох, извините, снова ошибся дверью. Парень, без сомнения, догадывается: Алиса не дура, и знает, чем он занимался, сидя с ней по соседству. Можно было спокойно избежать этих глупых извинений, задержавшись в кабинке чуть подольше, но он не в силах отказать себе в удовольствии пялиться сзади на Алису, когда та склоняется над раковиной. Алиса видит в зеркале, как он украдкой обшаривает её тело тоскливым взглядом ореховых с влажной поволокой глаз.

Когда-нибудь он настолько отяготится своим стыдом, что убьёт её.

Каждый вечер Алиса думает об этом, сидя со стаканом виски перед зеркалом. Придя домой после работы, она всегда выпивает стакан виски. Муж Саша говорит, что виски – дрянной ржаной самогон, Алиса соглашается, но всё равно тратит половину зарплаты на «Jim Beam».Смакуя, она опустошает стакан до половины, пристально вглядываясь в свои серо-зелёные глаза-хамелеоны, и ей начинает казаться, что от зрачков в глубине её глаз исходят тонкие янтарные – под цвет виски – лучи. Это выглядит завораживающе.

Со свистом, напоминающим порыв трамонтаны, спустившейся с зимних Альп, открывается дверь душа. Муж подкрадывается сзади и кладёт руку Алисе на плечо.

– Ты что тут скучаешь? – в его голосе проскальзывают интонации, ассоциирующиеся почему-то с собачьим воем на луну. – «Ваши волосы разных цветов, золотые и белые пряди...» – цитирует он стих, который написал на первых порах знакомства и вдруг с силой впивается Алисе в шею. «Виски я не допью» –думает Алиса и устало закатывает глаза. Муж с трудом выковыривает её из кресла и тащит в спальню, пытаясь на ходу срывать одежду. Сейчас будет действо...

...больше похожее на избиение, чем на любовную игру. Муж в течение пяти минут старательно вколачивает Алису в кровать, жёстко облапывает её руки, грудь, бёдра, а она старательно закатывает глаза и стонет, стараясь, чтоб её увлечённость и упоение выглядели натурально. Чем натуральнее получится стон, тем быстрее закончится действо. В спальне холодно, сквозняк отголоском февральской вьюги продувает комнату от угла до угла, и Алиса вдруг замечает, что её ноги окончательно замёрзли. Стоны действительно обретают некоторую натуральность, что приводит мужа в оргаистическое неистовство. Несколько скорых, сильных ударов, изогнутая пауза на вытянутых руках, кажущаяся ему вечностью, и вот – он уже лежит на Алисе, содрогаясь от финальных судорог, уткнувшись лицом в подушку.

Вскоре он откатывается в сторону и ложится на спину, глаза закрыты, руки по швам, лицо спокойное как табуретка. Алиса выжидает несколько секунд и закуривает сигарету, испытывая от первой затяжки безмерное удовольствие.

– Ничего, что я иногда на тебя нападаю так? – не без игривости спрашивает муж, открыв глаза.

– Мог бы позволить мне хотя бы в душ сходить... Зато я чувствую, что всё ещё волную тебя, – отвечает Алиса с прохладцей.

– Ну, я не люблю, когда ты после душа. Пахнешь мылом и дезинфекцией, а так я чувствую твой особый, неповторимый аромат, – виновато нудит муж.

«Интересно, чем это я пахну после офиса, таким особенным и неповторимым? Принтером, факсом, ксероксом?» – думает Алиса, неожиданно для себя улыбнувшись. Муж принимает улыбку как индульгенцию и облегчённо улыбается в ответ.

Когда-нибудь он поймёт, что эта улыбка адресована не ему, и вообще – никому не адресована. Тогда, не умея преодолеть чувства иррациональной вины, он её убьёт, наверное. Однако всё это неважно. Потому что:

Много-много лет тому назад Алиса побежала вслед за белым кроликом и провалилась под землю. Белый Кролик, сам о том не догадываясь, привёл Алису в волшебную страну, где всем заправляла

стерва-королева, любящая рубить с плеча. Головы. Конечно, все знают эту историю, которую так здорово описал добрый дядюшка Алисы.

Однако есть кое-что, чего никто не знает.

Странствуя, Алиса попала в местность, откуда ушло время. Стрелки часов там навсегда замерли на пяти, и обитателям приходилось постоянно пить чай. Алиса так и не выбралась из этой местности.

Конечно, добрый дядюшка пытался её вытащить, но ничего не получилось. Он долго плакал, глядя на то, как тень Алисы отрешённо бродит по дому, по полю, по городу, а потом написал свою замечательную сказку, пытаясь найти себе хоть какое-то оправдание. Сказка – ложь.

А правда – вот она, правда.

– Нарисуй множество.

– Множество чего?

– Ничего. Просто множество.

Тут Алиса задумалась, а Болванщик, Заяц и Соня застыли в напряжённом ожидании. Мимо проходили года, умерли отец и мать Алисы, умер добрый дядюшка, умерли все.

Алиса думает. Что такое множество? Множество – это лица размытые людей, мелькающие в памяти. Это бутылки с виски, наполняющиеся и опорожняемые с небывалой скоростью. Это сигареты, уходящие дымом в эфир и проливающиеся на землю кислотными дождями. Это плотская любовь, постоянно обретаемая и теряемая.

Это Бог над водами великих рек. Это дух над духами великих начал. Это музыка молчаливых газовых сфер. Это смерть до предела и жизнь под предел.

А время идёт. Войны, страны, сообщества, философские течения – появляются и исчезают. Разваливается дом с трубами в виде заячьих ушей. Человечество расселяется по галактике, переходит на новую ступень эволюции. Череда великих депрессий, войн, междуусобиц, диктатур. Подламываются ножки у обеденного стола, он валится на землю, чашки, чайники, блюдца разбиваются, их осколки растворяются в воздухе. Хомо сапиенс ( или супер ) вымирает как вид. От Сони на картинке остаётся только бесформенное коричневое выцветающее пятно. Алиса думает.

Когда-нибудь вселенная, подчиняясь неумолимым законам мироздания, сожмётся в маленький шарик метавещества размером с Алисин ноготь. Алиса очнётся от раздумий, улыбнётся, радостно захлопает в ладоши, закричит:

– Я нарисовала!

Мартовский Заяц и Болванщик, эти апостолы космоса, одновременно подмигнут ей и, не произнеся ни слова, сольются с вечной тьмой пространства.

