Просто живёт тут один. Под фамилией Краснов.

Не утрать бит.

2011-02-16T08:44:00.001-08:00

Никогда и ни за что не давай спуску всем этим уродам в твоей телефонной книжке, записанными как Олег Раб, Катя Никчемность и Лена Стабильность. Лелей и не давай ветрам охладить ту жажду узнать, что же кроется дальше на уходящей лентой вдаль Дороге.
Мы снимем того медведя и оставим на его месте табличку <Мы его похоронили. Дин и Сэл>. Больше агрессивности в фото. Меньше редакций в прозе. Больше экспромта в жищни, меньше портить зрение за учебниками. Больше планов и мечт - это не даст тебе остановиться на достигнутом status quo. Именно нам поручено заделать трещины этого мироздания цементом экспрессии.
Жди знака. Может на горизонте замаячит фургончик Volkswagen. Может тебе в руки попадет схема пересечения Берингова пролива. Не утрать юности зоркости. Молодости бит.
Никогда и ни за что не давай спуску всем этим вынужденным знакомым. Улыбайся по столь редким поводам так ярко, как только возможно. Мечтай встретить друга, а то ему трудно одному воплощать все эти granddreams о вашей Встрече.
Тогда ты рискуешь прожить схожую с нашими жизнь, Веня.

Фонарь.

2011-02-16T08:41:00.002-08:00

Фонарь - узник ночи - исподволь тянет площадь вокзала за моим окном навстречу орбите утренней звезды, что рассечет бесплотность тьмы над городами, окутанными цепью сонных гор. Ты ласково прошлепаешь по паркету в ванную, целуя босыми пальцами прохладный кафель. В твои ресницы, щеки вонзятся стрелы пробужденья, они своими опереньями смахнут пыльцу снов с век, и, заменив ее якорем бодрости, что вновь потянет тебя навстречу к волнам дня, накатывающим на суденышко твоей плоти в гавани кабинетов, коридоров, больниц, этажей, дверей, лестниц.

Но пока фонарь своим мерным гудением вторит тихому шороху, сыпящемуся с далекой линии смены дат посреди тихого океана. Шороху, падающему с оторванного листка настенного календаря, рассыпающемуся желтой звонницей бликов фонарей по стенам моей комнаты. <Скажи мне, мы - умрем?> Возможно, нас по отдельности не станет. Но раз мы есть, или потом вдруг кто-то скажет - были, то мы - не исчезнем никогда. Случившееся не обратится мутной лентой вод Леты вспять за горизонт событий, где не было случайной встречи, случайных людей, случайной смерти. Одной для двоих.

Фонарь, облизываясь ксеноном, гложет тьму, пеленая натюрморт автовокзала в охристость моей ночи. Накатив с тыла, с плеч, обезоруживающей истомой туманя взор, комфортом цепкой паутины связывая дальнозоркость мыслей и смелость мечтаний, подкрался враг. Коррозией металла по борту судна дырявя уверенность в непотопляемости в штиле бездушной волокиты. По мерным импульсам сигналов бедствия я запеленгую твои дрейфующие останки.

Калечит жизнь глупых насекомых, сознание их будоража своим псевдо-лунным светом, ночь за ночью этот фонарь. Они швыряют на него свои тела в спокойствии от бури, нависшей темнотою ночи вокруг; они успокаиваются, обретая в фонарном свете его прародителя - маяк.

Собаки.

2011-02-16T08:41:00.000-08:00

Снова Ночь и снова мне нужно бросать эти Камни. Прислонившись к стволу Дерева, я медленно сползаю, обессилев от Работы. К Ней, как и к боли, мне никогда не привыкнуть. Мокрое от ночного тумана и мороси тело я обворачиваю пищевой пленкой. Рулон кончается, я достаю из рюкзака новый. Еще один. Выкопанная Яма кажется мне достаточно глубокой, но приступ паранойи не проходит, пока я не оберну тело в слои пленки. Чтобы нигде не торчало ни единого клочка шерсти. Чтобы морда, развороченная выстрелом, была тщательно закрыта белизной целлофана. Куча свежевырытой земли да пленка - это моя наивная убежденность, что эти скулящие твари останутся безвылазно на глубине двух метров. Никогда не будут больше тревожить меня ночными призраками памяти в бессонницы Одиночества.

