Рассказы про автомобили

Ричард Хардвик – День рождения

2012-03-27T17:16:00.001+04:00

Роберт Холмс зачеркнул еще один день на настольном календаре. Осталось семнадцать. Всего 17 коротких дней - и ему исполнится 40 лет. Удивительно, но с каждым прожитым годом разница в возрасте между ним и женой, казалось, увеличивалась, как будто для него время несется вскачь, а дня нее остановилось на месте.

В последнее время Холмс ощущал, что Элоиза относится к нему холоднее, чем во времена их бурного романа и первых лет совместной жизни. Вначале ей импонировала его зрелость, теперь же... Он видел, как смотрит Элоиза на молодых людей в клубе. Это отнюдь не было плодом его воображения - некоторые молодые жеребцы вроде, например, Эда Мэтиса тоже это видели и не оставили без внимания.

Жизнерадостная по природе, Элоиза в юности была душой всех балов и вечеринок в городе. В ней сочетались живость характера и яркая индивидуальность. Холмс надеялся, что после свадьбы она станет спокойнее. Она и стала... на год или два, пока новизна замужества ей не приелась.

Их поездка на Ямайку пять лет назад... Холмс запомнил ту ночь, когда Элоиза и Баз Франклин исчезли с вечеринки и появились только утром. Никаких удовлетворительных объяснений по этому поводу он, конечно, не получил.

Но в те дни Холмс еще не испытывал никаких симптомов проклятого старения. Разглядывая себя в зеркале, он видел красивое, без единой морщинки лицо, гладкую кожу под глазами. Трудно поверить, что несколько лет способны нанести такой ущерб внешности. Волосы седели и редели с пугающей быстротой. Под глазами набухали маленькие, но чертовски заметные мешочки, и ни отдых, ни умеренность, ни железный режим не способны были вернуть коже прежнюю упругость. А Элоизе в ее двадцать девять лет нельзя было дать больше двадцати трех. У нее были красота и молодость. И разумеется, деньги.

Уже девять лет, как он и Элоиза женаты. Девять лет легкой приятной жизни на ее деньги. Даже с местом в брокерской фирме ее отца ему придется расстаться, если их брак по какой-либо причине расстроится.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Холмс, в конце концов, убедил себя, что спасти его может лишь смерть Элоизы. Но Элоиза еще молода, здоровье у нее отличное - нет никаких причин для естественной смерти. Столь же призрачна и надежда на несчастный случай. Правда, она гоняла по городу на своем белом спортивном BMW как сумасшедшая, но, следовало отдать ей должное, автомобиль водила мастерски. Таким образом, у Роберта Холмса оставался лишь один выход. Если он хотел, чтобы Элоиза умерла, ему следовало самому убить ее.

Соображения морального плана его не беспокоили. Что останавливало, так это боязнь наказания. Ночи напролет Роберт лежал без сна, тщетно пытаясь придумать план, который позволил бы остаться вне подозрений. Ничего не получалось. Единственным человеком, получавшим выгоду от ее смерти, был только он, и, естественно, в случае неожиданной кончины миссис Холмс полиция, прежде всего, займется мужем, унаследовавшим ее состояние.

Но теперь он узнал о комнате под гаражом...

###

Ежедневно, возвращаясь из офиса тестя, Холмс заглядывал в бар "Голубой гусь", чтобы выпить бокал мартини, сидя перед длинной стойкой из красного дерева. Сегодня в заведении было не меньше дюжины посетителей, и бармен подошел к нему лишь через минуту.

- Привет, мистер Холмс. Вам как обычно?.
- Как обычно, Датч.

Они любили поболтать. Бармену был симпатичен этот клиент. В нем чувствовался стиль, а это встречается нечасто. Сближала их и общая страсть - автомобили. Сам Датч водил видавший виды "Dodge", но знал о машинах все.

Однако на этот раз он завел разговор на другую тему.

- Скажите, мистер Холмс, ведь вы живете в Хантингтоне, верно?
- Верно, Датч. Дом номер 134, в колониальном стиле, на холме.
- С теннисным кортом и гаражом на четыре машины, да?
- Ты знаешь это место?
- Когда-то я был знаком с бывшим владельцем этого дома, Джейком Коньерсом. Джейк занимался продажей наркотиков. Тогда это только входило в моду.
- Интересно, - произнес Холмс, потягивая мартини.
- Да, - продолжал Датч, - бизнес у Джейка был поставлен четко. Клиенты делали заказ по телефону, он брал товар из кладовки под гаражом и тут же доставлял его по адресу.

Холмс удивился:
- Кладовка под гаражом? Там нет никакой кладовки!

Бармен покачал головой.
- Целая комната. Возможно, ее потом заделали... В полу гаража был потайной люк, и вниз вели ступеньки. Люк на пружине. Если нажать на стену в определенном месте, он от-крывался. Полицейские несколько раз обыскивали дом Джейка, но тайник так и не обнаружили.

Прервав рассказ, Датч отошел, чтобы обслужить другого посетителя.

- Привет, Боб! - на соседний табурет взгромоздился Чарли Фримонт, уже изрядно навеселе.
- Что празднуешь, Чарли?
- Жена уехала навестить сестру. Представляешь, я свободен впервые за 15 лет!

Датч вновь подошел к ним, и Чарли заказал себе виски. Потом повернулся и легонько стукнул Холмса кулаком в плечо. - Слушай, может, я и не в свое дело лезу, но... - он с видом заговорщика огляделся по сторонам. - Я только что видел твою очаровательную женушку. Конечно, это меня не касается, и если бы ты не был мне другом, я бы вообще засунул язык себе в ...
- Ладно, Чарли, - раздраженно перебил Холмс, - давай поскорее, я не собираюсь слушать тебя до ночи!

Чарли кивнул и сделал большой глоток виски.
- Сегодня я уже успел побывать в нескольких барах...
- Это я понял.
- Так вот, захожу в забегаловку на Брод-стрит, "Домино" называется, и вижу там Элоизу с молодым парнишкой Мэтисом. Эд его, по-моему, зовут.

Холмс замер, не донеся бокал до губ. Мэтис? Эд Мэтис?
- Ты уверен? - спросил он.
- Послушай, Боб, я к тому времени уже опрокинул пару стаканчиков, но со зрением у меня пока все в порядке! - Чарли пихнул Холмса локтем в бок. - Смышленый он парнишка, этот Мэтис!
- Да, - сквозь зубы процедил Холмс. - Еще какой смышленый.

- Как ты собираешься отмечать день рождения, Боб? - спросила Элоиза за ужином. - Всего полмесяца осталось. Как-никак сорок лет. Может, соберем всех наших и махнем в клуб?

- С твоего позволения, я вообще не хотел бы его отмечать. - Почему? Из-за того, что тебе стукнет сорок? - она весело рассмеялась. - Не глупи, Боб. Я слышала, в сорок лет жизнь только начинается!

Она была права - он боялся стать сорокалетним. 39 - в этом возрасте еще чувствуется какое-то дуно-вение молодости. Но вот однажды тебе говорят: "С днем рождения!" - и все, тебе уже 40...

Он взглянул через стол на жену. Игра света или Элоиза в самом деле улыбается? Да, на губах ее действительно играла легкая улыбка, как будто она знала некий секрет, неизвестный ему.

Немного помолчав, Элоиза продолжала:
- Ты странно ведешь себя, Боб. Я имею в виду - не только сегодня, а вообще последнее время. Что-то случилось?

Он ответил вопросом на вопрос:
- Чем ты сегодня занималась?

Ничем особенным. Была в клубе, играла в гольф.
- С кем играла? - резко спросил он.

Она озадаченно посмотрела на него.
- Боб, это что - допрос?

Чувствуя, как в нем закипает злость, Холмс уже собрался было выложить ей то, что услышал от Чарли Фримонта, но вовремя опомнился. Предположим, он обвинит Элоизу. И что дальше? Скорее всего, она просто рассмеется ему в лицо. Или возьмет и признается, что изменяет ему. Что тогда делать? Нет, сейчас не время давать волю гневу.

Роберт поднялся из-за стола, не закончив ужин, и подошел к буфету. Налил себе хорошую порцию бренди. - Извини, - сказал он. - У меня сегодня был тяжелый день на работе. Извини.

###

За первым бокалом бренди последовали другие. И каждый глоток оживлял в памяти Холмса какой-нибудь эпизод, внезапно приобретавший особое значение. Он вновь вспомнил поведение жены на Ямайке. Потом - поездку всей их компании на Си-Айленд. Что происходило тогда между Элоизой и Милтом Кос-гроувом? Холмс подмечал их обмены взглядами, будто бы случайные прикоснове-ния рук, продолжительные прогулки вдвоем...

Раньше это его не волновало. Пусть девочка немного позабавится. Все равно вернется домой к своему папочке. Но как долго еще она будет возвращаться? Молодость тянется к молодости.

Он перевел взгляд на Элоизу, смотревшую телевизор. Что творится в ее хорошенькой головке? Небось, мечтает о новой встрече с Эдом Мэтисом.

Надо с ним разобраться! Холмс выплеснул остатки бренди на пол и неверным шагом направился к буфету, чтобы вновь наполнить стакан.

###

На следующее утро, больной и помятый, он вышел из дома почти в девять. Но, хотя он и так уже опаздывал на полчаса, поехал не на работу, а в автосалон, где командовал Эд Мэтис.

В центре зала стояла элегантнейшая спортивная машина желтого цвета. Холмс был уже здесь на прошлой неделе и любовался ею. Боже, как она ему нравилась!

Подошел продавец.
- Красавица, а, мистер Холмс?

Холмс нежно провел рукой по капоту, потом обернулся к продавцу.
- Скажите Мэтису, что я хочу его видеть.
- Эда не будет до обеда. Передать, чтобы он позвонил вам?

Холмс нахмурился и почесал подбородок. Он уже настроился высказать Мэтису пару "теплых" слов, а того, видите ли, нет на месте.
- Нет, не стоит. Я загляну попозже, - пробормотал он.

В машине ему вдруг стало хуже. Черт с ней, с этой работой, подумал Роберт, развернул машину и поехал домой. Был четверг - выход ной у прислуги. BMW жены стоял возле дома, но ее самой не было. Очевидно, уехала куда-то на своем втором автомобиле – “Aston Martin”.

Некоторое время Холмс бесцельно бродил в халате по комнатам. Полистал журналы, включил телевизор. Смешал себе "Кровавую Мэри" - может, полегчает с похмелья? - и внезапно вспомнил разговор с барменом накануне вечером. Захватив стакан, он направился в гараж. Почти час искал по стенам приспособление, которое, по словам Датча, открывало потайной люк. Он уже решил было, что подземную комнату, если она когда-то существовала, действительно давно заделали, как вдруг заметил еле заметную трещину в одном из блоков стены. Он с силой надавил на нее указа-тельным пальцем и увидел, как одна из квадратных плит бетонного пола медленно поднимается, открывая довольно широкое отверстие.

Холмс секунду-другую тупо смотрел на люк, а потом бросился к дому. Ему, словно ребенку, не терпелось взять фонарь и спуститься вниз.

…Подземное помещение с забетонированным потолком и стенами (пол - утрамбованная земля) было просторным, размером почти с сам гараж. И совершенно пустым, если не считать небольшой деревянный столик, сплошь покрытый плесенью. О вентиляции строители тайника, похоже, не позаботились - воздух там был затхлый и зловонный.

Стоя с фонарем у подножия лестницы (люк закрывался автоматически, а изнутри, как выяснилось, легко открывался просто рукой), Холмс покачивал головой в такт своим мыслям. Это было именно то, что он искал. Ответ и решение проблемы. Надо обдумать лишь некоторые детали, и его будущее обеспечено.

###

В четверг, за неделю до своего сорокалетия, Роберт Холмс убил жену. Операция была рассчитана по минутам. В то утро он дождался, пока Элоиза, как обычно, позвонит своей подруге, с которой играла в гольф. Как только она положила трубку, Холмс задушил ее, отнес в комнату под гаражом и закопал в заранее вырытой неглубокой яме. На все это, а также на то, чтобы вымыть руки и поправить сбившийся набок галстук, ушло не больше пяти минут. Еще десять - на дорогу до работы. Войдя в офис, он словно невзначай заметил секретарше, что опоздал на пять минут, и занял место за своим письменным столом.

В половине пятого Холмс пожаловался секретарше на боли в желудке и попросил ее разыскать Элоизу по телефону. Через несколько минут та доложила: - Я обзвонила все места, где бывает ваша жена, сэр, но никто не видел ее сегодня. Миссис - она заглянула в бумажку, - миссис Баском сказала мне, что говорила с ней утром по телефону, но миссис Холмс так и не появилась в гольф-клубе.

Он нахмурился.
- Странно. Это не похоже на Элоизу, совсем не похоже. А звонили вы к нам домой?
- Разумеется, сэр, в первую очередь. Но у вас никто не берет трубку.
- Ах да, сегодня ведь четверг. У прислуги выходной.
- Желудок болит?
- Болит, проклятый. Должно быть, съел что-нибудь за ланчем.
- Вам не следует одному ехать домой, если там никого нет, - обеспокоенно произнесла девушка.
- Вот, - Холмс вырвал из блокнота листок и написал на нем несколько цифр. - Это номер нашей прислуги. Позвоните ей, попросите взять такси и немедленно ехать к нам. Скажите, что я скоро буду.
- Может быть, лучше я отвезу вас домой? - предложила секретарша.

Холмс благодарно улыбнулся. Теперь он сможет отчитаться буквально за каждую минуту.
- Это очень любезно с вашей стороны, но мне, право же, неудобно.
- Что вы, сэр, никаких неудобств. Вы можете оставить свою машину здесь, а завтра, если утром вам будет лучше, я заеду за вами по пути на работу.

Двадцать минут спустя примчавшаяся прислуга готовила ему легкий бульон, а Холмс обзванивал своих и Элоизиных приятелей и подруг, проявляя всевозрастающие признаки беспокойства, так как никто из них не знал, куда пропала Элоиза. Еще пара звонков - и можно будет заявить в полицию об исчезновении жены. Алиби у него безупречное...

###

Утро, когда Роберту Холмсу исполнилось сорок лет, выдалось солнечным и жарким. Прислугу он отправил в бессрочный отпуск, полицейским сообщил, что решил уехать на несколько дней в Си-Айленд, чтобы хоть как-то сбросить напряжение последней недели, и теперь один в целом доме стоял у гардероба, упаковывая чемодан.

Куда-то подевался бриллиантовый зажим для галстука, подаренный ему Элоизой на тридцатипятилетие. Он помедлил, стараясь припомнить, когда в последний раз надевал его. Точно, это было в тот день, когда он убил Элоизу. Он одевался... она болтала по телефону... он отнес ее в подземную комнату... взял лопату...

Роберт ослабил узел галстука. Точно, скорее всего, зажим потерялся в тайнике под гаражом. Оставить его там? Это было бы неразумно. В зажим вделано несколько крупных бриллиантов, он стоит, по крайней мере, восемь тысяч долларов, а может, и дороже. Кроме того, если когда-нибудь Элоизу найдут, а рядом будет валяться его зажим...

Он уже спускался по лестнице в подземную комнату, освещая себе дорогу электрическим фонариком, как вдруг услышал приближающийся шум мотора. Какой-то автомобиль свернул с улицы на подъездную аллею, ведущую к дому. Холмс замер. Кто бы это мог быть? Неужели полицейские снова решили его допросить?

Холмс сделал быстрый шаг вверх по лестнице, но тут же сообразил, что машина подъедет к дому прежде, чем он успеет выбраться наружу. Поэтому он ограничился тем, что прижался ухом к закрытому люку и стал прислушиваться к звукам, проникавшим сквозь микроскопический зазор. Вот двигатель смолк, и где-то совсем рядом захлопнулась дверь машины. Вот подъехал и остановился второй автомобиль. Это наверняка полиция! - Я подожду здесь, - сказал кто-то.

Прошло несколько минут, затем он услышал второй голос.
- Похоже, дома никого нет. Задняя дверь открыта, но на звонок никто не отзывается.
- Может быть, он в ванной?
- Она велела доставить ее утром. Так мы договорились. Сегодня день его рождения.
- Что будем делать?

И тут Холмс узнал один из этих голосов. Это был Эд Мэтис. Какого дьявола он здесь делает?!

- Оставим ее прямо здесь, - ответил Мэтис. - За нее заплачено. Я вернусь в город вместе с тобой.

Захлопнулись две автомобильные дверцы. Заработал мотор, и машина отъехала. Холмс еще некоторое время прислушивался, потом облегченно вздохнул и спустился по лестнице. Как он и думал, зажим для галстука валялся на полу.

Теперь можно вылезать. За сорок минут он доберется до аэропорта, сядет на самолет, а там - Си-Айленд, море, яхта, рыбалка, гольф!

С этими приятными мыслями Холмс толкнул люк вверх. Тот даже не шелохнулся. Роберт толкнул сильнее. Никакого результата. Он нагнулся, уперся в потайную дверцу спиной и надавил, изо всех сил напрягая мышцы... Люк не приподнялся ни на дюйм.

Роберта окатила волна ужаса. И вдруг он понял все. Будто пелена спала с глаз. Эд Мэтис - менеджер автосалона. Его тайная встреча с Элоизой. День рождения. И в нескольких дюймах над головой Холмса - изумительная желтая спортивная машина, одно из колес которой намертво припечатало люк к полу...

Рог Филлипс - Полная обработка

2012-03-07T19:36:00.002+04:00

Надпись светилась в темноте: «Фирменные, приготовленные по-южному цыплята у «Джимми-Джо» в Бетеле. 2 мили».

Голод заставил Поля Хамлинга нажать на педаль газа чуточку сильнее. Стрелка спидометра медленно переползла с цифры шестьдесят пять на шестьдесят восемь. Двигатель под капотом «форда» модели 1947 года заурчал громче, а неисправный глушитель не мог поглотить усилившийся шум, который свидетельствовал о том, что набиравший скорость автомобиль получил дополнительную тягу.

Через минуту из мрака возник дорожный знак: «Бетель. Нас. 168. Черта города». Под ним на том же белом квадратном столбе красовалась цифра «25» высотой с фут, а еще ниже — предупреждение: «Превышение скорости строго преследуется».