Алиса, удивившись и запечалившись, приблизится к шарику и, не зная, что делать дальше, робко дунет на него.

Шарик взорвётся, и во все стороны помчатся мириады фотонов. И тогда Алиса, вновь улыбнувшись, растает в потоке вечного света.

***

Это уж совсем лишнее, подумал Эвсебий; но при этом блаженство светилось в его глазах. А Флорестан вскочил на стол и произнёс, пьяно пошатываясь:

– Джульетта Гвиччарди была глюпая итальянцкая suchka, паэд Рельштаб – слюнявый немецкей medved, но Людвиг Вэн есть наш аццкий Бог нах.

И когда я понял это, друзья мои –

я полностью излечился.

2. Чи

2012-02-02T18:35:00.000+04:00

We enter in my head

Feeling like I'm God

With the world around me

Can't you feel this pain

reaming through my heart

screaming through my veins

nothing I can kill

The stinging of my heart,

Can't you take my heart...away

(Korn “Chi”)

Чи... Молчи. Молчи о том, что скрыто. Молчи, всем улыбайся, говори «здравствуйте» и «спасибо». И «извините», если отдавишь какой-нибудь старой неповоротливой кляче ногу в трамвае. Спрячь ключи от своего эго, чтобы не было больше. Всё. Спать. Нету меня. Сообщения – на автоответчик. Внимание: перед вами пустоглазый блондинчик. Это я. Спасибо, извините – крутится плёнка – чирик-чик-чик, перезвони, когда вернёшься, чик-чирик, приходи к семи, чирик-чик-чик. Не приду. Не приду.

Изловчиться и повернуться на бок, спина затекла. Господи, чем я тебе не угодил. На кой ляд мне такая жизнь. Господи, ты меня слышишь? Раз,раз... Приём. При-ём. Там, видно, тоже автоответчик, а может, и не было никогда никого, и только созвездия, и Большая Медведица отгрызает голову Малому Льву, а Гончие Псы путаются в Волосах Вероники.

Спросить бы у этой Вероники, где моя Чи. Да ведь Вероника уже чёрт знает сколько лет тому назад как сгнила, от старости или от сифилиса, а скальп остался и является каждую ночь на небе. Эй, Вероника! Поди ко мне под бочок, а? Молчит.

Ну, и я замолчу. Заткнусь навсегда, вот так, все слышали, да, уроды, ублюдки, сволочи...Стоп. Молчи.

Потому что люблю чи-и-из. И улыбается. А я, дурак, и растёкся. Как мякоть печёного яблока по противню. Поверил, сопляк. Стыд-то какой.

Сценка: стою, улыбаюсь, и она улыбается, и всё в шоколаде. А ты красавчик. Ну ещё бы. И глаза тогда не пустые были, а горели, горели всей глупостью рода человеческого. Open your eyes. Значит: начни жить, начни думать. Некому было сказать мне.

Порычи, умеешь? Сколько угодно. И порычу, и вообще в лепёшку расшибусь за то, что вижу перед собой: мягкие волосы цвета липовой коры, смуглая с желтоватым оттенком (ванильный пудинг) эльфийская кожа, глаза тёмно-зелёные как июльская сочная листва, и кирпично-красные вкрапления (болотные огни, огни святого Эльма) – без сомнения, тоже эльфийские. Воображается: эльфийская королева, не меньше, как же мне хоть слово произнести? Порычи. Надо же, действительно умеешь, а с виду мягонький такой, пушистенький. Щеночек.

Щеночек. Слепой байстрюк, которого бросили топить, да не в реке, а в сортирной яме.

А я тебя поцелую, если рычать умеешь. Нет, нет, в щёчку, а то как же так же нельзя же. По всему противню растёкся яблоком, только берите чайные ложечки да наворачивайте, жрите все, жрите бесплатно, угощаю. Только подсластите, а то кисловат я, даже горек – как рябина, красен как рябина, сморщусь и почернею, как рябина. Рябина на коньяке.

Фоном идут такие яркие жёлтые листья, такое яркое жёлтое солнце и небо, как склянка с диковинным синим эликсиром, который одним только своим видом кружит голову, который бы до дна выпить и либо помереть, либо открыть некую чудесную истину, секрет бытия. На дворе сентябрь, и везде красиво, чертовски красиво.

А сейчас осень катится под откос по свежему льду, что намёрз поверх чёрных листьев; лёд тонок, и если под него провалится что-нибудь тяжёлое – превратит листья в жирный перегной, похожий на мои мысли. Я лежу на кровати, в пальто, прямо на белье, рядом – пустая бутылка из-под водки (не осталось ли там чуть – с надеждой – ах, нет) и окурки, окурки, весь пол в окурках, и на кровати вон тоже парочка лежит...

Кстати, если вверху никого нет, может, внизу есть? Азазель, Авадон, Баал-Зебул, как там. Груня, тебя нету? Пирамидону бы мне. А лучше – яду. Или вот как встать, да разбежаться, да разбить это паршивое засиженное мухами стекло, да полететь!

Ничиго у тебя не получится, сопляк. Потому что – сопляк. Только и можешь стращать, в позу вставать, идиотам мозги пудрить. Король кретинов. Гроза младенцев. Взять бы тебя да бить кирзовыми сапогами по роже, чтоб она в кашу превратилась, бить по рёбрам, пусть хрустят как хворост, бить, бить, идиота...Стоп. Молчи.

Сценка: через две недели, кино, «Ванильное небо», Том Круз, Пенелопа Круз и ещё, наверное, какой-нибудь Круз – чем больше Крузов, тем лучше. А вообще – наплевать. Наплевать на всю эту ваниль, она по вкусу не лучше извёстки. Ведь рядом – вот она, сладость, вся шоколад, вся шоко-ладная, от загара, от того, что просто такая.

Смотрит на Тома, Том мечется, бедняжка, по пустому городу, а тени мечутся по стенам в огромном зале, и жутко смотреть, но не на экран, а на эти тени, они как гигантские непонятные бесформенные звери, а зал – зачарованный лес, и это гораздо таинственней и прекрасней всей экранной ванили.

Тебе нравится фильм? Чуть не подавившись извёсткой: да. Ох, что это. Сердце падает куда-то в желудок. Кэмерон... Я, полухрипя: режиссёр? Холодноватый ответ: Кэмерон Диас. Жалко.

У неё слёзы в глазах стоят. Ведь. Чи – и вдруг слёзы. Что ты, успокойся. Обнять, не обнять? Надо. А руки-то дрожат, предательски так. Обнял. Робко. А дальше что?