Без них я не могу. Их же убиваю. Подбрасываю в ночное небо горсть черных Камней. Среди них - один белый как Мел. Там, где он упадет - я и стану копать Яму. Никогда не знаешь, где Он упадет. Никогда не знаю, когда придется Их швырять снова.

Кому-то - нужны Зеркала. Аморфные и банальные настолько, чтобы восхищаться в их плоскости своим блестящим внешним достоинством. Кому-то - Слова. Модные и легкие настолько, чтобы в их льстивой психотерапии восхищаться своим гнилым внутренним содержимым.

Мне же - Суки. Сначала все они по-щенячьи привлекательны, потому я их и подбираю. Кого-то выдираю из окружения смердящих хищников, кого-то - из одиночества февральских подворотен, воющих сквозняками даже громче этих слюнявых хищников. А эту поднял недавно с ледяных рельсов, замешкавшуюся перед несущейся на нее электричкой. И был ненадолго зачарован ее взглядом. Своим отражением в нем - оно было Правдой. Потому что меня тошнило, но я не мог им насытиться. Какое-то время.

Дождь усиливается. Сталкиваю белесый бесформенный объект в темную глубину и спешно закидываю его черноземом. Я их бросаю. Жажду с ними убежать. Зачем я в них стреляю? Может жду, когда пули не смогут убить и это будет Та самая неубиваемая сука-любовь? И стрелять я буду в собственное отражение? Жду ту, к которой я сам с заискивающей по-щенячьи искренностью обращусь и навсегда останусь рядом собачьей Преданностью? Да. Все эти мои Ночи - лишь пограничное состояние. После которого я либо обезумлю, стреляя во все движущееся, пока не оставлю вокруг себя ни одного грамма привязанности. Либо сложу оружие. Виляя хвостом. Но от полного безумца меня, думаю, все-таки кое-что отличает. Я не плачу о том, что прошло. Я радуюсь тому, что Было. Это не слезы, это - вера в лучшее. Это не дождливая ночь - это надежда на рассвет. Это не смерть - это любовь. Главное, что-я-это-знаю.

Меня. Меня мало кто знает. Верней, почти никто не знает. Путают с посредственностью, с явлением, с кадром, с эпохой... Знает меня лишь та, к кому я вернусь сейчас, которая пока еще жива, которая будет греть меня, облизывать радостно мое лицо. И невдомек ей будет, почему намочивший меня дождь - соленый.

Четыре счастья смятения души

2011-02-14T12:33:00.000-08:00

Один. Не вижу.

Прошли два года с тех пор, как ты взмахнула рукой, показывая направленье движенья времени, а сама исчезла. Поэтому мы теперь встречаемся лишь в нашей общей памяти. Но стремленье к этому возникает все реже. <…> Еще тогда мы знали об этом липком, как тополиные почки, свойстве воспоминаний. Но все же прохлада движется, сметая времена года, круг разматывая в прямую, и, похоже, мы больше не встретимся.
И придет свобода.

От счастья жмурясь, выпадаешь из намеченных светотенью граней куда-то: вбок и вверх. Смеясь и тревожась разжать объятья век, чтобы удерживаться в темноте; цепляясь ресницами за невозможность видеть ограничения беззвучной гибели. Елозя пальцами вдоль плавного почерка чьего-то лица, как по Брайлю – пытаюсь прочесть задолго до взора: чье-то имя, чью-то историю – чтобы узнать и поверить.

Одряхлевшими ставнями прикрыты оконца там, где зрение – как переполненная улица – уносима буднями мимо тихой комнаты. В ней и живу, обескуражено в темноте пряча дыхание. Слагая обещания больше не прикасаться к этой, останавливающей любое гниение, соли – в которой кроется причина притупления зоркости: в сентябре зрение ушло всплесками падающих капель стеклянной грустной влаги дождя.

Осенние зефиры зрячи настолько опрометчиво, что взгляд их гарпуном уже вновь режет насквозь чье-то имя, влача за цепи поближе чьи-то внимания. Но поводов для радости – как четных цветов. И если два зрачка, то два и – отражения. Меня и нас – по двое. На поле взора моего – ветров не счесть, а уныние пейзажа – множит надвое скорбь надломленной брови изгиба.

Два. Слушаешь.