Поль снял ногу с педали газа. Огни городка были еще не видны, можно было не тормозить — скорость спадет до двадцати пяти миль и без его участия.

Затем он увидел стоящий на обочине «универсал», из окна которого на него был наведен бездушный прямоугольный экран радара. Мурашки побежали по его телу. Автомобиль поравнялся с «универсалом» прежде, чем парализующее шоковое состояние прошло, и Поль смог наконец нажать на тормоз.

Круговые движения внезапно вспыхнувшего фонаря настойчиво призывали остановиться. Однако Поль проскочил дальше, хотя давил на тормоз изо всех сил. Хищно завыла сирена. И когда Поль наконец остановился, то увидел в зеркале заднего обзора приближающиеся красные и белые огни мотоцикла.

Мотоцикл застыл перед ним с включенной сиреной. Седок был одет в великолепную форму мотоциклиста-полицейского, на его голове красовался белый шлем с изображением голубого креста в красном круге.

Из-за того что мотоциклист был маленьким и тщедушным, его одеяние выглядело комичным. Однако ничего смешного не сулили его выдающийся вперед раздвоенный подбородок, тоненькие губы, маленький рот, узко посаженные глазки и миниатюрный пистолет, болтавшийся на правом боку. Полицейский приблизился к машине, направив луч света в лицо Поля, затем, слегка отведя фонарь, сказал:

— Ваши права.

— Пожалуйста, сэр. — Поль вытащил бумажник, извлек из пластмассового кармашка права и протянул их полицейскому.

— Поль Хамлинг, да? — спросил полицейский, вновь ослепив Поля. — Двадцать шесть лет. Проживаете в Чикаго?

— Да, сэр, — подтвердил Поль.

— Выехали оттуда сегодня утром?

— Нет, конечно, нет. До Чикаго около тысячи двухсот миль…

— Судя по скорости, могли выехать и утром. Радар зафиксировал сто двенадцать миль…

— Это невероятно! — воскликнул Поль.

— Так я, по-вашему, лгу?

— Мой спидометр показывал шестьдесят восемь, — осторожно возразил Поль.

— Спидометр испорчен. К тому же не горит одна фара.

— Об этом я не знал.

— Поверю на слово, — полицейский смягчил тон и достал из нагрудного кармана книжечку для штрафов. — Должен вас оштрафовать за превышение скорости. За сто миль — семьдесят пять долларов да плюс двенадцать. Итого восемьдесят семь долларов. Можете заплатить сейчас, можете завтра утром после суда, а заночуете покуда в тюрьме. Выбирайте. Судебные издержки составят двенадцать долларов, но их нетрудно избежать, уплатив штраф немедленно.

— А если у меня нет таких денег? — с возмущением запротестовал Поль.

— Советую, парень, иметь деньги. А если они не найдутся, то придется поработать на дорожных работах вместе с другими заключенными за три доллара в день, из которых один пойдет на оплату стоянки автомобиля.

— Восемьдесят семь долларов? — переспросил Поль.

— Так точно.

Поль отсчитал четыре банкноты по двадцать долларов, одну пятидолларовую, две по доллару и протянул их полицейскому подрагивающей от гнева рукой.

— Мне нужна квитанция, — сказал он.

Полицейский взял деньги и сунул их в карман брюк.

— Никакой квитанции, — ответил он. — А сейчас на малой скорости в город — на станцию техобслуживания.

— Зачем? — резко спросил Поль.

— Заменить фару и отрегулировать спидометр, иначе дальше не поедете.

Механик на станции техобслуживания лицом походил на полицейского.

— Замена лампочки в фаре будет стоить четыре доллара, а ремонт спидометра — пятнадцать, — сказал он. — А тем временем можете пройти дальше по улице и перекусить у «Джимми-Джо».

— Я, пожалуй, останусь и посмотрю, как вы будете снимать спидометр, — сказал Поль.

— Поступайте, как вам угодно. — Механик уселся на переднее сиденье и развернулся так, что его лицо оказалось под щитком, а ноги — на спинке сиденья. И уже через пять минут спидометр был у него в руках. — У меня большая практика, — со сдержанной гордостью пояснил он.

— Держу пари, что вы справитесь с ним быстро, — сказал Поль и последовал за механиком к верстаку.

Когда спидометр был разобран наполовину, Поль проговорил:

— Все-таки пойду перекушу.

У «Джимми-Джо» было многолюдно. Казалось, все молодые люди Бетеля собрались здесь, Поль едва нашел пустой столик в дальнем углу.

Сам Джимми-Джо восседал за кассовым аппаратом. Увядшая апатичная официантка лет пятидесяти подошла к Полю.

— Жареный цыпленок по-южному, — заказал он, отмечая родственное сходство Джимми-Джо с полицейским и механиком.

— Простите, цыплята кончились. — Официантка положила меню перед Полем: в обложку был вложен пожелтевший от времени листок, засалившийся от множества прикосновений.

— Кофе и ростбиф, — попросил Поль.

Официантка принесла кофе. Музыкальный автомат взревел скулящим голосом певца, которому надрывно вторила гитара. Поль осторожно попробовал кофе. Тот оказался горячим и вкусным, Поль отхлебнул смелее.

Второе, поставленное перед ним, состояло из двух тонких ломтиков ростбифа и нескольких больших картофелин. Все это было сдобрено коричневой, холодно блестевшей подливкой. Поль нерешительно поднес вилку ко рту. Картошка и коричневая бурда были комнатной температуры, мясо — совсем холодное. Он посмотрел в сторону кассового аппарата. Джимми-Джо наблюдал за ним. Поль усмехнулся, отодвинул тарелку и закурил.

Не спеша допил кофе. А подходя к кассовому аппарату, взглянул на счет: ростбиф — доллар восемьдесят, кофе — десять центов.

Поль аккуратно положил счет на стойку и вынул десятицентовую монету.

— Кофе был очень хорошим, — сказал он спокойно, — а вот ростбиф ледяной, так же как картофель и подливка. Есть невозможно. Плачу только за кофе.

— Сейчас узнаем, — сказал Джимми-Джо, сползая с высокого сиденья. — Подождите здесь.

Он прошел вдоль стойки на кухню, где находился не более пяти секунд.

— Моя жена готовила, мистер. Она говорит, ваша еда была горячей.

— А я утверждаю, что она была холодной, — возразил Поль.

—Что же, моя жена, по-вашему, лжет? — спросил Джимми-Джо.

— Что за шум? — услышал Поль знакомый голос.

Обернувшись, Поль увидел полицейского-мотоциклиста.

— Быстро вы здесь очутились, — сказал Поль.

— Донни-Джордж, этот посетитель отказывается оплачивать счет, — обратился Джимми-Джо к полицейскому. — И к тому же обвиняет мою жену во лжи.

— Неприятностей ищете, мистер Хамлинг? — процедил коротышка, угрожающе положив руку на пистолет. — Предлагаю заплатить и извиниться перед тетей Мартой.

Поль, помедлив, извлек из бумажника два доллара. Джимми-Джо сгреб монеты, оставив лишь десятицентовик.

— Возьмите сдачу, мистер.

— Отдайте его официантке на чай, — сказал Поль. Затем вынул еще доллар и положил его на стойку. — А этот отдайте жене… с моими извинениями, — добавил он.

— Что ж, мистер, очень любезно с вашей стороны, — сказал Джимми-Джо.

— Рад, что вы так считаете, — ответил Поль.

Донни-Джордж открыл дверь.

— Я провожу вас до станции… чтоб с вами ничего не случилось. — Он ухмыльнулся. — Нехорошо будет, если вы все-таки попадете на дорожные работы. Нарушение правил движения не так уж и страшно. Это можно уладить. Но оскорбление действием наказуемо от шести месяцев до года. Если бы Джимми-Джо вышел из-за стойки и ударил вас за то, что вы обвинили его жену во лжи, а вы бы ему ответили… — Донни-Джордж печально покачал головой в шлеме.

Они подошли к станции техобслуживания. Поль заглянул в свою машину. Окошко для спидометра на приборном щитке зияло пустотой.

Механик читал потрепанный охотничий журнал.

— А спидометр еще не готов? — спросил Поль.

— Никак нет, — ответил механик. — Завтра достану в Спрингфильде кое-какие детали. Без них ничего не могу сделать.

— А нельзя ли?.. — Поль посмотрел на Донни-Джорджа. — Вы, вероятно, не разрешите?

— Не разрешу, — ответил Донни-Джордж. — Поэтому вам надо где-то переночевать, а гостиницы у нас нет.

— Что ж делать? — спросил Поль.

— В конце улицы через три квартала есть дом, — пояснил Донни-Джордж, — где за умеренную плату можно снять комнату на ночь.

— У вашего родственника? — спросил Поль.

— В некотором смысле. Нора, овдовев, — она была замужем за моим дядей, Джорджем-Франком, — теперь сдает комнаты, чтобы прокормиться, А Нелли, ее дочь, понятно, — моя двоюродная сестрица.

— Лучшей рекомендации не придумаешь, — сказал Поль. — А еду она готовит, или нужно будет питаться у «Джимми-Джо?»

— Что-нибудь сделает.

Двухэтажный дом был отгорожен от улицы акациями, посаженными в ряд. На одном из деревьев висела табличка: «Сдаются комнаты на день или неделю».

Поль Хамлинг с чемоданом в руке прошел по дорожке к крыльцу и постучал. Дверь открыла девушка. Ее выдающийся вперед подбородок, узко посаженные карие глаза и маленький ротик с тонкими губками смягчались милым носиком. Ей было лет пятнадцать, а возможно, и шестнадцать. Девушка пристально осмотрела Поля с ног до головы, как это делают некоторые мужчины, разглядывая женщин,

— Вы, вероятно, Нелли, — сказал Поль. — Ваш двоюродный брат Донни-Джордж рекомендовал снять у вас на ночь комнату. Я Поль Хамлинг.

— Пусть господин заходит, — послышался голос женщины, которая мгновение спустя вышла из кухни, вытирая руки о передник.

— Вы, должно быть, тетя Донни-Джорджа, — произнес с воодушевлением Поль, — Донни-Джордж говорил, что вы можете приготовить что-нибудь поесть. У «Джимми-Джо» кончилась горячая пища.

— Могу, — сказала женщина.

Она была чуть выше и значительно полнее дочери. Волосы мать зачесывала в пучок на макушке. Ее лицо заставило Поля вспомнить официантку из ресторана «Джимми-Джо». Подойдя к большому дубовому комоду, Нора открыла истрепанную амбарную книгу.

— Сначала вам надо зарегистрироваться. Комната стоит три доллара, ужин — доллар.

— Очень умеренная цена, — пробормотал Поль, записывая свою фамилию и адрес.

— Из Чикаго? — спросила женщина. — А машина ваша на улице?

— Да, из Чикаго. Должен переждать до завтра, пока не подвезут кое-какие детали для испорченного спидометра.

Нелли прыснула со смеху.

— Прекрати, — приказала мать. — Лучше покажи постояльцу его комнату.

— Хорошо. Мистер Хамлинг, следуйте за мной.

— Ваш ужин будет готов, как только вы умоетесь, — сказала тетя Нора. — Только деньги я возьму вперед.

— Ну, конечно, — Поль отсчитал четыре доллара. — Это верно?

— Да, если не хотите воспользоваться недельными расценками.

Поль взял чемодан и пошел по лестнице за Нелли, которая уже стояла на верхней площадке.

— Двадцать пять долларов в неделю с питанием, — выкрикнула ему вслед тетя Нора.

— Нет, спасибо, — Поль посмотрел вниз. — Так долго мне здесь нечего делать.

Нелли открыла дверь.

— Это ваша комната, помыться можно в конце коридора, вон там, — показала она.

— Одну минутку, Нелли, — задержал ее Поль.

Девушка обернулась. Он протянул ей долларовую бумажку.

— За что? — подозрительно спросила она, пятясь.

— На чай, — ответил Поль.

— Это за что ж такое? — повторила Нелли, нервно хихикнув. — Я ведь ничего не сделала, а только показала комнату.

— Ты сделала больше, чем думаешь, — сказал Поль. — Ты единственный человек в Бетеле, который не стоил мне денег. А раз это так, то и ты должна иметь свой кусочек от моего долларового пирога!

— Ну, если вы так настаиваете, — произнесла Нелли, с опаской беря банкнот и скривив тонкие губки, а потом, как бы поддавшись внутреннему порыву, прошептала:

— Вы должны исчезнуть из города. Не теряйте ни минуты. Уезжайте! — И, повернувшись, побежала вниз по лестнице.

Поль проводил ее взглядом. А войдя в комнату, задумался. Что подразумевала Нелли? Должен ли он бросить машину и выйти на шоссе голосовать? Он почти согласился с этим решением, хотя оно и выглядело глупым. Затем отбросил предостережение Нелли. В конце концов, она еще ребенок. Он продолжал размышлять и тогда, когда шел по коридору, и когда принимал душ, и когда брился. Все, что с ним должно было произойти в этом городе-западне под названием Бетель, уже произошло, подвел он итог.

«Что может еще случиться? — вопрошал он, глядя на свое отражение в зеркале, и отвечал сам себе: — Ничего!» Завтра утром он пойдет на станцию техобслуживания, возьмет машину и будет плестись на скорости двадцать миль в час, до тех пор пока не выедет из города. А потом можно и забыть этот Бетель. Пропади он пропадом!

Успокоив себя таким образом, Поль спустился к позднему ужину. За столом сидел незнакомец, каковым, впрочем, Поль не мог его считать, если судить по выдающемуся вперед подбородку, маленькому рту с тонкими губами и узко посаженным глазам. Однако выглядел он так, будто какой-то карикатурист-инопланетянин сначала скрупулезно воссоздал черты знакомого ему человека, а потом вдруг забыл о том, что находится на земле. Густые черные брови и черная грива были как бы приклеены к голове. Шею обтягивал стоячий воротничок с галстучком в виде тонкого шнурка, на белую сорочку был напялен черный, пыльного оттенка с черными же бархатными лацканами пиджак, застегнутый на одну пуговицу. Одна серая перчатка красовалась на левой руке, другая лежала ка столе. Черные гетры являлись как бы продолжением черных брюк, по бокам которых шли атласные полоски. Завершала эту преисполненную портновского изящества картину приставленная к краю стола черная трость с разукрашенной золотой ручкой, похожая на бильярдный кий для карлика.

Поля поразил не столь наряд, сколь преувеличенное чувство собственного достоинства, с которым держался этот человек, И все увиденное показалось Полю таким чудовищно нелепым и смехотворным, что он расхохотался.

— Что смешного? — прогрохотал человек зычным голосом.

— Простите. Вы… Не мог удержаться. — Поль открыл от изумления рот и тут же нагнул голову, уклоняясь от сильного удара тростью.

Необузданная ярость этого человека с узко посаженными глазами мгновенно отрезвила его.

— Постойте! — крикнул Поль, хватаясь за трость. — Я не хотел оскорбить вас.

Носком ботинка человек ударил Поля в голень. Почувствовав невероятную боль, Поль вырвал трость и отпихнул его. Тот отлетел с такой скоростью, которая, как показалось Полю, далеко не соответствовала силе толчка. Сбив по пути два стула, мужчина глухо ударился о стенку, да так, что задрожал весь дом. Поль удивленно смотрел на человека, в то время как тот тихо закрыл глаза и обмяк, застыв на боку.

В этот момент из кухни вышла тетя Нора. Поль инстинктивно сделал шаг к незнакомцу, все еще держа в руке трость. Тетя Нора взвизгнула и уронила чашку с блюдцем. Ее вопль был таким душераздирающим, что в то же самое мгновение дверь стремительно распахнулась и на пороге возник с пистолетом Донни-Джордж, напоминавший штурмовика-недоростка.

— Он убил Теодора! — кричала тетя Нора. — Тростью! Я это сама видела!

Из уст Теодора вырвался многозначительный стон.

— Он еще жив, тетя Нора, — сказал Донни-Джордж, — Вызови врача и Большого Лероя. — Он посмотрел на Поля. — Итак, — тихо проговорил полицейский, — покушение на жизнь. И надо же, выбрали себе в качестве жертвы самого мэра Бетеля!

Появились вызванные. Сначала — врач с черной сумкой. Он с любопытством осмотрел Поля, прежде чем подойти к неподвижному мэру Бетеля. Потом — шеф полиции Большой Лерой.

Полю достаточно было лишь взглянуть на Большого Лероя, чтобы тут же расстаться с малейшей надеждой на благополучный исход. Дело было не столько в огромном росте Большого Лероя, сколько в строении его лица и расположении глаз. Если и Донни-Джордж, и Джимми-Джо, и Нелли, и мэр Теодор были отлиты каждый в отдельности в одной и той же форме, то Большой Лерой являл собой саму форму, неоднократно употребляемую, а его глаза наводили на мысль о том, что он мог с олимпийским спокойствием убить любого.

Врач взглянул на Большого Лероя и произнес:

— Мэр в тяжелом состоянии, однако он выкарабкается.

Затем высказался и Донни-Джордж.

— На нашу голову, дядя Лерой, свалился тот еще парень. Врывается в город на скорости сто двенадцать миль в час, пытается не платить за ужин у «Джимми-Джо», а теперь вот чуть не убил мэра его же собственной тростью.

— Арестуй его, племянник, — сказал Большой Лерой, — а если он попытается убежать, стреляй по ногам, нам он нужен живым, слышишь?

Поль решил все-таки высказаться.

— Не думаю, что объяснения мои что-либо дадут, однако со скоростью сто двенадцать миль я не ехал, пища у «Джимми-Джо» была несъедобна, и единственное, что я делал, это защищался, когда мэр пытался ударить меня тростью за то, что я не смог удержаться от смеха, увидев его.

— Вы утверждаете, что Донни-Джордж врет? — спросил Большой Лерой, понизив голос.

— Он и тетю Марту обвинял в том же, — вставил Донни-Джордж.

— Так вот, парень, — сказал Большой Лерой, — можешь дать объяснения завтра в суде… через адвоката. А ты, Донни-Джордж, обеспечь, чтоб у него был адвокат.

Поля отвели в красивое кирпичное здание, перед которым был разбит хорошо ухоженный газон. Над входом висела вывеска «Муниципалитет города Бетеля».