Поцелуй меня. Нет, не в щёку, щёки мокрые. Ну? Да, да, что уж, теперь уж, можно уж.

Вот и не извёстка в глотке, а горечь на губах. Глаза – будто в них пальцем ткнули, тоже горечь, поэтому слёзы как вода, рождённая в солончаковых пещерах. Ваши глаза – как озёра с морской водой. Улыбается. Исполнено коряво, но сработало. Да она же поцеловала меня, чёрт, чёрт, чёрт! Вот сопляк. Но тени были так таинственны, а с экрана кто-то шептал – мол, open your eyes...

Теперь-то я вижу всё очень ясно. Лучше б не видеть: окно моё, бутылку, окурки. Окурочки, а нет ли среди вас такого подлиннее, чтоб добить, а то сигареточки мы с Денисом вчера все скурили и на утро – ха, утро пятнадцать ноль-ноль – не оставили. Нет. Жаль. А почему это сахар по столу рассыпан? Вспомнил. Пить было не из чего, из сахарницы пили.

Интересно, а что было дальше с Томом. В смысле, с его героем. Хотя, что с таким случится? Походил, небось, пару дней по городу, как пыльным мешком по голове трахнутый, с идиотской улыбкой, вспоминая свою Пенелопу. И – обратно, за старенькое, пиво, виски и мясцо, и корявое бабцо, тяжёлое утро, седые волосы, престарелый плэйбой, дни похожи на друг друга, как братья-дауны. Мразь.

Как у нас там внизу? Тоже автоответчик? Похоже. Вот это шутка. Я бы посмеялся, если б не было так тошно. Что же получается? Совсем я один, теперь есть время крепко подумать, но в башке почему-то вертится только одно слово, реет, как кукурузник с химикалиями над несчастными колорадскими жуками: одиночиство.

Сценка: ещё две недели прошло, тет-а-тет у меня дома, Nothin' else matters, вино какое-то социальное. Танцуем, её дыханье обжигает, прикосновенья – обжигают, поцелуи обжигают. Готовый продукт, пригорать начал. Кушать подано. Сопляк в собственных соплях.

Откуда-то сзади незаметно подкралась постель. Кровь бурлит как газировка. Что дальше? Всё, что угодно, только не медлить. Поэтому застыл, как бабочка, пришпиленная к холсту, приклеился к покрывалу.

Немой вопрос. Ответ вслух: у меня никого не было до. И про себя: будь осторожна, я так хрупок, не разбей, не сделай больно, остановись, пока не поздно, если не можешь бережно, не сломай. Вслух: я дурак, дурак я, я...

Тс-с, палец к губам, в глазах мелькнуло что-то, нечисть ли какая, может, наоборот. Пусть сейчас будет хорошо, а потом – надо было спросить, что – потом, почему – потом, я не захотел бы нынешнего, сегодняшнего, убежал бы на хрен – хотя нет. Шоколад с ванилью, пьянит сильнее, чем водка, и завтра не стало, и тогдашнее сейчас ушло из-под ног, и время распахнулось как врата в зачарованный лес – тс-с, молчи.

Как известно, когда счастлив, таковым себя не считаешь. Мне повезло – я ощутил себя счастливым – просто по уши – именно в момент счастья.

Счастье – оно не хуже синего небесного эликсира. Может, лучше. Может, оно и есть этот эликсир. Я уверен только в том, что не хуже. На 200%.

Я тебя... Молчи.

И были дни, и были ночи.

* * *
Вижу кровь на полу. Засохшую, приклеившую один из окурков к старому паркету. Да нет, никого я не убивал, глупости какие. Не могу я убить. Сопляк потому что. Нос могу разбить, но жизни лишить – нет. Правда, кто меня знает. Денис.

Высокий, выше меня, пепельный блонд, костлявый и жилистый, лицо скомороха, руки хирурга. Ёрнически-участливый, поверхностно-меланхолический, депрессивно-агрессивный. Не был бы такой (между нами) свиньёй, стал бы Меркуцио. А так – всего лишь не совсем заурядный Дон-Жуан, полуэлитный кобель, заезженная пластинка вместо речи, улыбочки, и – превосходно действующий половой аппарат высоких технических характеристик.

Ох, если б это был хотя б не ты, Денис. Пиво, виски и мясцо. Твоя ведь фразочка, циник ты уездный. А ко мне – в роли судии, психолога, утешителя. Зачем? Твоё: рассказы про баб, во всех подробностях, кто, как, сколько. Потрясающие изречения о жизни – от невеликого её знания, от невеликого ума. Опять же улыбочки, по сальности превосходящие всю порнографическую литературу. Утешения – не твоё. Я ведь мог убить тебя, Денис.

Да что это за стеной, мать твою, за пианино? Я сейчас ведь зайду, попляшете у меня. А-а, Иоганн Себастьян. Ладно, пускай будет. Успокаивает нервы. Говорят, музыку Иоганна Себастьяна в космос послали, чтоб инопланетяшки послушали, прикололись, успокоили нервы и не стали нас завоёвывать. Бах – всё равно как причастие – очищает.

Чи... Знаешь, почему, сказал Денис, потому что не любит, когда – нет, нет, подумать не смею, больно, больно – а всё ж случается, тогда она плачет, говорит, унижают её, и вообще – с гопником не ляжет, только с яппи, еженедельно на предмет заразы проверяется, чуть что – сразу в больницу, вот и прозвали её – Чи, чистая, значит.

Тут он и получил. В нос. А потом в поддых. Я бы ещё врезал, но он тут опомнился, пока я размышлял – может, стоит карандашом ему в глаз сунуть, так просто стоял и холодно думал – сейчас возьму карандаш со стола и воткну Денису в глазик. Пока размышлял – он меня сшиб с ног, скрутил, я орал, отбивался, начал смеяться, потом реветь, реветь, так ревел, думал, захлебнусь, на хрен.

Open your eyes.

Сценка: вчера, у меня дома, Денис-утешитель, я собрался за второй бутылкой, звонок в дверь, открываю (пришла, будто привело её что-то) Радостная – почему? не уставшая, не злая, а – блестя глазами, готовая на шею мне броситься, счастливая. Почему, Господи? Жаль её до слёз. Даже себя – меньше. Увидела Дениса, всё поняла, погрустнела, поникла. Жаль! Но показывать этого нельзя, ни в коем случае, так надо. Больно. А может – не было ничего, врёт он, так я его сейчас быстро, и всё в шоколаде, ну? Нет, было. Пикники-шашлыки, сауны, байстрюки с золотыми печатками. Пошла вон, шлюха.