День, перешедший в число забвения, в дату, которую припоминаешь, подобно зрячему, блуждая на ощупь в плоскости темноты, набранной слабым Брайлем. Календарь темноты, нанесенный на тело, сотканное из прикосновений любви, чью дату смерти ты силишься понять, есть исчисление пустоты – твое изобретенье.

Преодолен, неловок, в палате – наг, сер, тощ, с блокнотом, без права посещения: ошибка как таковой. Химически опасен и очень жалко, что без диктофона. Хотел бы слышать – как мутным утром заставляли пить лекарства, в четверг наказали отказаться от крови задаром, а в коме били по небритым щекам, вызывая на поверхность зрачка хоть какое-нибудь дрожание или сжатие – от бьющего в него луча света. Не воодушевлялся стрихнином, а ртуть тела спешно опадала ниже комнатного воздуха, и беззвучно – как у Гогена – сквозил через окна чистый кислород на увядающую кожу. Мне снились яркие немые сцены – как можно распадаться в тлен, мелкими частицами затем переносимый на другие просторы далеких восточных берегов.

Еще во вторник – ей казалось этого времени имени мало, а в четверг – настала осень. До пят застигнутая в черный саван беспамятства, она вошла, чтобы неспешно наставить мир к смерти. Долгожданная – явлена архитектура распада в октябре; всё этой осенью режет слух: звуки стрелок, молитвы, каблуков. Диагноз всей жизни – как наглядный апофеоз полураспада звуковых колебаний – во влажном тумане слышимости размыто пал. Все потому, что обширнее звука в принципе – глубже дозволенного эха проникал: в альковы их души, чья выраженная прагматичность выражена в каждой ноте и тональности ее порывов.

Звонки обрывая плохой слышимостью, читай – недоступностью того, что хотелось – абоненты предпочитали молчание. Его же выбирая – как мнимую замену отношения безразличности, помноженной на бессилие побороть скуку привычных телефонных номеров. А клавиши хранили память об их подслушанных словах, тайком выводя текст всюду – на гладкие и пустые поверхности снов ночью.

Три. Морфий.

Ты – огонек. Я тебя раздуваю словами. Много лет боюсь остановиться. Строчка нужна тогда, когда нет моря. Вздыманием букв строка подражает прибою. Прибой подражает сердцу. Неживое когда-нибудь уподобится человеку. А покуда я беру в губы тягу – тягу слов

Я глубоко кусаю дым – до самой плоти вонзая губы: она кровоточит под ними ископаемыми слов и полуфабрикатами надежды. Кровоточит пустыми негативами – засвеченных в предубеждении – снов. Засвеченных в подслеповатой неуверенности, что все может выйти из забвения памяти – в область натуральных чисел. Из области того, что было забыто под страхом смерти – в плоскость навязчивых идей. Из сферы того, что называется сверх-я – на орбиту повседневной реальности: где серым октябрем небо вымывает зелень августа с деревьев. Где скрипят шины поршней по изгибам странных тоннелей и трасс шприцев – до точки остановки у входа в сердце – полное грусти.

И снова горечь минувшего дня будет сладить морфий – опиум в фаворе при задуманных потерях памяти. Пленяя вкус боли – своей приторной мягкостью неги. Пленяя память о вкусе глаз, кожи, самого воздуха в легких – укусами игл в вены. В моем пульсе – безвкусной водой течет разумный эгоизм – сродни Достоевскому – который не согреет и слабой надежды на хорошее окончание. Два года уже длится эта осень, и – этими двумя томными ночами – снится, что я сплю. И там – во сне – пробую на вкус, купаясь, туманное облако сонной талости смешанной с маковой безмятежностью. Всей впечатлительностью шепча себе – добро пожаловать.

Черный мне близок, поскольку он – суррогатный друг и верный спутник. Он мне – убежище для гильз с растраченных патронов. Те выстрелы впустую – на недовольность днями, скупыми губами, убогими одами богиням – холостые вспышки гнева. Теперь не так, и дни проистекают из возможности дышать, помноженной на способность видеть. Вот и живем: ты звезда, а я – свеча; я молчание, а ты – нерешительность что-либо сказать. Я больше, чем ты на порядок и, вмещая тебя целиком – разгорается пламенем взор, когда не могу увидеть твоих пределов или предполагаемых границ.