Тюремная часть располагалась в подвальном помещении. Тюремщик, внешностью напоминавший Донни-Джорджа, был, однако, выше и тоньше того, а возраст его колебался между сорока и пятьюдесятью годами. Опустошив карманы Поля, он тщательно составил опись.

— Триста сорок долларов, — сказал он, пересчитав деньги из бумажника.

— Значит, может заплатить за лучшего адвоката в городе, — заметил Донни-Джордж.

Поля втолкнули в помещение с сырым бетонным полом. С него наконец-то сняли наручники. Почти сразу же погас свет, и камера погрузилась в кромешную тьму.

Поль устало повалился на кровать, которая была приварена к стене.

Утром, вскоре после того, как он проснулся, надзиратель просунул под дверь прямоугольный поднос. Голод вынудил Поля проглотить яйцо и жареный картофель, несмотря на их странный вкус. Тюремщик вернулся за подносом и передал Полю ручку и лист бумаги.

— Подпишите вот это, — сказал он.

Поль прочел то, что было нацарапано на бумажке: это оказалась доверенность, уполномочивающая тюремщика выплатить двести пятьдесят долларов Джони-Джейку Белису за оказание услуг.

— Джони-Джейк будет вашим адвокатом, — пояснил надзиратель, а потом доверительно добавил: — Если кто и может вас вызволить отсюда, так это именно он.

Поль расписался.

Джони-Джейк, одетый в темный костюм, — копия Донни-Джорджа, только в увеличенном размере, — производил впечатление человека энергичного и очень старательного.

— Попытаюсь сегодня сделать все, чтобы избавить вас от тюрьмы, — сказал он. — Покушение на жизнь мэра — серьезное преступление… Хотя я не отрицаю, что многие были бы не прочь сделать это. Вас смогут освободить под залог, и, вероятно, потребуются большие деньги.

— А сколько нужно?

— Точно не знаю. Дядя… то есть судья Остранд вправе назначить от пятисот до пятнадцати тысяч долларов. И если уж он вынесет решение, то пересматривать его больше не станет, так что мне неплохо бы иметь представление о том максимуме, который вы можете наскрести.

— Пятьсот или пятнадцать тысяч, — повторил Поль. — Таких денег я достать не могу.

— Прискорбно, — сказал Джони-Джейк, отходя от решетки. — Тем не менее постараюсь отработать свой гонорар.

— А то, что я не виновен, роли не играет?

— У вас нет никаких прав, — печально покачал головой Джони-Джейк. — Лучше достаньте где-нибудь денег, иначе отсюда никогда не выберетесь. Итак, встретимся на суде.

Он повернулся и ушел.

Поль сидел на койке и тупо смотрел в пол. Через несколько часов появился надзиратель, а с ним и Донни-Джордж. В то время как тюремщик надевал на Поля наручники, полицейский-коротышка держал пистолет, направив его на Поля.

Его провели по лестнице наверх, в зал суда. Там уже собрались новые люди с узко посаженными глазами, тонкогубые, с выдающимися вперед подбородками. А один из них сидел на месте судьи. Большой Лерой, врач и Донни-Джордж быстро дали показания. Джони-Джейк прошептал Полю на ухо:

— Это только предварительное слушание. Дя… судья назначит дату судебного разбирательства, возможно, на эту осень. А затем настанет моя очередь, и я потребую вашего освобождения под залог.

— Разбирательство по делу арестованного состоится в данном суде в первый понедельник октября, — объявил судья.

— Но, ваша честь! — вскочил Джони-Джейк. — Это произойдет только через три месяца! Три месяца заключения! Я требую освобождения моего клиента до следующего судебного разбирательства под залог.

— Хорошо, — произнес судья, — залог назначается в размере шести тысяч четырехсот двадцати двух долларов. Отсутствие обвиняемого на суде в день разбирательства повлечет за собой конфискацию залоговой суммы и ордер на арест.

Судья стукнул молотком, встал и вышел в дверь, находившуюся за его спиной.

— Я и не сомневался, что смогу освободить вас под залог! — сияя от профессиональной гордости, заявил Джони-Джейк. — Вообще-то, я был настолько уверен в этом, что позволил себе пригласить в суд дядю Дейви-Джека.

— Так точно, — произнес подошедший к ним незнакомец с узко посаженными глазами, узкими губами и выдающимся вперед подбородком. Он схватил руку Поля и тряхнул ее несколько раз. — Я президент нашего местного банка. Мы не хотим, чтоб вы провели там, в тюремной камере, еще одну ночь. Для нашей общины это позор. Мы, люди, остро ощущающие свой гражданский долг, пытаемся годами улучшить положение дел в Бетеле, однако дорожные штрафы и конфискация залоговых сумм почти единственные сколько-нибудь значительные поступления в городскую казну.

— Понимаю, — сказал Поль.

— Я захватил нужные документы, — банкир вытащил какие-то бумаги, — чтобы освободить вас под залог сегодня же. От вас требуется только открыть счет в нашем банке, выписать чек на точную сумму залога и послать телеграмму в чикагский банк с распоряжением перевести деньги телеграфом. Все это абсолютно законно и не подлежит сомнению.

Он разложил перед Полем бумаги.

— Мне это совсем не нравится! — закричал Донни-Джордж, с грохотом бросая на стол шлем. — Он ведь чуть не убил мэра. И если его освободят под залог, то на суд он не явится!

— Конечно, он приедет на суд, — возразил адвокат. — В противном случае аннулируется его залог.

— Я не сомневаюсь в том, что он потеряет залог, — ответил Донни-Джордж, хмурясь. — Как и в том, что суд над ним больше не состоится и он не получит свои десять лет.

— Десять лет! — воскликнул Джони-Джейк. — Держу пари на сто долларов, что ему дадут не более четырех, если я буду защищать его!

— Принимаю пари, кузен. А теперь пусть он выкатывается из города, как только заплатит девятнадцать долларов Джерри-Филу за ремонт, машина его готова. Это все, что ему осталось сделать.

— А если он не уедет? — спросил Джони-Джейк. — И будет болтаться здесь до следующего судебного разбирательства?

— Тогда пусть держит ухо востро, потому что я буду следовать за ним и днем, и ночью. Спорю, он удерет без оглядки.

— И задержать ты его уже не сможешь, — поддел Джони-Джейк.

— Знаю, — сказал тот, — что как раз меня и гложет.

Поль взял ручку, протянутую банкиром, заполнил анкету на открытие счета в бетельском банке. Затем, поколебавшись, подписал чек. — А что я должен написать вот здесь? — спросил Поль, указывая на телеграфный бланк. — Этой телеграммой в ваш банк вы должны дать распоряжение о переводе шести тысяч четырехсот двадцати двух долларов на счет в нашем банке, — пояснил Дейви-Джек. — И как только поступят деньги, ваш чек признается действительным. После этого я переведу деньги на счет города Бетеля, и вы можете ехать.

— Одна вещь только вызывает у меня сомнение, — медленно проговорил Поль.

— Какая? — спросил Дейви-Джек.

— Кто должен оплатить телеграфный перевод? Ведь он будет стоить двадцать, а может, и тридцать долларов.

— Вопрос дельный, — озабоченно ответил банкир. — Банк оплатить перевод не может.

— У него наличными осталось еще девяносто долларов, — подсказал Донни-Джордж. — Девятнадцать из этой суммы пойдут Джерри-Филу. Остается семьдесят один.

— Прекрасно! Прекрасно! — просиял банкир. — Я сообщу вам стоимость телеграфного перевода, и вы оплатите его из оставшихся денег.

Поль отшвырнул ручку и схватился за край стола, сжав губы.

— Конечно, — сказал банкир, — если вы хотите избежать телеграфных расходов, то можете выписать чек, и все мы подождем до тех пор, пока ваш банк в Чикаго произведет расчет. На это, однако, потребуется дней пять…

С горечью Поль взял ручку и начал писать: «Ферст Нэшнл бэнк. Чикаго. Прошу закрыть мой счет и произвести перевод с оплатой мною телеграфных расходов всей суммы в размере шести тысяч четырехсот двадцати двух долларов в банк города Бетеля для открытия там нового счета».

Надпись светилась в темноте: «Фирменные, приготовленные по-южному цыплята у «Джимми-Джо» в Бетеле. 2 мили».

Голод заставил Дэвида Миллера нажать на педаль газа чуточку сильнее. Стрелка спидометра медленно переползла с цифры пятьдесят восемь на шестьдесят один. Отремонтированный двигатель под капотом «шевроле» модели 1954 года удовлетворенно заурчал. Через минуту из мрака возник дорожный знак: «Бетель. Нас. 168. Черта города».

А несколькими секундами позже челюсти города Бетеля сомкнулись — был поглощен новый аппетитный, турист, в то время как, удаляясь с каждой минутой все дальше и дальше на северо-запад, «форд» модели 1947 года увозил в Чикаго полностью выпотрошенного Поля Хамлинга, обуреваемого одной мыслью: успеть добраться туда, прежде чем оставленные ему несколько долларов не иссякнут.

Вдруг на обочине дороги вырос знак: «Граница города». Поль с силой нажал на тормоз, зашуршали шины, стрелка спидометра соскочила с цифры шестьдесят пять на двадцать с небольшим. На лбу Поля выступили капельки пота. Сколько таких знаков повстречает он, прежде чем доедет до Чикаго? Сотни? Тысячи?

Влажные руки судорожно вцепились в руль. Мимо медленно проплывало кукурузное поле. Поль осторожно подбирался к отдаленным огням приближающегося города…

Об авторе: Роджер Филлипс Грэм, Родж Филлипс

Билл Пронзини - Верняк

2012-02-28T23:06:00.000+04:00

Они находились в сорока пяти минутах езды от границы между Орегоном и Калифорнией, когда Корд обратил внимание на датчик топлива. Красная стрелка медленно, но неумолимо приближалась к нулю.

— Бензобак почти пуст, — буркнул он, посмотрев на Тайлера с таким видом, как будто тот был виноват. — Я тоже, — ухмыльнулся Тайлер. — Не мешало бы перекусить, пока я не сдох от голода. На заднем сиденье их угрюмо слушали прикованные друг к другу наручниками Фаллон и Бреннер.

— Смотри, — неожиданно воскликнул Тайлер. Он дотронулся до руки напарника и показал в окно.

Корд, сощурившись от яркого заходящего солнца, посмотрел в окно. В нескольких десятках метров от шоссе стояло маленькое белое здание с тремя бензоколонками. На высоком металлическом столбе висела большая квадратная вывеска. Кто-то старательно вывел на ней уже выцветшими красными буквами: «ЗАПРАВКА ЭДА. ЗАЕЗЖАЙТЕ, РАБОТАЕМ КРУГЛОСУТОЧНО».

— Отлично, — кивнул он и свернул на узкую подъездную дорогу. — Здесь и заправимся.

Подъехав к заправке, Корд выключил мотор. Он собрался выйти из «форда», чтобы залить в бак бензин, но Тайлер схватил его за руку.

— Не забывай, что мы в Орегоне, — напомнил он. — По законам этого мерзкого штата здесь запрещено самообслуживание.

— Ты прав, — кивнул Корд. Он закрыл дверцу и принялся ждать заправщика.

Из каморки, служащей конторой, вышел старик лет шестидесяти пяти. У него были редкие седые волосы и изрезанное глубокими морщинами лицо. Он подошел к машине со стороны водителя и спросил:

— Заправить?

— Полный бак, — кивнул Корд. — Только постарайтесь, чтобы в бензине не было свинца.

— Хорошо, сэр, — без тени улыбки кивнул старик. Увидев на заднем сиденье Фаллона и Бреннера в наручниках, он нервно облизнул губы и уставился на них слезящимися синими глазами.

— Не бойтесь, — успокоил его Корд. — Они не доставят вам неприятностей.

— Вы из полиции, ребята?

Тайлер с улыбкой кивнул, а Корд объяснил:

— Я — маршал США, а это мой охранник. Мы везем эту «сладкую» парочку в Сан-Франциско. Там должен состояться суд.

— Они что, из тюрьмы Макнейл, что в Вашингтоне? — поинтересовался владелец заправки.

— Верно. Оттуда.

— Послушай, отец… — начал Фаллон.

— Заткнись, Фаллон! — резко оборвал его Тайлер.

— Я только хотел спросить, где туалет? — пожал плечами Фаллон.

— Заткнись, тебе сказали! — вышел из себя Корд. — Сиди и помалкивай, если не хочешь схлопотать.

Высокий мужчина, которого звали Фаллоном, хотел что-то сказать, но сдержался и решил промолчать. Старик подошел к задней части «форда», открутил крышечку бензобака и достал пистолет шланга. Вставив его в бак, он включил насос. Потом вернулся с грязной тряпкой и принялся протирать лобовое стекло.

Тайлер зевнул, а Корд в зеркальце заднего видения хмуро наблюдал за Фаллоном. Протирая стекло, старик время от времени бросал удивленные взгляды на четырех мужчин, сидевших в машине.

Когда послышался щелчок, говорящий о том, что бензобак полон, старик повесил шланг на место и закрутил крышечку. Через несколько секунд он вновь подошел к окошку водителя и, нагнувшись, поинтересовался:

— Проверить масло?

— Не надо, — покачал головой Корд. — С маслом у нас все в порядке.

— Как хотите… С вас двадцать два доллара. Как будете расплачиваться? Кредитной карточкой?

— Наличными, — буркнул водитель. Он достал из бумажника двадцатку с десяткой и протянул их старику.

— Сейчас принесу сдачу и квитанцию.

— Не стоит, отец, — остановил его Корд. — Оставь сдачу себе, она тебе пригодится. Мы торопимся.

— Не так уж мы и торопимся, — возразил Тайлер. — У тебя тут есть что-нибудь пожевать? Ужас как есть хочется!

— Автомат с сэндвичами в гараже.

— А гараж где?

— Там, за углом. Пошли, покажу.

— Сэндвичи лучше, чем ничего, — без особого энтузиазма пробурчал Тайлер и посмотрел на напарника. — Тебе что принести?

— Мне все равно. На твой выбор.

— А мне сэндвич из ржаного хлеба с ветчиной, — вновь подал голос с заднего сиденья Фаллон.

— По-моему, тебе велели заткнуться, — не предвещающим ничего хорошего голосом сказал Тайлер.

— А мы что, с Бреннером должны голодать? — не унимался высокий заключенный.

— Да, должны.

— Ну ладно, хватит! — вмешался в разговор Корд. — Иди за сэндвичами, Джонни. У нас мало времени. Нам еще ехать и ехать. Можем не успеть.

Тайлер вышел из машины и пошел за стариком. Когда они скрылись за углом, Корд повернулся к Фаллону и поинтересовался:

— Все умничаешь?

— Я мог бы то же самое спросить у тебя, — огрызнулся Фаллон.

— Полегче, Арт, — предупредил его Бреннер.

— К черту все! — взорвался Фаллон. — Это…

— Ты у меня договоришься, Фаллон, — угрожающе процедил Корд. — Заткни свою пасть, если хочешь жить. Чтобы я тебя больше не слышал. Бери пример с Бреннера. Дольше проживешь.

Фаллон с вызовом посмотрел на Корда. Они смотрели друг другу в глаза. Никто не хотел уступать и отводить взгляд. Первым не выдержал затянувшейся паузы Бреннер.

— Арт…

— Послушай лучше своего дружка, — посоветовал Корд Фаллону. — Он знает, как нужно себя вести.

Фаллон так сжал пальцы, что они побелели.

Корд отвернулся. Через пару минут из-за угла показался старик заправщик. Он был один и держал в руке запачканную маслом тряпку. Он снова подошел к окошку водителя и нагнулся.

— А где мой охранник? — хмуро поинтересовался Корд. — Нам нужно торопиться.

— Я так и подумал, — кивнул старик и отбросил тряпку.

От удивления у Корд отвисла челюсть. В правой руке владелец заправки держал «магнум» 44-го калибра. Дуло револьвера смотрело ему прямо в висок.

— Шевельнетесь, мистер, и вы труп.

Фаллон шумно втянул воздух. Изумленные не меньше Корда, они с Бреннером нагнулись вперед. Корд смотрел в дуло револьвера, как кролик на удава.

— Где ключи от наручников? — спросил старик у Фаллона.

— На кольце с ключом зажигания. Осторожнее. Смотри, чтобы он не выхватил револьвер.

— Пусть только попробует, мигом полбашки снесу. — Не сводя ни на секунду взгляда с Корда, старик сунул свободную левую руку в окно и открыл дверцу.

— Теперь выходи. Только медленно и без резких движений. Руки держи так, чтобы я мог их видеть.

Корд медленно вышел из машины. Он стоял, держа руки над головой, и по-прежнему не сводил взгляда с «магнума». После того как он по приказу старика повернулся, тот прижал дуло револьвера к его спине и достал из кобуры на поясе полицейский револьвер 38-го калибра.

— Сделай несколько шагов вперед и не оглядывайся, — велел он.

Корд сделал три шага и остановился. Старик достал ключи из замка зажигания и протянул Фаллону, который быстро снял наручники. Когда они с Бреннером вышли из машины, владелец заправки протянул Фаллону револьвер Корда.

— Второй за углом, — хмыкнул он. — Я незаметно прошел в контору, пока он стоял у автомата с сэндвичами, взял револьвер и хорошенько огрел его рукояткой по голове. Вот его пушка.

Бреннер взял второй полицейский револьвер 38-го калибра.

— Займись Тайлером, — сказал ему Фаллон.

Бреннер кивнул и быстро скрылся за углом.

— Можешь повернуться, — сказал Фаллон Корду. — Обопрись на машину и широко расставь ноги. Теперь руки за спину. Ты знаешь, как это делается. И без фокусов. Это может плохо для тебя кончиться.

Корд молча повиновался. Арт Фаллон передал старику наручники, и тот ловко защелкнул их на запястьях угрюмого Корда. Фаллон вытащил у него из кармана бумажник и положил в свой карман.

Бреннер привел пошатывающегося Тайлера, который через каждый шаг встряхивал головой. Его волосы были в крови, на заведенных за спину руках блестели наручники.

Когда Корд и Тайлер уселись на заднее сиденье «форда», Фаллон крепко пожал старику руку.

— У меня нет слов! — благодарно улыбнулся он. — Ты спас нам жизнь!

— Это точно, — поддержал напарника Бреннер. — Эти мерзавцы всю дорогу обсуждали, как и где нас лучше пристрелить, чтобы трупы нашли не скоро. Рано или поздно они бы прикончили нас.