И она пошла, молча, жалкая, даже как будто сгорбленная. А я чуть следом не бросился (по-чи-му не?от-чи-во не?), но остался с Денисом, мы отправились за водкой, потом мне было плохо, а в 10 утра и он пошёл, потому что кончились сигареты. Я остался в одиночистве.

А если не так надо было? Ведь не так надо было, сопляк! Выгнать циника уездного к чёрту, пригласить её, поговорить, расплачется – утешить, поцелует – ответить, есть попросит – накормить. Что такое – любить, сопляк? Как думаешь?

Нет, всё правильно. Нельзя любить перегной за то, что он – прекрасные ярко-жёлтые листья в прошлом. Вон, Вероника (взошла уже) – она точно знает. Всё правильно. Да только тяжко мне, и сердце болит, верните мне её, верните кто-нибудь, Бог, Дьявол, без разницы, буду вам кланяться до конца дней, верните хоть на час, а потом – всё равно, убейте, растопчите, утопите в дерьме – ах, нет – так подохните оба, перегрызите друг другу глотки, фармазоны, скоморохи, всемогущие упыри!.. Стоп.

Нечего мне возвращать. Я справлюсь. Я очищусь. Вот возьму завтра и уеду. За миллион миль отсюда. Женюсь на некрасивой девушке. Напложу некрасивых детей. Посажу уродливое дерево, построю уродливый дом. Состарюсь, сам стану уродлив. Буду вечерами чи-тать детективы. Слушать Ред хот чи-ли пэпперз и группу Кирпи-чи. Заведу чи-хуа-хуа. Всё, спать. Молчи. Чи...

* * *

Я тебя любила, мой мальчик.

Музыкальная игрушка

2012-02-02T14:37:00.000+04:00

Правила простые. Кликнуть на экран. Кликнуть ещё раз. И ещё раз. И ещё несколько раз. Наслаждаться звуками, которые издают кружочки при столкновении.

1. Мысли солнца

2012-02-02T12:28:00.002+04:00

Et quand le jour se lève je deviendrai le ciel, et je deviendrai la mer.

Et la mer viendra m’embrasser, pour que j’aille à la maison.

Rien ne peut m’arreter maintenant.

(Nine Inch Nails “La Mer”)

Лепестки; лепестки губ.

Ветер прикоснётся к лепесткам. Губы прикоснутся к ветру. Дыхание ветра сквозь лепестки, лёгкое дыхание сквозь губы. Напротив. Маленькие капли совьются в спираль, и будет обволакивающая влажность. Как противники в схватке, дыхания совьются в спираль, приближая лепестки к лепесткам, целуя губы лепестков, а капли – заполняя сферу in-side, что обволакивает губы-лепестки и лепестки-губы.

Абрикосовый свет.

В сфере запылают маленькие капли, обнаруживая движение. Кажущееся хаотичным, оно обнаружится в слиянии ветра и дыхания. Верхний слой этого движения станет оболочкой для сферы, и абрикосовые капли закружатся в тонком слое, как не жгучие солнца на краю вселенной, а внутри закружатся другие абрикосовые спирали, пересекаясь и создавая причудливые эллипсы и пирамиды со сглаженными остриями. Через тонкую оболочку проникнет звук.

Музыкальный, невысокий, неопределённый.

Звук, прикасаясь к абрикосовому, породит представление о времени. Ветер прикоснётся к оболочке сферы. Лепестки раскроются в улыбку, и сфера, вбирая представление о времени, вытянется в бутон. Удерживая первый миг, дыхание примолкнет, и последняя абрикосовая спираль соединит собой все маленькие капли. Напротив раскроется улыбка губ-лепестков, отпуская дыхание на волю, отдавая дыхание ветру, и только тогда раскроется бутон времени. Звук затихнет.

Бутон времени раскроется, и много после:

…губы окрасились в кровь, их мягкий абрис исказила судорога ожидания; в гримасе они растянулись и утончились, напоминая перекрученную, завязанную морским узлом вену; дыхание, всё учащавшееся, внезапно остановилось, будто некто сжал грубой рукой его невидимое волокно; время на миг схлопнуло створки, но надсадный стон вышиб преграду, и оно хлынуло вперёд, как горный ручей, одолевший плотину, построенную детьми…

Но это тогда, а сейчас:

красавица склонится к цветку.

***

Она потеряла имена.

Сначала было немного не по себе, но всё-таки больше забавно. Она подходила к письменному столу, на котором были разбросаны книги, тетради, ручки, карандаши, брала с него что-нибудь и пыталась назвать:

– Это… это, ну… это. Ну как же… Вот, им чертят по этому, – она выводила карандашом на бумаге неровную бледную линию, – и это называется… Нет. Ничего не помню.

На лице её появлялась растерянная улыбка, а взгляд обретал неопределённое выражение, будто глаза никак не могли уловить ни направления внутрь, ни чего-либо внешнего, или выбрать между двумя направлениями. Задумавшись, она выпускала из пальцев карандаш, он с тихим стуком падал и катился по чуть наклонённой крышке стола, останавливаясь всегда в нескольких сантиметрах от края. Из-под дивана вылезал пыльный кот, разбуженный звуками, недолго созерцал стол, будто пытаясь увидеть сквозь его непрозрачные поверхности катящийся карандаш. Поняв, что ровно ничего интересного не случилось, он зевал и вновь забирался под диван. Она, всё ещё растерянно улыбаясь, отходила от стола и медленно опускалась в кресло. Над креслом висел портрет красивого мужчины с породистым европейским лицом. Взгляд мужчины, полный спокойной уверенности в себе, оттенял странным контрастом её нежную несобранность.
Кажется, на портрете изображён этот… как его… Майкл. Муж.

Потом стало хуже. Вещи, почувствовав свободу от имён, перестали подчиняться, не испытывая к бывшей хозяйке никакого пиетета, и частенько подшучивали над ней с холодной жестокостью, похожей на жестокость детскую. Вместо чашки в руку вдруг прыгала глубокая тарелка, и чай приходилось пить с помощью суповой ложки. Вместо подушки из шкафа хищно выскакивало одеяло и пыталось удушить её в своих жарких, колючих объятиях. Тогда она плакала, безутешно и горько, как плачут девочки, когда ломается их первая любимая кукла – чувствуя обиду, не имеющую адресата, и оттого гораздо более глубокую и болезненную, чем любая другая обида; в такие минуты даже мужчина на портрете, казалось, терял спокойствие во взоре и выглядел беспомощно, ибо не в силах был помочь. Вещи смягчались и покорно, будто бы извиняясь, предлагали себя использовать, но она не замечала их запоздалой покорности.

