Ваня прекрасно помнил день, когда встретил Тамару. Они любили рассказывать об этом на семейных торжествах, на годовщинах свадьбы, необремененным семьями друзьям и знакомым, чтобы заразить их личным примером, а заодно еще раз пережить это волнующее и невероятно скоротечное время. Тогда оно не казалось Ване счастливым, а Томе и подавно. И предаваться воспоминаниям они любили не всегда. Притирались друг к другу долго и тяжело. Любовь – это не сердечки на Валентинов день. Ване она скорее представлялась глубоким океаном, безумно красивым на закате и ласковым с плещущимися у берега детишками, но на дне его и чудовища морские, и обломки кораблей, и сокровища, и заржавевшая рухлядь, и скелеты, и Атлантиды. Чуть ветерок подует – вот тебе и шторм. Или вражеская торпеда спровоцирует цунами.
Ваня учился на втором курсе физмата и был мускулист и длинноволос. Девушки на него засматривались, и он себе ни в чем не отказывал, но хотелось чего-то большего, чем кокетливые ужимки и смазливые мордашки. Тамара предоставила ему неслыханный спектр эмоций, то самое море с чудовищами и сокровищами. От последних отделяла бездна.
Сентябрь, пятница, часов пять вечера. Ваня с ленцой рассматривал диски в музыкальном магазине. Впереди выходные и торопиться некуда. Планов на вечер тоже никаких.
— У вас есть Somewhere in time? В дискографии пробел, — спросила зашедшая в магазин девушка.
Продавец покачал головой.
— У меня есть, — отозвался Ваня, смерив девушку быстрым взглядом.
На ней были широкие подвернутые джинсы, толстовка с Куртом Кобейном и бандана с «Арией». Рюкзак-мешок на плече с Kreator’ом, на ногах высоченные «камелоты». Несмотря на слои атрибутики, хорошую фигуру ей спрятать не удалось. Волосы из-под банданы торчали волнистые, рыже-каштановые.
— И что мне с того? – девушка посмотрела него, как дворовый гопник.
Ваня опешил.
— Могу поделиться.
— С незнакомым человеком? А если замылю или поцарапаю?
— А мы познакомимся, тогда я и решу, поделюсь или нет.
Девица хмыкнула – ты, мол, уже все решил.
— Поделись и ты чем-нибудь, коль так волнуешься за мое имущество, — нашелся Ваня, когда они вместе выходили из магазина.
Девушка стала перечислять, что у нее есть. Не услышал Ваня ничего для себя нового и интересного. В те годы тяжелую музыку еще приходилось доставать, искать, переписывать, а носители беречь из-за ограниченности ресурсов.
Они встретились в понедельник в том же магазине, и Ваня принес девице обещанный диск. Она ему – шоколадку.
— Ой, ладно тебе! – скривился он.
— Тебе ладно. На большой перемене проглотишь тока так.
Что ж, весьма вероятно. Телефон девушки он не выпрашивал – сама записала, чтобы ему было спокойнее за диск.
— Долго держать не буду, сграблю и отдам.
— Да не спеши, я уже давно наслушался. Сейчас меня тянет на пожестче.
Она поинтересовалась, на что и слово за слово, он не заметил, как проводил ее до института. Она училась в педе, он – в политехе.
— Наши девчонки к вам ходят за мужским полом, — засмеялась она.
— Нет, институт благородных девиц – это экономический, заочка, — со знанием дела сообщил Ваня.
Когда она ушла, он развернул листок с номером телефона и именем. Тамара. Надо же, такое старомодное имя и такая лихая девица. Тома-Тома или царица Тамар. Он позвонил ей через день, просто поболтать. Мама сказала, что она ушла гулять с подругой.
В другой раз нарвался на папу, который не отличался доброжелательностью. Теперь Ваня его понимает – если бы дочери звонили молодые люди, он бы тоже на них рычал. Впрочем, они звонят ей на мобильный...
— Никак ты меня не поймаешь? – Тома перезвонила ему сама. Он оставил ей номер в коробке с диском. — Спасибо тебе за «Мэйден», прям в тему сейчас. Верну по первому зову, все скопировала.
Ваня хотел было сказать, что не спешит, вернешь, когда наслушаешься, но раздумал. Почему-то ему хотелось ее увидеть, а как еще это сделать? Предложить встретиться погулять… такая языкастая может и послать, а он к этому не привык.
— Как на счет пятницы? Можем прогуляться, если погода будет шептать.
— У меня четыре пары, — протянула Тома, — я обычно гуляю пару остановок от института – хочется голову проветрить. Как ты после четырех?
— Отлично. На том же месте в тот же час?
Погода была пасмурная, но теплая. Тома на сей раз пришла в нормальных джинсах и в джинсовке, которая нынче снова вошла в моду. С мужского плеча – но не будто, а реально. Ее лет тридцать назад носил Томин отец. Потом мама, брат и наконец, дошла она и до Томы. Фамильная реликвия. От влажности Томины волнистые волосы распушились и горели медным ореолом.
Как же здорово было в то время! Едва знакомые люди с общим интересом находили кучу тем для беседы, общались непринужденно и не лезли в телефоны. В студенческие годы никто не был озабочен поиском пары, хотя как раз тогда семьи и создавались.
О музыке с Тамарой можно было говорить бесконечно и Ваня наобещал ей кучу дисков.
— Мой сокурсник считает, что я циклюсь на «Арии», а вокруг много интересного, — сказала девушка, — вот и он меня просвещает. Я не циклюсь, просто очень ее люблю. И мало откуда могла взять что-то еще – в школе таких как я почти не было и мы всем, чем могли, обменялись.
— Что за сокурсник? – спросил Ваня.
— Гитарист. Большая коллекция у него. Вот недавно «Ренессанс» притащил – не пошло. «Система даунов» тоже. В их коробке сначала оказался «Норзер» – так себе. Подсела на «Эванесенс».
Ваня облегченно обругал их попсой, хотя голос Эми Ли его цеплял.
— А ты ж на физмате, да? Не знаешь Вита Царева?
Ваня помотал головой.
— Он, небось, из педа?
— Да. Но мало ли…
Попробовали навести мосты еще, перебрали знакомых, друзей и приятелей и кое-кого нашли среди общих. Затем обсудили, не играет ли кто и где если да. Оказалось, Тома закончила музыкалку по скрипке, но кому она нужна в хэви-метале?
— Да ты с ума сошла, мать! Я тебе притащу такого, что мозги тебе вправит! Скрипка… это ж суперкруто! Никто тебя еще не сграбастал?
— Вот как раз Вит и его команда. Но они играть не умеют. Только тексты пишут и напевают, а музыкальное оформление повиснет на таких, как я.
— Он вокалист?
— Типа того. Неплохо поет и тексты классные. Но что мне с этим делать, не понимаю.
Ваня мысленно вздохнул. Значит, тут не про любовь, а всего лишь про музыку. Сказал, что сам учится играть на гитаре и под три аккорда Цоя может спеть, но всеобщая мания создавать рок-группы, не умея играть, обошла его стороной.
— Однако тебе грех таланты хоронить. Надо играть, раз умеешь. И даже не думай возражать, послушаешь «Сирению», все поймешь.
Через час Ваня проводил Тому на остановку и еще долго смотрел вслед ее автобусу. Позвонил в воскресенье, спросил, когда они встретятся снова.
— Да можем погулять после занятий завтра, — сказала она, — но недолго, надо делать домашку.
Первокурсники прилежно учатся, он и забыл.
— Было бы здорово услышать твою игру, — вручая ей диск «Сирении» и «Тристании», сказал он в понедельник.
— Просто скрипка тебя устроит? Многие ее не переваривают сольно.
— Мало ли кто чего не переваривает. И гроулинг не все любят, и оперный голос. Шаг в сторону расстрел, будто рок закончился на «Хэллоуне» и «Аксепте».
Тем же вечером она позвонила и поблагодарила за диск.
— Я сразу не разглядела, что ко мне приплыло! «Тристанию» слышала на дне рождения Вита и она мой мир перевернула, но то была кассета в ужасном качестве, а у тебя все так шикарно записано! Восторг, благодарю!
Почему-то Ване этот Вит уже не нравился, хотя Тома еще мало о нем говорила, но ясно, что он занимает ее мысли. Правда, сама Тамара поняла это только в декабре, когда перестала встречать Вита в лекториях. С Ваней она с удовольствием общалась, перезванивалась, гуляла, пока не испортилась погода, а потом наступила поздняя осень, лекции сменились семинарами, и Тома еле успевала к ним готовиться.
— Че такая убитая?
— Не знаю.
Ваня предположил, что устает, не высыпается, завалы начались. Тома ничего не опровергла.
— Хочешь, поехали ко мне, чаю попьем и сыграю тебе что-нибудь? – предложила она вдруг.
Ваня тут же согласился. Ехать от ее института минут двадцать, но этот район — терра инкогнита. Осенью там неприглядно – туманные поля, старые пятиэтажки, провода ЛЭП, пустоши, обшарпанные магазины. Зато лес под боком.
— Наверное, еще не так давно он был красив. Могла бы и пригласить погулять.
— Да как-то не подумала. Городские парни неохотно едут в наши места. Гуляем тут с подругой.
— В лесу? Одни?
— Мы тут выросли.
Квартира трехкомнатная, просторная, с блестящим паркетом и очень чистая. Навстречу вышла белая кошка, нашипела на Ваню и спряталась под диван. Больше всего гостя потрясли четыре киловатных колонки и компонентный музыкальный центр.
— Что поставить? – прочитала его мысли Тома.
Он покопался в ее дисках и выбрал «Эванесенс» сокурсника.
— Уже из ушей лезет и тоску нагоняет, — вздохнула Тома.
— Тогда не надо, — Ваня перехватил ее руку, которая потянулась за диском.
Тома так и застыла в полупрофиль, не обернулась к нему, хотя руку он не убирал дольше, чем следовало.
— Что с тобой, а?
— Все нормально, — она взяла первый попавшийся диск и сунула в дисковод. «Рэйдж», альбом незнакомый.
— Пойдем на кухню, чаю там попьем.
В кухне без ущерба пространству помещался большой обеденный стол, мягкий уголок, два холодильника и телевизор. Тогда Ваня и увидел Томину стеклянную чашку. Ему хозяйка налила чай в большую белую кружку, а себе – в эту колбу, как называла ее Томина мама.
— Прикольная посудина, — отметил Ваня.
— Она очень вместительная. Мама подарила на день рождения, потом сама же разбила – укатилась. Это уже вторая.
С тех пор Ваня бывал в Томином доме не так уж редко. Пару раз напоролся на родителей, и они стали привыкать к нему. Ему нравилось пить чай в Томиной комнате, в самом конце квартиры. Там был полосатый длинный диван, письменный стол с оргстеклом, под которым лежали плакаты «Тараканов» и «Наива», «Сплина» и «Бон Джови», серебристое стерео, похожее на летающую тарелку, и стильный комп с черным жк-монитором – в те времена последнее слово техники.
— Когда в универ поступила, папа купил.
Ваня любил гонять эту игрушку, принося Томе ненужные ей программы. Пытался занять ее компьютерными играми, но Тома не поддавалась.
— Лучше время не трать. Подруга у меня сидит играет, а я у себя дома как в гостях.
— А ей ты так сказать не можешь?
— Она меня научила говорить это другим. Ей уже поздно.
Чем больше узнавал Ваня Тамару, тем занятнее она ему казалась. Тусовки ее не интересовали, в гостевых и чатах она не сидела, интернет ей нужен только для учебы или полазить по сайтам любимых групп. Игры тоже не занимали. Однако другая игра прояснила Ване многое. Воистину, чтобы так играть на скрипке, нужно чем-то жертвовать. Не до гостевых и чатов.
— Сколько часов в день ты пилишь? – спросил он ее как-то.
— Сколько получается. Часа два минимум.
Больше всего Ваню потряс «Король дороги» в Томином исполнении. И сама Тома в тот момент – в безразмерной клетчатой рубахе и серых штанах с карманами, со скрипкой на плече и смычком в изящной ручке. Он заметил, что прекрасные волосы ее стали не такими ухоженными, как в сентябре, да и сама она побледнела и осунулась, но это впечатление пропадало, когда она играла. Тогда она сияла и преображалась.
— А это песня Вита, послушай.
Ха, песня Вита! Да этот Вит не сыграет и пары аккордов на гитаре! Это все Томины умелые руки и чуткое ухо.
— Его сестрица пытается играть на гитаре, правда пока там больше понтов, — опуская скрипку с плеча, вздохнула Тома.
Песня Вита звучала не хуже «Короля дороги».
— И как дела в вашей группе? – спросил Ваня не без ехидства.
— Пока никак. Без подруги я к ним не езжу, а без меня никто ничего не играет. Только сестра его под гитару, но сам понимаешь, дико разнообразно.
Ваня поинтересовался, на что они в таком случае рассчитывают, Тома сказала, что все хотят учиться, хотят уломать работающих в культурном секторе мам предоставить базу, но ей самой смешно – что репетировать, пока никто играть не умеет?
— Зато они осваивают программы работы со звуком, а я в них полный ноль.
— И что? Электронику во «фрути лупсе» и я могу настрадать.
Учиться тяжело, нам милее красивая картинка: чувак на сцене с гитарой и толпа поклонниц. Не окровавленные пальцы и гудящую голову он себе представляет и не ежедневный каторжный труд.
— Вит хотя бы каждый день поет по часу.
Она прочитала текст этой его песни, и Ваня признал, что Вит не бездарен.
— Фамарь, Фамарь… тебе нужно большое плаванье, а не мыканье с этими ребятами. Ты ж понимаешь, что при таком раскладе ничего у вас не выйдет? Ты одна все не вывезешь.
Она не спорила с ним, хотя он ожидал. И тогда все стало ясно. Этот Вит долго висел на его ушах и начал порядком раздражать. Ваня безошибочно угадывал дни, когда Тома видела его в институте – она прямо-таки светилась.
В конце декабря Ваня познакомил ее с Ильей – басистом, у которого имелась вполне сыгранная команда.
— Прикинь, скрипачка пропадает! На пару номеров ангажируй, ваша музыка преобразится.
Илья, почитавший хард-рок восьмидесятых, отнесся к идее без энтузиазма, особенно с девушками играть не хотел. Была у него клавишница, которая репетиции прогуливала, а потом и вовсе ушла. Ненадежный народец. Но Тома его потрясла, равно как и ее обиталище: четыре колонки, корабельный колокол в коридоре и папины ножи.
— Да, слушай, это было бы супер.
Тома была, что называется, девушка-атмосфера, и гостям у нее настолько уютно, что не выгонишь. Чай ароматный, музыка любимая, родители зачастую куда-то девались или в ее комнату не лезли. Даже кошка перестала шипеть на Ваню.
Думала Тома до апреля. Ваня знал, что она пару раз виделась с Витом, раз ему сама звонила и выяснила, что он в академе.
— Значит, расслабься, не надо вылавливать его по лекториям.
Тома всколыхнулась:
— Ты думаешь, я за ним бегаю?!
Ваня помотал головой.
— Я вижу, что ты к нему неравнодушна. Он же либо об этом не знает, либо не допирает, либо ему до лампочки.
— Он не знает, — вздохнула Тома, — я надеюсь.
— Влюбленную девушку распознать несложно.
— Мы редко видимся.
Мысленно Ваня продолжил: значит, ему до лампочки. Позволил бы он любимой девушке проводить столько времени с другим парнем!
Ваня сам не сразу понял, как Тома запала ему в душу. Но ведь правда, куда делись все его сборища, друзья, мероприятия? Как вся активная жизнь свелась к этой девушке, к их музыкальным разговорам, прогулкам и домоседству в ее загородной уютной квартире? Как он узнал ее друзей и даже ходил с ними на пару концертов, в том числе «Тараканов», которые никогда ему не нравились?
В апреле Тома пошла на Илюхину базу со скрипкой. Там не было света, играли при свечах и тусклом блеске монитора. Ваня ошивался рядом, чувствуя себя десятым лишним, но одну Тому с этими парнями он бы не оставил. Он знал их крутые нравы и знал, что они могут прибухнуть на репе. Только Илья и Дима преданы делу, остальные весело проводят время.
— Ванек, а ты че, менеджером нашим будешь? – поддел его Андрей.
— Нет, он телохранитель, — раскусил Степан, — девчонку от сперматозавров оберегает.
Парни заржали. Даже Илья и Дима.
Больше Тома к ним не ходила, хотя от ее игры все забалдели и языки прикусили. Ваня был рад ее решению.
— Прости, это действительно не самая интеллигентная публика.
Вит не пил ничего крепче красного вина и к девушкам относился как к небожителям — это Ваня слышал от Томы. И стихи у него прекрасные, а эти не знают, что играть. Один за трэш, другой за дэт, третий за хард-рок восьмидесятых, а четвертый за панк. При желании можно получить интересную смесь, но им все же не хватает наслушености и гибкости.
— Да ладно, не парься, — отмахнулась Тома, — может, мне надо быть попроще… но пока не получается.
— Не надо. Ты прекрасна, как есть.
И я не хочу, чтоб тебя изнасиловали на заблеванном рояле при свечах, — добавил он про себя.
— Эх, Ваня, Ваня, — проговорила она вдруг, но не остановилась на полдороге, не обернулась к нему, не улыбнулась, не обняла, как он уже размечтался. Они пришли на остановку молча, и Ваня посадил Тому в маршрутку.
***
Летом он увидел этого Вита – на дне рождения Томы, куда, конечно же, был приглашен. Отмечали в лесу, было человек пятнадцать. Ваня и не подозревал, что у Томы столько знакомых. Оказалось, больше незнакомых, которых ее друзья набрали по дороге. Кто-то из института, подруги подруг. Вит с сестрой, которую звали Виктория. При ней была гитара, но девушка ее так и не расчехлила. Выглядела она спесиво и на всех смотрела свысока, это бросалось в глаза. Но видимо, братец без нее прийти не мог. Собрались сначала небольшой компанией у Томиного дома, взяли кастрюли и посуду, бутылки и спички и пошли в лес. Потом стали добавляться люди. Томины подруги бегали их встречать на остановку, если кто плутал и звонил на мобильник с просьбой вызволить.
В целом посидели неплохо, пели песни, ели крабовый салат и круглую картошку, но еда быстро закончилась. Выпивкой в этой компании никто не злоупотреблял, как заметил Ваня. Налегали на колу и сок, а если не хватало – бегали в магазин на остановке. В лес не углублялись – дошли до первого бревна. Часов около шести пошли чуть дальше, а кто-то стал расходиться. Ваня хотел остаться до последнего. Пытался даже не отходить от именинницы, но в какой-то момент зазевался и увидел, как они с Витом щебечут. Решительно ничего особенного он не увидел в этом парне – массу бы набрать, вылитый Кощей бессмертный. Волосы волнистые, да, но больше позинг и взгляд – небось, над этим хорошо поработал, на сцену метит. Голос посредственный, местами даже Ваня слышал фальшь в его пении. Как только он затягивал какую-то песню, Тома подхватывала и встраивалась идеально. Ваня видел, что она счастлива просто сидеть рядом с этим типом, а когда он хвалил ее голос и интонирование, она цвела.
Скорее бы он свалил!
Как назло, это произошло поздно вечером. Все уже покормили комаров, кто-то решил остаться в лесу с ночевкой, и Тома, как именинница, думала это дело поддержать, хотя явно от всех устала и после ухода Вита заметно сникла.
— Том, иди домой, мы справимся, — сказала Ира, ее лучшая подруга.
В итоге остались четверо: Ира, Лариса – девушка из клуба фаерщиков, невнятный философ с неразборчивой речью и мулат со сложным именем. Как его в Россию занесло?
Ваня и Тома шли по стремительно темнеющему лесу вдвоем.
— Ты сразу домой поедешь? – спросила вдруг именинница.
— Как скажешь. Могу и сразу.
— Давай кастрюли отопрем и посидим на лавочке или у меня в комнате. Побудь со мной немного.
Ванино сердце ласково зашлось.
— После леса не хочется в электрический свет. Давай на лавочке или погуляем.
Он подождал Тому у подъезда, и потом они пошли гулять по ее окраинам. Летом тут действительно куда лучше, чем поздней осенью и несравнимо лучше, чем в городе.
— Что у вас с музыкой?
— Они все увлеклись фаер-шоу, мечами, огнями, каскадерством и прочей романтикой. Музыку забросили.
— Видать, стерли пальцы, теперь будут набивать шишки.
Она промолчала.
— Чувствую себя не у дел, будто цепляюсь за кого-то и кричу: подождите, я еще и так могу, и играть умею! Никому это не надо, Вань, просто по молодости кидаемся во все, что можно. А это серьезный труд. Но Вит говорит, что они через этих фаерщиков налаживают связи с общественностью…
— Что бы что? Пробить базу и играть незнамо как?
Он тяжело вздохнула.
— Илья и команда не твой вариант, я понял. Особенно когда Степа напился в дрова, и его стошнило на Андрюхин усилок…
Тома тихо ахнула.
— Но есть другие люди. Есть ребята, которые и могут, и хотят, и тебя оценят. Дело в другом, правда?
Он вытянул из нее это признание, хотя не было нужды. Она сохла по Виту уже с ноября, потому и была такая измученная. Действительно выискивала его в коридорах вуза, полдня собиралась с духом, чтобы ему позвонить, но в разговоре жутко тупила и понимала, что ему гораздо интереснее общаться с Ирой. Все такие умные кроме нее! Она привязана к куску дерева со струнами, ничем больше не интересуется, а они религии да мифологии обсуждают, об искусстве спорят.
— Ты классный музыкант, трудяга, они тебя уважают. И он тоже. Просто не любит.
Он знал, что она надеется на взаимность Вита, и он дает ей повод надеяться. Однако Ваня видел другое:
— Том, я понимаю, это больно слышать, но как парень и друг скажу тебе: если девушка нравится, он пересмотрит свои интровертные понты – позвонит, приедет, из-под земли достанет. Не любит он звонить! Ты из его ля-ля шедевр сделала, а он еще и звонить не любит!
Она не перебила, не попросила его замолчать, не разрыдалась, не сказала, что согласна. Так же молча шла рядом с ним. Их длинные тени в свете фонаря тянулись по асфальту.
— Но мне все-таки кажется, что он мне симпатизирует, — промолвила она, наконец, и тут Ваня оказался безоружен. Если он это подтвердит, она точно со своими надеждами не расстанется. Если опровергнет, она его возненавидит или решит, что он из ревности так говорит. Да и опровергнуть он не мог. Вит действительно осыпал ее комплиментами и явно выделял из прочих девушек.
— Он тепло к тебе относится, но я не уверен, что это та симпатия, которой ты хочешь. Быть может, это братская нежность, уважение, даже в чем-то преклонение перед твоим талантом. Такое бывает. Что он сказал о твоей музыке?
Тома казалось, была рада сменить тему:
— Сказал, что она прекрасна и ничего оттуда выкидывать нельзя. Вика напирала, что очень длинно, но он ее заткнул. Может, она ему в уши дует что…
В августе Тома ездила к родственникам в Вязьму, и Ваня поймал себя на жуткой тоске по этой девушке. Замкнутой, ничем не интересующейся, не идеальной красавице, привязанной к дому и семье, к скрипке и тяжелой музыке. Он даже позвонить ей не мог, потому что мобильника у нее не было. Она до третьего курса не позволяла родителям сделать ей такой подарок. Сейчас он думает, почему сам тогда не купил ей телефон? Он летом подрабатывал на стройке разнорабочим, мог себе позволить.
По приезде Тамара попала на день рождения Вита, на который Ваню, разумеется, не звали. Тома не умела тащить кучу друзей и знакомых на чужой праздник. Ваня заметил, с того момента что-то изменилось. Что-то они там обсудили, как-то сблизились, не иначе. Тома необыкновенно похорошела, от нее глаз невозможно отвести. Свои неухоженные волосы она еще в июне подстригла, и теперь они рассыпались по плечам медными колечками. Ее фарфоровая кожа плохо переносила солнце, но все-таки слегка подрумянилась. Веснушек у нее никогда не было, как ни странно. Невыносимо было наблюдать, как она тихо тает от неведомого Ване счастья, ничем с ним не делится, а ему остается только любоваться ею и осознавать, что не он причина ее преображения. Наконец он не выдержал и спросил прямо: как прошла днюха Вита?
— Хорошо. Сидели в лесу.
Он молчал, не торопил.
— У них в клубе какие-то проблемы, я не вникла. Они с Ларисой долго это обсуждали, а я просто рядом бродила. Не знаю, зачем он меня позвал. По настоянию Иры сам позвонил – сначала ей, конечно, мол, она и мне передаст. Но зачем-то она его заставила мне позвонить.
Нет у нее никаких иллюзий, — радостно подумал Ваня.
— Ванек-тюфячок, — позорил его лучший друг, — как можно вытерпеть, когда любимая девушка тебе про другого рассказывает? Ты ей что, психотерапевт?
В том-то и дело, что не рассказывает. А поскольку Вит ее все равно не любит, рано или поздно Тома поймет, что рядом по-настоящему достойный человек.
— Удобный, как старый диван. Нужна тебе будет такая любовь?
Нужна. Любая нужна. Плохая все же лучше, чем никакой. Девушка, которая позволяет себя любить, лучше нелюбимой, бегающей за тобой. Ему невыносимо думать, что для Вита его Фамарь как раз такая.
— А потом?
Тома тяжело вздохнула.
— Пришли домой к ним, посидели, выпили принесенного мной коктейля. Пообщались втроем с Ириной. Потом мы с ней еле домой уехали, в половине двенадцатого.
Так Иван и не понял, почему Тома такая счастливая и цветущая. Потом был еще чей-то день рождения, на котором Вит опять пел с ней песни и хвалил ее музыку, обещал возвращение к их общей мечте о группе и заверил, что поет каждый день часами, ничего не забыл и не забросил. Весь сентябрь Тома летала на крыльях любви, а Ваня изнывал от тоски. Вит вышел из академа, и они стали видеться чаще. Ваня отлавливал Тому, когда мог на большой перемене, уводил из института, таскал в столовку своего корпуса, рискуя быть пойманным деканом или преподавателем. Она озиралась по сторонам и шла за ним крайне неохотно.
— Я тебе мешаю? Хочешь побыть одна? – в минуту раздражения пробурчал он.
— Нет, все нормально, — она не замечала металла в его голосе.
Конечно, не одна она хочет побыть, а с этим типом. Взгляд его томный увидеть, голос распрекрасный услышать.
В октябре Тома открыла Виту свои чувства. Узнал об этом Ваня, когда она несколько дней не выходила на связь, а ее мама говорила в телефон, что Тамары нет дома. Тогда он отловил ее возле института и все выспросил. Тома шла домой после четвертой пары в одной толстовке, куртку несла в руке, хотя было холодно. Взгляд погас, уголки губ до подбородка. Ваня подошел к ней вплотную и окликнул. До остановки плелись вместе.
— А он что?
— Молчит.
Тома написала Виту, как Татьяна Ларина. Лицом к лицу такое сказать не смогла. Вит молчал год, пока однажды Тома не увидела его с другой девушкой на концерте. Они держались за руки, а эта девушка, встретив знакомую, представила Вита, как своего мужа. Неделю Тома лежала в своей комнате лицом к стене.
— Том, ну не любил он тебя никогда, — Ваня навестил ее без предупреждений.
Он все еще был рядом, все еще ждал и надеялся, но ее ожидание и надежду не мог понять и принять. И она взорвалась:
— Да ты просто из ревности так говорил! Может, он бы и сделал шаг навстречу, но ты все время рядом. Да еще с таким видом, будто перегрызешь любого, кто ко мне приблизится. Я не слепая, все понимаю, сколько это будет продолжаться?
Он объяснил ей, чего ждал.
— Дождался? Теперь мне по сценарию упасть в твои объятья? Оставь меня.
Он молча встал и вышел из комнаты, ставшей такой родной за два года. Прихватил кружку, из которой пил чай. Колбы давно перебиты, мама больше не нашла похожих и купила дочери простую прозрачную кружку с толстыми стенками. Ваня поставил эту помутневшую кружку на край кухонного стола и вышел в забытый им мир институтских, рокерских и байкерских тусовок. Хватал телефон почти рефлекторно, желая поделиться с подругой новой музыкой или впечатлением от фильма, статьи, дня, очередного знакомого. Но бросал трубку. Нет, она права. Жилетку никто не уважает, а он ею в какой-то момент стал. Надо взять себя в руки. Так много девушек хороших…
— Может она тебе и нравилась только потому, что по другому парню убивалась, — предположил друг, — а подпустила бы тебя поближе, ты бы сразу интерес потерял.
Кто знает? Сколько ни гадай, а легче и яснее от этого не становится. Живем с тем, что есть, а не со своими домыслами.
Так прошло лето. Ваня раздобыл телефон Иры и позвонил ей, спрашивая о Тамаре.
— Сидит на балконе, книги читает. Мы часто гуляем вечерами по району, хочешь, приезжай. Я удалюсь.
— Нет. Я просто хочу узнать, как она.
— Вроде нормально. Сохнуть по нему всю жизнь она точно не собирается.
Лишний раз убедился, что мы сами себя не знаем. Не врала Тома подруге, искренне уверена была в своем намерении. Не винила Вита, отпустила с миром, но надлом внутри заметила не сразу. Далеко не сразу. Ваня был уверен, что до сих пор, двадцать лет спустя, что-то в ней откликается на него то ли отвращением, то ли обидой, то ли злостью на себя, то ли еще чем неведомым. Он не психиатр и устал пытаться залезть в чужую голову.
Еще год прошел. Ее четвертый курс, его выпускной. На занятия он ходил, как придется, в основном в столовку, потусить с сокурсниками. И решил прокатиться в Томин вуз. У нее уже был мобильник, и Ира дала ему номер, но он выловил ее по старой памяти, поглядев в расписание. Тома стала стричь волосы короче, одета была в широкие брюки с карманами и вельветовую курточку песочного цвета. Никакого рокерского барахла, даже рюкзак на плече серый, без нашивок. Ваня же остался как был – весь в черном, нестриженый красавец-атлет. Тома узнала его, конечно же, и после улыбок-приветствий, обняла. Прямо у расписания, на глазах сокурсников, он прижимал ее к себе и благодарил Бога за свое терпение и за ее прозрение. Хотя, это всего лишь радость встречи со старым другом.
— Ты не сердишься на меня? – спросила Тома, отстранившись.
Он помотал головой.
— А ты на меня?
— За что? Ты во всем прав.
Он хотел сказать: давай забудем все, что было и Вита твоего, ты меня тоже полюбишь. Но язык будто к нёбу присох.
— Я скучал, — Ваня снова обнял ее.
Всю следующую пару они сидели в вузовском дворике и говорили.
— Как ты, отошла?
— Да. Всю прошлую осень за мной хвостом ходила его сестра, хотела играть со мной музыку. Она-де освоила гитару и звукозапись. И меня даже принесло в их квартиру, слушать это все. Там я увидела Вита с его девушкой. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Перебесилась, мол? Я же боялась на него глаза поднять. Как школьница. Или шкодница. Вика быстро перегорела, когда я назвала ее игру скрежещущими запилами. Два с половиной часа выдержала, Ирка через сорок минут завяла! Я, дескать, предвзято отношусь к блэку. Разумеется, даже там бывает мелодия и гармония, а у нее об этом никакого понятия. Мой сокурсник – тот самый гитарист, помнишь? Послушал ее запись и сказал, что все нормально, лет через семь путные треки будет писать…
Ваня расхохотался прежде, чем Тома договорила, что не собирается так долго ждать.
Так они снова стали общаться. Через год выяснилось, что Вит женился и размножился. Осенью Ваня признался Томе в любви, и она его не отвергла, хотя он понимал, что боль еще не отгорела в ней, что быть может и любовь еще живет, но раз надежды нет и Тамара свободна – сколько можно рвать душу не только себе? Они больше не обсуждали Вита и его компанию, Ваня ни о чем не спрашивал и Тамара молчала. Он даже не знал, видела ли она Вита в институте, но ходили слухи, что он так и не закончил или брал бесконечные академы. Где-то работал, как-то содержал семью.
Когда Ваня и Тома создали свою, этот призрак прошлого и вовсе перестал его волновать. Что до Томы, он не хотел думать, что каким-то уголком сознания она все еще принадлежит тому другому. Пусть даже никогда ему не принадлежала.