— Что случилось? — спросил старик.

— Старая история, — вздохнул Арт Фаллон. — Мы расслабились и потеряли бдительность. Остановились утром выпить кофе. Они тоже попросили, и мы допустили ошибку. Конечно, нужно было не давать им никакого кофе. Не успел я и глазом моргнуть, как они плеснули его нам в лица, а Корд еще и выхватил у меня револьвер…

— Как ты догадался, отец? — улыбнулся Бреннер. — Они же не дали нам возможности предупредить тебя.

Владелец заправки спрятал «магнум» в карман комбинезона, и тот сразу обвис от тяжелого револьвера.

— Так, по некоторым мелочам, — скромно пожал он плечами. — Каждая по себе они ничего, может, и не значили, а все вместе подсказывали, что здесь что-то неладно. Я двадцать пять лет был в этих краях шерифом. Два года назад ушел на пенсию и открыл эту заправку. Знаете, ребята, за четверть века я перевидал немало американских маршалов, которые конвоировали заключенных из Макнейла и в Макнейл. Порой они останавливались у нас переночевать, и я устраивал зэков у себя в тюрьме. Так что я кое-что знаю и о маршалах, и о преступниках. Мне сразу показалось подозрительным то, как действовали они и как себя вели вы. «Здесь что-то не так», — подумал я. Внешний вид у них тоже был не ахти. Бледная кожа с сероватым оттенком, как у заключенных, которые днями сидят в четырех стенах. А вы оба загорелые, сразу видно, что много времени проводите на свежем воздухе, солнышке… На запястьях у вас не было пластмассовых бирок. Мне в жизни еще не доводилось видеть заключенного, вывезенного за стены тюрьмы без идентификационной бирки.

— Свои они сломали, — кивнул Арт Фаллон, — поэтому и не смогли повесить их на нас.

— К тому же, — продолжил перечислять бывший шериф ошибки Корда и Тайлера, — они не пустили вас в уборную и не дали ничего поесть. Американские маршалы сейчас так себя не ведут. Зэки сразу поднимают шум, звонят своим адвокатам и начинают жаловаться на жестокое обращение. Кому нужны неприятности! Вот маршалы и ведут себя с ними по-человечески.

Дальше бензин. Парень, который сидел за рулем… его зовут Корд, да?

— Корд.

— Он заплатил мне наличными, — усмехнулся старик. — Никогда еще не видел, чтобы маршал расплачивался за бензин наличными. Только кредитными карточками. Я, кстати, заметил кредитку в бумажнике, из которого он достал тридцать долларов. Я прав?

— На все сто процентов.

— Вам же оплачивают бензин за километраж, так ведь?

— Так.

— Ну и, наконец, когда я предложил Корду квитанцию, он отказался, сказал, что торопится, и велел оставить сдачу. Ни один государственный служащий ни за что на свете не оставит заправщику восемь баксов чаевых. И уж тем более не откажется от квитанции, по которой ему вернут деньги.

Старик провел рукой по редким волосам и улыбнулся.

— Конечно, я здорово постарел, но в голове у меня еще кое-что осталось. В молодости я был неплохим шерифом. Думаю, могу без ложной скромности сказать, что я и сейчас не растерял всю хватку.

Арт Фаллон посмотрел на мрачных заключенных и кивнул.

— Мы с Бреннером, сэр, полностью согласны. Вы совсем не потеряли хватки, вы и сейчас отличный шериф.

Александр Грин - Серый автомобиль

2012-02-26T17:15:00.000+04:00

16 июля, вечером, я зашел в кинематограф, с целью отогнать неприятное впечатление, навеянное последним разговором с Корридой. Я встретил ее переходящей бульвар. Еще издали я узнал ее порывистую походку и характерное размахивание левой рукой. Я раскланялся, пытаясь отыскать тень приветливости в этих больших, с несколько удивленным выражением, глазах, выглядящих так строго под гордым выгибом шляпы.

Я повернулся и пошел рядом с ней. Она шла скоро, не убавляя и не прибавляя шага, иногда взглядывая в мою сторону, помимо меня. Я замечал, что на нее часто оглядываются прохожие, и радовался этому. "Некоторые думают, вероятно, что мы муж и жена, и завидуют мне". Я так увлекся развитием этой мысли, что не слышал обращений Корриды, пока она не крикнула:

— Что с вами? Вы так рассеянны. Я ответил:

— Я рассеян лишь потому, что иду с вами. Ничье другое присутствие так не распыляет, не наполняет меня глубокой, древней музыкой ощущения полноты жизни и совершенного спокойствия.

Казалось, она была не очень довольна этим ответом, так как спросила:

— Когда окончите вы ваше изобретение?

— Это тайна, — сказал я. — Я вам доверяю более, чем кому бы то ни было, но не доверяю себе.

— Что это значит?

— Единственно, что неточным объяснением замысла, еще во многих частях представляющего сплошной туман, могу повредить сам себе.

— Тысяча вторая загадка Эбенезера Сиднея, — заметила Коррида. — Объясните по крайней мере, что подразумеваете вы под неточным объяснением?

— Слушайте: лучше всего мы помним те слова, которые произносим сами. Если эти слова рисуют что-либо заветное, они должны совершенно отвечать факту и чувству, родившему их, в противном случае искажается наше воспоминание или представление. Примесь искажения остается надолго, если не навсегда. Вот почему нельзя кое-как, наспех, излагать сложные явления, особенно если они еще имеют произойти: вы вносите путаницу в самый процесс развития замысла.

Эту тираду мою она выслушала с любезной миной, но насторожась; я чувствовал, что мое общество становится ей все тягостнее. Мы молчали. Я не знал, попрощаться мне или идти далее. К последнему я не видел поощрения, наоборот, лицо Корриды выглядело так, как если бы она шла одна. Наконец, она сказала:

— Брат подарил мне новый "Эксцельсиор". Большое общество отправляется на прогулку через два дня; это будет настоящее маленькое скорострельное путешествие. Я присоединяюсь. Хотите, я возьму вас с собой?

— Нет, — сказал я твердо, хотя острое мучение она слышала, надо думать, в тоне этого слова. Не желая показаться грубым, я прибавил:

— Вы знаете, как я ненавижу этот род спорта. — Я едва не сказал: "эти машины", но предпочел более общее уклонение.

— Но почему?

— Я некогда довольно распространился об этом в вашем присутствии, — сказал я, — я вызвал веселый, слишком веселый смех, и не хотел бы слышать его второй раз.

— Решительно вы озадачиваете меня. — Она остановилась у подъезда, взглянув мельком, прищуренными глазами на вывеску мод, и я понял, что надоел. Вывеска была только предлогом. — Да, вы озадачиваете меня, Сидней, и я думаю, что лишь плохое состояние ваших нервов причиной такой странной ненависти к... к... экипажу. — Она рассмеялась. — Прощайте.

Я поцеловал ее руку и поспешно ушел, чтобы не уличить случайно эту девушку в дезертирстве — она могла выйти, не посмотрев, здесь ли я еще.

Мне не было стыдно. Я мог бы любезно лгать, поехать с компанией идиотов и долго, долго смотреть на нее. Но я уже дал слово не лгать, так очень устал от лжи. Как все, я жил окруженный ложью, и ложь утомила меня.

Когда я переходил улицу, направляясь в кинематограф, под ноги мне кинулся дрожащий, растущий, усиливающийся свет и, повернув голову, я застыл на ту весьма малую часть секунды, какая требуется, чтобы установить сознанию набег белых слепых фонарей мотора. Он промчался, ударив меня по глазам струёй ветра и расстилая по мостовой призраки визжащих кошек, — заныл, взвыл и исчез, унося людей с тупыми лицами в котелках.

Как всегда, каждый автомобиль прибавлял несколько новых черт, несколько деталей моему отвращению. Я запомнил их и вошел в зал.

Это был скверный театрик третьего разряда, с грязным экраном и фальшивящей пианолой. Она разыгрывала трескучие арии. Картина, каких много — тысячи, десятки тысяч, была пуста и бессодержательна, но доставляла мне огромное удовольствие именно тем, что для ее развития затрачено столько энергии, — беспрерывного, мелькающего движения экранной жизни. Я как бы видел игрока, ставящего безуспешно огромные суммы. Аппарат, силы и дарование артистов, их здоровье, нервы, их личная жизнь, машины, сложные технические приспособления — все это было брошено судорожною тенью на полотно ради краткого возбуждения зрителей, пришедших на час и уходящих, позабыв, в чем состояло представление, — так противно их внутреннему темпу, так неестественно опережая его, неслись все эти нападения и похищения, пиры и танцы. Мое удовольствие, при всем том, было не более как злорадство. На моих глазах энергия переходила в тень, а тень в забвение. И я отлично понимал, к чему это ведет.

Между тем, — частью рассматривая содержание картины, я обратил другую, большую часть внимания на появляющийся в ней время от времени большой серый автомобиль — ландо. Я всматривался каждый раз, как он появлялся, стараясь припомнить — видел я его где-либо ранее или мне это только кажется, как часто бывает при схожести видимого предмета с другим, теперь забытым. Это был металлический урод обычного типа, с выползающей шестигранной мордой, напоминающий поставленную на катушки калошу, носок которой обращен вперед. На шофере был торчащий ежом мех. Верхнюю половину лица скрывали очки, благодаря чему, особенно в условиях мелькающего изображения, рассмотреть черты лица было немыслимо, — и однако я не мог победить чувства встречи; я проникся уверенностью, что некогда видел этого самого шофера, на этой машине, при обстоятельствах давно и прочно забытых. Конечно, при бесчисленной стереотипной схожести подобных явлений, у меня не было никаких зрительных указаний — никаких примерно индивидуальных черт мотора, но его цифр С. С.77-7, — некогда — я остро чувствовал это — имела связь с определенным уличным впечатлением, характер и суть которого, как ни тщился я вспомнить, не мог. Память сохранила не самый номер, но слабые ощущение его минувшей значительности.

Однако этого не могло быть. Фильма вышла из американской фабрики, и съемка различных ее сцен была произведена, судя по характеру улиц, в Нью-Йорке, следовательно, тамошняя бутафория пользовалась предметами местными; я же не выезжал из Аламбо лет пять и никогда не был в Америке. Следовательно, мнимое воспоминание было не более как эффектом случайного происхождения. И тем не менее, — этот автомобиль с этим шофером я видел.

Когда нами овладевает уверенность в чем-нибудь, хотя бы мало, или совсем необоснованная, бороться с ней так же трудно, как птице, севшей на вымазанные клеем листья, — каждое движение прочь ловит и связывает ее крылья новой помехой. Таковы фантомы ревности или преследования, болезни — всего, что так или иначе угрожает. Самые разумные усилия приводят здесь к новым доказательствам, возникающим из пустоты. Уверенность того рода, какой я проникся в кинематографе, не имела ничего пугающего или неприятного, если не считать моего отвращения к автомобилю, но я досиживал сеанс со странным чувством начала некоего события, ткущего уже невидимую паутину свою.

Я не касаюсь персонажей той хищной и дрянной пьесы, которая держала на привязи жалкое воображение зрителей чрезмерными прыжками и сатанинскими преступлениями, очевидно, смакуемыми известного рода публикой, выносящей отсюда азарт и идеал свой... Но автомобиль С. С. 77-7 я прослеживал каждый раз чрезвычайно внимательно, волнуясь при каждом его появлении. Их было шесть или семь. Наконец, он выкатился с холма издали серым наростом среди живописных картин дороги и начал валиться по ее склону на зрителя, увеличиваясь и приближаясь к натуральной величине. Он мчался на меня. Одно мгновение края полотна были еще частью пейзажа, затем все вспыхнуло тьмой, оскалившей два наносящиеся фонаря, и призрак исчез, лишь тень — воображенное продолжение движения — рискнула над головой бесшумной дрожью сумерек; и вновь вспыхнул пейзаж.

Более мне нечего было делать в кинематографе. К моим соображениям относительно автомобиля прибавилась еще одна черта, может быть — верное указание одно из тех, которым мы бываем обязаны так называемой случайности. Это соображение я пока не развертывал, оставляя будущему придать ему силу — если понадобится — действия, но холод великого подозрения уже охватил меня. Поддавшись необъяснимому толчку — словно на меня пристально обернулся кто-то — я прочел аршинные буквы ярко озаренного плаката, украшавшего вход в театр.

Название гласило:

СЕРЫЙ АВТОМОБИЛЬ Мировая драма в 6.000 метров! Лучший боевик сезона! Масса трюков!

Нечто весьма неприятное вошло в меня, как будто мне наступили на ногу, нагло рассмеявшись и продолжая подсмеиваться за спиной. Поспешно я отошел, стараясь быстрой ходьбой и мелкими уличными наблюдениями разогнать скверное настроение, но оно медленно уступало моим усилиям, ловя каждую паузу размышлений, чтобы опять поставить, на некотором расстоянии впереди меня, слова "серый автомобиль". Хотя так как я прошел два квартала, графическая отчетливость букв исчезла — их заменил звук, казалось, эти два слова повторял кто-то далеко, тихо и тяжело. Я всегда избегал алкоголя, обращаясь к нему лишь в исключительных случаях, но теперь почувствовал необходимость выпить чего-нибудь.

Как известно, улица современного города подстерегает каждое желание наше, спеша удовлетворить его всегда кстати подвернувшейся вывеской или витриной. Я совершенно уверен, что человек, проходя фруктовыми рядами Голландской Биржи и почувствовавший нужду в каком-нибудь геодезическом инструменте, непременно увидит инструмент этот в окне невесть откуда взявшегося специального магазина.

Вино караулит нас в самых, казалось бы, для того неприспособленных местах. Что может быть вину убыточнее глухого угла между стеной Географического Института и Бульвара Секретов, где даже днем так густы тени огромных деревьев, что вся стена пахнет прохладой и сыростью; там почти нет эпилептического уличного движения, брызги которого разлетаются по бесчисленным ресторанам, звеня золотом и посудой. Однако, огибая этот угол, я увидел небольшую каменную пристройку, которой либо не было ранее, либо я не замечал ее. Эта пристройка, на два окна со стеклянной дверью меж ними, была маленьким рестораном, окруженным трельяжем, и я сел за стол у двери в качалку.

Здесь было немного посетителей. Смотря через окно в помещение, я увидел двух толстяков, играющих в домино, дремлющего, протянув ноги, пароходного механика с опущенной со стола кистью руки, в которой еле дымилась готовая упасть папироска, и трех закинувших нога на ногу женщин; они курили, забрасывая лицо вверх и выпуская дым медленными, однообразными кольцами.

Лакей подал ликер. Это был особенный травяной экстракт, очень крепкий. Я выпил две рюмки, выпил, помедлив и отставив графин, третью.

Действие не замедлило сказаться. Я ощутил ровную теплоту и точный ритм момента, быть может, определяемый скоростью биения сердца, может быть — пульсом внимания, интервалами его плавно набегающей остроты; мышление протекало интенсивно и бодро. Выпив, я рассмеялся над своим недавним волнением, прислушиваясь к свистящему по временам шелесту шин, с ясным сознанием, что меж мной и серым 77—7 не может возникнуть никакой связи, что ее нет. Уравновешенно остер и точен был я в тот момент в каждом отчетливом впечатлении своем — состояние, дающее ни с чем не сравнимое удовольствие, и я пользовался этой минутой, чтобы обдумать некоторые моменты моего изобретения.

Коррида Эль-Бассо, женщина неизвестной национальности — я говорю это смело, так как имею для того веские основания, — была заинтересована моим изобретением из вежливости. От меня зависело превратить эту форму чувства, эту пустую приятную улыбку, вызванную хорошим пищеварением, в чувство, быть может, в страсть. На это я не терял надежды. Но я должен бьн поразить и тронуть ее сразу, врасплох, может быть, в такую минуту, когда мое присутствие ею будет только терпимо. Когда наступит момент, изобретение — или вернее, то о чем она думает, как об изобретении — встретит ее всем блеском и обдуманностью крайней, болезненной, всеохватывающей решимости, — оно вызовет глубокое и яркое возрождение. Тем лучше. Тогда я узнаю истинную природу женщины Корриды Эль-Бассо, которую полюбил. Я увижу, есть ли другой оттенок в ее лице цвета желтого мела. Я услышу, как звучит ее голос, говоря "ты". И я почувствую силу ее руки, — ту особенную женскую силу, которая, переходя теплом и молчанием в наши руки, так электрически замедляет дыхание.

Удобно покачиваясь, я был мысленно в своей "лаборатории", в ущелье Калло, окрещенном так, вероятно, родственником знаменитого художника или его поклонником. На мое плечо легла легкая нервная рука: не оборачиваясь, я знал, что это Ронкур. Действительно, он сел против меня, спрашивая, что я делаю здесь?

— Отличное место для свидания, — прибавил он, — или для самоубийства. Свет окна, таинственная сеть листьев на тротуаре, одиночество и вино. Сидней, я иду в казино Лерха, там сегодня состоится оригинальное состязание. Это в вашем вкусе. Вы слышали о необыкновенном счастье мулата Гриньо? Вот уже третий день, как он выигрывает беспрерывно в покер, собрав, кроме золота и драгоценностей, целый том чеков. Хотите посмотреть на игру? Там толпа.

Лучшего предложения мне не мог сделать никто. Отлично, если в сложном узле жизни, трудясь над ним, выберете вы отдыхом интересный спектакль, еще отличнее, если представление возникло самостоятельно, если вам предстоит развязка подлинного события с хором, статистами и неподдельной экспрессией главных героев сцены. Ронкур взял меня под руку и увел.

Казино Лерха известно как колоссальный приют всякому преступлению. На его фронтоне ночью таинственно и печально белеет мраморная Афина-Паллада. У озаренных ступеней, сходящих веером к скверу, толпятся продавцы кокаина, опиума и сладострастных фотографий.