Частенько ей приходило в голову поискать потерянные имена. Может, они завалились за диван? Она пыталась отодвинуть диван, но в руках не хватало силы. Кабы позвать соседа, но того постоянно нет дома, начиная со дня, когда она хотела попросить у него молоток и не смогла объяснить, что ей нужно. Все шкафы, тумбочки и комоды были давно проверены, ничего там не нашлось, кроме каких-то тряпок и старой ни разу не бывшей в употреблении посуды, подаренной к свадьбе троюродными тётками Майкла, поэтому имена могли скрываться только за диваном, но если заглянуть – в кромешной темноте видны только страшные тёмно-голубые глаза кота, а отодвинуть диван нет никакой возможности… Она оставила свои попытки.

…но если я не могу и только страшное тёмно-голубое так зачем мне тогда вообще и не стоит ли нет нельзя ведь нехорошо и надо лечиться хотя ничего не помогает только хуже и хуже но всё равно нельзя они говорили поэтому терпи терпи терпи ещё не совсем и кое-что осталось главное осталось пока сама себя именую можно терпеть только крепче повторять несмотря на и пускай провались главное меня зовут Эшли меня зовут Эшли меня зовут Эш…

***
Пепел. Его продают на рынке рядом со всеми остальными товарами. Мы пришли купить черешни, но завидев продавцов пепла, ты бросаешься к их прилавкам, как девчонка – к киоску с мороженым, и я не в силах удержать тебя. Продавцы заметно оживляются, заметив наше приближение, и, измученные долгим бездельем, начинают увлечённо представлять свой товар. Один из них, волшебно зеленоглазый красавец с чёрными кудрями до плеч, видимо, привлекает тебя сильнее, чем остальные, он приветливо улыбается, старательно прикрывая щекой тот угол рта, где не хватает зубов, отчего улыбка акцентировано смещается к другому углу и становится неприятно-лукавой. Ты тащишь меня к его прилавку, а люди, которые проходят мимо, улыбаются умилённо, видя в нас отца с не совсем ещё взрослой и очень своенравной дочерью, Эш, я слишком лысый, чтоб они могли увидеть во мне твоего любовника, а ты слишком Златовласка, чтоб я мог позволить себе им стать. Зеленоглазый берёт ловкими пальцами щепоть пепла. Мы замираем вблизи прилавка.

Пепел взлетает в воздух, а ловкие руки с длинными худыми пальцами, щекоча и лаская серое бесформенное облако, лепят из него фигуры, простые, но как будто исполненные тайного смысла. Конечно, никакого смысла за ними нет, это лишь сомнительной ценности обман, но любой продавец в чём-то обманщик. Взвившийся пепел образует круг, и бледноватое лицо продавца в центре навевает неясное воспоминание о тяжёлых портретах и траурных лентах. Ещё несколько ловких движений, и круг, растянувшись и прибавив в объёме, превращается в дымчатый шар. Ты вся светишься, ты позабыла уже о черешнях, да и обо мне, а я, поначалу скучавший, принявший необходимость смотреть как послушание, тоже поддаюсь обаянию игры. Тем временем зеленоглазый, поймав в пальцы несколько лучей пробившегося вдруг сквозь тучи солнца, вплетает их в ткань шара, и шар распадается. Часть пепла падает на прилавок и начинает, кажется, жить собственной жизнью, разворачивая на плоскости ответную игру, отражающую фигуры, меняющиеся в воздухе. Но самостоятельная жизнь это обман, на самом деле плоскостью тоже управляют пальцы зеленоглазого. А где он, кстати? Его совсем не видно за облаком пепла, изредка видны только летающие руки.

Распускаются пепельные лилии. Каждая из них видна во всех подробностях, до тончайшей тычинки, а чередованием света и тени мастер умудряется восполнить серую монохромность своего сада. Один из неоформленных серых сгустков вдруг превращается в осу, которая немедленно забирается внутрь ближайшей лилии. Цветы проходят все стадии развития, а потом распадаются, и я слышу короткий вздох разочарования, а может, даже всхлип. Не грусти, моя девочка – бормочу я, но не поворачиваю головы, потому что не в силах оторвать взгляда от очаровывающего зрелища. Там, где только что цвели лилии, уже выросли папоротники, похожие на те, что мы видели в оксфордской книге про динозавров. По резным листьям бегают невиданные многоногие твари, отдалённо напоминающие майских жуков, только гораздо крупнее и проворнее. Парень добивается почти совершенной имитации жизни, – удивляюсь я про себя, – зачем ему это? Увидеть бы на секунду его взгляд… Эш, смотри-ка, а вот и люди. Лицо мужчины, скучное и ищущее. Женское измученное лицо. К чему эти люди рядом, какой смысл видит в своей голографии зеленоглазый обманщик? Женское разрастается вдруг, стирая мужское и постепенно просветляясь. Эш, это же мы с тобою, точнее, уже только ты, погляди, погляди! Но оно уже стёрлось, и теперь перед нами Млечный Путь со всеми своими светилами, кометами и облаками пыли, которые, постепенно ускоряясь, кружатся, связанные притяжением центрального абсолютно чёрного пятна. Кажется, близок финал представления, думаю я, и действительно – всё сильнее и сильнее раскручивается галактика, несутся по кругу звёзды, за несколько секунд проходят чудовищные эпохи, пепел свивается в немыслимый вихрь… Слабее. Всё пропало, только тонкая спиралевидная серая струйка витает в воздухе. Продавец исчез. Эш? Эш?!

И нет никакого рынка, а только мой балкон. И нет никаких людей, только берёзы, листья которых подёрнуты серым налётом пыли. Я стряхнул пепел с сигареты, и он завился в неровную серую спираль, которую всё дальше и дальше от меня уносит ветер; глядеть на это почему-то невыносимо тоскливо, как будто я сам – продавец пепла, а ветер – ловкий воришка, обокравший меня, такого не догонишь, можно только наблюдать, как резво он убегает, и корить себя за невнимательность.