2.
Несколько лет назад началось Томино музыкальное возрождение: она купила собственную скрипку – ту, что была у нее с музыкальной школы, пришлось продать, когда Ваня болел и не мог работать. Долгие годы у Томы не было своего инструмента, и она брала чужие напрокат. Теперь она позволила себе дорогущую скрипку, на которой обнаружила клеймо третьего рейха. В 1945-м выпускать такие перестали.
Затем Тома стала играть с поэтессой-бардом, и они несколько раз украсили собой чьи-то творческие вечера. Вскоре появился и поэт с хангом. И наконец, ее подруга по музыкалке предложила весело провести время.
— А что, Том? Не все ж работа-дом-дети? Надо и для себя что-то делать!
Третий вечер в неделю занят репетицией с пианисткой. Хотелось бы еще в спортзал, да и просто дома побыть.
Юля права, конечно, надо. В молодости казалось, что музыка – стихия ангелов и они причастны к чему-то небесному, а сейчас – да, раскрасить серые будни, не более того.
— Янка с парнями играет в научной библиотеке на день народного единства, представляешь? — сказала Тома Юле на репетиции.
— Круто! Пойдешь?
— Очень хочу, но не знаю, как она к этому отнесется. Молодость, тусовка, сама понимаешь.
Яне всего четырнадцать, а она уже проявила себя как вокалистка и автор песен. Парни играют в две гитары.
— Ой, да. Дети, дети, — Юля повернулась в пианино.
Разглагольствовать некогда – полдевятого им нужно очистить помещение.
— А давай тайком, в темноте сядем в уголок. Может и не увидит?
Тома рассмеялась. Если бы дочь была не такой зоркой и спокойной – можно было бы.
— Ваня тоже хочет пойти. Поддержать семейным подрядом, так сказать. Надо все-таки выяснить, нужна ли ей такая поддержка или только нервировать будет…
С Юлей они за полгода всего две песни сделали и то не так, чтоб от пальцев отлетали. Но тут главное процесс. Ваня очень радовался, что жена вернулась к музыке. Яна, пожалуй, тоже. Удивлена была, в детстве никогда не слышала мамину игру, не видела ее со скрипкой. Сама выбрала классическую гитару, а потом переключилась на вокал. Казалось, даже не проследила, чье это влияние, как она попала в музыкальную школу.
И вот у нее выступление не в рамках этой школы. Не потому что она чья-то дочь или протеже. В главной библиотеке города, на праздник. Подали заявку с парнями, выступили, понравились. Так все просто теперь! Нет, у них грамотный подход, они смолоду знают то, к чему мать подходит только сейчас. Как было бы славно, посмотреть на нее, погордиться, даже всплакнуть. Уже почти девушка, а сколько было всякого… еще до ее рождения. Казалось, так долго они с Ваней его ждали. Думали, шлеп – и дите, а по факту никак не получалось. Сначала даже здорово – нажились для себя, хотя были вчерашними студентами и особо не разгуляешься. А потом – нет и нет. Обследования показали, что оба здоровы. Тома знала такие пары, что по восемь лет жили без детей и безумно печалились по этому поводу, а потом Бог посылал аж троих. Благо, не успели Ваня с Томой отчаяться – всего три года ждали первенца. Свободные друзья крутили пальцем у виска – радуйтесь мол, живите без осложнений. Тома и сама не понимала, почему так хотела стать мамой – в юности не помышляла об этом, не испытывала священного трепета к детям, не умела с ними обращаться. Она была младшей в семье, и понянчиться ей ни с кем не довелось.
И вот уже четырнадцать лет их девочка украшает этот мир. У нее Ванины русые волосы и Томины карие глаза. Почему-то она не унаследовала атлетической конструкции папы и астенической грации мамы, зато в формирующемся теле уже просматривался типаж Кейт Уинслет или Скарлет Йохансон.
— Лапуль, мы с папой хотим на твой концерт, — прямо сказала ей за ужином Тома.
Яна не вздохнула, не закатила глаза. Она была очаровательным подростком, пока беспроблемным.
— Классно, мам! Я думала, вам не интересно.
— Ну и славно, — засмеялся Ваня, — а то мы боялись, что быковать начнешь. Как это неинтересно?
Наверное, дочь судила по себе. Ей-то безразличны мамины квартирники и капустники. Общество престарелых поэтов, которые в реальной жизни юристы и маркетологи, переводчики, экскурсоводы и заведующие в госучреждениях. Зато иллюзий, что можно прокормиться творчеством, у девочки не будет. Томино поколение пыталось и страдало от того, что все-таки пришлось учиться на юристов и маркетологов.
Но родительские игрища – одно, а становление детей – другое.
Ваня, Тома и Юля, как и собирались, пришли с опозданием, сели в последнем ряду уже темного зала и с удовольствием посмотрели выступление первой команды. Ребятам не больше восемнадцати-двадцати. Парни рубили добротный рок, а девушка в облегающем, коротком, черном платье пела. Звучали слажено.
— Вот оно, маленькое черное платье! – сказала шепотом Юля.
— Увы, для нас уже точно маленькое.
Женщины тихо рассмеялись.
— Я тут вижу знакомые лица кроме творческой тусовки, — продолжила Юля в ухо подруги, — вот этот парень со мной работает.
Тома проследила за ее взглядом. И уперлась в Виталия Царева, когда-то известного, как Вит и пытавшегося что-то где-то петь. Он не растолстел и не облысел, но стричься стал настолько коротко, что кудрявиться уже нечему.
— Не поверишь, когда-то я была в него безумно влюблена, — хмыкнула Тамара.
— Да ты что! – Юля встрепенулась, и Ваня шикнул на них.
Эфир заняла череда престарелых поэтов – даже по меркам Томы, Юли и Вани. Один другого потрёпаннее и невнятнее. Особенно запомнились только пародии и попурри. Тома решила, что у нее плохой вкус и примитивный ум.
Вит пришел с женой. Она сильно прибавила в весе, но это Тома и так знала – спасибо социальным сетям. Дурь каждого видна, воистину. Если бы не интернет, она бы и Вита не узнала – настолько он изменился с короткими волосами. Любопытно, что он здесь забыл?
— Он недавно к нам пришел, в целом он мне нравится, — шептала Юля Томе, — не болтун, но свое гнет уверено, знает себе цену. Занятно видеть, как он наших особо надменных инженеров нагибает. Поболтали о том, о сем, он поет под минус на всяких мероприятиях.
Это Тома тоже знала. Три года назад была на его выступлении. Одна. Ване сказала, что пойдет потусить с подругами. Концерт ее не зацепил, партии Вита были весьма скромны – такое чувство, что его еще обучают и дают шанс, но на сцену пускают нехотя, дабы не обидеть. Она встретила там пару знакомых и среди прочих – девушку, которая подвизалась фотографом.
— Пойдем на сцену! – звала она Тому после концерта.
Сцену заполнили родные и друзья, все обнимались с артистами, но Тома не могла себя заставить. Фотографа она и так обнимет, а от других объятий предпочла уклониться. Идя домой морозным вечером, она не могла дать себе отчет: почему до сих, по прошествии почти двадцати лет, не желает встречаться с Витом, хотя у них куча общих знакомых и она, разумеется, знает о его жизни.
Не знала она, что его сын аккомпанирует на гитаре ее дочери. Когда Яна вышла с парнями, в одном из мальчиков Тома уловила столь явное продолжение Вита, что сомнения отпали. В тех же соцсетях она видела фотографии его детей, но Яниных музыкантов в лицо не знала – они играли то в музыкалке, то у кого-то из них дома. И фамилий она не выпытывала.
— Юль, я плохая мать, — шепнула она подруге.
— Единственно возможная. На этом и успокойся.
Яна вышла в красно-черной клетчатой рубашке до колен, в черных колготках и белых кроссовках. В косухе, разумеется. И так небольшого роста, казалась совсем крохой. Увы, вкус матери она тоже не унаследовала, хотя и артистичная натура. Парни сидели с гитарами, Яна свободно перемещалась по сцене, уверено общаясь с публикой, рассказывала истории перед каждой песней. Ваня цвел и улыбался, глядя на дочь. Тома же то и дело пуляла взгляды в сторону Вита и мысленно настраивала себя на то, что выйти к детям все-таки придется, никуда теперь не денешься. Так она и не поняла, почему избегала встречи с ним, почему ей до сих пор некомфортно было бы смотреть ему в глаза и вести себя так, как и положено вести себя со старым приятелем, с которым в далекие восемнадцать лет пели песни в лесу и пытались что-то вместе создавать. Почему она даже с его заносчивой сестрицей общается вполне мило, на дне ее рождения как-то коньяк пила?
— А где же Вит? – тогда Тома уже настроила себя на встречу с ним, а его не оказалось.
— Он назвал моего мужа мудилой, — просто ответила Вика.
Продолжения не последовало, но Томе стало грустно, что такие в прошлом близкие брат и сестра разругались.
Поздравлять ребят не пришлось: после выступления Яны и мальчиков тут же занял сцену следующий поэт, а ребята разбрелись к своим семьям.
— Доча, это было круто! – Ваня обнял Яну и передал жене, а та – Юле.
— Спасибо, ребят! – Яна так и светилась. В тот момент Тома поймала себя на мысли, что видит, какой она станет женщиной. Вероятно даже, влюбленной женщиной – что от сценической эйфории глаза горят, что от присутствия рядом любимого мужчины. Наверное в такую Тому и влюбился когда-то Ваня. Она же до сих пор питается его любовью, и не может насытиться. В неслучившейся однозначно не было бы и десятой доли таких питательных веществ.
— Юль, я ведь понимаю, что мы не пара, я с этим внутренне согласилась уже тогда и вместе нас даже не представляла, — говорила Тома подруге на следующей репетиции, — это не ревность, не зависть, не обида, не люблю я его больше. Почему вот Ира, подруга юности моей, со всеми парнями, которые были в нее влюблены, теперь мирно пьет пивко и классно общается, а я так не могу?
— Так то они были в нее влюблены! – засмеялась Юля. – Быть может, он бы с тобой тоже нормально общался.
Нет, он если с Томой пересекался, а такое лет десять назад случилось, общался с ней через кого-то, напрямую не обращался даже сидя в одной комнате. Разумеется, он особенный человек в ее жизни, первая любовь не забывается, все понятно. Как же Тома благодарна судьбе и одной мудрой женщине, что не позволила этой любви стать единственной!
Эта женщина – ее родная тетя, поверенная всех Томиных сердечных тайн. Замужем она не была, детей не родила, в племянниках не растворилась, но в какой-то момент с Томой они сблизились. Тома ведь не оплакала свою невзаимную любовь – она была уверена, что отношения Вита с этой девушкой долго не продлятся. Очень уж она для него приземленная и простая. Это все временно, конечно. Но время шло, а их отношения становились все серьезнее. Тома не видела Вита годами, но он все равно занимал ее мысли и ее сердце. В какой-то момент она решила, что брак, семья, дети – не для нее.
— Если с ним не получилось, никто мне на фиг не нужен!
— Знаешь, чего мне иногда жаль, — сказала ей тогда тетя, — смотрю я на свое такое еще, знаешь ли, моложавое тело. Вполне себе упругое и подтянутое, многим на зависть в мои-то годы…
Это правда. Тетушка была стройна, высока и статна, при этом не обременяла себя диетами и физнагрузками. Были здоровые привычки, если не считать курения. В пятьдесят никто не дал бы ей больше тридцати пяти.
— …а ведь оно даже никому не доставило удовольствия, никого не выносило и не выкормило. И что с него толку? Это тело могло быть чьим угодно — хоть кошкиным, хоть мужским, какая разница? Мое женское естество оказалось не у дел, оно себя не оправдало, не нашло применения. Говорят, лучше никак, чем плохо. Я выбрала никак и то иногда жалела. А у тебя есть выбор получше. Теплое отзывчивое сердце прямо рядом с тобой.
Тогда Тома и посмотрела в Ванину сторону. Тогда и не отвергла его любовь. Теткина жизнь до поры казалась ей завидной – сама по себе, никто не указ, куда хочу, туда и поеду. Своя квартира в центре города в творческом беспорядке. Вечная тонкая сигарета в таких же тонких пальцах. Вся такая богемная, уж никак не назовешь ее «старой девой». У нее много друзей и увлечений, а оказывается, она чувствовала себя невыразимо одинокой.
На ее похоронах пять лет назад Тома сказала мужу:
— Это крестная мама нашей семьи. Не телом так душой она нас выносила и выкормила.
Как ее не хватало сейчас, с ее мудрыми изречениями, едкими замечаниями, искрометным юмором! Да, не всякому мужчине было бы с ней комфортно, но уж точно не было бы скучно. Как жалко теперь, что проводила с ней мало времени – особенно тогда, в восемнадцать-двадцать лет! Надо было у ног сидеть и каждое слово ловить.
— Раньше я ни в чем его не винила, — сказала она Юле, когда они сыграли одну песню, — потом все-таки решила, что мог он мне в лицо сказать: извини, нет.
— Конечно, такая подвешенность с ума свести может! Ты ждала его ответа год?
Тома кивнула.
— Потом я стала винить себя за профуканную юность. За то, что он так повлиял на меня, что мне все стало безразлично. Как заметила его сестрица той осенью, когда склоняла меня к музыке: ты производишь впечатление человека, который всем сердцем тянулся к этому миру, а мир его так переколбасил, что у него руки опустились. Я ей тогда не сказала, как ты права! Это твой братец меня переколбасил! я ненавидела себя за это.
— А как же Ваня?
— Не смотрела я на него тогда, как на парня. Друг и все. А он, оказывается, любил меня все это время. Слава Богу, до меня дошло! И то благодаря тете.
— Так может, себя ты уже за все простила и стала винить его… — она жестом остановила встречную реплику подруги, — послушай! Не в том, что не любил он. Насильно мил не будешь, да. А в том, что отравил тебе те прекрасные годы, в которые ты могла быть еще счастливее. Сейчас ведь ты по ним скучаешь? И по тете, и по старой квартире, и по молодым родителям, и по беззаботным студенческим годам. Но тогда они тебе казались несчастливыми из-за этой любви, из-за зависимости от этого человека, которого ты сделала смыслом жизни. Может, за это ты на него злишься и видеть не хочешь? Сыграй-ка мне музыку, что на его песню сочиняла!
Тома не успела задуматься над словами подруги. Да, она застряла в юности, даже физически будто не менялась. Ей впору те же вещи и по стилю ее устраивают. С волосами она никогда ничего не делала – не выпрямляла, не отращивала, не красила. Слушала ту же музыку, фильмы новые смотрела неохотно – предпочитала пересмотреть старое, любимое. Теперь, когда взрослела дочь, она еще болезненнее ухватилась за эту благодатную пору, словно хотела припасть к чужой молодости, как к живительному источнику, еще раз пережить ее, но уже по-умному, иначе. И дочери донести, чтобы наслаждалась каждым днем, а не превращала себя в бурчащую на мир старуху.
Музыку для Вита Тома вспомнила без труда и сыграла без ошибок. Это лучшее, что она сочиняла.
— Отправь ему и закрой эту дверь, — Юля победно выключила диктофон, — пусть делает с этим, что хочет.
— Только не вздумай ему отправлять! – была ее первая реакция.
— А почему это? – Юля обворожительно улыбнулась. – Хочешь, перепишем? Хотя вряд ли – играла ты классно и акустика тут что надо.
Действительно, почему? – подумала Тамара. Он знает, что мы с Юлей подруги и вместе играем. Пусть будет у него эта запись. Может, и он когда молодость вспомнит.
— Тебя отпустит, точно тебе говорю.
— Ой, Юль, знаешь через сколько таких отпусканий я уже прошла? Я больше в это не верю. Вот женился – все ясно окончательно. Вот сын родился – ну точно я свободна. Я замуж вышла – все, выбрось из головы. Надо ребенка родить, чтоб голову не забивать… может, потому и хотела? Словно быть с Ваней вдвоем мне было стыдно. Он все время ощущает эту мою недолюбовь. Или материнскую любовь, которую я подмешивала в свои чувства. Потом родила – там, понятно, вообще ни до чего, гормоны шкалят. А было такое, что я и влюбилась – ближе к тридцатнику. Чуть не развелась, чуть мужу не изменила, но это между нами.
Юля кивнула понимающе, хотя в глазах сверкнуло удивление.
— В ту пору даже не вспоминала ни о каком Вите – разве что, как все было просто в юности: ответит это чудо взаимностью или нет – вот и все заботы у тебя с любовью. А тут – муж, ребенок, какого хрена меня штырит на чужого мужика? Вожделение, как оказалось, не больше. Сейчас даже не понимаю, что я там нашла. И вот опять всплывает этот призрак прошлого. Ты права, наверное, я застряла. Что-то я там не дожила, недополучила, недокайфовала от своей юности. Многого боялась, многое себе запрещала. Даже из тусовки удалилась – самое общение в те годы, такого больше не бывает. Большими компаниями, ненавязчиво, никуда не торопясь, хоть с ночевками в лесу. Не понимала, какая я счастливая, что у меня такая тетка, что родители здоровые, что мы так крепко и безопасно живем, что Ваня рядом, что с Ирой такие отношения, которых уже через пять лет не стало. Все мне мало, хочу назад! Я понимаю, что и будущее есть, все хорошо – Ваня со мной, дочь прекрасная, может еще и не предел.
Дверь открылась, и в проеме появилось лицо охранника.
— Девочки, время!
— Идем, идем! – Юля подскочила. Ей только одеться, а Томе еще скрипку паковать.
Когда они отошли на некоторое расстояние от ДК, Юля произнесла:
— Ну вот и разобрались! Полегчало?
— Пока не знаю, — засмеялась Тома, — а музыку ему и правда скинь.
Тома обняла подругу и села в подъехавший автобус. Надо еще зайти в магазин за ароматным чаем, чтоб было что пить из подаренной Ваней стеклянной чашки. С толстыми стенками и пупырышками, но такой же круглой, как были у нее двадцать лет назад. Эта уже не укатится, устойчивая стала и не хрупкая — так легко не разобьется.