Длинная цепь автомобилей стояла здесь по обе стороны мостовой. Время от времени один из них, вздрагивая и гудя, отходил из строя полукругом, взвевал пыль и, пророкотав, исчезал вдали, каждый раз, как я видел это, у меня поднималось к сердцу ощущение чужого всему, цинического и наглого существа ради цели невыясненной. Обычно продолговатые ямы этих массивных, безумных машин были полны людей, избравших тот или другой путь доброй волей, — но у зрения есть своя логика, отличная от логики отвлеченной. Я иногда не мог сказать сам себе: "Они едут"; я говорил: "Их увозят", наше обычное знание внутреннего, общего для всех темпа не могло слить этот темп с неестественной быстротой среди явлений, находящихся по отношению друг друга в испытанном и привычном равновесии. Проходя улицей, я был всегда расстроен и охвачен атмосферой насилия, рассеиваемой стрекочущими и скользящими с быстротой гигантских жуков сложными седалищами. Да, — все мои чувства испытывали насилие; не говоря о внешности этих, словно приснившихся машин, я должен был резко останавливать свою тайную, внутреннюю жизнь каждый раз, как исступленный, нечеловеческий окрик или визг автомобиля хлестал по моим нервам; я должен был отскакивать, осматриваться или поспешно ютиться, когда, грубо рассекая уличное движение, он угрожал мне искалеченном или смертью. При всем том он имел до странности живой вид, даже когда стоял молча, подстерегая. С некоторого времени я начал подозревать, что его существование не так уж невинно, как полагают благодушные простаки, воспевающие культуру или, вернее, вырождение культуры, ее ужасный гротеск...

— Прочь из четвертого измерения! — сказал Ронкур, видя, что я молча остановился на тротуаре. — Феи покидают вас, так как фонари этого подъезда могут причинить им бессонницу.

Особенностью притона была удручающая, крикливая роскошь, — правильный расчет на бессознательное, — иллюстрация к выигрышу. Мы поднялись среди блестящей заразы голубоватого света и женских тел, взвивающих на перспективах огромных картин легкие ткани. По коврам, заставляющим терять ощущение ног, мы пробрались через изысканно одетую толпу, под навесы пальмовых листьев; здесь, имея за спиной мраморную группу фонтана, а перед собой — дрожащие руки только что обнищавшего игрока, мулат Гриньо давал блестящий спектакль.

Я встал на возвышение у стены, Ронкур рядом со мной. Так был отлично виден и стол, и лица играющих, — их было семь человек, считая мулата.

У стола волновалась окидывающая пари толпа.

Мулат сидел, расставив локти, с засученными руками сорочки, без сюртука. На его полном, кофейного цвета лице блестел мелкий пот. Черная борода, обходя щеки и подбородок жестким кольцом, двигалась, когда, играя сжатыми челюстями, обдумывал он прикупку или повышение ставки. Он очень часто объявлял "масть" и "фульгент", но часто и пасовал. Две ставки на моих глазах по десять и двадцать тысяч он загреб, показав всего тройку дам, в то время как противник его имел один раз — две пары семерок, второй — трех валетов Был случай, что на каре он бросил каре с "джокером". Игра шла с "джокером", и я заметил, что "джокер" приходит к нему довольно часто.

Еще подходя к столу, я заметил, как уже упомянул об этом, игрока, бросившего бессильные карты в волнении, выказывавшем окончательный проигрыш. При мне было довольно денег, и я стал следить за игроком, чтобы сесть на его место, если он вздумает оставить стол Это случилось скоро. Насильственно зевая, игрок встал с бледным лицом, толпа расступилась и вновь сомкнулась, когда он выбрался из ее сжимающего кольца.

Кресло стояло пустым. Взглянув на Ронкура, ответившего мне хладнокровно одобрительной улыбкой, я занял место, имея мулата прямо перед собой. Он даже не взглянул на меня. Крупье сдал карты.

Мои были лишены масти и далеки от "последовательности", короче говоря, они не представляли никакой силы; однако я не сказал "пас", но, сбросив карты, купил все пять. Теперь образовался фульгент, благодаря "джокеру", пришедшему при покупке. Как известно, "джокер" есть карта с изображением дьявола, — пятьдесят третья в колоде; она имеет условное значение — получивший "джокер" может объявить его любой картой любой масти. У меня были десятка, три семерки и "джокер"; считая его четвертой семеркой, я имел сильную комбинацию из четырех одинаковых, т. е. "каре".

— "Тысяча", — сказал я, — когда пришла моя очередь набавлять. Игрок слева бросил карты, второй сделал то же, третий сказал: "Две". — "Пять", — сказал Гриньо. При втором круге — как это почти всегда бывает, если не объявится не уступающий третий игрок, играющими остались я и Гриньо.

— Десять, — сказал я с миной и азартом новичка, желающего испугать противника. Гриньо тускло посмотрел на меня и в тон мне ответил "сто".

Теперь следовало согласиться на его сумму и открыть карты или назвать еще большую сумму, после чего он мог, если хотел, отказаться от сравнения карт, лишившись своих ста тысяч без игры. В том же положении был и я. Такова игра покер; двое, не показывая друг другу карт, назначают поочередно все большие суммы, пока кто-нибудь не струсит, опасаясь, что может отдать еще больше, если карта противника окажется сильнее его карт; или же, согласившись на последнюю названную противником сумму, открывает одновременно с ним карты, — чьи сильнее, тот забирает ставки противника и всех других игроков.

Естественно, я не знал, что на руках у мулата. У него сильнее моего "каре" могло быть: "каре" из более крупных карт, чем семерка; затем последовательность пяти карт одной масти, идущих в определенной градации: например, от шестерки к десятке, или от десятки к тузу В этих случаях он выигрывал, если, конечно, не бросил бы карт, испугавшись моего неизвестного, — прими я вид полной уверенности в победе, назначая ставку все большую. Но он мог и не испугаться, и когда, таким образом, мы открыли бы наконец свои карты, оказалось бы, что я сам навязал ему больший выигрыш, чем он рассчитывал получить.

Равным образом его карты могли быть слабее моих, они могли не иметь совсем никакой силы, если на прикупке (он сбросил и прикупил четыре) у него не образовалось даже минимального шанса — одной пары одинаковых карт, — комбинация, на которой, при смелости, вернее, отчаянности, выигрывают иногда большие суммы, если противник, вообразив, что на него нападают с каре, бросает, быть может, фульгент.

Итак, мы ничего не знали взаимно о силе карт наших. Слышав уже о дерзкой игре мулата, я предполагал вначале с его стороны простой блеф, но величина поставленной им суммы говорила за то, что у него как бы есть основание играть крупно. Мне представлялось три положения: открыть карты, быть может, проиграв, если он сильнее меня; назначить более ста, давая тем возможность Гриньо назначить еще выше назначенного, или бросить игру, уплатив десять тысяч.

Я и собирался уже поступить так, не имея особенных оснований рисковать крупной суммой ради каре из семерок. Я еще раз рассмотрел карты, несколько удивленный тем, что спутался в счете семерок, — их было четыре. Одну из них, именно червонную, я считал десяткой, — почему, этого объяснить я не в состоянии. Таким образом, мой "джокер", — моя пятая карта, которую я мог обозначить, как любую карту, естественно, была пятой семеркой, — предел могущества в покере, — пять одинаковых карт, вещь, случающаяся крайне редко Имея на руках четыре одинаковых карты с "джокером" в придачу, вы можете обобрать противника до последней копейки, однако при условии, что он тоже имеет сильную карту.

Так я и намеревался поступить. Но следовало ничем не выдать себя, нужно было внушить Гриньо, что у меня, самое большое, — крупный "фул гент" ( Две и три одинаковых, две дамы, три шестерки, примерно (Прим. автора)). Условием такого приема явилось предположение, что я имею дело с картой, не слабее фульгента. Приложив ко лбу указательный палец, я задумался — притворно, конечно, — над своей пятеркой и сжал губы, чтобы показать этим напряженный расчет. В то же время в задачу мою входило, чтобы Гриньо понял, что я притворяюсь, но неискусно; что у меня — пусть он так думает — карта слаба, так как обычно притворное колебание выражают при слабой карте, желая внушить обратное — что карта сильна, это противоречие станет понятно, если я прибавлю, что игрок с действительно сильной картой действует решительно и крупно, в расчете сбить встречный расчет. Короче говоря, действия мои должны были свестись к тому, чтобы вызвать в Гриньо заключение, обратное действительности. И я начал с долгого колебания.

Теперь, когда он, по-видимому, думал, что я притворяюсь с слабой картой, надо было показать иное — притворство с картой могущественной. Если бы он догадался, что я бью наверняка, он бросил бы карты и не стал набавлять более. Но я сказал:

— Триста тысяч.

Это была сумма, в два раза превышающая мое состояние Но я играл наверняка, я мог назначать миллионы, ничем решительно не рискуя.

Настала такая тишина, какая бывает, когда все уйдут. Но, подняв голову, я увидел бесчисленную портретную галерею алчбы, горевшей в глазах зрителей; черты их лиц стали лесом, дрожащим от возбуждения. Мулат и я были для них божествами, держащими в руках гром.

— Чек, — хрипло сказал мулат, тяжело и остро взглядывая на меня.

Как ни всматривался, я не мог понять его состояния. Он смотрел, ничем не выдавая себя, положив обе руки горкой на свои карты и тупо смотря на стол посредине расстояния меж мною и им. Отложив карты, я стал писать чек, медленно и кругло выводя буквы, ровными строчками. Перед тем как подписаться, я сморщил нос, рассеянно взглянул на мулата и подмахнул: Эбенезер Сидней.

Когда я взглянул на него, то увидел, что мизинец его левой руки предательски дрогнулся. Все стало ясно мне. Он волновался, потому что у него наверняка было каре. Он волновался от жадности, рассчитывая сорвать состояние. Как знаете вы, — мне волноваться не было никаких причин, и я мог разыгрывать сколько угодно вид человека, "дьявольски владеющего собой". Написав чек, я подал его крупье.

— Чек на триста тысяч долларов, королевскому банку в Энтвей, — громко сказал крупье. Гриньо, видимо, повеселел.

— Пятьсот тысяч, — небрежно заявил он, сдвигая на середину стола все деньги и чеки, какие лежали перед ним.

— Принимаю, — холодно сказал я.

Рокот восхищения обошел стол. Удар на полмиллиона долларов! Ронкур смотрел на меня взглядом птички, зрящей змею. Наступил момент открыть карты. Игроки, заключавшие пари, перестали дышать.

— Ну, — сказал я, смеясь, — Гриньо, выкладывайте ваше каре! Он перевернул карты, пристукнув кистью руки, так что туз отлетел в сторону. Но там их было еще три — каре из тузов, вот что было в его руках! Бешеный рев покрыл это движение, яростный взрыв облегчения со стороны поставивших на Гриньо. Казалось, вихрь разметал толпу, она смешалась и переместилась с быстротой нападения. Ронкур горестно побледнел, я видел в его изящном лице истинное, большое горе. Почти никогда не побивают такой карты. Он знал мои денежные дела, поэтому, спокойно достав чековую книжку, спросил вполголоса:

— Вам сколько, Сидней?

— Вы ошиблись, — сказал я, показывая свои пять с улыбающимся чертом и раскладывая их одна к одной. — Гриньо, нравится вам этот джентльмен?

Момент не поддается изображению. Я не слышал криков и воплей, так как наслаждался бесконечно выражением лица опешившего мулата.

— Ваша... — сказал он сквозь звуки, напоминающие вой. Затем он откинулся, глаза его закатились... он был в обмороке. Пока его выносили, крупье, сосчитав деньги, передал их мне, заметив, что не хватает десяти тысяч. Он вызвался навести справки и ушел, я же разговаривал с Ронкуром, окруженный множеством добровольных рабов, этих щегольски одетых парий каждого крупного притона, льнущих к золотой пыли.

Меж тем вернулся крупье, и я прочитал залитую вином записку Гриньо: "Немного денег я пришлю завтра, — писал он, — но полностью у меня не хватит. Но я пришлю, в расчет ваш, новую машину, С. С. 77—7, я недавно купил ее. Если хотите. В противном случае вам придется ждать, пока дьявол придет ко мне".

— Что с вами? — спросил Ронкур, видя, что я встал. Я был против зеркала и, посмотрев в него, понял вопрос. Но мне было совершенно все равно, что он подумает обо мне. От моих ног медленно, с силой отяжеления, поднялся глубокий, смертельный холод. Возбуждение азарта исчезло. Я снова посмотрел на записку, спрашивая себя, почему Гриньо вздумал написать номер? Ронкур, еще раз внимательно взглянув на меня, взял записку.

— Ну, что же? — сказал он. — Теперь ясно, что вы излечитесь от своего страшного предубеждения, — сама судьба посылает вам красивый и быстрый экипаж.

— Как вы думаете, почему он написал номер?

— Машинально, — сказал Ронкур.

— В конце концов, я думаю то же. Хотите, мы пустим его в пропасть с горы?

— Но почему?

— Мне кажется, что так нужно, — сказал я, овладевая собой. В тот вечер владели мной страшные силы — мысли и желания сливались неразделимо.

— Смотрите, что это? Все повалили, бегут. — Ронкур взял меня под руку. — Посмотрим, где происшествие. Действительно, зала вокруг пустела. Многие оставались, но многие, перекинувшись парой слов, возводили брови и быстро исчезали в голубом дыме сверкающей анфилады дверей. Я шагнул было за Ронкуром, но случилось, что любопытство наше было удовлетворено немедленно; три завсегдатая, издали махая руками, прокричали навстречу;

— Джокер убил Гриньо! Он умер от кровоизлияния в мозг!

— Как!? — сказал я. Противно некоторому возбуждению, поднявшемуся при этом известии, — оно холодно повернулось во мне; оно подействовало значительно слабее, чем записка с цифрой — такой многозначительной, такой глухой, молчащей и говорящей на языке вещей, нам недоступном, — я с ужасом заметил, что болтаю совершенный вздор, смеясь и отвечая невпопад тем, кто окружал меня в эту минуту. Меж тем, трагическая гримаса обошла залы, на мгновение смутив суеверных и тех, у кого не совсем умерло сердце, после чего все стали по-прежнему отчетливо слышать оркестр, и движение восстановилось. Смеясь проходили пары. Рой женщин, окружив толстяка, масляно плывущего среди их назойливого цветника, улыбался так невинно, как если бы резвился в раю.

Видя, что я до крайности возбужден, и по-своему понимая мое состояние, Ронкур не удерживал меня, когда я направился к выходу. Я пожелал ему скорой удачи. Он остался за баккара.

В моем состоянии была черная, косая черта, вызванная запиской мулата. Эта черта резко пересекала пылающее поле моего возбуждения, — как ни странно, как ни противно моему изобретению, неожиданное богатство, казалось, не только приближает меня к Корриде, но ставит рядом с ней. Разумеется, такое вредное впечатление коренилось в собственной натуре ее. Она жила скверно, то есть была полным, послушным рабом вещей, окружавших ее. Эти вещи были: туалетными принадлежностями, экипажами, автомобилями, наркотиками, зеркалами и драгоценностями. Ее разговор включал наименования множества бесполезных и даже вредных вещей, как будто, отняв эту основу ее жизни, ей не к чему было обратить взгляд. Из развлечений она более всего любила выставки, хотя бы картин, так как картина, безусловно, была в ее глазах прежде всего — вещью. Она не любила растений, птиц и животных, и даже ее любимым чтением были романы Гюисманса, злоупотребляющего предметами, и романы детективные, где по самому ходу действия оно неизбежно отстаивается на предметах неодушевленных. Ее день был великолепным образцом пущенной в ход машины, и я уверен, что ее сны составлялись преимущественно из разных вещей. Торговаться на аукционе было для нее наслаждением.

При всем том, я любил эту женщину. В Аламбо она появилась недавно; вначале приехал ее брат, открывший деловую контору; затем приехала она, и я познакомился с ней, благодаря Ронкуру, имевшему какие-то дела с ее братом. И около этого пустого существования легла, свернувшись кольцом, подобно большой собаке, моя великая непринятая любовь. Тем не менее, когда я думал о ней, мне легче всего было представить ее манекеном, со спокойной улыбкой блистающим под стеклом.

Но я любил в ней ту, какую хотел видеть, оставив эту прекрасную форму нетронутой и вложив новое содержание. Однако я не был столь самонадеян, чтобы безусловно положиться на свои силы, чтобы уверовать в благоприятный результат попыток. Я считал лишь, что могу и обязан сделать все возможное Я, к сожалению, хорошо знал, что такое проповедь, если ее слушает равнодушное существо, само смотрящее на себя лишь как на сладкую физическую цель и мысленно переводящее весь искренний жар ваш в вымысле циничном, с насмешкой над бессилием вашим овладеть положением Поэтому мой расчет был не на слова, а на действия ее собственных чувств, если бы удалось вызвать перерождение. Немного, — о, совсем немного хотел я: живого, проникнутого легким волнением румянца, застенчивой улыбки, тени задумчивости. Мы часто не знаем, кто второй живет в нас, и второй душой мучительницы моей мог оказаться добрый дух живой жизни, который, как красота, сам по себе благо, так как заражает других.

Именно так я думал, так и передаю, не пытаясь в этом — в священном случае придать выражениям схоластический оттенок, столь выгодный в литературном отношении, ибо он заставляет подозревать прием — вещь сама по себе усложняющая впечатление читателя Я всегда думал об этой женщине с теплым чувством, а я знаю, что есть любовь, готовая даже на смерть, но полная безысходной тоскливой злобы. У меня не было причины ненавидеть Корриду Эль-Бассо В противном случае я был бы навсегда потерян для самого себя Я мог только жалеть.

У меня было время думать обо всем этом, когда быстро и с облегчением я удалялся от клуба в свете электрических лун, чрезвычайно счастливый тем, что не мог ответить мулату, так как неизбежно должен был сказать "да", то есть согласиться принять машину, из противоречия и вызова самому себе; нас всегда тянет смотреть дальше, чем мы опасаемся или можем. Благодаря печальному случаю, машина оставалась при нем, ненужная ему самому. Свежесть перелетающего крепким порывом морского ветра, опахивая лицо, несколько уравновесила настроение; уже готовый улыбнуться, я переходил улицу, почти пустую в тот час ночи, неторопливо и эластично. Меня заставил обернуться ровный звук сыплющегося где-то вблизи песка. Я поскользнулся, и меня это спасло, так как мое тело, потеряв равновесие, шатнулось в сторону судорожными шагами как раз перед налетающим колесом. Еще не успело исчезнуть зрительное ощущение страшной близости, как, с пронзительным, взвизгивающим лаем, огромный серый автомобиль мелькнул в свете угла и скрылся в замирающем шипении шин. Его фонари были потушены, он был пуст Шофера я не успел рассмотреть. Я не успел также заметить его номер.