Четыре. P.S.

Так ли, иначе ли пишутся письма, но читаются они все равно невнимательно, бегло, со страхом углядеть прямую, честную речь; нервно передергивая последнюю страницу… выхватывая с облегчением простую, без обстоятельств исчезновения подпись, выпуская и без того отсутствующий – на всякий случай – p.s. <…> И забываются до случая: спустя, в конце, разгребая сугробы пыли на антресолях, локтем сбивается на пол, и беды прошлые, чужие бередят, ласкают остатки души: дух люди испускают не сразу, но постепенно

Еще два легких – полные осени – выдохнул.

Память, ты, как вечный постскриптум и одновременно спинной мозг моей души.

Рисунок моей души

2011-02-14T10:59:00.001-08:00

В тотальном заболачивании местности памяти мне трудно сыскать равных - жмурюсь, силясь отторгнуть от взора вязкую муть прорисованных воспоминаний с участием запахов, кожи, текстур, цвета, голосов, их слов. Они слоятся, наплывая сначала по щиколотку, потом сразу до уровня дрожащего века - застигает их томный плен, я все глубже увязаю в них через драматичные контакты с внутренним миром снов своей совести. Там я увожу тебя за руку по спирали времени вспять во мрак, чтобы оставить тебя наедине с собой; не мучась более настоящим, мне там приятно бесцельно разговаривать с прошлым, задабривая его не угасать - своими крошечными молитвами, скорее схожие не с верой, а с досадой, брошенной вслед уходящему потоку минут, могущему что-то поменять вне этого мрака, выше по спирали дней.

Наедине сама с собой - уже давно и, как бесспорный факт, стоит моя душа, оставленная наедине с принятым ею же выбором. Его значение перемалывается неоднократно на внутреннем суде у сердца, его последствия ясны и необратимы, а у безвозвратных решений этих нет разрешаемых шифров - их комбинаторика безумна априори, как и безумна сама суть настоящего, толкнувшая к данному выбору. Шифры принятых решений не имеют разумных ключей, дабы рассудок мой не в силах был сменить слова, мотивы и поступки на более или менее изящные, вернувшись взором мысленным обратно и отперев захлопнутую дверь.

Уродливая красота безоговорочно запертых шифров - вот осколки гордой и вычурной памяти, бушующей в своей восторженности неизменности. А подвластна она только лишь безумию - когда я не в силах разрешить спор о точке нахождения меня в каждый отдельный момент времени: прошлого или настоящего. Безумием снедаются все ориентиры - и я могу быть там, на всех правах верша несуществующую жизнь, ведь здесь отныне под печатью сумеречного сознания скрывается пришелец - пришлый и самозабвенный, и это самостоятельное забвение - указывает на единственную причину и печаль его изнутри огороженного мира - на собственную самость.

Слишком трудно покоиться на дне под гнетом воспоминаний, под всем давлением их оголтело орущих деталей, под самозабвенной тяжестью покоя, который бывает лишь у самоубийцы, выгораживающего недвижимость смерти взамен традиционных методов борьбы со злом вокруг, тех методов, что назывались жизнью, сущим. Мне эти рутинные методы доселе кажутся лишь отправной точкой, обветшалой опорой, началом вектора души: взгляда извне - точки зрачка - на мир - вовне. На этой точке шатко зиждется все скучное существование здесь, в настоящий момент, куда память еще не протянула каналы своих вязких рек Леты, необратимости времен, дыхания смерти.

Удались чуть подальше - и за этой скучной точкой отсчета уже безвозвратно тянут ко дну тяжелые воды, которых не разбавить слезами; со временем с глаз капает лишь муть, пеленая взгляд - в эту удаляющуюся опостылевшую точку под названием Жизнь - своим покрывалом безболезненности. Так удаляются от своей точки опоры здесь - и в вечный плен там - бесстрашно тонущие в кровавых ваннах здесь - и в болотах памяти там, Уставшие менять настоящее, намеренно подобравшие шифры к замкам дверей, ведущим в осознаваемый эрзац жизни - изменяемое прошлое.