«Мания писательства не есть только своего рода психиатрический курьез, но прямо особая форма душевной болезни, и одержимые ею субъекты, с виду совершенно нормальные, являются тем более опасными членами общества, что сразу в них трудно заметить психическое расстройство, а между тем они бывают способны на крайний фанатизм и, подобно религиозным маньякам, могут вызывать даже исторические перевороты в жизни народов».

Откуда столько ненависти и почему именно к писателям, а не к художникам и музыкантам? Целиком книгу не читала — быть может, там ответ на все вопросы?

Я же считаю, писательство нас окружает постоянно и речь не о постах в соцсетях на потеху, на зависть или на ведение бизнеса. Кто из нас в детстве не вел дневников или кто из ныне взрослых людей не писал длинных писем, хотя бы электронных? Многие привыкли водить ручкой по странице записной книжки или покупать красивые ежедневники, вычеркивать сделанные дела или ставить галочки в планировщиках. Писательство в широком смысле слова столь же естественно, как дыхание.

Вспоминаю себя в детстве: чего я только не записывала – от дневника снов до наблюдений за погодой. Во время пандемии умные люди сказали: если у вас нет бизнеса в интернете, у вас его нет в принципе. И понеслось. Сколько повылезло желающих научить вас писать – не в смысле держать ручку и выводить буковки, а передавать эмоцию и побуждать к действию! Даже издательства поняли, что делать деньги на писателях выгоднее, чем на читателях и стали запускать обучения, вебинары, тренинги и коучинги.

Но я о простых людях, а не о фанатах-графоманах.
Я лишь хочу показать вам, что писательство нас окружает так плотно, что мы буквально живем внутри текста. Пора взять этот навык себе на службу — графотерапия прекрасно помогает справляться с негативом. Попробуйте обратиться к ней до пробежки к психологу. Мои наблюдения показывают, что чистый лист и ручка обходятся дешевле, а результат одинаковый.
Пара приемчиков от графомана со стажем и с тонкой душевной организацией и с кучей лишних мыслей, которые порой мешают жить.