Но самое печальное, что нет тебя, Эш, а я ведь успел тебя полюбить, и буду любить всегда, несмотря на то, что тебя нет.

Несмотря на то, что тебя никогда и не было.

***
Стояли рядом два дома, и не было исхода их долгому спору.

Уже во внешнем виде домов чувствовался некий конфликт. Один, возрастом никак не меньше века, со своими всё ещё крепкими брёвнами-рёбрами, резными наличниками и глухим, заросшим паутиной чердачным окном с гордостью показывал миру свою старость, как будто старость – великое достоинство. Несомненно, что в силу старости он считал, что бесконечно мудр, и ждал со стороны людей и ближайших домов уважения и почтения. Другой, построенный всего-то каких-нибудь десять лет назад, длинный и ладный, сияющий красным и белым кирпичом, свежевыкрашенным железом балконных перил и изображающей мрамор плиткой, которой были отделаны колонны подъездов, демонстрировал всем и вся свою молодость, как будто молодость – вечна. Вероятно, он предполагал, что всегда будет молод, всегда будет вызывать восхищение, и люди всегда будут стремиться связать с ним свою жизнь.

Разные люди воспринимали два дома по-разному. Писатели и художники, поселяясь в новом доме, сразу испытывали к нему резкую неприязнь и старались проводить в нём и рядом с ним как можно меньше времени, предпочитая обитать в тихом и спокойном дворике старого дома, который привлекал их своей ненавязчивостью и загадочностью, который они жалели во время промозглой осени, слушая, как он кряхтит под тяжестью собственных костей, который они защищали перед местными властями, утверждая, что дом имеет несомненную историческую и архитектурную ценность, когда власти очередной раз собирались снести его. Неприятие нового дома также было связано с одной легендой: говорили, что первый поэт, поселившийся в нём, молодой и талантливый (чуть ли не самый талантливый из современных поэтов), через полгода упал с балкона при очень подозрительных обстоятельствах. Ну да художники – народ впечатлительный. Менеджеры и страховые агенты, въезжая в новый дом, напротив – моментально влюблялись в него, восторгаясь прогрессивностью инженера-проектировщика и изобретательностью дизайнера, шли на различные уловки, чтоб попозже уходить с утра и пораньше приходить вечером, стремясь уделить своему жилищу как можно больше времени, постоянно что-то пилили и где-то сверлили, выращивали на балконах красивые цветочки, и вообще – всячески пытались довести красоту дома до совершенства. К старому дому они питали чувство ненависти и постоянно писали пламенные воззвания в различные инстанции, добиваясь, чтоб он был уничтожен, так как портит ландшафт и является рассадником бескультурья и вредоносной богемы, впрочем – безуспешно. Надо сказать, что источником такой ненависти служил, возможно, бытовавший среди них миф о нечистоте и порочности дома, якобы служившего в своё время обиталищем известной всему миру Пепельной Ведьме. Впрочем, страховые агенты – народ суеверный.

Суть же спора между домами была проста; они никак не могли договориться, что же всё-таки важнее, имена или движение. Старый дом яростно потрясал огромной библиотекой, которую собирали многие и многие годы его владельцы, хлопал тяжёлыми ставнями, с которых слетали неровные хлопья тёмно-зелёной краски, иногда даже чихал от злости целым облаком благородной пыли, но всё было зря – новый не верил в значимость сомнительной науки, запечатлённой на ветхих страницах с помощью забытых имён; не верил он и в то, что с помощью этих жалких бумажек можно добиться, чего угодно. Он с презрением, а подчас – с жалостью взирал на ветхого спорщика своими многочисленными глазами-камерами, навсегда для себя определив, что лишь движение, улавливаемое сложной оптикой и фиксируемое в памяти мощного компьютера, может управлять жизнью; познав движение, познаете всё – так он мыслил. Однако, когда с утра из-за горизонта выходило солнце, споры всегда прекращались, и обоих объединяло одно благодарное и радостное чувство. Старый, и так очень широкий по площади, пытался как будто раздаться ещё сильнее вширь, чтоб поймать как можно больше тёплых лучей, а новый так и тянулся вверх навстречу лучам, возбуждённо сверкая пластиковыми окнами. Попроси их в этот момент никогда больше не ссориться – пообещали бы. Попроси отдать то, чем они владеют, что ставят чуть ли не выше всего на свете (имена и движение) – отдали бы без разговоров.

***
Если б солнце умело мыслить, оно бы: с недоумением отпускало от себя каждый протуберанец, удивляясь ему, как мать удивляется талантливому сыну; ревновало астероидное кольцо к Юпитеру, понимая, как глупа ревность, и бесконечно тяготясь таким пониманием; с некоторым трудом повиновалось неотвратимости бесконечного пути в пространстве, считая себя достаточно свободным, чтобы однажды преодолеть предопределённость; мнительно беспокоилось о здоровье, созерцая в себе постепенное изменение процессов, и с ужасом ожидало превращения в сверхновую, при этом, однако, благоговея перед неизбежным разрушением.

Если б солнце умело мыслить, оно бы: принимало свою любовь к Сириусу и Альфе Центавра как тяжкую обязанность любить далёкого брата, с которым никогда не обнимешься; принимало свою ненависть к Сириусу и Альфе Центавра как тяжкую обязанность ненавидеть далёкого врага, с которым, возможно, придётся однажды обняться; не принимало своего страха перед центральной чернотой галактики, упрекая себя в трусости и пытаясь свою трусость преодолеть; не принимало своего интереса к туманности Андромеды, высмеивая себя за мечтательность и склонность к праздным рассуждениям.

Если б солнце умело мыслить, оно бы: полагало себя созидателем всего сущего и, одновременно, небольшой частицей всего сущего – приглядываясь к самовоспроизводящим процессам в собственном организме; полагало Сириус и Альфу Центавра такими же созидателями, равно как и любую звезду в Галактике, равно как и любую звезду во вселенной; верило, что каждый атом во вселенной имеет отношение к бесконечному созиданию и воспроизведению; верило, что вселенная и каждый составляющий её атом тождественны и не различаются ничем, более того, суть одно и то же.

И: весь мир сфокусировался бы в сфере, где запылают маленькие капли, обнаруживая движение, кажущееся хаотичным, зарождающееся в слиянии ветра и дыхания, верхний слой которого станет оболочкой для сферы, где абрикосовые капли закружатся в тонком слое, как не жгучие солнца на краю вселенной, а внутри закружатся абрикосовые спирали, пересекаясь и создавая причудливые эллипсы и пирамиды со сглаженными остриями, ожидая, когда через тонкую оболочку проникнет звук; а время сосредоточилось бы в одном миге, удерживая который дыхание примолкнет, не смея помешать последней абрикосовой спирали соединить собой все маленькие капли, и раскрыться улыбке губ-лепестков, и затихнуть звуку.