При всем очень тщательном внимании к себе после этого происшествия я заметил, что мое сердце бьется лишь немного сильнее, что я почти не испугался. Я даже был чему-то отчасти рад, так как получил некоторое предупреждение. Ни одной мысли по этому поводу я в тот момент не мог отыскать в отчетливой форме; все они, крайне живые и многочисленные, напоминали перебор струн, намекающий уже на мелодию, но звучащий понятно лишь знающему мотив уху, — я же не знал мелодии Вам знакома попытка оживить сон немедленно по пробуждении, когда его сцены ясно невидимы еще вами, и вы понимаете их, но не можете тотчас перевести понимание в мысль, меж тем смысл ускользает с быстротой взятой горстью воды, и улетучивается совершенною, как только полностью прояснится сознание? Подобного или почти подобного рода ощущения повернулись во мне. Я нанял фиакр, приказав ехать к себе, и прибыл в четыре ночи к подъезду, узнав, что еще не спят.

Здесь я жил гостем у семейства Кольмонс. Наши отцы вместе начинали делать богатство. Теперь дети их сошлись вместе, в одних стенах, жить для удовольствия и неопределенного приятного будущего Я вошел, зная, что застану спор, танцы или концерт.

Завернув сначала к себе, я открыл бюро и уложил там свой выигрыш. Мне не хотелось сообщать о нем кому бы то ни было, по крайней мере теперь.

— В таком случае, — услышал я, подходя к двери столовой, знакомый голос Гопкинса — Гопкинс был адвокат, — его раздавило автомобилем Вы знаете, как Сидней осторожен на этот счет. Между тем осторожные люди часто становятся жертвой именно того, чего они опасаются.

— Вы почти правы, — сказал я, входя. — Случайно не произошло именно так.

Дам не было. Моя сестра и жена старшего моего двоюродного брата, Ютеция, ушли давно спать. Старший кузен, Кишлей, и младший, Томас, сидели в обществе гостей, Гопкинса, Стерса и "Николая" Так звали газетного критика, недавно приступившего к возведению здания своей карьеры: его фамилия была так длинна и нелепа, что я не помнил ее.

Они пили. Окна были раскрыты. Рассказав случай с автомобилем, я некоторое время слушал рассуждения и соображения адвоката, долго объяснявшего мне, почему не надо откидываться назад, если набегает автомобиль, ответил "да" и умолк. Разговор, не задержавшись на мне, вернулся к своему руслу — то был футуризм, с ненавистью отвергаемый Гопкинсом; Николай смеялся над ним. Им противился Томас и, как это ни было странно, — Кишлей, чье полное, добродушное лицо в момент методического, обдуманного и вкусного закурива-ния сигары казалось воплощением здоровых, азбучных истин.

— Всегда преследовали и осмеивали новаторов! — сказал Томас.

— Небольшая часть этих людей, конечно, талантливы, — возразил Гопкинс, — зато они, как это заметно по некоторым чертам их произведений, вероятно пойдут особой дорогой Остальное — сплошная эпилепсия рисунка и вкуса.

— Я возмущен тем, что меня открыто и нагло считают дураком, — сказал Николай, — подсовывая картину или стихотворение с обдуманным покушением на мой карман, время и воображение. Я не верю в искренность футуризма. Все это — здоровые ребята, нажимающие звонок у ваших дверей и убегающие прочь, так как им сказать нечего.

— Но, — возразил Кишлей, — должна же быть причина, что это явление стало распространенно? Причины должны корениться в жизни. Вы относитесь к этому, как Сидней к автомобилю; он ни за что не поедет в нем, хотя десятки и сотни тысяч людей пользуются им каждый день.

— Кишлей прав, — сказал я, — футуризм следует рассматривать только в связи с чем-то. Я предлагаю рассмотреть его в связи с автомобилем. Это — явление одного порядка. Существует много других явлений того же порядка. Но я не хочу простого перечисления. Недавно я видел в окне магазина посуду, разрисованную каким-то кубистом. Рисунок представлял цветные квадраты, треугольники, палочки и линейки, скомбинированные в различном соотношении. Действительно, об искусстве — с нашей, с человеческой точки зрения — здесь говорить нечего. Должна быть иная точка зрения. Подумав, я стал на точку зрения автомобиля, предположив, что он обладает, кроме движения, неким невыразимым сознанием. Тогда я нашел связь, нашел гармонию, порядок, смысл, понял некое зловещее отчисление в его пользу из всего зрительного поля нашего. Я понял, что сливающиеся треугольником цветные палочки, расположенные параллельно и тесно, он должен видеть, проносясь по улице с ее бесчисленными, сливающимися в единый рисунок сточных труб, дверей, вывесок и углов. Взгляните, прижавшись к стене дома, по направлению тротуара. Перед вами встанет короткий, сжатый под чрезвычайно острым углом, рисунок той стороны, на какой вы находитесь. Он будет пестрым смешением линий. Но, предположив зрение, неизбежно предположить эстетику — то есть предпочтение, выбор. В явлениях, подобных человеческому лицу, мы, чувствуя существо человеческое, видим связь и свет жизни, то, чего не может видеть машина. Ее впечатление, по существу, может быть только геометрическим. Таким образом, отдаленно — человекоподобное смешение треугольников с квадратами или полукругами, украшенное одним глазом, над чем простаки ломают голову, а некоторые даже прищуриваются, есть, надо полагать, зрительное впечатление Машины от Человека. Она уподобляет себе все. Идеалом изящества в ее сознании должен быть треугольник, квадрат и круг.

— Черт возьми! — вскричал Гопкинс. — Не думаете же вы, что автомобиль обладает сознанием, душой?!

— Да, обладает, — сказал я. — В той мере, в какой мы наделяем его этой частью нашего существа.

— Поясните, — сказал Кишлей.

— Охотно, — сказал я. — Принимая автомобиль, вводя его частью жизни нашей в наши помыслы и поступки, мы безусловно тем самым соглашаемся с его природой: внешней, внутренней и потенциальной.

Этого не могло бы быть ни в каком случае, если бы некая часть нашего существа не была механической; даже, просто говоря, не было бы автомобиля. И я подозреваю, что эта часть сознания нашего составляет его сознание.

— Доказательства! — вскричал Николай.

— Вы могли бы с одинаковым правом потребовать доказательств, если бы я утверждал, что кошка видит иные цвета, чем мы. Между тем ни я, ни кошка не можем быть приведены к очной ставке, так как у нас нет взаимного понимания. Нет средств для этого. Однако животные должны иметь иные и, может быть, совершенно отличные, чем у нас, ощущения физические. Например, — стрекоза с ее десятками тысяч глаз. Согласитесь, что ощущения света при таком устройстве органа должны быть иными, чем наши.

— Неодушевленная материя, — сказал Кишлей. — Жалезо и сталь мертвы.

Я ничего не возразил на это. Мне показалось, что за окном крикнул автомобиль. Действительно, крик повторился ближе, затем под самым окном.

— Вы слышите? — сказал я. — Вот его голос — вой, отдаленно напоминающий какие-то грубые, озлобленные слова. Итак, у него есть голос, движение, зрение, быть может, — память. У него есть дом. На улице Бок-Метан стоит зайти в оптовые магазины автомобилей и посмотреть на них в домашней их обстановке. Они стоят блестящие, смазанные маслом, на цементном полу огромного помещения. На стенах висят их портреты — фотографии моделей и победителей в состязаниях. У него есть музыка — некоторые новые композиции, так старательно передающие диссонанс уличного грохота или случайных звуков, возникающих при всяком движении. У него есть наконец граммофон, кинематограф, есть доктора, панегиристы, поэты, — те самые, о которых вы говорили полчаса назад, люди с сильно развитым ощущением механизма. У него есть также любовницы, эти леди, обращающие с окон модных магазинов улыбку своих восковых лиц. И это — не жизнь? Довольно полное существование, скажу я. Кроме того, он занимается спортом, убийством и участвует в войне.

— Выходит, — сказал Николай, — что... Впрочем, я скажу короче:

— некий автомобиль, покрытый грязью и ранами, вернулся с театра военных действий. Побрившись в парикмахерской, он отправился домой, где поставил в граммофон пластинку марша "За славой и торжеством" и приказал завести кинематографический аппарат с картиной "Автомобильные гонки меж Лиссом и Зурбаганом". От восторга у него лопнула шина.

— Ваш шарж показывает, что вы поняли меня, — продолжал я. — Взаимоотношения вещей, если они для меня безразличны, могут происходить так, как вытекает из их природы, как — мы этого не знаем. Но когда эти взаимоотношения наносят определенный рисунок на рисунок моей жизни, кладут нужные или вредные черты, там необходимо проследить связь явлений, чтобы знать, с какого рода опасностью имеешь дело. Берегитесь вещей! Они очень быстро и прочно порабощают нас.

— Какие же это вредные черты? — спросил Томас. — Жизнь делается сложнее, быстрее, ее интенсивность возрастает беспрерывно. Этой интенсивности содействует техника. Не возвратиться же нам в дикое состояние?

С этого момента мои собеседники завладели разговором, и я терпеливо выслушивал их защиту автомобиля. Она состояла в том, что его скорость способствует быстрейшему обмену товаров, молниеносному прессованию деловых отношений и возможности перебрасываться в отдаленное место почти с быстротой чтения. Я выслушал их и ушел, посмеиваясь. У себя, оставшись один, я пересчитал деньги. Это было большое состояние. Меня тревожило немного, что я не испытываю головокружительного подъема — опьянения. Все впечатления звучали во мне тупо, как стук по толстому дереву. Я держал в руках деньга и понимал, что из состоятельного человека превратился в богатого, но думал о том, как о прочитанном в книге. Быть может, все мои желания были заслонены в тот момент главным желанием, главной и неотступной мыслью — о девушке. Кроме того, я очень устал, думая все эти дни об одном. Но я никак не мог бы выразить, даже на всех языках мира, — что такое это одно, грызущее и уничтожающее меня. Я вдумывался и понимал его, лишь как мучительное препятствие сознанию самого себя Но определить его я не мог.

Я уснул с солнечным светом, пригретый и убаюканный им из-за крыш. Завтрашний, вернее, наступивший день следовало начать действием. Я приказал разбудить себя в три часа. Мое изобретение — оно ждало — звало меня и ее. После долгого колебания я решился. Я поставлю ее лицом к лицу с Живой Смертью, ее, — Мертвую Жизнь.

Мое знакомство с Корридой Эль-Бассо носило характер крайнего напряжения. Когда я не видел ее, я, при всей любви к этой девушке, мог думать о ней, как вы уже знаете, беспристрастно; я мог даже непринужденно вести не обременяющий ее разговор. Но в ее присутствии я чувствовал лишь крайне стесняющее и связывающее меня напряжение. Это происходило не столь от ее красивой и легкой внешности, овладевавшей мной повелительным впечатлением, сколько от сознания несоответствия моего душевного темпа с ее темпом души; ее темп был полон перебоев и дисгармонии, в то время как мой медленно, ровными и острыми колебаниями звучал непримиримо всему, что не было моим настроением или случайно не отвечало текущему настроению. В то время как другие почти сразу, легко осваивались и шутили с ней, я должен был оставаться в тени, так как хотел видеть ее лишь в том полном, сосредоточенном, исключительном настроении любви, в каком находился сам и которое перебить пустой болтовней казалось мне противоестественным, почти преступным. Поэтому вероятно я заставлял ее часто скучать. Но у меня не было выхода. Я хорошо знал, что не сумею перестать быть самим собой так искусно, чтобы это не обнаружилось тотчас же фальшью и ответной притворностью. Бессознательно я хотел, чтобы она ни на мгновение не забывала мою любовь, чувствуя, что я связан, рассеян и неловок единственно от любви к ней.

По всему этому я сам тяготился долго оставаться в ее присутствии, если у нее был еще кто-нибудь, кроме меня. Мое напряжение в таких случаях часто разражалось сильной глубокой тоской, после чего немыслимо было уже оставаться; мрачное лицо, в конце концов, может вызвать страх и отвращение. Но я знал, каким был бы я, если бы окончилось ее сопротивление, если бы она сказала мне "ты".

В половине пятого я взял трубку телефона; мне было невесело, меж тем я должен был говорить с веселым оживлением затейника. Но я выдержал роль.

Услышав ее голос, я увидел — в себе — и ее лицо, с больным выражением раздражительно полуоткрытого рта, с всегда немного сонными и рассеянными глазами. Ее детский лоб — в другом конце города — внушал желание погладить его.

— Так это вы, — сказала она, и я вздрогнул — так приветливо прозвучал голос, — о, я очень рада, — я должна вас поздравить.

— С чем? — Но я уже знал, что она хочет сказать.

— Говорят, вы выиграли миллион долларов.

— Нет, — только половину названной суммы.

— Недурно и это. Теперь вы, надо думать, поедете путешествовать?

— Нет, я не поеду. Но я предлагаю вам — клянусь, — редкое удовольствие. Я окончил свое изобретение. Если вы ничего не имеете против, я покажу вам его первой; никто ничего не знает об этом.

— О! Я хочу! Хочу! — вскричала она. — И как можно скорее!

— В таком случае, — сказал я, — если вы свободны, вам предстоит небольшая прогулка верхом в ущелье Калло. Это не далее пяти миль У меня есть лошадь, вторую мне дает кузен Кишлей.

— Отлично, — сказала она после небольшой паузы. — Я согласна. Вы, право, очень добры. Через полчаса я буду у вас.

— Я жду.

На этом закончился разговор. Пока седлали лошадей, я думал, — что может произойти из всего этого? Мне показалось, что я не имею права поступать так. Но это не расхолодило меня. Напротив, я укрепился еще более в своем решении, — ибо, может быть, всю жизнь сожалел бы о своей слабости. Хуже не могло быть, — лучшему я верил.

В это время начал звонить телефон. Звонок раздался на какой-то приятной, нежной и задумчивой минуте размышлений моих. Я взял трубку.

Кто это говорил со мной? Вкрадчивый, напряженный голос, как просьба о пощаде, и такой тихий, такой отчетливый, что, казалось, можно отложить трубку, продолжая слышать его! В тот день я проснулся с ощущением тумана, — день был торжествующе ярок, но, казалось, невидимый, спокойный туман давит на мозг. Теперь это своеобразное ощущение усилилось.

То, что я услышал, напоминало окончание разговора; так бывает, если говорящий вам предварительно докончит говорить другому лицу. Этот отчетливый, стелющийся из невидимого пространства голос сказал: "... пройдет очень немного времени. — Затем послышалось обращение ко мне: — Квартира Эбенезера Сиднея?"

— Это я, — невольно я отстранил трубку от уха, чтобы она не касалась кожи, — так неестественно и отвратительно близко, как бы в самой руке моей, ковырялся этот металлический голос. Я повторил: — С вами говорит Сидней, кто вы и что желаете от меня?

— Мое имя вам неизвестно, я говорю с вами по поручению скончавшегося вчера Эммануила Гриньо, мулата. Несколько мелких дел, оставшихся им не выполненными, он поручил мне. В число их входит просьба переслать вам выигранный четырехместный автомобиль системы Леванда. Поэтому я прошу вас назначить время, когда покорнейший ваш слуга имеет исполнить поручение.

Я закричал, я затопал ногами, так мгновенно поразил меня неистовый гнев. Крича, я весь содрогался от злобы к этому неизвестному и, если бы мог, с наслаждением избил бы его.

— Подите прочь! — загремел я, — идите, я вам говорю, к черту! Мне не нужен автомобиль! Гриньо мне ничего не должен! Возьмите автомобиль себе и разбейте на нем лоб! Мерзкий негодяй, я вижу насквозь ваши намерения!

Но, сквозь мой крик, когда я задыхался и умолкал, — одновременно с моими бешеными словами, лилась речь человека, очевидно, нимало не тронутого этой бурей по проволоке. Бесстрастно и убедительно ввинчивал он ровный свой тонкий голос в мое волнение. Я слышал, изнемогая от ярости: — "примите в соображение", — "из чувства деликатности", — "сама природа случая" — и другое подобное; так методически, покойно, веревка скручивает руки вырывающегося из ее петель человека. Я бросил трубку и отошел. Через несколько минут слуга доложил, что лошади готовы.

Прекрасный день! Даже туман, о котором я говорил, как будто рассеивался по временам, чтобы я мог полно вздохнуть, однако ж, по большей части, я не переставал чувствовать его ровное угнетение. Мне хотелось встряхнуть головой, чтобы отделаться от этого ощущения. Слуга ехал сзади на второй лошади. Приблизясь к дому, ще жила Коррида, я заметил ее улыбающееся лицо: она была на балконе, смотря вниз и щекой припав к рукам, охватившим ограду балкона. Она издали стала махать платком. Я подъезжал в приподнятом и несколько глупом состоянии человека, с которым хороши потому, что он может быть полезен, что он — богат. Я не обманывал себя. Еще никогда Коррида Эль-Бассо не была так любезна со мной. Но я не хотел останавливаться на этом; моя цель была близка, хотя бы благодаря обаянию крупного выигрыша.

Оставив лошадей, я вошел твердым и спокойным шагом. Теперь, козда положением владел я, вдруг исчезла связывающая подавленность, — ощущение проклятия чувства, тяготеющего над нами, если мы, сидя рядом с любимой, испытываем одиночество. Мной стала овладевать надежда, что затеянное будет иметь успех, смысл.

Я поцеловал ее узкую руку и посмотрел в глаза. Она улыбалась.

— У вас довольный вид, — сказала Коррида, — не мудрено-два успеха, — что более важным считаете вы? Но, может быть, изобретение принесет вам еще более денег?

— Нет, оно мне не принесет ни копейки, — возразил я, — напротив, оно может меня разорить.

— Как же это?

— Если не оправдает моих надежд; оно еще не было в деле; не было опыта.

— Что же представляет оно? И какой цели должно служить?

— Но через час вы сами увидите его. Не стоит ли подождать?

— Правда, — сказала она с досадой, опуская вуаль и беря хлыст. Она была в амазонке. — Оно красиво?

— На это я могу вам ответить совершенно искренне. Оно прекрасно.

— О! — сказала она, что-то почувствовав в тоне моем. — Итак, мы отправляемся в мастерскую?