Примеры
Если вы надумаете сказать что-то вроде:
— Кир, отстань! Я не писатель, это не мое и не поможет. Я лучше все проговорю пяти подругам или мужу вынесу мозг.
Отвечу: одно другому не мешает, конечно, но порой мы настолько беспечны в коммуникации, что потом удивляемся, отчего теряем близких. Бумага же стерпит и не покраснеет, а вероятность того, что вам захочется пересказывать уже написанное, минимальна.

Много лет назад ко мне пришла подруга в душевных нестроениях. Рассказать толком ничего не могла, просто на душе тошно и словами не выразить. Предвидя испорченный вечер, я открыла на компе вордовский файл и сказала ей: садись и пиши. Услышала в ответ см. выше что, но настояла на своем.
— Просто пиши первое, что в голову лезет хоть матами. Потом удалишь, если захочешь. Мы пока чаю попьем и за плечо смотреть не будем.

Героиня по законам жанра еще повыкаблучивалась, когда я привела ей пример своего недавнего очерка, написанного в таком же суматошном состоянии:
— У тебя там все более-менее светло закончилось, а у меня не пойми что и беспросветно!
— Садись и пиши, — я была непреклонна.

Написанный в тот вечер рассказ подруга впоследствии включила в сборник стихов и заканчивался он словами: «Стоп! А кто включил свет?» Это к слову, важно другое: написанные слова обретают плоть и кровь, но будто теряют над нами власть. Обратный эффект – если захочешь что-то неизъяснимо великое в своей душе принизить и опошлить – опиши, и оно сразу перестанет таковым казаться. Великое и прекрасное надо проживать и наслаждаться, а от негатива – избавляться. «То, что невозможно объяснить, нужно хотя бы описать» (Райнер Вернер Фассбиндер).

Другой пример. Моя суперзанятая и высоко продуктивная подруга открыла для себя прелести графомании, пытаясь сместить фокус внимания с какой-то проблемы. Допустим, опаздывает она куда-то, но сделать ничего нельзя – такси застряло в пробке, выйти некуда. Вместо того, чтобы нервно тикать и гипнотизировать взглядом часы, она берет ежедневник и пишет все, что в голову приходит. Чуть позже мы поговорим об этой технике свободного письма.
— Так незаметно и приезжаешь на место в нормальном состоянии, что толку себя изводить?

Она стала применять графотерапию в любой непонятной ситуации:
— Мой ежедневник выглядит очень странно, если кто незнакомый залезет. Тут у меня работа, на той же странице без отступа какие матюги, как меня все достало, потом я резко пытаюсь в чем-то разобраться – плюсы и минусы жизни в мегаполисе. Затем перечень событий недели и список хотелок на следующий месяц, чтобы не забыть…

Свободное письмо
Техники, о которых я буду говорить, придуманы не мной и некоторые из них могут показаться вовсе не писательскими, но как часто мы слышим у психологов: возьмите лист бумаги и ручку…
Даже независимо от того, что мы там наразбирали, процесс написания работает сам по себе, потому как включается наше тело говоря грубо и поверхностно. Вот почему многие психологи советуют писать именно ручкой на бумаге, а не на компьютере. Я принципиальной разницы не вижу, если только вам потом не понадобится уничтожить написанное – порвать или сжечь намного приятнее, чем стереть или не сохранить документ. Но это в других техниках.

Свободное письмо можно оставить для истории.

Итак, что же взбредает нам в голову?- Я жирная, я страшная, начальник урод, кругом отстой! – подсказка от второй подруги.
Будто снять пенку с бульона, чтобы он стал прозрачным и красивым.

Когда вы видите буквы на бумаге, само явление уже не кажется таким безнадежно огромным, как в воображении. Усмирив беготню мыслей по кругу или задав им направление, вы точно посмотрите на них иначе и велика вероятность, что перестанете их думать. Мозг уже довел дело до конца, больше незачем давать вам энергию на эти мысли.

Всесожжение
Много лет назад я наткнулась на видео, как графотерапия помогает в борьбе с завистью. Психолог рекомендовала обратившемуся к ней мужчине прописать, какие у него проблемы с братом и почему он ему завидует. По-моему, она оставила мужчину одного с кучей чистых листов, и через какое-то время он выдал трактат.
— Мне даже полегчало, когда я все это записал, — сказал он.
— Прекрасно. А теперь это надо сжечь.
Видео закончилось, как вы уже догадались, красивым пламенем.

Посмотрев на это все, я задалась вопросом: а можно ли то же самое проделать с другим негативом, скажем, с обидой? Если это не то кратковременное чувство, когда надул губы и «не подходи ко мне», а глубинная заноза, которая мешает жить долгие годы. На кратковременное я обычно эмоций не тратила, считая его незрелым – лучше все проговорить и прояснить или сразу разозлиться. Но, копнув поглубже, обнаружила в душе залежи всякого гнилья, в котором по сути никто не виноват. Никто меня не обижал, но я обиделась. Это был мой выбор – жить с этим, не осознавая. И вот, осознав, я решила выписать на бумагу всех людей, которые вольно или невольно наступили мне на хвост, и ни в чем себе не отказывала. Можно писать такое, чего вы никогда не скажете в глаза и в таких выражениях, которые себе не позволите, будучи культурным человеком. К тому же, вы уже знаете, что мы со всем этим сделаем в конце.

Благодарность
Нет, сейчас не о том, что перед сном надо писать десять спасибо о прошедшем дне, хотя это правильно. Прочие полезности такого рода можно прочесть в книге Джулии Кэмерон «Право писать». Возможно, вы слышали о ее утренних страницах и творческих свиданиях. Книга полна писательскими практиками, полезными всем без исключения.

Благодарность, о которой я хочу сказать отдельно, напрямую связана с предыдущим пунктом. Когда вы пропесочили обидчиков и сожгли написанное, строго обязательно – это уже мое авторское – потратить еще немного времени, вспоминая, что хорошего связывает вас со всеми этими людьми. В моем случае досталось самым близким – родным и друзьям, поэтому хорошего, разумеется, предостаточно. Можно тезисно набросать несколько приятных моментов, которые связывают вас, которые приятно вспоминать: от душевного разговора до совместного путешествия. Или это может быть очень яркий эпизод, конкретный день. Достаньте его из тайника памяти, отойдите от письменного стола и, закрыв глаза, вспомните во всех подробностях. Можете музыку включить, если есть «якорь». Свет выключить, сесть в любимое кресло, лечь на пол – кому как нравится. Проживите заново эти моменты, и вы почувствуете, какой благодарностью наполнится ваше сердце. До слез пробрало, рекомендую.

Эта идея появилась интуитивно, хотя ее можно легко обосновать: свято место пусто не бывает. Если мы вымели свой дом, его надо заполнить чем-то хорошим, чтобы вместо одного не вернулось семь злейших (Мф.12, 43-45). Благодарность – самое подходящее, на мой взгляд, наполнение. И листочки со списком связующих звеньев или счастливых моментов оставьте себе. Поглядывайте, когда на душу наползет уныние или еще какая драма.

Занимательная нумерология
Теперь пару слов о том, что мы прописываем на психологических тренингах или когда хотим в себе разобраться. Насколько и у кого что работает – судить не берусь. Из личного опыта:

Сто желаний
Еле настрадала девяносто четыре. Ни ума, ни фантазии. Писать совсем уж несбыточное не хотелось. Якобы это мотивирует, а меня только расстраивает. Чувствую себя героиней фильма «Самая обаятельная и привлекательная» после первого аутотренинга, когда она сказала зеркалу: ерунда какая-то. Если пишешь в настоящем времени, будто все это уже с тобой происходит – вообще смешно.
— Кирюх, ты на работу-то пойдешь?
— Нет, я богатая и знаменитая!

Сто незавершённым дел
Кто из нас не ставил себе задачек по жизни? Выучить английский, залезть на Эльбрус, прочитать «Архипелаг Гулаг». Якобы все наши незавершенки накапливаются и пьют бесценную энергию, поэтому берем ватман и пишем в столбик, чего вы от жизни хотели, да так и не сподобились и вряд ли уже. Не потому что лузер, а просто передумали. Например, я хотела выучить церковно-славянский, но учебник не дочитала и до половины, в сложную грамматику не проникла. Однако он со мной каждый день, и я его отлично понимаю. Пишем и вычеркиваем со словами: мне это больше не нужно. Или: я разрешаю себе больше этого не хотеть. Легче стало.

Сто благодарностей
От начала жизни и до настоящего момента. Кажется сложным, но на самом деле практика потрясающая: помогает осознать, сколько прекрасных людей было и есть в твоей жизни и скольким ты можешь сказать спасибо — хоть за мелочь, хоть за судьбоносное событие, хоть за пинок и за добрый совет. Помню, писала ее полдня, но она того стоила — я почувствовала себя не только счастливой, но и богатой. Это, как известно, не от слова деньги, а от слова Бог.

Как я живу, если у меня есть сто миллионов долларов
(Или сколько вам нужно для счастья). Листов на десять расписала, как проходят мои дни – это уже после того, как везде попутешествовала, всем родным помогла, всех голодных накормила и ипотеку всем закрыла. Дальше что? Поняла, что я занимаюсь любимыми делами и вообще счастливый человек.

Пятьдесят пунктов обо мне
Прочла об этом в журнале «Маруся», который в подростковом возрасте меня не особо радовал, а в двадцать восемь я читала его с удовольствием. Это похоже на свободное письмо, только по пунктам. Что в голову взбредет, одно-два предложения о себе теперешней.
1.Я люблю поспать
2.Вот бы провести творческий вечер!
3.Лучший напиток после чая – родниковая вода.
И все в таком духе. Делаю раз в год и поражаюсь эволюции своих эмоций.

Обычно мне разбирательства по шаблону не помогали, так как «Гришковец позвонил заказать пиццу и наговорил новый спектакль». Зато потом некуда отвертеться от письменного свидетельства и мыслей прошлого. Это интересно и, наверное, полезно для пресловутого личностного роста.

От чего я отказалась
От списка прочитанных книг – угнетает, как мало я читаю.
От списка того, что хочу прочитать – угнетает еще больше, потому что не успеваешь. Перебрала шкаф, выложила все, что не читала в одну кучу и беру оттуда периодически. В аудиокнигах поддаюсь импульсу.
От целей года. Пишу – хорошо бы, вот бы, но к календарю не привязываю. Бесполезно. Итоги года подвожу — хочется жить осмысленно, а не абы как.
От новогодних решений. Так ли я хочу этого всего или по принципу: у других есть пусть и у меня будет? Новую жизнь можно начать с любого дня, было бы желание.
От «ту ду» листов. Отдает школьными годами и расписанием. Или серией Винни Пуха, когда Кролик то зубы чистил, то уши причесывал, а потом вычеркивал из списка сделанное. Ежедневник в телефоне помогает не забыть, что действительно важно.
Что меня радует, что делает меня счастливой. У кого пятьдесят, у кого сто пунктов. Пару раз написала, сохранила. Но когда на душе погано, все это кажется белибердой и мелочью. Какая ванна с солью или ароматный чай, если я не знаю, зачем вставать с кровати даже не утром?!
Мои планы на сто(лько-то) лет. Во-первых, не исполняются, во-вторых потом читаешь и удивляешься: серьезно, я этого хотела?
Мое грандиозное видение. Каждый раз разное и не поймешь к чему стремиться.

На ход руки
Надеюсь, теперь вы видите, как плотно окружает нас писательство, даже если мы не блогеры и не авторы бестселлеров. Это прекрасный инструмент в борьбе с лишними мыслями, который всегда под рукой и совершенно бесплатный. Буду рада вашим отзывам и мыслям. Возможно, что-то из этого вы применяли, какие были эффекты? Сохраняете ли свои записи, перечитываете ли? Считаете это детским садом и даже дневников никогда не вели? Поделитесь!