Сделка без замешательств, без промедлений, без нерешительно стынущих лезвий на венах, бесповоротно - словно настежь распахнутые двери - расслаивается их кожа под натиском жажды забвения от себя самого. Их совести снятся сны, они и сами вскоре станут сном. Снами, помноженными на желание тонуть вне этих пределов суетного бытия; они его покидают, меняя на осознанный и бесконечный контроль прошлого. Их сущее отныне - сотни раз переигранная одна и та же жизнь, как театр одного актера, лишенного зрителей.

Я сам заболачиваю местность своей памяти, превращая ее в грандиозную сцену, вмещающую на своей поверхности трагичный опыт безжизненности всего того прошлого, что не могу вернуть и самовнушаемый фарс веры во все то, что я говорю тебе, уводя за руку по спирали времени вспять во мрак, маясь в опасных попытках отгадать шифры, которыми запечатано теперь твое сердце от меня навеки. Ты - моя память - рисунок моей души на холсте жизни.

16 оттенков чёрного.

2011-02-14T04:13:00.000-08:00

Когда вы видите черный. Это торжество первоначальности на стынущих руинах.
В сокрытом мраком прошлом - пустой эфир на всех частотах и не пеленгуются голоса живых. Только образы живших, силуэты минувшего, тающие на обратной стороне век, как последний летний закат. И впереди - лишь суггестия осенних сумерек. Бегло зови меня сентябрем. Эхо мое ловя в кромешной безвозратности, где выцветшими кадрами я лег на пленки твоих хроник, глаголами времен прошедших. Ничего не осталось, кроме порядкового №: я сдан в архивы почерков, тембров, запахов, взглядов. Мой черный ящик среди руин катастрофы хранит все первоначальное обо мне.

Когда вы слышите черный. Это прощание с известностью перед решимостью неожиданного.
Во всяком возвращении есть рутинная усталость, монотонная гибель. Нельзя путать настоящее ни с чем иным - и если надо уходить вперед, то не оставляя даже запахов позади. Покончив с сомнениями, ступить за ту грань, откуда нет пути назад. Чем больше в жизни таких точек невозврата, тем больше в ней моментов настоящего, тем прозаичней она. Ведь во всякой поэзии - усталость формы и очевидный конец строчки. У прозы - лишь черный туннель до точки. В котором каждый решительно ожидает встретиться с неизвестностью.

Когда вы трогаете черный. Это закованная в цикл секундной стрелки вечность.
Я начинаю благодарным быть за грядущее. Мой черный moleskine сменится не раз, храня все те же частицы ее из черных одеял, объективов и очков. Вся кажущаяся сложность жизни нами оставлена в 16 простых оттенках черного цвета двух букв, вдавленных иглою в нашу кожу навсегда. Вечность, закованная в цикл из двух.

Завтрашняя.

2011-02-14T04:11:00.000-08:00

Тут крыши словно карантин, а белый лист бумаги передо мной - как испытание на прочность. Так много звезд, но все же посторонним вход в карантинную зону кажется бредом, посягательством на спокойствие. И лишь под извечностью звезд понял, что времени ход неизбежен, а перед ожиданием чистого листа - что уходит оно очень легковесно. Правда, до определенного предела, когда гнетущая бессонница состарит тебя за ночь на целый год.
До тошноты влюбленные в жизнь, до одури пьяные ею, где вы, как напасть на ваш след, мне он не виден с моих крыш. Тут у меня только эксперименты с плоскими звуками и объемными изображениями. Мне не хватает наверно больше глупости, чтобы вдоволь наслаждаться солнцем и дождями, они проходят неоцененными. Романтика момента, где замешались нелепость с небывалой предначертанностью, гнетущий фарс теней и силуэтов на отутюженных рентгеном снимках совести, тревожные схемы намеков, пускаемые в ход неблагоразумно и, зачастую - не поводу и никакого отклика в кромешной темноте моих слов. Все это наводит на конфликт с моими ожиданиями, я рву их по изгибам, им все чаще не суждено рождаться в этой эмпирике, им все чаще не нравится запах этой планеты, рифмы моих стихов, осколки моих взглядов и тронутые проседью уголки лет. Мне нравится глагол "был", застывший именно на твоих устах, мне по-взрослому неисправимо и по-детски совестно желается заставить плавиться твой взор. Причины, по которым остаемся в прошлом мне весомей, чем преднамеренные совпадения, по которым предлагается радоваться этой никчемности настоящего.