Так мыслит ли солнце? И не оно ли украло наши имена, Эш?

Живы

2012-02-01T18:42:00.000+04:00

История моего знакомства с А.Н. Житинским насчитывает аж два года. Несколько раз он обещал, что моя книга вот-вот выйдет, и несколько раз у него возникали финансовые проблемы - так что приходилось откладывать проекты, подобные моему, и заниматься тем, что приносит деньги. Последние несколько месяцев, насколько я знаю, проблемы с деньгами наконец-то решились, но по поводу книги у нас возникли некоторые разногласия.

Предполагалось, что мы с ним придём к какому-то соглашению после Нового года.

Что ж, теперь об этом говорить бесполезно. Жаль, что его не стало (и это не из-за издания). Жаль, что последняя наша с ним переписка вышла не очень сердечной.

Так или иначе, тексты и иллюстрации к книге я решил постепенно публиковать.

A maya-maya

2012-01-31T11:23:00.000+04:00

Взято отсюда: http://agnese-lv.blogspot.com/

Still right hare

2012-01-30T15:58:00.001+04:00

Творческих работников на нашей Родине принято сравнивать с певчими птичками. В Советской России — впустую вянущими в клетке. В России нынешней — впустую поющими на ветке.

На самом деле эти работники больше напоминают зайцев.

Хотя бы потому, что они постоянно себя чувствуют, как будто не «оплатили за проезд».

Но сравнение с животными гораздо точнее.

Творческий работник постоянно носится, как огалтелый — иначе не выжить. В нору может нассать каждый, кому не лень. А то и разрыть её к чёртовой матери. Поле, где кормиться — мало того, что не очень плодородное, так его ещё и перекопать хотят под новую трассу Москва-Перелыгино. Остаётся огород, куда заяц ходит по ночам пиздить морковь. Морковь сладкая, но везде капканы, не капканы, так ружья, не ружья — так собаки, не собаки — так лисы неподалёку от забора.

В птичке ценно пение. В зайце — мех. Поэтому чтоб сделать что-то приличное, приходится сдирать с себя шкуру.

А кто вокруг?

Из тех, кто подобрее — редкие медведи-недобитки, которым в 90-х лес принадлежал. Пока малину едят — добрые. Их и повеселить можно — вприсядку сплясать, про трын-траву спеть, или там мурку смочь. Могут и малиной поделиться даже. Но всегда есть опасность, что ягоды им настоебенят, и захочется мяса.

Из тех, кто позлее — волки. Стай несколько, они многочисленные и все — форменно серые. Тут главное знать, где они рыскают, не попадаться на пути и тем более — не попасть в логово. А то припомнят тебе и за морковь, и за трын-траву, и за вчерашнюю вприсядку на пеньке.

Самые опасные — те, что в штатно-заячьих бурых шубах. Лисы то есть. Ходят по секретным тропкам, вынюхивают о чужом естестве, делают выводы. И никогда не узнать, за каким углом поджидает любезная остромордая улыбка. Никогда не узнать, насколько действенны двойные цепочки следов — ошибка случается только раз. Зато сплошь и рядом можно узнать на чужом примере: лисы бегают быстрее.

А ещё есть кабаны, что-то вроде четвёртой власти. Собственно, этим наплевать, они хоть и всеядны, но зайцами не особо интересуются. Правда, и растоптать могут на скаку, даже не заметив.

И вот высовывает по утру творческий работник нос на воздух — и дрожать: что день грядущий мне готовит? Странно в такой ситуации удивляться, что от нашей великой культуры веет скорняцкой лавкой, а один прославленный баянист поёт про был рождён чтобы бежать. Нечему удивляться.

***

С кем сравнить отечественных государственных деятелей я не знаю, потому что такой твари в природе не имеется.

Жизнь одного человека

2012-01-20T14:48:00.006+04:00

1. Воскресенье

2. Вторник

3. Среда

4. Четверг

5. Пятница

6. Суббота

7. Понедельник

Почему в таком идиотском порядке - спросите у Гецелева.

Митинг в Нижнем

2011-12-11T09:24:00.000+04:00

Вот так у нас прошло:

Из воды

2011-11-10T03:39:00.000+04:00

тебе, Даша - с любовью и убожеством

я эмигрирую в вечность

через ванную комнату

где

кто-то режет себя

и утекает в слив

а кто-то в шуме воды

ищет расслышать

забавную песенку

про то как

***

В далёкой-далёкой саванне

Гуляет мечтательный лев,

И думают кони,

И думают лани,

Что нет никого

Милей.

Он любит творог и сосиски

И песни поёт про любовь,

Поёт по-испански,

Поёт по-английски

В лохматой тени

Дубов.

***

у воды

не достаёт таланта

пропеть без фальшивых

а может

слушатель глух

дебел

превратился в машину

которую выстроил

ляйпцихский кантор

(ни-слова-о-тебе)

да по слепости

выкрутил ручку с надписью «боль»

и приходится

рас-стра-и-вать-ся

чтобы напасть на по-ли-фо-ни-чес-кий

след

спастись

от забавных песен про

(ни-слова-с-тобой)

***

И знает кривляка-мартышка,

И знает рассудочный слон,

И хитрая кошка,

И резвая мышка –

Мечтательный лев

Влюблён.

***

выключить воду, да вот

тишина вопит,

мучим мигренью расстроенный

пьяный пиит,

рвёт саднящую глотку –

swallow it!

не было

дней вечеров месяцев лет

не было

нежится в ванне мечтательный лев

не было

никому никогда не найти на земле

не бы…

***

перебинтую крантик,

я неплохой сантехник,

так уж вышло,

всё, что когда-то анти,

ныне доступно по тегу

мы

ше

ло

вкачивать проржавленную благодать

и только в уютной ванне

слушать шёпотом иногда

***

«Где-то в далёкой саванне…»

Тсыкал "Жизнь одного человека"

2011-11-06T16:42:00.002+04:00

Понедельник.

Нарос на небе серый мох,
чернеет струйка горизонта,
а запах города неплох:
табак, весна, вино, ризотто.