В восемнадцать лет Родион впервые отправился с дедом в путешествие на грузовике. Дед был дальнобойщиком. В ту пору ему исполнилось шестьдесят пять, здоровье не подводило, и выглядел он молодцом. Родион только закончил первый курс и с нетерпением ждал возможности уехать, развеяться и отдохнуть от всего и всех. До последнего момента он не знал, что они с дедом едут не одни.
Девушку, которой дед позволил влиться в их мужскую компанию, звали Агата. Единственное, что знал о ней Родион с первых минут знакомства — она пела в церковном хоре. В постсовесткие времена это казалось настолько странным, что он не ведал, как к этому относиться. Однако увидев девушку, ни за что не заподозрил бы в подобной деятельности. Агата была намного выше его ростом (Родион никогда не комплексовал по этому поводу, но порой задевало), волосы коротко острижены, лицо вытянутое, но черты правильные. Дед пояснил, что она дальтоник и у нее легкое косоглазие, так что водить она не может и странствовать девушке одной не безопасно. Родион не задавался вопросами, что толкнуло молодую особу проводить отпуск в их компании и путешествовать столь некомфортным образом.
В кузове дедова грузовика было место для одного спящего, чтоб кто-то обязательно оставался рядом с шофером в кабине и не позволял заснуть за рулем. Родион прекрасно помнил, как они выехали погожим субботним деньком, где останавливались перекусить и даже в каком мотеле ночевали. Дед не хотел тратиться на это каждую ночь, но крутить баранку сутки напролет или останавливать грузовик посреди трассы на ночевку было опасно. За рулем дед рассказывал попутчице истории из своей полной приключений жизни, большинство из которых Родион слышал уже не раз. Ей тоже было что поведать: Родион не мог себе представить, что пение на клиросе может оказаться столь веселым делом. К религии дед всегда относился тепло, хоть и не отличался прилежанием в духовной жизни. Остатки веры отцов граничили с советскими атеистическими суевериями и собственными домыслами, некоторые из которых Агата мягко и тактично развенчивала. Дед не противился и с удовольствием ее слушал. Когда он уставал, поручал баранку внуку и отправлялся в кузов на покой. Родион по большей части молчал, что его напрягало. Но Агату, казалось, нисколько. По вечерам она облачалась в косуху с шипами, хотя Родион и без того заподозрил, что она неравнодушна к тяжелой музыке.
— А как совмещается церковное пение и Курт Кобейн? – однажды не выдержал он.
— Вообще плохо. Тут много интересных моментов. Не знаю, как сказать об этом короче.
— Дорога долгая, торопиться некуда…
— Точно. Сочетается это одним моментом: согласись, что не от хорошей жизни к року прикипаешь.
— Согласен, — кинул Родион, не отрывая взгляда от дороги.
— И в церковь мало кто от хорошей жизни приходит. А петь мне батюшка предложил, зная, что музыку люблю. Я сначала думала, не потяну, но отказываться не хотела, потому что интересно. Предупредила, конечно, что вижу плоховато, глаза разбегаются, мешать буду другим певчим, башкой ноты загорожу, но он сказал, это ерунда. Так и оказалось. Тем более у нас маленький храм, иногда я там совершенно одна – в будни. Хор в основном по праздникам и воскресеньям.
— То есть, тебе с музыкальной точки зрения это интересно?
— Нет, конечно. Хотя и с этой тоже, — она улыбнулась, — с такой музыкой я раньше не соприкасалась. Совершенно другой мир. Церковное пение – это молитва. Всякое дыхание да хвалит Господа, а пение все построено на дыхании. Это основа основ – как постановка рук для пианиста, произношение в языке и движения в спорте. Но все-таки на этом циклиться не надо – молитва остается молитвой. А Кобейн мне как нравился, так и нравится. Он был раньше, без него я многого о себе не поняла бы и в храм не пришла.
— А я вот не знаю, чем он мне помогает, — помолчав несколько секунд, промолвил Родион, — наверное, эмоцией. Выражает то, что мне хотелось бы выкрикнуть.
— И это есть.
— И что, если в душе что-то такое ерзает, это ненормально?
— Да все мы душевнобольные! – Агата рассмеялась. – Хотя, на мой взгляд, нормально. Скорее тишина была бы знаком запущенности и окаменелости. А что посерьезнее не хотелось никогда послушать?
— Да нет… пока не тянуло. Я вообще русский рок люблю. Зарубежку редко слушаю.
— И молодец. У нас понимание другое. Рок – как что-то фатальное воспринимается, неизбежное. А в английском – скала, качаться, трястись. Или дум – знаешь такое?
— Слышал. Что-то мрачное, тягучее.
— У них дум – это проклятье, а у нас – нечто задумчивое, правда? Вот и получается, что мы другой смысл во все вкладываем. Порой более легкий, но зачастую более глубокий.
В бардачке лежали кассеты «Наутилуса», «Гражданской обороны», «Кино», «Зоопарка», Ольги Арефьевой, «Сектора газа» (этих любил даже дед, если без мата) и «Крематория». Остальное хранилось в Родькином рюкзаке. Агата перебирала коробочки осторожно и молча. Родион пользовался тишиной, чтобы переварить информацию. Лишь через несколько километров Агата спросила:
— Ты на историческом учишься?
— Не совсем. На мировой политике, но истории там много.
— А старославянский учить не будете?
— Не знаю… а что?
— Иногда любопытно, многое ли помнят из него филологи и историки. Читать хоть умеют?
— А сложно там?
— Да нет. Привычка нужна, как и во всем.
От нее Родион узнал о звательном падеже, а также о том, что я современном русском различают еще местный падеж, отвечающий на вопрос «в чем?», но почему-то в школе его не проходят. А уж о количественно-отделительном или втором родительном падежах Родион и вовсе не слышал, хотя, как и все употреблял фразы вроде «кусочек сахару», «чашка чаю». Казалось, Агата могла взять любое слово и рассказывать о нем истории.
— А почему тебе это интересно? – усмехнулся Родион.
— Отбивает охоту пустословить. Только представь, какой путь прошло каждое слово и что раньше значило. Знаешь, меня поначалу так потрясали некоторые моменты в 54м псалме – его читают перед литургией. Там слова: ты же человече равнодушне, владыко мой и знаемый мой. Никак не укладывалось в голове, почему же равнодушне, если владыко и знаемый?
— Это о Боге?
— Конечно. А оказалось, равнодушный в старо-славянском – равный духом, то есть практически единосущный, такой же, как ты. По аналогии безразличный – без различий с тобой.
Родион ничего не знал о ее семье, возрасте, образовании, но почему-то его это не занимало. Она ему нравилась. Минутное представление о церковной мышке в бесформенной юбке и десяти платках рухнуло. Она не проповедовала и вообще мало говорила о своем пути в церковь. Однако уже на второй день Родион знал, чем отличается панихида от молебна, что такое тропарь и стихира, почему заутреня служится не утром, как раньше полагал, и невольно припоминал оброненные девушкой цитаты из псалмов. Особенно этот человече равнодушне зацепил. Когда он попросил Агату дочитать до конца, чтобы вникнуть в контекст, быстро потерял нить.
— Девяностый тебе точно понравится, — она подмигнула, — где-то читала, что многие матери давали бумажку с этим псалмом сыновьям, собирая их на фронт во время Великой отечественной.
— А, что-то такое слышал, — на самом деле наглая ложь, но Родиону очень не хотелось выглядеть круглым идиотом.
— Это который живый в помощи вышняго? – вскинулся дед.
— Он самый. У вас был?
— Нет. Мне лет десять было, когда война началась, так что к счастью или к сожалению прошла она мимо. Потом служил на границе. Отец без вести пропал на войне.
И дед пустился в воспоминания, известные Родиону, но для Агаты новые. Она слушала, не перебивая и очень внимательно. Оказалось, ее дед служил при штабе и возил генерала, но мало говорил о войне. Несколько раз был на волосок от смерти и дважды ранен. Видать, уберегла молитва.
Однажды вечером у Родиона с Агатой состоялся очень странный разговор, который молодой человек потом долго не мог осмыслить и выгрузить из головы. Дед остановил грузовик на обочине, у леса и ушел по своим делам. Родион выпрыгнул из кабины и прошелся туда-сюда.
— Агат? Не спишь? – он заглянул в кузов, где в тот момент отдыхала девушка.
— Нет. А что, привал?
— Да. Хочешь, выйди, подыши.
Он вышла, спешно вытирая глаза ладонями. По ее голосу он бы не догадался, что она плачет, и она, вероятно, надеялась, в темноте не разглядит.
— Что случилось? – забеспокоился Родион.
— Да ничего, не обращай внимания, — она помотала головой, встряхивая волосами.
— А все-таки?
— Вы тут не при чем, это мои глюки.
— По дому скучаешь? – не придумав ничего умнее, Родион улыбнулся.
— Увы. По храму скучаю, по службе, по пению. А по дому – нет. Надолго дед ушел?
— Да вряд ли…
И вернулся, едва Родион успел договорить. Но сразу уезжать Николай Егорович не собирался. Он закурил и пошел разминать ноги вдоль трассы.
— Еще минут пять точно.
— Вечно боюсь не уложиться, — Агата попыталась улыбнуться, но вместо этого всхлипнула.
— Ты вечно боишься сказать лишнего и, уж прости, порой говоришь скомкано. Есть люди, которым можно и нужно разжевать помельче.
— Твоя правда. Никто не попрекал до сих пор, но сама замечаю. Смотри, какая мысля мне в голову взбрела: никогда мне не хотелось водить машину, получить права, ездить одной по городу, хотя, если вдуматься, очень удобно. Но вот не хотелось, я даже не задумывалась об этом на свой счет, не рассматривала как возможность. Потому что знала, что это невозможно, понимаешь?
— Ну?
— Гну. То есть ни дальтонизм, ни косоглазие, ни общественный транспорт меня не напрягают по-настоящему. Ну не для меня эта телега и все, подумаешь!
— Ну, понял, понял.
— Значит, переборщила с жеванием! – она рассмеялась. – А вот вторая мысль: почему мне раньше в голову не приходило, что, скажем, влюбиться в меня так же нереально, как мне водить машину? Ведь если бы я эту мысль раньше подумала, приняла ее и привыкла к ней – меньше бы соплей распускала и меньше бы ушами хлопала. А всего-то и надо понять, что это в принципе невозможно. Не надо обманываться. Почаще в зеркало смотри на глаза свои разносторонние – отрезвляет. Вся романтика выветривается. А я никак не пойму и не приму. Отсюда сопли.
— Вот тут не очень понимаю, — признался Родион, — почему в тебя влюбиться нельзя?
Агата махнула рукой.
— Я уже объяснила, не знаю, куда дальше жевать и что к этому добавить.
Дед поравнялся с кузовом.
— Ну что, ребят, готовы отправляться?
Родион с Агатой залезли в кузов, хотя больше ничего она рассказывать не собиралась. Но поток откровенности сдержать не так-то просто. Из обрывочных высказываний, которые Агата ленилась соединять причинно-следственными связями, надеясь на понимание собеседника, Родион узнал, что парень, который ее любил, погиб в Афгане, но не это их разлучило.
— Переписка у нас оборвалась раньше, и я его, наверное, очень обидела. Вообще, я та еще дрянь, Родька. Редко думала перед тем, как сказать, прямолинейная до ужаса. И в какой-то момент меня занесло. А потом уж и война эта дурацкая кончилась, а он все не отвечал и не отвечал. Я уж все поняла, но боялась себе признаться. С днем рождения поздравляла – можно хоть спасибо сказать и написать, что жив, что все в порядке! Не похож он был на кисейную барышню, понимаешь? Тогда мне его мама ответ прислала. Все точки над «ё» расставила, бедная.
Она уже не плакала – только вздыхала тяжело и глаза прятала.
— Ты его любила?
— А вот и не знаю, — она шмыгнула носом, — настоящая любовь безответной не бывает. До любого сердца можно достучится. Я сейчас не столько о любви между мужчиной и женщиной, а вообще…
— Я понял.
— Вот и хорошо. Мое сердце на его любовь отозвалось. Или душа – не знаю, что отзывается. Сердцу не очень-то доверяй, пока оно благодатью не освящено – подводит здорово. И, увы, не всегда под монастырь.
Она прошлась среди нагромождения коробок, между которых стоял диван.
— А с остальными… хочешь, я тебе про себя сказку расскажу?
— Давай! – Родион поудобнее устроился на диване.
— Так вот, жил-был не царь, не князь и даже не купец, а обычный хороший человек, и было у него три дочери. С младшей, как всегда, больше всего хлопот и о младших все сказки. То им цветочек аленький привези хрен знает откуда, рискуя головой, то еще что повеселее выдумают. И вот, выросла младшая дочь, как и положено, необычной, во всех отношениях. Было у нашей героини три принца. Один испугался сразиться с драконом своих предрассудков. Другой пал на поле брани, а у третьего уже есть княжна. Он вообще удельный князь. И решила тогда недопринцесса… что ты думаешь?
— В монастырь уйти?
— Близко, мысли были, да не готова в авангард Христова воинства. Еще варианты?
— Она надела доспехи и пошла мстить басурманам за погибшего принца.
— Нет. «Мне отмщение, Аз воздам», сказал Господь. А если сам возьмешься – Ему не доверяешь. Ну так?
— Пошла паломницей по свету.
— Почти. А цель?
— Этого понять не могу.
— Ну, в любом случае, молодец. Она пошла на поиски дракона. Если удастся с ним подружиться – хорошо. Если нет – сразиться.
— Это тот самый дракон, которого испугался первый принц?
— Можно и так сказать…
— А про первого принца и князя не расскажешь?
— И так много треплюсь, непривычно. Перепрыгни лучше к деду.
— Надоел?
— Не… просто хочется побыть одной.
— А, по-моему, не надо тебе сейчас оставаться одной. Давай лучше чаю попьем.
В термосе еще не кончились запасы. Вскоре Агата совсем успокоилась, повеселела, и больше к этой теме они не вернулись. Говорили о разном, и время летело незаметно. Дед постучал из кабины – устал рулить. Родион и Агата перебрались в кабину и часа три слушали Цоя, переговариваясь изредка. В час ночи Родион остановил грузовик у мотеля.
— Не могу я больше, глаза слипаются.
— Да и помыться хочется, — поддержала его Агата.
Грузовик вместе с дедом оставили на стоянке, прилепив на приборную доску записку о своем местопребывании. Родион упал на кровать и заснул одетым. Но в пять утра проснулся совершенно бодрым. Встал, принял душ и вышел на стоянку.
Дед храпел в грузовике. Ночь была прохладная, тихая, влажная. Сколько же лет этой девчонке, если у нее уже такие любовные перипетии? Выглядит на восемнадцать, знаний на все сорок, да и взгляд очень серьезный. Замешался Родион, решил утром у деда спросить. Хотя тот мог и не знать. А впрочем, какая разница? Сна ни в одном глазу. Круглосуточный бар почему-то не работал, а от кофе Родион сейчас не отказался бы. В комнате Агаты света не было. Значит, ей хорошо спится. Представив, что придется пилить еще часов двенадцать, Родион решил вернуться в номер и попробовать поспать еще. Это удалось на удивление легко. В десять дед еле добудился.
В Сочи они остановились у дедовой знакомой на пару дней. Море, лето, курортный город – грех не воспользоваться возможностью. Елизавета Петровна, как подозревал Родион, в молодости была влюблена в деда, что неудивительно: предок оказался тем еще сердцеедом. Велеречивый, галантный, начитанный, постоянно цитирующий любимые произведения, знающий наизусть кучу стихов. Неутомимый путешественник, ни к чему не привязывающийся бродяга. Родион недоумевал, что заставило деда обзавестись семьей в молодости – вероятно, в те времена ему вообще на месте не сиделось. Однако ответ оказался простым:
— Любовь, разумеется!
Ах, любовь… путешествовать мешает, развестись не дает, связывает по рукам и ногам. Но видимо, дарит взамен нечто такое, что заставляет людей с легкостью отказываться от прочих благ. А быть может и не с легкостью.
Первая ночь в доме у моря прошла нормально: Родион провалился в сон и вынырнул через двенадцать часов. Вторую ночь пережил тяжело, ибо дед храпел на все лады. Родион полночи ворочался, пытаясь слить сознание с ритмом дедовых рулад, но не преуспел. Ходил по темному тихому дому, гулял по саду и даже прошелся к морю. Видать, не следовало так долго спать в прошлую ночь и дед тут не при чем. Не дождавшись рассвета, который мечтал увидеть на море, Родион забрался в грузовик и уснул в кузове.
— Что ж у тебя за режим такой?! – сетовал дед, когда сонный внук предстал перед ним.
— Наверное, студенческая привычка, — предположила Агата, — я на каникулах тоже ночами жила, и полдня спала.
— А давно ты отучилась? – пробурчал Родион.
— Да уж, лет пять как…
Тогда он не сосчитал. Гуманитарий, с цифрами плохо. Лишь через пару дней дошло, насколько она старше. Эта мысль по непонятным ему самому причинам выбила из колеи. Должно быть, она смотрит на него, как на сопливого мальчишку. Но в ее манере общаться он не уловил не снисходительности, ни превосходства, хотя… в те времена он выглядел так, что многих тянуло взъерошить ему волосы и потрепать по щеке.
В Батуми дед оставил груз и решил остановиться дня на три. Там тоже нашлись знакомые, желающие приютить Николая Егоровича.
— Дед, ну куда нам торопиться? Давай останемся на неделю! Я даже не пляжу еще не полежал…
— Меньше надо в грузовике лежать! И все равно лучше выглядишь, чем зимой – хоть цвет лица нормальный. А на счет остаться отклоняется. Ты же знаешь, не люблю обременять людей.
— Да мы и не будем обременять – считай, только ночевать придем, а питаться будем отдельно.
— Да погоди, ты и через три дня тут со скуки взвоешь. Кроме как на пляже валяться делать здесь нечего. К тому же насколько я знаю, вампиры не любители пляжного отдыха.
Агата засмеялась. Родион махнул рукой и не стал спорить. Однако победила дружба: во-первых, дед оказался прав, и Родьке надоело выпекаться под солнцем уже через два дня. А во-вторых, на третью ночь, в кузов, где спал Родион, вломилась Агата в одной клетчатой рубашке:
— Родь, вставай, дедушке плохо!
Не найдя дома внука, хозяйка разбудила Агату, когда обнаружила неполадки с гостем. То ли на здоровье деда сказался длительный переезд, то ли жара, то ли дружеские возлияния, после которых он пожаловался на сердце – неизвестно. Николая Егоровича отвезли в больницу, а Родион с Агатой упрямо не хотели оставлять его там одного. Как сказали врачи, деду жутко повезло, доставили его сюда вовремя. Секунда промедления и…
Родиона страшно потрясло это «и…». Он настолько привык к мысли, что дед – крепкий и даже молодой мужчина, что ничего страшного не могло с ним произойти. А тут какое-то «и». И с чего вдруг? Всю жизнь ездил, жару переносил нормально. Выпивал редко и мало, потому и сохранился таким, наверное. Может, в этом передозе все дело? Встретили друзья, ничего не скажешь. Иначе русский человек не умеет развлекаться.
Родион нервно ходил по больничному коридору взад-вперед. Агата сидела в углу, спокойно и тихо до поры. Родион пытался отправить ее домой, но она не соглашалась. Однако через полчаса передумала:
— Жди, я скоро вернусь.
Чего именно ждать он не понял, но переспросить не успел – Агата исчезла. Минут через двадцать вернулась с какими-то книгами и потащила Родиона в свободную палату.
— И чего тебе там не сиделось? – опускаясь на стул у двери, устало спросил Родион.
— Вставай, качок! Деда вымаливать будем, — она открыла толстую книгу и перекрестилась.
— И что, поможет?
— Как Бог даст. Но наше дело попросить. Вставай-вставай! Такие молитвы стоя читают. Акафист – это не седален, ферштейн?
— Куда уж нам…
О целителе Пантелеимоне Родион никогда не слышал, но Агата читала так внятно и ясно, что религиозно безграмотный студент почти все понял. Казалось, акафисту конца не будет, но читала его Агата всего лишь двадцать минут.
— Так, еще канон о болящем есть.
— А это тоже стоя?
— Желательно. Но если совсем невмоготу, сиди.
И она прочла канон. У Родиона слипались глаза от нервов и усталости, но он изо всех сил пытался внимательно слушать и молиться. По прошествии пятнадцати минут Агата начала читать псалтирь.
— Я думал, это по усопшим… — забеспокоился Родион.
— Не только, — она улыбнулась, — это вообще на все случаи жизни. В принципе, хорошо бы хоть кафизму в день прочитывать, чего я, к сожалению, не делаю. Только в пост.