— Ну да, — и я не удержался, чтобы не подзадорить. — В мастерскую природы.

— Вы, правда, мистификатор, как говорят о вас. Все мистификаторы не галантны. Но едем.

Мы вышли, сели, и я помог ей.

— У меня отличное настроение, — заявила она, — и ваши лошади хороши тоже. Как имя моей?

— Перемена. — Имя странное, как вы сами.

— Я очень прост, — сказал я, — во мне странное только то, что я всегда надеюсь на невозможное.

Выехав за черту города, мы пустились галопом и через полчаса были у подъема горной тропы, по которой лежал путь к ущелью Калло. Наш разговор был так незначителен, так обидно и противоестественно мелок, что я несколько раз приходил в дурное расположение духа. Однако я никак не мог направить его хотя бы к относительной близости между нами, — хотя бы вызвать сочувственное мае настроение по отношению к пейзажу, принимавшему с тех мест, где мы ехали, все более пленительный колорит. На все, что ее не интересовало, она говорила: "О, да!" или "В самом деле?" — с безучастным выражением голоса. Но мой выигрыш продолжал интересовать ее, и она часто возвращалась к нему, хотя я рассказал ей уже все главное об этой схватке с Гриньо. "О, я его понимаю!" — сказала она, узнав, что мулата хватил удар. Но мой отказ от автомобиля вызвал глубокое, презрительное удивление, — она посмотрела на меня так, как будто я сделал что-то очень смешное, неприятно смешное.

— Это все та ваша мания, — сказала она, подумав. — Я столько уже слышала о ней! Но я — люблю эту увлекающую быстроту, люблю, когда распирает воздухом легкие. Вот жизнь!

— Быстрота падения, — возразил я. — Дикари очень любят подобную быстроту. То, что вы, кажется, считаете признаком своеобразной утонченности, есть простой атавизм. Все развлечения этого рода — спорт водный, велосипедный, все эти коньки, лыжи, американские горы, карусели, тройки, лошадиные скачки, — все есть разрастающееся увлечение головокружительными ощущениями падения. В скорости есть предел, за которым движение по горизонтальной превращается в падение. Вы наслаждаетесь чувством замирания при падении. И цель людей, рассуждающих как вы, — это уподобить движение падению. Что может быть более примитивно? И, так сказать, — бесцельно примитивно?

— Но, — сказала она, — весь темп нынешней жизни... Пестрота стала нашей природой.

— Совершенно верно, и очень худо, что так. Однако именно то, что совершается медленно, конечно, относительно медленно, так как мерила быстроты различны по природе своей, в зависимости от качества движения, — именно это наиболее ценно. Быстрота агента компании, совершающей торговые обороты, увеличивает количество, но не качество достигаемого, например, по сбыту и выделке коленкора, но пусть он попробует с его автомобильной быстротой расположить и распространить дуб, простой дуб. Деревцо это растет столетиями. Корова вырастает в два года. Настоящий, вполне сложившийся человек проделывает этот путь лет в тридцать. Алмаз и золото не имеют возраста Персидские ковры создаются годами. Еще медленнее проходит человек дорогой науки. А искусство? Едва ли надо говорить, что его лучшие произведения видят, иногаа, начало роста бороды мастера, в конце же осуществления своего подмечают и седину. Вы скажете, что быстрое движение ускоряет обмен, что оно двигает культуру?! Оно сталкивает ее. Она двигается так быстро потому, что не может удержаться.

— Не знаю, — возразила Коррида, — может быть, вы и правы. Но жить надо легко и быстро, не правда ли?

— Если бы вы умерли, — спросил я, — а затем вновь родились, помня, как жили, — вы продолжали бы жить так, как теперь?

— Ваш вопрос мне не нравится, — холодно ответила она. — Я живу плохо? Если даже так, какое право имеете вы тревожить меня?

— Это не право, а простое участие. Впрочем, я виноват, а потому должен загладить вину. Через...

— Нет, вы не увильнете! — крикнула она, остановив лошадь. — Это уже не первый раз. Какая цель ваших вопросов?

— Коррида, — сказаля мягко, — если вы будете так добры, что, оставив пока сердиться, ответите мне еще на один вопрос, но только совершенно искренне, — даю вам слово, я так же искренно отвечу вашему раздражению.

Мы уже приближались к ущелью, из развернутой трещины которого разливался призрачный лиловый свет, полный далекой зелени. Смотря туда и припоминая, что хотел сделать, я сразу сообразил, что мой вопрос преждевременен, однако я хотел убедиться. Туман по-немногу рассеивался (я говорю о внутреннем тумане, мешавшем мне ясно соображать), и я с яркостью гигантской свечи видел все чудеса, вытекающие из моего замысла. Поэтому я не колебался.

— Я жду, — сказала Коррида.

— Скажите мне, — начал я (и это останется между нами), — почему, с какой целью ушли вы из... магазина?

Сказав это, я чувствовал, что бледнею. Она могла догадаться. Уве-щей есть инстинкт, отлично помогающий им падать, например, так, что поднять их страшно мешает какой-нибудь посторонний предмет. Но я уже приготовился перевести свои слова в шутку — придать им рассеянный, любой смысл, если она будет притворно поражена. Я внимательно смотрел на нее.

— Из ма-га-зи-на?! — медленно сказала Коррида, отвечая мне таким пристальным, глубоким и хитрым взглядом, что я вздрогнул. Сомнений не могло быть. К тому же, цвет ее лица внезапно стал белым, не бледным, а того матового белого цвета, какой присущ восковым фигурам. Этого было довольно для меня. Я рассмеялся, я не хотел более тревожить ее.

— Более у меня нет вопросов, — сказал я, — я говорю о встрече с вами вчера, когда вы вошли в магазин. Вы тотчас вышли, и я не хотел снова подходить к вам.

— Да... но это очень просто, — ответила она, стараясь что-то сообразить. — Я не застала модистку. Но вы хотели сказать не это.

— Вы просто смутили меня резким отпором. Я спросил первое, что пришло на мысль.

Затем, не давая ей оставаться при подозрении, — если оно было, — я возвратился к игре с мулатом, рассказывал подробности стычки так юмористически, что она смеялась до слез. Мы ехали по ущелью. Слева тянулась глубокая поперечная трещина, подъехав к которой, я остановил лошадь.

— Это здесь, — сказал я.

Коррида оставила седло, и я привязал лошадей.

— Меня несколько тревожит эта таинственность, — сказала она, оглядываясь, — далеко ли тут идти?

— Шагов сто. — Чтобы она не беспокоилась, я стал снова шутить, приравнивая нашу прогулку к ветхим страницам уголовных романов. Мы пошли рядом; гладкое дно трещины не замедляло шагов, и скоро сумерки щели рассеялись, — мы подошли к ее концу, — к обрыву, висевшему отвесной чертой над залитой солнцем долиной, ще, далеко внизу, крылись, подобно стаям гггиц, фермы и деревни. Огромное, голубо? пространство било в лицо ветром. Здесь я остановился и показал рукой вниз.

— Вы видите? — сказал я, вглядываясь в прекрасное прищуренное лицо.

— Вид недурен, — нетерпеливо ответила она, — но, может быть. мы все-таки отправимся в вашу лабораторию?!

Безумный восторг овладевал мной. Я взял ее руки и поцеловал их Кажется, она была так изумлена, что не сопротивлялась. Уже двинул меня внутренний толчок; бессознательно оглянулся я на трещину позади нас, скрыться в которой было делом одной секунды, и загородил ее. Но мы одновременно кинулись к трещине, — по крайней мере, когда я охватил рукой ее талию, она была уже наполовину сзади меня и уперлась одной рукой в мою грудь. Ее лицо было бело, мертво, глаза круглы и огромны. Другая рука что-то быстро делала сбоку, где был карман. Задыхаясь, я тащил ее к обрыву, крича, убеждая и умоляя.

— Это один момент! Один! И новая жизнь! Там твое спасение!

Но было поздно — увы! — слишком поздно. Она вырвалась волчком невероятно быстрых движений, подняв свой револьвер. Я видел, как он дернулся в ее руке, и понял, что она выстрелила. У моего левого виска как бы повис камень. Не зная, — не желая этого, — судорожно противясь падению, — я упал, видя, как от моего лица поспешно отпрянули маленькие, лакированные ноги. Но я успел схватить их и дернул.

Она упала рядом со мной; при падении револьвер выскочил из ее руки. Я мог видеть его, повернув голову. Если бы она не мешала мне, хватаясь за мои руки, я непременно достал бы его. Но у нее была кошачья изворотливость. Схватив за талию и прижимая к себе, чтобы она не вскочила, левой рукой я уже касался револьвера, стараясь подцарапать его, но она ломала мою руку у кисти, отводя пальцы. Наконец, удар по руке камнем сделал свое. Скользнув, как сжатая рукой рыба. Коррида овладела револьвером, — здесь силы оставили меня. Я мог только лежать и смотреть

Когда она поднялась, вскочила, револьвер был все время направлен на меня. Последовало молчание — и дыхание, — общее наше дыхание, слышное, как крик.

— Что же это! — сказала она. — Теперь говорите, слышите?!

Я не терял времени, чтобы она знала, чего лишается. — Да, — сказал я, — это и есть мое изобретение. Вы видели лучезарный мир? Он зовет. Итак, бросимся туда, чтобы воскреснуть немедленно. Это нужно для нас обоих. Вам нечего притворяться более. Карты открыты, и я хорошо вижу ваши. Они закапаны воском. Да, воск капает с прекрасного лица вашего. Оно растопилось. Стоило гневу и страху отразиться в нем, как воск вспомнил прежнюю свою жизнь в цветах. Но истинная, истинная жизнь воспламенит вас только после уничтожения, после смерти, после отказа! Знайте, что я хотел тоже ринуться вниз. Это не страшно! Нам следовало умереть и родиться!

— Куда вы ранены? — сурово спросила она.

— В голову возле уха, — сказаля, трогая мокрыми пальцами мокрые и липкие волосы. — ступайте! Что вам теперь я; ваше место незанято.

Она, приподняв платье, обошла меня сзади, и я почувствовал, как моя голова приподнимается усилием маленькой, холодной руки. Послышался разрыв платка. Она туго стянула мою голову, затем снова перешла из тени к свету. Я же лежал, совершенно ослабев от потери крови, и безразлично принял эту заботу. Меня ужасало, что я не достиг цели.

— Можете вы пройти к лошади? — спросила Коррида. — Если можете, я вам помогу встать. Если же нет, — лежите и постарайтесь быть терпеливым; я скажу, чтобы за вами приехали.

— Как хотите, — сказал я. — Как хотите. Я не могу идти к лошади. Теперь мне все равно — жить или умереть, потому что я навсегда ли-шился вас. Может быть, я умру здесь. Поэтому будем говорить прямо Нашу первую встречу вы должны помнить не по Аламбо, — нет; в Глен-Арроле состоялась она. Вы помните Глен-Арроль? Старик открывал кисею, показывая вас в ящике, это был воск с механизмом внутри, — это были в ы, — вы спали, дышали и улыбались. Я заплатил за вход десять центов, но я заплатил бы даже всей жизнью. Как вы ушли из Глен-Арроля, почему очутились здесь — я не знаю, но я постиг тайну вашего механизма. Он уподобился внешности человеческой жизни силой всех механизмов, гремящих вокруг нас. Но стать женщиной, поймите это, стать истинно живым существом вы можете только после уничтожения. Я знаю, что тогда ваше сердце дрогнет моей любовью. Я полумертв сам, движусь и живу, как машина; механизм уже растет, скрежещет внутри меня; его железо я слышу. Но есть сила в самосвержении, и, воскреснув мгновенно, мы оглушим пением сердец наших весь мир. Вы станете человеком и огненной сверкнете чертой. Ваше лицо? Оно красиво и с желанием подлинной красоты вошли бы вы в земные сады. Ваши глаза? Блеск волос? Характер улыбки? — Увлекающая энергия, и она сказалась бы в жизненном плане вашем. Ваш голос? — Он звучит зовом и нежностью, — и так поступали бы вы, как звучит голос. Как вам много дано! Как вы мертвы! Как надо вам умереть!

Говоря это, я не видел ее. Открыв глаза, я осмотрелся с усилием и никого не увидел. Проклятие! Ее сердце могло перейти от простых маленьких рычагов к полному, лесистому пульсу, — к слезам и радости, восторгу и потрясению, — наконец оно могло полюбить меня, сгоревшего в огне удара и ставшего смеющимся, как ребенок, — и оно ушло! Уверен, что она не хотела вспоминать Глен-Арроль. Правда, в том городишке на нее смотрели лишь уродливые подобия людей, но все-таки...

Сделав усилие, я приподнялся и сед. Моя голова не кружилась, но было такое ощущение, что она недостаточно поднята, — что она может упасть. Я сделал попытку подогнуть ноги, желая тем облегчить дальнейшее движение, и успел в этом... Наконец, я встал, хватаясь за стену, и двинулся. Мне хотелось домой, чтобы успокоиться и обдумать дальнейшее. Как я понимал, рана моя не касалась мозга, поэтому у меня не было опасения, что я свалюсь по дороге в состоянии более тяжелом, чем был Я побрел, держась за неровные камни трещины и временами теряя равновесие, так что должен был останавливаться.

Пока я шел, сумерки (уже стемнело), распространяясь безвыходной тенью, сменились того рода неизъяснимо волнующим освещением, какое дает луна при переходе дневного света к магическому, призрачному мраку. Пройдя трещину, я увидел очарованный лог ущелья в блеске чистого месяца; дно, усеянное камнями, круглые тени которых казались черными козырьками белых фуражек, — было как ложе гигантской реки, исчезнувшей навсегда. Лошади исчезли. — Восковая взяла мою, думая, без сомнения, что я умер. Я не верил ее обещанию прислать за мной, скорее мне могли подослать убийц.

Я потрогал платок, затем снял его. Легкий жар, боль и ощущение стя-нутости кожи все еще были там, куда ударила пуля, но кровь уже не текла. Заподозрив, что пропитанный кровью платок может что-то сказать, я рассмотрел на свет метку Это были не ее инициалы Я увидел знаки, неизвестные алфавитам нашей планеты, — и понял, что никогда не смогу узнать, какая природа существа, употребляющего подобные начертания.

— Коррида! — закричал я, — Коррида! Коррида Эль-Бассо! Я люблю, люблю, люблю тебя, безумная в холодном сверкании своем, недоступная, ибо не жввая, — нет, тысячу раз нет! Я хотел дать тебе немного жизни своего сердца! Ты выстрелила не в меня, — в жизнь, ей ты нанесла рану! Вернись!

И эхо, наметив "рри" из ее имени, упорно рокотало где-то за спиной высоких камней: звуки, напоминающие отлетающий треск мотора Меня не оставляло воспоминание о Глен-Арроле, где я в первый раз увидел ее. Да, — там, на возвышении, в белом широком ящике под стеклом лежала она, вытянув и скрестив ноги, под газом, среди пыльных цветов. Ее ресницы вздрагивали и опускались; легкая, как лепестки, грудь дышала с тихим и живым выражением. Чудилось, вот откроются эти разливающие улыбку глаза; стаи изогнется в лукавой миловидности трепетного движения, и, поднявшись, скажет она великое слово, какое заключено в молчании. Теперь, с молчаливого попущения некоторых, она — среди нас, обещая так много и убивая так верно, так медленно, так безнадежно.

Томясь, вздрагивая и шатаясь, прошел я ущелье и заметил это, только когда прошел. Среди зеленого серебристого моря холмов вилось несколько троп; одна из них была круче, и я скатился по ней к лежащему ниже шоссе. Здесь, несколько в стороне, стоял дом, о котором можно только сказать стихами Грювда: "Он был беден и спал". Перешагнув низкую каменную ограду, я высмотрел, что окно не прикрыто, и сунул за стекло свой выигрыш, что-то опрокинув этим движением Кто жил здесь? Какую силу разбужу я наутро ненужным мне подарком моим? Я знаю только, что на земле надо оставлять крупные следы; малый след скоро зарастает травой. Наутро будет крик, шум, споры и изумление, трясущиеся поджилки, вопли, может быть заболевание от восторга, — что до того? — это жизнь, ее судорога, гримаса, вой и улыбка, — всякая жизнь хороша.

Луна взошла выше; ее круглый скелет свел глаза вниз, выбелив до горизонта шоссе. Шоссе в том месте лежало растянутым римским V, — столь растянутым, что оно напоминало скорее середину двойного изгиба лука. Стоя на возвышении дороги, я видел, как противоположное далекое возвышение пересекалось темной чертой. Там возникла и стала расти точка; она увеличивалась, как расплывающееся по бумаге чернильное пятно; пятно сползало к центру вогнутости с волнующей меня быстротой Некоторое время я шел навстречу явлению, однако оно быстро остановило меня. Я не ошибся — серый автомобиль уже поднимался навстречу мне с той неприятной легкостью автомата, какая уничтожает обычное представление об усилии. Свернув к кустам, я притаился в их сырости; теперь меж мной и автомобилем оставалось столь небольшое расстояние, что я мог рассмотреть людей, — мог сосчитать их. Их было четверо и тот самый шофер в очках, которого я видел вчера. Они осматривались; один что-то сказал другому, когда машина пронесла рыкающий треск свой мимо меня.

Все было для меня ясно теперь. Это началась охота, месть может быть, низменная и ужасная. Как напечатанные, стояли в воздухе те буквы и цифры, какие увидел я, изнемогая от ярости, и эти буквы были "С. С.", цифры те были "77—7". Воистину, я был близок к безумию. Трясясь, как будто я уже был схвачен, я искал помраченными движениями иной дороги, чем та, какой уже завладел враг мой; я спотыкался в кустах, но идти не мог. Ямы и корни так тесно сплелись между собой, что я шел, все время словно проваливаясь среди груд хвороста; сухой терн цапал за платье. Кроме того, я шел с шумом, опасным для меня в смысле погони: иные ямы были так глубоки, что я падал с болезненным сотрясением во всем теле.

Остановясь и отдышавшись, я вновь приблизился к шоссе и выглянул. Дорога была пуста. Ни слева, ни справа не доносилось ни малейшего шума; поэтому, зная, что всегда могу скрыться в кусты, я вышел на шоссе с целью пробежать как можно быстрее возможно большее расстояние.