Остатки дрёмы над рекой
рисуют глупые мороки.
Унылый грум и грустный конь
бредут куда-то вдоль дороги.

Нелепых слов не перечесть,
пробита матрица эфира.
Поэт хватается за крест
и коньяком латает дыры,

потом откусывает хвост
у маринованной миноги.
Поэт прострелен, но не прост,
и у него свои дороги.

Сегодня город держит банк.
Сдавая судьбы, он резвится:
кому метнёт пойти в кабак,
кому – стать притчей во языцех,

а мне – потягивать печаль,
да разговаривать о Боге,
и ничего,
кроме начал,
и ничего,
кроме дороги.

Вторник. Хота

Луч отлетает от мраморных плит,
Светом подсолнечный купол налит,
Как персик терпким соком.
Крутится лестница и небеса,
Вьётся угрём исступлённый пассаж,
И дрозд поёт высоко.

Бьют каблуки, каблуки, каблуки!
Яростью блещут глазные белки,
Зрачки рыжеют ржаво...
Вечером — душный отравленный сад,
Зацеловать, истерзать, искусать,
Сплести тела и жала.

Сердце стынет и стенает, но стучит,
Ветер с моря солон, но медоточив,
Плачется легко, но плакать нет причин?

Солнце валится за шаткий горизонт,
Воздух криками тревожных птиц пронзён,
Тени гашишин по лестнице ползёт...

Прочь! Убирайтесь, печали и страх,
Жизнь обострённа, быстра и пестра,
И к чёрту слёзы, к чёрту!
Вечер подкрался, и сад ядовит,
Осатанело желаю любви
Под небом чёрным-чёрным.

Среда. Глупости

А в жизни — тихие отрезочки,
просвет в межпаззловой щели:
когда «благодарю» и «не за что»,
когда прогулки в роще лип,

когда играет тихо музычка,
даёт, смеясь, кредиты банк,
и вертятся на шторах рюшечки,
и сладко курится табак.

Вчера мы засиделись до шести,
душой не-девичьей рискнув,
шептали шустренькие пошлости,
и целовались через «фу».

Приснились милые кошмарики:
маньяк в пустующем метро.
Такой вот глупенький и маленький,
приятно сплющенный мирок.

***

Летели молодые суффиксы
куда-то, может быть, на юг.
Стул отвернулся, стол насупился,
а я себя не узнаю.

Четверг. Страх

Гефсиманский сад мой
— наоборот

купол из целлофана
наполненный
масляной
чернотой,

белые флагштоки
мёртвых
как пластик
деревьев,

по сухой,
даже слишком сухой,
земле
листки, лоскутки, обрывки, обноски,
будто
мысли
по одеревеневшей душе

чаша с прогорклой водой.
выливаю — земля суха
пью — не уходит жажда

минуту спустя
снова полна

Гефсиманский сад мой
навыверт

здесь плачутся
гордые
непрощённые
яростные

им не предложено
на крест
на дыбу
на виселицу

что горше чаши смерти?
только
чаша
жизни

выливаю — земля суха
пью — не уходит жажда

минуту спустя
снова полна

Гефсиманский сад мой
навечно

воздух такой упругий
ни шёпота
ни всхлипа
ни даже от шагов эха

Пятница. Куплеты

На площади у вокзала
Она «не люблю» сказала,
И фляжку откупорив с виски,
Легонько смочила виски,
Смахнула украдкой слёзки,
Впорхнула в вокзальный замок,
Небось, Клеопатра иль Тоска,
Небось, королева тоски.

… платье из белого ситца,
а внутри — жестокая мельница,
обливается кровью сердце,
сколько мне метаться, маяться?..

Билет купила проворно,
Кафе, переход, платформа,
Исписаны стены мелом,
И дворник метет помелом
Курила с вором на пару,
К посадке призвали на форте,
И свистнув горячечным паром,
Отчалил ветхий паром.

… пишет в набитой крестовиками келейке,
стены без окон, светит себе нимбом,
я над своим крестом, над твоим колоколом
пролечу, а потом только небо и небо…

Суббота. Диалог

«– шестое слева, на нижней полке
храпит и падает каждый час»

«– и бьётся снова, всегда в осколки,
и воскресает, унюхав квас.»

«– и смотрит хмуро на нас и шторы,
но держит по ветру острый нос,
а в окна бьётся летящий город,
а в мыслях бьётся скупой прогноз
на двадцать пять из ближайших суток,
на тридцать девять в морском поту,
как будто живы, любовь как будто…
но день насмарку, под хвост коту.»

«– поставлен конь и стучит копытом,
пускай Алиса чуть вне игры.
пойдём причешем, оно умыто
и снова цело на все миры.
на двадцать пять же ближайших суток
забиться в зеркало, на чердак,
прогнать Сократа и проституток,
глядеть с улыбкой на чемодан…»

«– зеркал не видно, а лет несчастных
по семь уж пара, а то и больше.
Алиса спит. у виновой масти
виновных нет. пострадавших – тоже.
всё так, формальность. на нижней полке
шестое чувство, восьмое чудо.
наш конь замялся. и дыбом холка.
скачи, коль хочешь. а я не буду.»

«– я буду прятаться, распрягаться,
неважно – пара, и даже тройка,
гляди – шестое и гроздь акаций:
клеймо виновой не так уж стойко,
ведь мы и шторы всегда волнисты,
и срезы комнат обходим слева.
а может, кофе, а может, Винстон,
а может, смеха, а может, гнева?»

«– а может старых Алис богатых
когда противно, но очень нужно?
а может выпить тебя и яду,
а то уж слишком смешно и душно?
на шесть персон накрываю небо,
шестое слева на нижней полке,
а в окнах город так жаждет хлеба
и лучше с квасом. но всё без толку.»

вдвоём не видно всех тех снаружи
и еле слышно внутри оазис,
а конь у входа. и звёзды в лужах
дрожат от страха, увязши в грязи.

Воскресенье. Нервничать

Бог через просвет лучом прицелился,
Стриженый холм, как голова смертника,
+ 16, холоден нынче Цельсий,
Море пенится, нервничает,
меркнет.

Сядут рядком на берегу грешники,
Вялые, грустные, глупые, не ожидающие.
Небо оденется в розовый как черешня,
Море уйдёт, нервничая,
дальше.

Из отлива выплывут рябью образы,
Встанут отступники, острым лучом пронзаемые.
Ты подойдёшь — спотыкаясь, сутулясь, горбясь.
Руки твои, нервничая,
облобызаю.