Блажен муж иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста… Родион так озадачился этой фразой, что пропустил все остальное. Что значит не ста? Не мешает? Не препятствует грешникам? Не стоит у них на пути, пусть делают, что хотят? Но как-то нелогично… наверное, все-таки, сам на этот путь не становится.
Агата читала псалтирь как в церкви: ровно, монотонно, звучно. Родион даже не подозревал, что ее голос может быть таким. И, тем не менее, это ее голос. Просто иного качества, будто в иной плоскости. Пару раз в палату заглядывала обеспокоенная сестра, но уходила, ничего не говоря. Агата не обращала на нее внимания, Родион всякий раз успокаивающе кивал. Первая кафизма также заняла не больше двадцати минут.
— Ты не устала?
— Есть немного. Но мне так спокойнее. Можно сказать, псалтирь для себя читаю – чтобы навязчивых ребят отогнать.
— Каких? – всколыхнулся Родька.
— Да этих. Которые нам не товарищи. Суют в голову всякую пакость.
Родион решил, что девушка тихо помешалась, но больше ничего говорить не стал.
После второй кафизмы Агата села рядом с ним, держа на коленях открытую книгу. Родион бросил взгляд на замусоленные страницы и увидел церковно-славянский шрифт. Крупный, черный, ветвистый. Каждый абзац начинался с красной буквы.
— А можно посмотреть?
— Смотри, конечно, — Агата отдала ему псалтирь.
Родион с интересом перелистывал диковинную книгу, пытался прочесть хоть что-то, но не очень получалось.
— На самом деле все проще, чем кажется, — Агата перелистала несколько страниц, — Отче наш знаешь?
Прочел с горем пополам. Удивился, почему имена собственные с маленьких букв. Знаки титла… а слова, относящиеся к сакральной сфере, выглядели совсем неожиданно.
— А я уж хотел предложить тебя сменить… — Родион почесал затылок, — наивно.
— Почему же? Буду очень рада. Прочти еще один акафист. Это гражданским шрифтом, даже ударения есть.
— Это который стоя?
— Ага. Скажем, архистратигу Михаилу.
Родион кивнул и открыл другую книгу. После непривычного славянского родной русский шрифт показался примитивным, и даже незнакомые слова читались легко. Агата стояла, прислонившись к стене. Родион старался не смотреть на нее и вообще забыть о ее присутствии, потому что когда вспоминал, начинал запинаться, ошибаться и краснеть. А вообще, было ощущение, что он всю жизнь только и делал, что молился.
Утром дед сам их разбудил. Не взирая на протесты медперсонала, ушел из больницы и готов был пуститься в обратный путь, но внук и друзья уговорили хотя бы еще денек отдохнуть в комфортных условиях. Врачи хватались за голову, но подтвердили, что с дедом все в порядке. Здоров как никогда. Это произвело на Родиона сильное впечатление.
Пока дед отдыхал насколько возможно при его неугомонном характере, Родион с Агатой гуляли по городу, грелись на пляже, ели кукурузу, купленную у бабушек на полустанках, и говорили.
— А как ты начала в храме петь?
— Чудесным образом. С подробностями?
— Разве мы торопимся?
Она вздохнула.
— Началось все девятого мая, пару лет назад. Ситуация у нас сейчас неважная, как ты, наверное, понимаешь…
— Почему все вроде возрождается, храмы возвращают…
— Вот именно. Еще при патриархе Пимене, в конце семидесятых вернули тысячу храмов. Широкий жест, ликуйте, православные! Только патриарх был в шоке, потому что мы не готовы. Кто служить-то будет, священников нет! По Москве до сих пор можно встретить объявления в роде: требуются священники, обучим, научим. Вот и началось.
— Погоны под рясой?
— Ну, это беспочвенный советский стереотип, — усмехнулась Агата, — но бывало такое: надоело быть машинистом, а не пойти ли мне в священники? И вот он уже пятнадцать лет в сане, а все Володя-машинист среди знающих. Но нам повезло. Я живу в такой дыре, где храма нет до сих пор, но нашего батюшку направили к нам служить. В никуда. Крест в каком-то саду поставили. Этого я не застала – мелкая была, да нецерковная совершенно. Потом и певчие подтянулись: Елена Михайловна и Людмила Трофимовна. Первая из Москвы приехала – она там крутым инженером работала, образование эмгэушное, по кибернетике что-то. Сейчас это ново и круто. Когда в Москве стали восстанавливать храм мученицы Татьяны при МГУ, она все бросила и стала там петь, хотя никогда раньше не пела, и музыкального образования у нее нет. Не знаю, почему она к нам перебралась. Ну вот, она Людмилу Трофимовну нашла – это учительница пения. Человек верующий, церковный, но в храме никогда не пела. Они и объединились. Потом появились спонсоры – один из папиных друзей, кстати. Автобаза у него, разбогател на аренде. Бокс нам один отдал. Так что у нас не храм, а помещение под храм – сто квадратных метров вместе с алтарем и трапезной. Потолок на ушах, акустика ужасная, здание блочное, отопления нет. Но все-таки не на улице. Так, постепенно как-то устроились. Чтецы появились, свечницы. Все сами всему учатся, о зарплате речи нет практически, самоотверженные люди. Я, можно сказать, пришла на все готовое. Вместе женщины, которая уходить собралась – переезжает куда-то. Вот батюшка и предложил занять ее место, хотя я не самая активная прихожанка, мягко говоря. Почему именно мне предложил – до сих пор тайна и не только для меня. Он даже не слышал, как я пою. Просто знал, что образование есть, петь умею, слух якобы абсолютный, но, оказывается, это он потом информацию собрал, когда уже решил ко мне обратиться. И конечно, я не отказалась, хотя сама в себя не верила. Но он сказал: я почему-то уверен, что вы именно тот, кто нужен.
— Тяжело было?
— Еще бы! Знаешь, есть такое понятие, как искушение. Не в светском понимании – то есть, не побуждение сделать что-то гадкое. Или там, нажраться в пост, или грубое слово кому-то сказать, хотя прекрасно себя контролируешь в этот момент. Даже не знаю, как объяснить… когда эти ребята, которые слева, всеми силами тебя оттягивают к старой жизни и старым привычкам, с которыми вроде бы уже порвал. Или настойчиво пилят: брось, уйди, ничего у тебя не выйдет. Средство от этого есть: пост и молитва. А иногда и проще: меньше слушай, больше делай. Я просто решила: из храма не уйду, что бы ни случилось. Многое случалось: то распев никак не могу выучить, то глаза как разбегутся, даже тропарь нормально не прочтешь, тарабарщину какую-то несешь. Псалтирь читают великим постом – тут вообще ужас. Не знаю, как меня терпели. То с Михалной конфликты. Сложный человек, а у меня в какой-то момент кротости не хватило. Но я не желаю – бывают такие ситуации, если человека вовремя на место не поставить – сядет и поедет. Смирение все-таки не в том, чтобы обтекать.
— А в чем?
— Да в том, что мало кому дано, а потому и определить до конца не можем. Нечеловеческая это добродетель. Понимание, что без помощи Божией ничего не можем, и всякая самость отпадает. С грехами справиться не можешь, хотя до прихода в церковь таким хорошеньким себе казался! А как сделал пару шагов в известном направлении – сразу обнажилась паршивая сущность. Как начинаешь ризы души отбеливать – любая соринка невыносима. Ну вот отбеливаешь, отбеливаешь, а они все никак. Как по канату идешь – то и дело в старую грязь падаешь. И от исповеди к исповеди доходишь до понимания, что своими силами не потянешь. А почему раньше не додумался у Бога помощи попросить – тайна великая. Светское и советское воспитание, человек звучит гордо, на Бога надейся да сам не плошай и прочая дурь.
Родион так и не понял, чем это плохо, но допытываться не решился. Казалось, он только больше запутается, если Агата углубится в тему.
— Ну, в общем, не обтекла я. Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог! Батюшка знал, что за Михалной такое водится – много, оказывается, новеньких певичек было, да никто с ней не выдерживал. Такое чувство, что она хотела монополизировать клирос и не дай Бог туда сунуться кому-то кроме Людмилы Трофимовны. Да только семь дней в неделю петь – нагрузочка неслабая, не тянет одна. Хотя и заявила, что справится, как только меня увидела. Когда меня батюшка им представил. Я на негнущихся ногах залезла на клирос, дрожащим от волнения голосом пыталась спеть «святый Боже» – единственное, что знала. А они сразу: первый голос, второй голос, давай со мной, нет лучше со мной… Господи, помилуй, да я понятия не имела о каких-то голосах! На счастье батюшка мимо проходил и попросил не выпендриваться. Но они, мол, справятся, праздничный состав у них укомплектован, никто им не нужен. Будто я сама навязываюсь и предлагаю свои услуги! Но раз батюшка благословил, пришлось терпеть меня. Ладно, извини, что-то я разностальгировалась. Наверное, не так ты представлял себе верующих людей.
— Ну… честно говоря я особо не представлял. Не задумывался как-то.
— Тогда ладно. А то знаешь, две крайности: одни только хают, другие буквально влюблены в свои представления, далекие от реальности. На самом деле, люди разные. И в церкви тоже. Но здорово, что они там – где ж еще исправляться! Как везде: где есть люди, там найдутся и проблемы.
Какое-то время они шли молча, слушая море и чаек. Агата купила мороженое, чего почти не позволяла себе в певческие времена.
— Но что меня больше всего потрясло, — продолжила она, — я, будучи совершенным дилетантом в пении, первым делом спросила, бывают ли спевки. И батюшка сказал, бывают. Видимо, чтоб успокоить. На самом деле Елена Михална и Людмила Трофимовна давно спелись, и со мной никто возиться не собирался. Репетиции прямо на службе. Не знаю, как батюшка это переживал, но я с трудом. Думала, надолго его не хватит. Он признает, что ошибся и попросит меня вернуться к привычным занятиям, которые я уже без сожаления бросила. Не осталось в моей жизни ничего кроме богослужений и пения. Причем, это так срослось в моем восприятии и в самой жизни, что и теперь не разорвать. Если бы не пение, разве бы я раскачала себя ходить на службы четыре раза в неделю кроме воскресенья? А так, считай все время в храме и на душе спокойно.
Немного помолчав, она промолвила:
— Ужасно хочется на службу выбраться. Зверею без соборной молитвы. Как думаешь, успею завтра с утра, дед еще отдохнет?
— Я его уломаю. А далеко здесь храм? Я даже не знал, что есть…
— Есть. Довольно далеко, но это не проблема.
На следующее утро Родион проснулся в одиннадцать. И увидел, как Агата шла к дому, в джинсовой юбке чуть ниже колен и в простой черной футболке. Она прямо-таки светилась и казалась удивительно красивой.
— Отправляемся в час. Мой старик больше не может лежать в постели, — с места в карьер начал Родион.
Чем больше Родион с ней общался, тем больше она казалась ему пришельцем. С песнопениями на древнем языке и причудливыми книгами с неведомыми закорючками, но в то же время, эти европейские металлисты, о которых в Совке мало кто слышал, шипастая куртка и технические прибамбасы, которые дойдут до нас лет через десять, Агата казалась человеком из далекого прошлого и едва обозримого будущего одновременно. В настоящем ее словно не было. Внешний мир ее лишь слегка касался, но не задевал. Большинство правильных людей считало, что так жить простительно человеку в восемнадцать-двадцать лет, но не в двадцать семь. Однако в обществе Родиона и его деда Агате было комфортно – они ведь так не считали. И пусть она не могла знать, как со временем изменится Родион, но пример деда обнадеживал.
Родион так привязался к ней, что мысль о возвращении наводила тоску. Лишь на обратном пути он стал догадываться о своих чувствах к Агате. Всю дорогу в Батуми он только и делал, что пытался откреститься от этого, объяснить свою привязанность чем угодно кроме влюбленности, но потом сдался.
Однажды вечером, когда они проехали Сочи и вышли из грузовика проветриться, Родион спросил, читает ли она вечерние молитвы.
— Конечно, — она улыбнулась, — а откуда ты о них знаешь?
— Содержание твоей псалтири на русском, вот и прочел.
— Ясно.
— А можно к тебе напроситься, когда будешь читать? Если вслух тебя не напряжет, конечно.
— Не напряжет. Ради Бога. А почему вдруг?
— Как ты говоришь, успокоиться надо.
— А о чем разволновался, если не секрет?
— Не секрет да сам не знаю. Просто муторно как-то на душе.
Он оставил деда одного в кабине, долго терзая его вопросами о самочувствии.
— Да все со мной нормально, иди уже отсюда! – не выдержал Николай Егорович.
И внук ушел. В кузове было темно, но просторно без коробок. Машину трясло, и Агата привалилась к правому борту, держа в одной руке книгу, в другой фонарик. Родион прислонился к левому борту и старался слушать девушку как можно внимательнее. Она его внимание поддерживала: сначала пояснила, что такое предначинательные молитвы, потом прочла молитвы к Богу Отцу, Иисусу Христу и Святому Духу, а дальше объявляла какой у каждой молитвы автор. Тогда Родион впервые услышал об Иоанне Златоусте, Макарии Великом и Иоанне Дамаскине. Молитвы к Богородице и Ангелу-хранителю Агата тоже заранее объявляла. Даже если Родион отключался или терялся в незнакомых словах (хотя по большей части все звучало понятно), девушка быстро возвращала его из заоблачных далей. Ее голос стал таким же, как тогда в больнице – звучным, сильным, красивым. Взбранной воеводе и Достойно есть она спела. Родион смог хотя бы представить себе как звучит ее певческий голос. Пусть в душном темном кузове, где об акустике можно было даже не заикаться, но все-таки…
— А вот Да воскреснет Бог – это тебе самый верный щит от всех беспокойств, — сказала она перед тем, как прочесть молитву.
Услышав ее, Родион начал понимать, о каких «парнях слева» Агата говорила. Исповедание грехов повседневное сразило его кучей непонятных слов. Поскольку эта молитва оказалась предпоследней, Родион по горячим следам решил во всем разобраться. Они с Агатой сели на диван, и она, подсвечивая фонариком страницу, еще раз медленно перечитала «повседневные» грехи. Заслышав непонятное слово, Родион ее останавливал, и она объясняла. Неправдоглаголанье или памятозлобие хоть и непривычно звучали, но современные аналоги ясны. А вот какое-нибудь мшелоимство или скверноприбытчество цеплялись за уши.
— Спасибо, — сказал он, вставая с дивана, — пойду к деду.
— Ладно, а я пару часиков посплю…
— Можешь даже больше. Дед в гостях так выспался, что его не скоро сломишь. А я вообще ночами не сплю.
Родион действительно не спал. В голове удивительная ясность, словно день только начинался. Он сам не мог понять своих ощущений после чтения вечернего правила. Ведь напросился на него, чтобы побыть с Агатой и послушать ее голос, но произошло что-то другое. Что именно, он пока не осознал.
До Ростова приключений не было. Почти день они провели на Дону, бродя по песчаному пляжу и плавая. Течение реки оказалось настолько сильным, что плавать на дальние расстояния было тяжело. Но вода удивительно чистая, теплая, почти изумрудного цвета.
— Вы сидите, загорайте, а я схожу за провизией, — деду наскучило лежать на берегу.
Сколько молодежь ни пыталась навязаться с ним, бесполезно. Он ушел в город, оставив Родьку и Агату у Дона, а грузовик на трассе.
До заката они сидели на берегу и большую часть времени молчали. После захода солнца стало прохладнее. Они оделись и вернулись в грузовик. В термосах еще был чай, осталась долго хранящаяся кукуруза и еще что-то по мелочи.
— Дед долго не возвращается, — поделился беспокойством Родион, — за такое время можно все магазины скупить.
— Да, я уж давно волнуюсь.
— Что ж молчишь?
— А зачем тебя нервировать? Бог даст, все нормально будет.
— А вдруг нет? Вдруг у него опять сердце схватит, и никто не поможет? Сама ведь знаешь, какие у нас люди милосердные. Скажут, пьяница упал, и мимо пройдут.
Родион не так волновался до озвучивания этих предположений, но стоило их изречь, как задергался ощутимее. Выйдя из грузовика, он стал бегать по трасе, ища выход нервозности.
— Может, пойдем, поищем его? – Агата вылезла из кузова.
— А куда именно? Город огромный. Сразу к ментам? По больницам?
Как все-таки в некоторых случаях полезен сотовый телефон!
— Не знаю, не доводилось мне к таких ситуациях оказываться, — вздохнула девушка, — бойкий у тебя дедок. Заметь, мы с тобой всю дорогу тише воды ниже травы, никаких с нами проблем, а он, будто самому пятнадцать!
— Мне иногда кажется, так и есть. Не стареет человек. И другим не даст.
— Ты главное, не паникуй. Может, просто по городу гуляет. Может, пообедать куда зашел – он у тебя общительный, мы ему наскучили. Да мало ли!
— Давай псалтирь почитаем, — удивляясь себе, предложил Родион, — вдруг и мне полегчает.
Агата без лишних слов скрылась в кузове и вскоре вернулась со знакомой Родиону книгой.
— Только можно не про этого мужа, который не идет на какой-то совет?
— Да ради Бога. К тебе Господи воздвигох душу мою, боже мой, на тя уповах да не постыжуся во век, — начала Агата.
Родион глубоко вздохнул и в очередной раз удивился. Стараясь не отходить далеко от Агаты, чтобы лучше слышать, топтался рядом с грузовиком. Шаги его становились все медленнее и спокойнее.
Вся путие Господни милость и истина, взыскающим завета Его и свидения Его…
Скорби сердца моего умножишася, от нужд моих изведи мя…
Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся?
За кафизмой последовал акафист иконе Божией Матери «Взыскание погибших», который Родион читал сам при сгущающихся сумерках, освещая страницы фонариком.
— Я убью этого старика! – восклицал он почти после каждого кондака, но Агата шикала на него, и он продолжал, сначала запинаясь, а затем все ровнее.
— Вишь, как Господь тебя любит! – сказала Агата, едва Родион закончил акафист. – Сразу такие молитвы проворачивать! Это не фунт изюма.
— Слушай… у деда в бардачке коньяк есть. Дернем?
— Да, спешные выводы я сделала, — нахмурилась девушка, — не помогло.
— Не, полегчало, правда. А на коньяк я давно губу раскатываю, да и повод есть. Вернется. Скажу: глянь, до чего нас довел, старый хрыч!
Уже совсем стемнело. Они сидели в кабине на двух пассажирских сиденьях, оставив место за рулем свободным.
— Где ты лимоны свистнул?
— В Сочи еще нарвал. Там много росло.
— Кислые! – Агата поморщилась.
— Ладно, еще немного посидим, протрезвеем и пойдем к ментам.
— Точно. Протрезветь надо обязательно и полностью. Иначе не поверят.
Дружный вздох.
— А кому еще помолиться, чтоб пропащий этот нашелся? Или чтоб мы щас пошли и его нашли?
— Не знаю… Трифону мученику молятся, когда что-то теряют. А так, хоть «всех скорбящих радосте». Скорбим же мы?
— Еще как!
Пили из горла, потому что лень искать стаканы в кузове. Лимоны резали перочинным ножом.
— А еще знаешь, я хотел тебе сказать, — начал Родион, но долго не продолжал. Агата поторопила. – В общем, хотел сказать, что на счет влюбиться ты зря. В смысле, что влюбиться в тебя легко.
Он еле сдержал предательское икание. Агата не перебивала, не торопила больше. Тишина в кабине казалась почти осязаемой.
— Ты только не думай, что я это говорю по пьяни. Я давно хотел сказать, да решиться не мог. Ты наверняка считаешь меня сопливым, мелким и тому подобное. Я такой и есть. Просто хочу сказать, что влюбиться в тебя можно. В улыбку. В голос. И глаза тут не при чем. И даже в твои обрывочные рассказы. Можно.
Она глубоко вздохнула. Он молчал. В голове шумело, черная ночь за лобовым стеклом казалась нереальной, и все происходящее – сном. Вот сейчас явится дед, откроет дверь кабины, включится свет. И он проснется.
— Эх, Родька…
Он был рад, что не видит ее. Невыносимо даже представить, каким был в тот момент ее взгляд. Как могла такая девушка смотреть на худенького, маленького, кудрявенького, лупоглазого студента, кое-как объяснившегося ей в любви. И действительно ли он это сделал? А поняла ли она?
Он отобрал у нее бутылку и сделал два больших глотка.
— Эй, дружище, хватит тебе, отдай! – Агата вырвала у него из рук бутылку. – Присосался! А как деда вызволять? Заплетающимся языком будешь ментам гнать о пропаже?