Итак, я побежал. Некогда я бегал так хорошо, что выигрывал в состязаниях. Искусство бегать не изменило мне и теперь, — дорога правильными толчками мчалась подо мной взад; быстрое движение воздуха охлаждало разгоряченное лицо. Между тем я очень устал, но я не позволял утомлению осилить себя.

Из этого состояния меня вывела выбоина, — небольшая черная яма, приметав которую впереди, я с изумлением установил, что не могу достигнуть ее с той скоростью, какую принял мой бег. Будучи невдалеке, она приближалась так медленно, как если бы обладала способностью произвольно увеличивать расстояние. И тогда, с тоской оглянувшись, я понял, что не бегу, а иду, еле волоча нога; довольно было этого обратного толчка — я сел, но не мог даже сидеть; склонясь на руки, лицом в сторону ущелья, услышал я по отзвукам отдаленной дрожи земли, что погоня вернулась. Не прошло двух минут, как серый автомобиль начал налетать издали, — ко мне, готовому принять последний удар.

Я чувствовал, что бессилен пошевелиться. Я был так исступленно, бесконечно слаб, что не ощущал даже страха. Страх мог спокойно сидеть на моей шее сколько хотел, без всякой надежды вызвать малейшее искажение лица и души. Я был неподвижен, распластан, был как сама дорога. Твердой воображенной улыбкой встречал я приближение свистящих колес. Смерть — вместо солнечной, живой пропасти ликующего бессмертия — уже тронула мое лицо светлой косой луча, протянутого наползающим фонарем, — как вдруг эта железная кошка, несущаяся наперерез моего тела, застукала глухим громом, свернула и остановилась. Из нее выбежали четверо, подняли меня и перенесли на сиденье. Лишь двинув рукой, я тотчас сполз с него, перестав видеть, почти перестав слышать, — казалось мне, что глубоко под землей рвут толстый брезент.

Я очнулся в высокой небольшой комнате, с подозрительной тишиной вокруг и с глухой дверью. Сам я лежал на кровати, имея слева от себя небольшой столик, на нем стояли цветы — чрезвычайно искусная подделка: их лепестки (я их нюхал и трогал) обладали точь-в-точь таким же влажным холодком и такой же скользкой мягкостью, как настоящие, — они даже пахли, как настоящие. Дотронувшись до головы, я почувствовал, что она забинтована. Под потолком опускала круглую тень зеленая лампа. Себя же я чувствовал довольно сильным, чтобы говорить и требовать объяснения по поводу моего плена. Увидев провод звонка, я нажал кнопку.

Дверь открылась, и появился человек, которого я видел, несомненно, первый раз в жизни. Он был плотен и прям, с решительным, квадратным лицом и неприятно ясным взглядом, через очки. Его покровительственная улыбка, очевидно, относилась ко мне, так как моя беспомощность и моя слабость были ему приятны.

— Кто бы вы ни были, — сказал я, — ваша обязанность немедленно объявить мне, ще я нахожусь.

— Вы в квартире доктора Эмерсона, — сказал он, — я — Эмерсон. Лучше ли вам теперь?

— Меня похитили, — ответил я таким тоном, чтобы было ясно мое желание прежде всего знать, что произошло за время беспамятства. — Кто вы — друг или враг? Зачем я приведен сюда?

— Я вас прошу, — сказал он с удивительной невозмутимостью, — быть совершенно спокойным. Я друг ваш; мое единственное желание — как можно скорее помочь вам выздороветь.

— В таком случае, — и я встал, свесив с кровати нога, — я немедленно ухожу отсюда. Я достаточно здоров. Ваши действия будут известны королевскому прокурору.

Он тоже встал и позвонил так быстро, что я опоздал схватить его за руку. Немедленное появление трех рослых людей в белых колпаках и передниках заставило меня откинуться на подушку в прежней позе — сопротивление четверым было немыслимо.

Лежа, я смотрел на Эмерсона с отчаянием и негодованием.

— Итак, вы в заговоре со всеми другими, — сказал я, — хорошо, — я бессилен. Уйдите, прошу вас.

— О каком заговоре говорите вы? — спросил он, делая знак людям выйти. — Здесь нет никакого заговора; вам предстоят лечение и отдых.

— Вы притворяетесь, что не понимаете. Между тем, — и я описал рукой в воздухе круг, — дело идет о заговоре окружности против центра. Представьте вращение огоомного диска в горизонтальной плоскости, — диска, все точки которого заполнены мыслящими, живыми существами. Чем ближе к центру, тем медленнее, в одно время со всеми другими точками, происходит вращение. Но точка окружности описывает круг с максимальной быстротой, равной неподвижности центра. Теперь сократим сравнение: Диск — это время, Движение — это жизнь и Центр — это есть истина, а мыслящие существа — люди. Чем ближе к центру, тем медленнее движение, но оно равно ю времени движению точек окружности, — следовательно, оно достигает цели в более медленном темпе, не нарушая общей скорости достижения этой цели, то есть кругового возвращения к исходной точке.

По окружности же с визгом и треском, как бы обгоняя внутренние, все более близкие к центру, существования, но фатально одновременно с теми, описывает бешеные круги ложная жизнь, заражая людей меньших кругов той лихорадочной насыщенностью, которой полна сама, и нарушая их все более и более спокойный внутренний ритм громом движения, до крайности удаленного от истины. Это впечатление лихорадочного сверкания, полного как бы предела счастья, есть, по существу, страдание исступленного движения, мчащегося вокруг цели, но далеко — всеща далеко — от них. И слабые, — подобные мне, — как бы ни близко были они к центру, вынуждены нести в себе этот внешний вихрь бессмысленных торопливостей, за гранью которых — пустота.

Меж тем, одна греза не дает мне покоя. Я вижу людей неторопливых, как точки, ближайшие к центру, с мудрым и гармоническим ритмом, во всей полноте жизненных сил, владеющих собой, с улыбкой даже в страдании. Они неторопливы, потому что цель ближе от них. Они спокойны, потому что цель удовлетворяет их. И они красивы, так как знают, чего хотят. Пять сестер манят их, стоя в центре великого круга, — неподвижные, ибо они есть цель, — и равные всему движению круга, ибо есть источник движения. Их имена: Любовь, Свобода, Природа, Правда и Красота. Вы, Эмерсон, сказали мне, что я болен, — о! если так, то лишь этой великой любовью. Или...

Взглянув на скрипнувшую дверь, я увидел, что она приоткрылась. Усатое, хихикающее лицо выглядывало одним глазом. И я замолчал.

Эту рукопись, с вложенным в нее предписанием к начальнику Центавров немедленно поймать серый автомобиль, а также сбежавшую из паноптикума восковую фигуру, именующую себя Корридой Эль-Бас-со, я опускаю сегодня ночью в ящик для заявлений.

Николай Носов - Автомобиль

2012-02-23T16:06:00.001+04:00

Когда мы с Мишкой были совсем маленькими, нам очень хотелось покататься на автомобиле, только это никак не удавалось. Сколько мы ни просили шофёров, никто не хотел нас катать. Однажды мы гуляли во дворе. Вдруг смотрим – на улице, возле наших ворот, остановился автомобиль. Шофёр из машины вылез и куда то ушёл. Мы подбежали. Я говорю:

– Это «Волга».

А Мишка:

– Нет, это «Москвич».

– Много ты понимаешь! – говорю я.

– Конечно, «Москвич», – говорит Мишка. – Посмотри, какой у него капор.

– Какой, – говорю, – капор? Это у девчонок бывает капор, а у машины – капот! Ты посмотри, какой кузов.

Мишка посмотрел и говорит:

– Ну, такое пузо, как у «Москвича».

– Это у тебя, – говорю, – пузо, а у машины никакого пуза нет.

– Ты же сам сказал «пузо».

– «Кузов», я сказал, а не «пузо»! Эх, ты! Не понимаешь, а лезешь!

Мишка подошёл к автомобилю сзади и говорит:

– А у «Волги» разве есть буфер? Это у «Москвича» – буфер.

Я говорю:

– Ты бы лучше молчал. Выдумал ещё буфер какой то. Буфер – это у вагона на железной дороге, а у автомобиля бампер. Бампер есть и у «Москвича» и у «Волги».

Мишка потрогал бампер руками и говорит:

– На этот бампер можно сесть и поехать.

– Не надо, – говорю я ему. А он:

– Да ты не бойся. Проедем немного и спрыгнем.

Тут пришёл шофёр и сел в машину. Мишка подбежал сзади, уселся на бампер и шепчет:

– Садись скорей! Садись скорей! Я говорю:

– Не надо!

А Мишка:

– Иди скорей! Эх ты, трусишка!

Я подбежал, прицепился рядом. Машина тронулась и как помчится! Мишка испугался и говорит:

– Я спрыгну! Я спрыгну!

– Не надо, – говорю, – расшибёшься!

А он твердит:

– Я спрыгну! Я спрыгну!

И уже начал опускать одну ногу. Я оглянулся назад, а за нами другая машина мчится. Я кричу:

– Не смей! Смотри, сейчас тебя машина задавит!

Люди на тротуаре останавливаются, на нас смотрят. На перекрёстке милиционер засвистел в свисток. Мишка перепугался, спрыгнул на мостовую, а руки не отпускает, за бампер держится, ноги по земле волочатся. Я испугался, схватил его за шиворот и тащу вверх. Автомобиль остановился, а я всё тащу. Мишка наконец снова залез на бампер. Вокруг народ собрался. Я кричу:

– Держись, дурак, крепче!

Тут все засмеялись. Я увидел, что мы остановились, и слез.

– Слезай, – говорю Мишке.

А он с перепугу ничего не понимает. Насилу я оторвал его от этого бампера. Подбежал милиционер, номер записывает. Шофёр из кабины вылез – все на него набросились:

– Не видишь, что у тебя сзади делается?

А про нас забыли. Я шепчу Мишке:

– Пойдём!

Отошли мы в сторонку и бегом в переулок. Прибежали домой, запыхались. У Мишки обе коленки до крови ободраны и штаны порваны. Это он когда по мостовой на животе ехал. Досталось ему от мамы!

Потом Мишка говорит:

– Штаны – это ничего, зашить можно, а коленки сами заживут. Мне вот только шофёра жалко: ему, наверно, из за нас достанется. Видал, милиционер номер машины записывал?

Я говорю:

– Надо было остаться и сказать, что шофёр не виноват.

– А мы милиционеру письмо напишем, – говорит Мишка.

Стали мы письмо писать. Писали, писали, листов двадцать бумаги испортили, наконец написали:

«Дорогой товарищ милиционер! Вы не правильно записали номер. То есть, Вы записали номер правильно, только не правильно, что шофёр виноват. Шофёр не виноват: виноваты мы с Мишкой. Мы прицепились, а он не знал. Шофёр хороший и ездит правильно».

На конверте написали:

«Угол улицы Горького и Большой Грузинской, получить милиционеру».

Запечатали письмо и бросили в ящик. Наверно, дойдёт.

Гарри Гаррисон - Скорость гепарда, рык льва

2011-11-11T22:27:00.001+04:00

– Он едет, папа! – закричал Билли, взмахнув полевым биноклем. – Только что обогнул угол Лиловой улицы.

Генри Брогэн что-то удовлетворенно буркнул, не без труда усаживаясь за руль своего роскошного, это вам не микролитражка, лимузина: двадцать два фута длины, восемь – ширины, двигатель в триста шестьдесят лошадиных сил, четыре дверцы, кругом электромоторы, система кондиционирования. Между большой «баранкой» и кожаным передним сиденьем места хватало, но и Генри мог похвастать внушительностью габаритов. Он буркнул вновь, повернув ключ зажигания. Рев могучего двигателя заполнил гараж. Генри широко улыбнулся, поднося раскаленный прикуриватель к кончику длинной сигары.

Билли, присев за изгородью, не отрывался от бинокля. Наконец крикнул вибрирующим от волнения голосом:

– В квартале от нас и сбрасывает скорость!

– Поехали! – весело откликнулся отец и нажал на педаль газа.

Грохот выхлопа напомнил гром, открытые ворота гаража завибрировали, пустые консервные банки запрыгали на полках. Огромный автомобиль вырвался из гаража на подъездную дорожку, улицу и покатил с грацией и величием «Боинга-747». Ревя, как голос свободы, обогнул одноцилиндрового, из пластика и фанеры, расходующего один галлон на сто тридцать две мили, одноместного «экономного жука», за рулем которого сидел Саймон Писмайр. Саймон как раз собрался повернуть на свою подъездную дорожку, когда мимо проскочил дредноут автострад, и поднятый им ветер едва не смел микролитражку Саймона с асфальта. Саймон, побагровевший от ярости, поднялся над ветровым стеклом, как суслик над норкой, в бессильной злобе потряс кулаком вслед автомобилю, его слова заглушил рев восьми цилиндров. Генри Брогэн наслаждался этой сценой в зеркале заднего обзора, так смеялся, что пепел с сигары упал на брюки.

Действительно, зрелище было великолепное, кит, плывущий в косяке пескарей. Маленькие автомобильчики, снующие по улице, разлетались в стороны, водители, выпучив глаза, наблюдали, как Генри проезжает мимо. Не меньшее внимание оказывали ему пешеходы и велосипедисты, успевшие оттяпать у автомобилистов немалую толику мостовой. Король в своей карете или лучший бейсболист Америки на плечах своих товарищей по команде не могли бы вызвать большего интереса. В этот миг Генри был королем дороги и сиял от удовольствия.

Впрочем, далеко он ехать не собирался. Автомобиль, глухо урча двигателем, дождался, пока вспыхнет зеленый свет, потом повернул за угол на Голливудский бульвар и остановился около аптеки. Выключать двигатель Генри не стал, вылез из кабины, что-то бормоча себе под нос, прикидываясь, что не замечает восхищенных взглядов всех, кто проходил или проезжал мимо.

– Отличная машина, – доктор Кайн, владелец аптеки, встретил его у дверей и протянул четырехстраничный экземпляр еженедельника «Лос-Анджелес Таймс». – И, как я вижу, в прекрасном состоянии.

– Спасибо, док. Хороший автомобиль требует соответствующего ухода.

С минуту они поговорили об обычных мелочах: отключении света на Восточном побережье, школах, закрывающихся из-за недостатка электроэнергии, очередном экстренном послании президента, шансах Митчелла и Стена на освобождение на поруки. Потом Генри неспешным шагом вернулся к автомобилю, бросил газету на пассажирское сиденье. И как раз открывал дверцу, чтобы сесть за руль, когда Саймон Писмайр подкатил на своем «экономном жуке».

– Действительно экономит бензин, Саймон? – с улыбкой спросил Генри.

– Слушай сюда, черт тебя побери! Ты выехал на этом танке и едва не раздавил меня! Я заявлю на тебя в полицию!

– Ну что ты, Саймон. Я ничего такого не делал. И близко к тебе не приближался. Смотрел очень внимательно, потому что разглядеть твою крошку иной раз не так-то легко.

Саймон залился краской, сердито двинулся к Генри.

– Не смей так со мной говорить! Я подам на тебя в суд вместе с твоим монстром, сжигающим наши бесценные резервы…

– Не горячись, Саймон. Твоя тикалка может и отказать, если будешь так волноваться. Ты в том возрасте, когда сердце надо беречь. И ты знаешь, что с законом у меня все в порядке. Все, кто мог, меня проверил, и комиссия по ценам и ресурсам, и департамент по налогам и сборам, и полиция, все. Они восхищались моим автомобилем, а уходя, пожимали мне руку, как джентльмены. Закон любит мой автомобиль, Саймон. Не так ли, патрульный?

О'Райли, который любовался автомобилем Брогэна, прислонив велосипед к стене, помахал рукой.

– Именно так, мистер Брогэн, – и нырнул в магазин, не желая втягиваться в дискуссию.

– Так-то, Саймон, – Генри сел за руль, чуть придавил педаль газа. Двигатель хищно взревел, и люди подались назад.

Саймон всунулся в окно.

– Ты ездишь на этом автомобиле только для того, чтобы досадить мне! Вот зачем ты это делаешь! – прокричал он. Кровь еще сильнее прилила к голове, на лбу выступили капли пота.

Генри добродушно улыбнулся, затянулся сигарой, прежде чем ответить.

– Напрасно ты так. Мы же соседствуем много лет. Помнишь, как я купил «Шеви», а ты, неделей позже, двухдверный «Бьюик»? Я купил отличный, пусть и подержанный четырехдверный «Бьюик», а ты в тот же день приобрел новый «Торнадо». Я понимаю, чистое совпадение. А когда я вырыл у себя двадцатифутовый бассейн, ты, так уж вышло, вырыл тридцатидвухфутовый, да еще на фут глубже, чем у меня. Но меня это нисколько не волновало…

– Черта с два!

– Ладно, может, и волновало. Но теперь не волнует, Саймон, абсолютно не волнует.

Он нажал на педаль газа, дредноут автострад величественно тронулся с места, обогнул угол и исчез за поворотом. И Генри, направляясь к дому, не мог вспомнить дня, когда солнце светило бы так ярко, а воздух был таким сладким. Действительно, чудесный выдался денек.

Билли ждал у гаража, закрыл ворота, как только их миновал сверкающий задний бампер. Громко смеялся, когда отец начал рассказывать ему о случившемся, а когда история подошла к концу, они оба разве что не покатывались от хохота.

– Жаль, что я не видел его лица, папа, ужасно жаль. Слушай, а почему бы завтра не увеличить громкость выхлопа? На выходе из усилителя можно получить двести ватт, а между задними колесами у нас двенадцатидюймовый динамик. Что скажешь?

– Можно, но только на чуть-чуть. Чтобы оставить что-то и на последующие дни. Давай взглянем на часы, – он повернулся к приборному щитку, и улыбка сползла с его лица. – Господи, я проездил одиннадцать минут. Не знал, что так долго.

– Одиннадцать минут… примерно два часа.

– Я знаю, черт побери. Надеюсь, ты мне поможешь, а то у меня не хватит сил, чтобы поднять за обедом ложку.

Из ящика с инструментом Билли достал заводной ключ на длинном штыре, свернул крышку с бензобака, вставил ключ в гнездо. Генри поплевал на ладони, взялся за рукоятку.

– И пусть пружину придется взводить два часа, – пропыхтел он. – Овчинка стоит выделки.