Он глухо застонал. На самом деле ему хотелось зарыдать в голос, но слез не было. Из груди вырывались только громкие стоны. Она обняла его за плечи, и он тут же развернулся к ней, уткнувшись лицом в ее шипованную куртку. Шаркнулся щекой, но не заметил этого. Она гладила его по волосам в стадии отращивания и приговаривала:
— Ничего, ничего. Не волнуйся. Все будет хорошо.
А он только стонал. Ему уже не стыдно. И рад бы разреветься как в детстве, но почему-то не мог.
— Может, вылезем, проветримся? – урвав паузу между его возгласами, предложила Агата.
В этот момент открылась дверь, зажегся свет, и пред затуманенным взором явилось дедово лицо.
— Эй, молодежь, я ж вроде ненадолго вас оставлял! – Николай Егорович цвел улыбкой и звучно хлопал в ладоши.
— Ааааа, ыыыы… — только и смог выдавить Родион, повернувшись к нему.
— Николай Егорович, так вообще-то не делается, — серьезно сказала Агата, — мы чуть с ума не сошли от беспокойства. Хотели уже искать вас.
— Вижу! Да я просто в драку ввязался в одной кафешке, с черными какими-то. Ну, менты приехали, то да се, протокол, мурыжили часа три. А мне даже позвонить некуда. Как я вас оповещу?
— В драку… с черными… — вываливаясь из грузовика со стороны руля, бормотал постепенно трезвеющий Родька, — с черными, совсем ты, дед, ошалел! Чечены что ли?
— Да пес их разберет! Нет, наверное…
После этого Родька уже ничего не помнил. Он проснулся в кузове, когда было светло. Агата спала на полу, на свернутом брезенте. А грузовик ехал. Выходит, дед всю ночь не спал! Родион вскочил, переполз в кабину и предложил заменить шофера.
— Еще чего! От тебя разит, как от пивнушки, не дай Бог остановят.
При свете дня Родька заметил, что у деда заплыл глаз, и сильно опухла губа. Но зная его, можно утверждать, что и черным не повезло.
— Чего ты выл-то на всю трассу? Неужто так деда жалко? – ухмыльнулся Николай Егорович и подмигнул здоровым глазом.
— Да ну тебя…
— Не боись, не скажу никому. Даже самые настоящие мужчины бывает, что воют. Но повод у тебя, честно говоря, не очень уважительный.
— Откуда ты знаешь, что за повод… может, и не один.
— Да знаю. И что не один тоже понял. Нервы. Я ж тебе говорил, со мной как на пороховой бочке!
— Гордиться нечем. Зато теперь я одного тебя никуда не отпущу.
— И в следующем году, если Бог даст, на восток двинем?
— Двинем. Только без баб.
— Само собой.
Ничего дед про Агату не спрашивал. А Родион не удержался:
— Что ее погнало в такую даль, не пойми с кем и в таких условиях? Парень этот ее, афганец погибший? Или еще что?
— Да не знаю я, — отмахнулся дед, — знаю только, что не все у нее в жизни ладно.
— Это я и так понял.
— А на турне это ее даже батюшка благословил. Отпуск у них две недели, и она предупредила, что может не уложиться. А он сказал: если надо – поезжай. Заметь, не по святым местам. Наверное, мужик с понятием или чувствовал, что все с ней нормально будет.
— Чудно как-то, — батюшка казался Родиону не более чем работодателем в жизни Агаты, а планы свои вроде принято обсуждать с семьей. А тут – батюшка, благословил. А если б не благословил – не поехала бы?
— Ты аккуратней рули. Который раз уж тебя вымаливаем, — пробурчал Родион и потянулся за бутылкой с водой.
— Спасибо вам, дорогие. Может, старого дурака уже дважды на свете не было бы…
Агата проснулась через пару часов. Вид у нее был вполне бодрый. Родион избегал смотреть ей в глаза и даже говорить с ней едва себя заставил. Но когда проехали Анапу и остановились на привал, девушка обратилась к деду:
— Николай Егорович, вы хорошо себя чувствуете?
— Вполне, радость моя, а что такое?
— Да хотела украсть у вас внука, если позволите. Сходим теперь мы в город.
Родион заупрямился, цепляясь за здоровье деда, но тот быстро его нейтрализовал.
Родион и Агата какое-то время молча шли по набережной. День был пасмурный, но теплый. Девушка не рассталась со своей шипастой курткой, от которой у Родиона обнаружились на щеке царапины.
— Присядем? – Агата простерла руку в сторону уличного кафе. Зонтики с надписями «пепси-кола» неприветливо ежились на ветру, а красные столики покрыты слоем пыли. Однако чистое местечко удалось найти. Здесь же Родион впервые попробовал чай «Пиквик» с черной смородиной. По правую руку серое море с нарастающими волнами под плоским небом. Слева – палатки и другие столики, прохожие и созерцатели. Напротив – она. Отросшие волосы закрывали один глаз, поэтому несфокусированность была не слишком заметна.
— Родь, это по поводу вчерашнего, — она не запиналась, не заикалась и звучала весьма уверенно. Голос тих, но тверд, низок и даже немного резок.
Родион вздохнул и хотел перебить, мол, все и так понятно, не утруждайся. Но она остановила его. Он не горел желанием слушать ожидаемые речи о том, какой он чудесный парень, но… и т.д. и т.п.
— Все-таки дай мне сказать.
Он молча кивнул.
— Я хочу, чтобы ты знал. Дело не в возрасте и ни в коем случае не в тебе. Ты замечательный парень и не отмахивайся. Знаю, в данной ситуации это звучит банально, но мне все равно хотелось тебе это сказать, неважно, что произошло. Поверь, если бы лет десять назад в меня влюбился такой человек, я бы сошла с ума от счастья. Но, увы, случилось как случилось. Видать, голова должна быть на месте и у меня, и у тебя. А зря ничего не бывает, понимаешь?
Он снова кивнул.
— Дело во мне. Знаешь, такое чувство, что я вся высохла, что уже вообще никого никогда не смогу полюбить. Старше, младше, ровесника – неважно. И даже неважно, какой национальности и вероисповедания. Просто не получается. Я смотрю на всех, как на братьев – с симпатией и такой ровной удобной любовью. Не знаю, насколько можно ее назвать христианской. У Бога узнаем, как выглядит настоящая. Поэтому, прошу тебя, не принимай ничего на свой счет и не грусти. Я благодарна тебе за то, что ты сказал. Это окрыляет и обнадеживает.
— Помнишь, ты говорила, что на настоящую любовь сердце отзовется? Выходит, моя не настоящая? – голос его подводил то ли от волнения, то ли выпитого накануне.
— Видишь ли… дело еще в желании. Хочет человек разбудить в себе любовь или нет. Желает отвечать или нет. Я просто захлопнулась в себе и не понимаю, чего вообще желаю. И… быть может, сложную вещь сейчас скажу и неуместную и даже болезненную…
— Говори.
— Святые отцы пишут, что любовь полнокровно раскрывается только в супружестве. В нормальном венчанном браке, лет так через десять. Предшествует ей влюбленность, притирание, годы жизни вместе, воспитание детей и прочее. Только по прошествии долгого времени можно говорить о чем-то настоящем. Ты, вероятно, сейчас чувствуешь то, что готово перерасти в настоящее. Но, увы, не к тому человеку.
— И это не редкость, насколько я успел понять, — вздохнул Родион и вытащил пакетик из чашки.
— Пожалуй, да. Прости меня. За все прости.
Он смотрел ей в глаза, но ничего не отвечал. Не мог сообразить, что ответить. Быть может, по взгляду она сама что-то прочитает.
— У тебя, наверное, от девчонок отбоя нет, — она улыбнулась.
— Да нет… почему? – он растерялся.
— Ты симпатяга. И у тебя необыкновенные глаза. Налюбоваться невозможно.
— А отец всегда говорил, что я как омуль глушенный…
Она расхохоталась.
— Вообще у мужчин и женщин разные понятия о красоте.
Родион девчонкам нравился, и это его удивляло. Но никто по-настоящему не нравился ему. То есть раньше он считал, что даже любил кого-то, но с появлением Агаты все, что было до резко померкло. Вся жизнь разделилась на до и после. А после он жалел, что как следует, не насладился этим настоящим, которое уже в прошлом. Он возвращался к каждому моменту, к каждому разговору, вспоминал каждый жест и взгляд, каждое слово… и сердился на себя, когда эти воспоминания начали тускнеть, а потом и вовсе улетучиваться. Ведь он даже не помнит, что почувствовал тогда, хотя со временем согласился, что она была во всем права. Но тогда… тогда ему было восемнадцать, он был впервые влюблен, да еще безответно и готов был раскваситься если бы она только сказала «мальчик мой». Почему это так унизительно? Почему так задевает? Сейчас он постоянно обращается к Динке «девочка моя», и ей это нравится. Она чувствует себя защищенной, любимой, дорогой. А этот «мальчик» вызвал бы совершенно другие чувства! Бедненький, глупенький, дите-ты-еще.
Как странно все в этой жизни. Агата старше на девять лет. Динка настолько же младше. Перевертыш какой-то. Девять песней канона, восемнадцатая кафизма о степенях восхождения. А он посередине, между прошлым и будущим, между юностью и зрелостью, между влюбленностью и любовью. И каким-то непостижимым образом эти девушки оказались так похожи, что когда встретил Дину, он будто увидел Агату такой, какой никогда не смог бы увидеть. Зато Дине он мог легко предсказать, какой она станет лет через шесть-восемь. И все же тогда Агата смотрела на него взглядом полным нежности – пусть к нему подмешена изрядная доля материнской любви, или пусть она думала о нем как о младшем брате. Но взгляд этот Родион помнил долго. И он не давал покоя, вселял надежду, шедшую вразрез со словами девушки. Он просто неправильно интерпретировал этот взгляд и вообще, в восемнадцать лет хочется о чем-то помечтать и от чего-то помучиться. Видимо, так мы устроены, так пробуждаются наши сердца для большого и настоящего.
— Родь, я не знаю, захочешь ли ты снова видеть меня. Не торопись с ответом. Любое твое решение я пойму и приму. Но мне важно, чтобы ты знал: эта поездка сильно изменила меня. Вообще это время оказалось очень счастливым, несмотря на все волнения, — она улыбнулась и опустила глаза, — и общение наше мне очень дорого. Со своей стороны я бы не хотела его терять. Но решай сам.
У нее не было домашнего телефона, и она оставила ему адрес. Написала на салфетку название храма, в котором пела. Там ее можно найти в будни с восьми до десяти утра. И Родион пару раз бывал там, прогуливая занятия, когда жажда самоистязаний достигала предела.
Первый раз в ноябре. Он видел Агату на клиросе – в платочке, завязанном на затылке, под отросшими волосами. Она пела с маленькой, пухленькой круглолицей женщиной, шарф, которой наоборот был повязан на груди и оставлял лицо открытым. Несмотря на убогую акустику храма, звучали они хорошо. У маленькой женщины густой низкий голос, а у Агаты чуть выше и звонче. Родион отстоял службу, осмотрелся в храме, который ему очень понравился именно своей простотой, закрытостью и поселковым консерватизмом. Раньше он в таких не бывал и даже не представлял, что возможно служить в таком «домике». Из окон нещадно сквозило, певчие не снимали верхней одежды. Народу почти не было – пара бабушек и женщина средних лет, которая всю службу плакала у иконы Неупиваемая чаша. Ход службы Родион усвоил благодаря рассказам Агаты. И даже апостольское зачало уловил, когда маленькая женщина читала его своим сочным альтом:
— …Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любве же не имам, бых яко медь звенящи, или кимвал звяцаяй. И аще имам пророчество и вем тайны вся, и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничтоже есмь. И аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое, во еже сожещи е, любве же не имам, ни кая польза ми есть. Любы долготерпит, милосердствует, любы не завидит, любы не превозносится, не гордится, ни безчинствует, не ищет своя си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине; вся любит, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит. Любы николиже отпадает.
Родион узнал его потому, что Агата цитировала последние строки о любви – правда, на русском. Как раз во время их последнего разговора в уличном кафе Анапы.
После службы Агата и Второй Голос отпели панихиду и молебен, на которые Родион тоже остался, но потом, видя, как девушки шустро юркнули в трапезную, а потом друг за другом вышли из храма, так и не решился подойти к знакомой. Что он ей скажет? Она, небось, и не помнит его. Или смутится… стандартные отговорки влюбленного сердца.
Родион долго возвращался в город на двух рейсовых автобусах, которых еле дождался, замерзая на остановках. Транспорт тогда ходил плохо, маршруток не было, а рейсовых приходилось ждать часами, и набивались в них так, что трудно дышалось. Но в начале одиннадцатого было уже свободно. Он сел у окна и смотрел на падающий крупными хлопьями снег. Вряд ли она позвонила бы, если бы он оставил свой номер. Впрочем, у него телефона тоже не было. А жили они далеко друг от друга. Она бы не стала его мучить. С глаз долой из сердца вон, — так, наверно, и думает. Хотя, он сомневался, вспоминая ее сказку. Увы, она не встретила дракона, не стала им сама, а выбрала путь принца, который не пожелал с ним сражаться. Хотя, не женское это дело – сражаться с драконом…
В другой раз он слышал ее с женщиной такой же рослой и худой, как сама Агата, и дуэт ему отчаянно не нравился. Они пели очень тихо, Агата звучала непривычно высоко, а другую женщину почти не было слышно. Апостола читала Агата, и голос ее сразу стал таким, как тогда в больнице. Родион пропустил чтение, погрузившись в воспоминания. Панихиду пела одна Агата, а молебен – другая женщина. Служил другой священник, и видимо, при нем допускалось разделение труда. Пока другая певчая, перейдя на первый голос, пищала молебен, Агата направилась в трапезную, надела пальто и пошла к выходу. Родион не удержался и окликнул ее. При виде его лицо девушки осветилось такой радостью, что он ни секунды не жалел о своем решении. Конечно, разговора хватило на общие фразы: об учебе, о дедушке, о старославянском. Агата приглашала его на чай, но он отказался, сказав, что хочет успеть ко второй паре.
— Прогуляешься со мной до остановки?
— Естественно!
Он не хотел знакомиться с ее родными, не хотел знать, как она живет, определяя это по интерьеру. Наверное, в невозможности весь смысл. Вся грусть и радость одновременно. Приключение, дух времени. Что было бы, если бы она ответила: мальчик мой, я тебя тоже люблю, давай обвенчаемся? Разве этого он хотел? Он влюбился не столько в нее, сколько в мир, который она ему открыла и который олицетворяла. И которым он не проникся лишь потому, что все в нем напоминало Родиону об этой девушке. Парадокс, безумие, но его тогдашняя реальность.
Он ехал в институт в твердой уверенности, что больше никогда не увидит ее. Им больше нечего сказать друг другу, хотя общение во время поездки оказалось действительно ценным, и Родион был уверен, что девушка не лукавила. Но декорация сменилась, тигель распался. В повседневной жизни их пути не пересекаются.
Он стал заходить в другие храмы из интереса: вспомнит ли о ней, слыша другой хор, видя другую обстановку, других людей? Вспоминал. Особенно при чтении Апостола, этот отрывок о любви. Как он жалел, что прослушал, чье и к кому это послание и никак не мог найти его в тексте писания! Хороший ориентир, хотелось его выучить и цитировать. Годы прошли, а он так и не нашел. Забыл о нем, пока первое послание коринфянам не нашло его само.
В Динином рассказе-притче о любви, состоящем из разных историй, цитата апостола Павла шла эпилогом. Со ссылкой на главу и стихи. Едва завидев первые строчки, Родион вскочил из-за стола и начал мерить комнату огромными шагами. Умница, моя девочка! Какая же ты умница! Динка — это Динка. Это совсем не Агата и к ней он чувствовал нечто совершенно иное. Какую-то болезненную, щемящую нежность. И предвкушение возможности – можно сказать, совершенно противоположное тому, подзабытому упоению невозможностью. Чувство умерло – воспоминание воскресло. И окрасило настоящее, придав ему неожиданный смысл и качество. Предвкушение возможности щекотало нервы. Если бы она переросла в стопроцентную уверенность, никакой связи с прошлым Родион не почувствовал бы несмотря на сходство Дины с Агатой.
Хорошо бы это девочка осталась с ним навсегда. Хорошо бы ему дойти, куда он забыл дорогу, заблудившись в житейском море. Но он боялся. Он мучительно боялся, что Дина чувствует к нему как раз то, что он тогда – к Агате. Она еще так молода, у нее вся жизнь впереди, она талантлива и вероятно хочет проявить себя не как жена и мать – по крайней мере, сейчас. На что ей стареющий рекон, решающий за ее счет свои проблемы, изживающий скелетов в шкафу и призраков прошлого? Его знакомый по тусовке, старше на два года, пленился девочкой, лет на пять моложе Динки. И долго они встречались всем на удивление. А потом эта Маша послала этого Лешу куда подальше, поступила в институт, устроила свою жизнь. А он страдал. У него взрослая дочь от первого брака, преклонение перед наукой и пованивающая ненависть к православным, которая раньше не давала о себе знать, но после разрыва с Машей он стал циником. Глядя на этот пример, Родька тешил себя мыслью, что у них с Динкой не такая ощутимая разница в возрасте – оказалось, они смотрели одни и те же фильмы и любили одни и те же мультики, хоть и принадлежали к разным поколениям. Он просто застал чуть больше советского, а она чуть больше американского, но стык был одинаковым. Порой она казалась ему до умиления наивной и чистой, а иногда он поражался ее мудрости и проницательности. Она замечала такое, чего другие не видели, обращала внимание на то, что большинство пропускало. И это выливалось в отнюдь не поверхностные и не инфантильные суждения о жизни и людях. Разумеется, Динкины взгляды были еще очень идеалистическими и юными, но какими же они должны быть в двадцать один год! Если в таком возрасте человек превращается в прожженного циника – наше общество неизлечимо больно. Он любил ее детскую улыбку и пылающий взгляд, любил и грустную задумчивость на лице и даже боль во взгляде. И с легкостью представлял ее лет через семь: уверенную, резковатую, остроумную, с оформившимся лицом, более цельную, зрелую, почти красивую. Он словно видел ее уже двенадцать лет назад…
Об Агате он помнил еще долго, несмотря на то, что были в его жизни и другие девушки, но такого чувства не повторялось. Они были, а воспоминание об Агате оставалось как обои на сознании – внимания почти не привлекают, но так к ним привык, что с другими не мыслишь обстановку. Сейчас Агате должно быть тридцать девять лет, и наверняка она выглядит на двадцать восемь. Он не мог представить ее располневшей, крашеной или еще какой-то современно другой. Первые морщинки, еще большая определенность черт, возможно, другой взгляд, другая куртка и прическа, но в целом, он был уверен, что узнал бы ее, если б встретил. И не встречал. Не приезжал больше в «ее» храм, не прокладывал дороги к ее дому, не искал ее. И никто ничего не знал о переменах в его душе с этой поездки. О чувствах тем более. Порой он спрашивал себя, не сглупил ли он, что так быстро отказался от мечты и даже не пытался приблизиться к ней? Ведь у Агаты никого не было, а вечно горевать по погибшим принцам невозможно. Со временем, будь рядом Родион, она могла бы передумать. Но ведь он не мечтал. Да и что значит передумать, если она смотрела на него, как на младшего брата? А если бы увидела его сейчас, что сказала бы? Как быстро мальчики становятся мужчинами! Узнала бы в нем прежнего парнишку с вытаращенными глазами, которые ей так нравились. Они не изменились – такие же большие и яркие. Волосы отросли и слегка распрямились под собственным весом. Он не растолстел, но окреп и расширился. Между бровей залегла задумчивая складка. У него две татуировки и серьга в левом ухе. С татуировками связаны определенные воспоминания, как и с браслетом на правой руке и с кольцом на указательном пальце левой.
С появлением Динки воспоминание незаметно для самого Родиона исчезло. Агата не стояла больше на задворках сознания и не косилась на него левым глазом. Он словно избавился от камеры надзора, следившей за ним всегда, где бы ни находился. Он наконец-то научился жить настоящим, и это такое облегчение!

Так вот, поскольку книга эта — четвёртая написанная и шестая в очереди на публикацию, решила суммировать свой опыт и ответить на вопрос друзей: как ты пишешь прозу? В этом нет ничего романтического, проза есть проза. Не будем о сборе идей, вдохновении и мотивации. О полировке поговорим.

К статье прошу отнестись с юмором, а не как к коучингу или руководству для прозочайников. Одно время были такие популярные «каки» и «никаки», «десять способов» и «я не эксперт, но я делюсь». Хвастаться мне до сих пор нечем кроме упертости и трудолюбия в избранной сфере, но вдруг кому-то буду полезна.

Липосакция или из медузы в фитоняшку
Редактор Кинга советовал: лишние слова — убирать! Сам великий и ужасный считает, что пишут книги люди, а редактируют их боги. Прислушаемся.
Вопрос: какие слова считать лишними? Для меня таковыми сначала стали притяжательные и неопределённые местоимения. Зачастую и так понятно, чью голову повернул герой и что где почесал. Дальше под прицел попали наречия. Не все, конечно, но такие как «совершенно», «абсолютно», «чрезвычайно», «постоянно», «даже», «всего», «ещё», «уже» и прочие вдалбливающие в голову какую-то гиперболу. Я придумала себе игру: искала в тексте такие слова командой «найти и заменить», выделяла цветом и перечитывала фразу вслух. Если без мусорного слова смысл не терялся — убираем. Если с ним ярче эмоция и оно уместно в диалоге — оставляем.

От слов перейдём к героям, сюжетным линиям и сценам, хотя слова лучше оставить на десерт. В «По лезвию струн» у меня очень много людей бегало по роману, парочку я выкинула, а другую парочку слила в одного. Если вам хочется увековечить бабу Марусю только потому что хочется, но в сюжете она роли не играет — лучше оставьте ее для другого случая. Массовку можно называть «официант», «таксист», «портье» и проч — без имен и жизненных историй. С ними же могут выбыть лишние сюжетные линии, как было у меня в том же «По лезвию». В начальной версии мой герой откачивал суицидника, надумавшего травиться таблетками. Безусловно, он же герой, но сцена ни к чему и никуда, как и персонаж. Его функции я приписала другому лицу.

Добор мышечной массы
Работая над романом, написанным много лет назад, я столкнулась вот с чем: проблемы, которые обсуждали мои герои, мне теперь кажутся смешными. При вырезании некоторых диалогов образуются дыры в сюжете — надо эти бреши закрывать. Разумеется, не тем, что волнует меня сейчас — это нереалистично для юных героев. Я пока на стадии выброса мусора, в поэпизоднике белые карточки. Уповаю на новый опыт, который маячит на горизонте и его можно будет адаптировать и вкусно подать в книге.

Д\осмотр
Итак, лишнее выкинули, бреши заполнили — прочитайте еще раз. Посмотрите, все ли вам нравится. В глубине души, если автор более-менее опытный, а не «юноша бледный со взором горящим» и с тонкой душевной организацией, которую недалекие читатели и издатели не понимают, он чувствует, что мир не в порядке. Мир его художественного произведения. На этом этапе может помочь бета-ридер. Если его нет — есть группы в соцсетях, где они обитают. В писательских сообществах вы можете предложить ответную услугу: помогу с синопсисом, вычитаю вашу рукопись, усмирю пляшущие запятые.

С «Лезвием» у меня была такая история: вроде все хорошо, но что-то не нравится. Я не могла понять что, но знала точно: в таком виде я роман публике не представлю. Тогда я обратилась к рецензенту, который работал в АСТ, а сейчас живёт в другой стране. Рецензия обошлась мне довольно дорого, но я не пожалела. Я получила десяток рекомендаций, которые на порядок улучшили книгу.

Еще раз переписываем и можно переходить к следующим граблям.

Проблемные зоны
Для меня это «то, что ненужно а выбросить жаль» — см. пункт первый. Почитайте спорные эпизоды, определитесь — точно ли мусор или всё-таки нет? Если да — не удаляйте махом, скопируйте в ворд к бабе Марусе — пригодится в другом романе. Или через пару лет найдете и посмеётесь.

Далее, по рекомендации Дж. Фрэя, хорошо бы задействовать весь спектр чувств — обращаться не только к описаниям по технике «показывай, а не рассказывай», но к слуху, нюху и кончикам пальцев. Поскольку визуал я неважный, мои читатели рискуют чувствовать себя ёжиками в тумане на протяжении всей книги. Искренне восхищаюсь авторами, которые виртуозно прописывают пейзажи – Гоголь, Шолохов и моя третья влюблённость. Еще больше восхищаюсь читателями, которые не пропускают эти страницы, а действительно видят то, что рисует автор перед их мысленным взором. Я не вижу. Не трогают меня ни качающиеся травинки, ни синяя вода, ни жёлтое солнце, ни высокие горы — для меня, увы, все звучит именно так. Я нашла для себя баланс между школьным сочинением-описанием и чёрным квадратом Малевича: правило трех. Теперь, заканчивая черновик, пробегаюсь по эпизодам, где на протяжении всего романа происходили действия — комната, кафе, кухня, пляж, парк, крыша, вокзал и т.п. Смотрю, что с временем суток и температурой, беру три описательных прилагательных и готово. Иногда хватает цвета и фактуры:

«Меня накрыло смущение, как при первом появлении на этой кухне. Помню, как много лет назад поразило меня ее убожество, крохотный размер и горы немытой посуды. Теперь все иначе: обои темные, в клетку, на стенах появились серебристые шкафчики, а на подоконнике – ухоженные цветы в белых пластмассовых горшках».

Картинка сложилась, а заснуть читатель не успел. Надеюсь.
Увы, мне приходится прямо таки заставлять себя открывать читателям глаза. Иначе так и буду смотреть свое кино одна.

Отдых
Важный пункт. Не пренебрегайте им, иначе от вида рукописи вас скоро затошнит. Отправьте себя гулять. Посидите на дружеской кухне, послушайте чужие истории за рюмочкой чая. Поплавайте. Посмотрите фильмы. Я раньше не могла читать чужие книги, пока работала над своей. Сейчас стало легче — хотя бы слушать могу. Напитываться другими сюжетами, отвлекаться на чьи-то мысли.
Поскольку некоторые авторы (даже поэты) утверждают, что всех блох самостоятельно они могут выловить только через полгода — не затягивайте. «Нам, увы, уже за тридцать», так что как только будете в силах, переходите к следующему пункту.

Штрихи или вертимся перед зеркалом
Ничего не поделаешь – еще раз перечитываем. Сама вздохнула. Теперь мы заботимся о красоте языка, убираем банальности, добавляем юмора где нужно. Предвижу восклицание: ну ладно статья, рассказ, но целая книга! Сколько ж над ней корячиться? У меня поля непаханые, а я буду аллитерации и эпифоры вставлять\убирать? Нет, все не так страшно. Некоторыми эпизодами вы сто процентов уже довольны, правда? Читаете и хохочете или плачете, радуетесь, восклицаете: ай да Пушкин! Вот и прекрасно, позвольте себе это. А там, где вы провисли и заскучали, когда взгляд начинает блуждать по соцсетям, или вы вспоминаете, что надо купить на ужин — остановитесь. Посмотрите, как можно улучшить конкретный эпизод. Проредить бесконечный диалог, заменить описания на показывания, эмоции передать через что-то, посмотреть на сцену глазами другого героя... способов много.

Есть ещё один лайфкак не для слабонервных и не для ленивых: запишите на диктофон. Ракурс восприятия изменится и то, что пропускал ваш замыленный взгляд, уловит ваше чуткое ухо. Я однажды ужаснулась, как я могла написать слово «костёр» четыре раза в одном абзаце? И как я могла этого не заметить, пока не послушала свою начитку? Два «костра» можно спокойно выкинуть, а один заменить «огнём».

Техпомощь (необязательный пункт)
О сервисе «яндекс-спеллер» я узнала, когда делала сайт. Хорошая штука, если вам нужно быстро проверить статью или рассказ — не с каждым текстом бежать к корректору. Но если у вас крепкие нервы или вы планируете обойтись без корректора, чего я не рекомендую, — прогоните всю книгу. По кусочкам, иначе он зависнет. Порой он видит ошибки там, где их нет, но опечатки заметит почти наверняка. Иногда они бывают очень обидными, но глаз автора и впрямь замыливается. Я по себе поняла, что сконцентрировано могу читать четыре страницы, а потом меня уносит сюжет или воспоминания. Знаю, что не одинока: многие авторы утверждают, что радостно ловят блох в чужом произведении, но в упор не видят их в своем.

Стилисты -визажисты
Корректура при профессиональном подходе строго обязательна. Можно отдать и редактору, но я пока не нашла такого, которому смогла бы доверять и который не разорил бы меня. По рассказам других авторов знаю, что они путём долгих мытарств отыскивали редакторов на фриланс-площадках, но далеко не сразу. То не узнавали свой текст после редактуры, то получали такую обратную связь, что два месяца лежали пластом и не знали, как дальше жить.

Начитавшись и наслушавшись этих историй, я решила задавать точечные вопросы знакомым филологам. «Так можно сказать?», «А так нельзя?» «Здесь согласовано?», «Тут есть ошибка?» Всё-таки у меня филологическое образование и есть чувство языка, а быть персонажем истории, рассказанной библиотекарем, не хотелось:

— На презентации автора М. так хвалили — как ты лихо завернул, какой полированный текст! А он пренебрежительно так: да если б Я завернул...

В наше время с трудом верится в байки про книггеров, но позор! Писатель — это и мастер словесности, а не только генератор идей.

С корректором мне повезло на две книги: она оказалась и писателем. Можно сказать, я получила двух в одном: здесь уточни, тут перепроверь, это слово неадекватное, замени вот этим, дожми ассоциацию и т.п.

Перечитать после корректора строго обязательно! Получив роман обратно, я тут же отправила его в «Эксмо», а через пару дней мой корректор пишет:
— Даты сама приведи к общему знаменателю, а то у тебя то «первое ноября», то «2.11», то «3 нояб.» Я тебе в тексте жирным шрифтом написала.

Класс, что тут скажешь? И даже у такого слабовидящего автора, как я, бывали случаи вылавливания опечаток и после корректора. Скрупулезно смотрите названия глав — они либо капсом, либо жирным, но парадокс: никто на них внимания не обращает. Так у меня до сих пор красуется в книге «ангийский» вместо «английского».

Дефиле
Страшно напомнить, сколько раз вы переписали и перечитали свою деточку, но скорее всего, если идёте самиздатом, сделаете это ещё раз в редакторе на платформе. Кнопка «одобрить» или «опубликовать в магазинах» — такой эмоциональный триггер, что хочется все сделать идеально. Расслабьтесь — не получится. Но пытаться стоит. Многие думают, что я очень требовательный к себе автор, а мне видится, что в итоге я все делаю левой ногой, хотя неделями сижу в редакторе и четыре дня монтировала первый буктрейлер (который три раза переделала). Но почему-то сколько лоск ни наводи, все равно вылезет какая-то пакость.

— Я тут хотела у тебя кое-что отметить... — листая мою книгу на мини-презентации, подруга потянулась за карандашом.
— Ошибку нашла? — похолодела я.
Если вдруг вы обнаружили что-то после публикации — можно поправить и переиздать, это не конец света. Я лишь пишу о том, как минимизировать эти риски.

Итоги
Что ж, господа новички, надеюсь, вы хорошо подумали, прежде чем засесть за книгу? Если писательство не приносит вам кайфа, браться за это гиблое дело я бы не советовала никому.
А если вы не новичок и пламенеете страстью так же, как я, было бы здорово почитать о ваших техниках, лайфхаках и алгоритмах. Знаю, есть закономерности, но у каждого свой стиль и это безумно интересно — учиться друг у друга. Создавать по-настоящему тёплое и доброжелательное писательское сообщество без зависти и гордыни.
Острого пера и неиссякаемого вдохновения!

— Это ж панки? Не, на фиг!

Что ж, ожидаемо. Пойду одна, не впервой. В первый и последний раз была на их концерте аж девятнадцать лет назад. Господи помилуй! Оказывается, панки могут жить долго. Ещё лет через двадцать из меня самой посыплется песок, так что надо тряхнуть стариной сейчас, пока не развалилась.

Пришла как дура вовремя, даже раньше. Клубец полон постаревшими панками, увядающими красотками, лысеющими дядьками, толстыми тётками... в очередной раз почувствовала себя недорослем в джинсовых бриджах и древней майке с «Металликой», которую надеваю все реже. И влезаю!

Концерт никак не начинался. Восемь, полдевятого, без пятнадцати. Публику пытались топорно развлечь заводилы клуба. Топчусь как бык на бойне, не знаю, куда себя деть. Опрокинуть бы стопку, веселей было бы, но... глянув на цены, я еле раскошелилась на пол-литра пепси. Пить хотелось нестерпимо.

— Солист на подходе, едет из Москвы, — сказал со сцены массовик-затейник, — остальная группа уже здесь!

Додуматься надо — ехать из Москвы в пятницу летним вечером! Я села на ступеньки в холле и стала писать подруге покаянные сообщения: какого лешего меня в пост на концерт понесло? Полтора часа тут футболки разглядываю. Если этот, мать его, солист, через десять минут не приедет, брошу все и уйду домой, хрен с ними, с деньгами.
— Это не самое плохое ещё, — поддерживала а вацапе подруга, — всех нас носит. А вокалист, судя по всему, оптимист — думал, мы деревня?
Слово за слово, время скоротали и я повеселела.

Прибывший солист даже не извинился за опоздание. Концерт прошёл куда мирнее, чем девятнадцать лет назад. Тогда меня чуть не затоптали в слэме, ко мне отчаянно лип какой-то Рома, а другой парень у выхода предлагал поцеловаться. Плюс, привез нас мой папа, а жили мы на другом конце города, и отцу пришлось весь концерт ждать у приятеля. Подруга притащила с собой сокурсников, так что и они на хвост сели, выслушала от отца много приятного постфактум, по поводу загаженной машины. На следующие концерты мы ездили сами, а оттуда — на такси.

— Ты здесь одна? — раздался голос над ухом. Удивительно, что услышала.
— Да.
— Купить тебе чего-нибудь? Хочешь выпить?
Пить хотелось, выпить — нет.
— Спасибо, не надо.

Высокий темноволосый парень в зелёной рубашке и светлых штанах. Панком не назовёшь, цивильнее некуда.

— Подожди меня после концерта, ладно?
На фиг? — подумала я, но кивнула. Что я теряю?
— Меня зовут Леша, — представился мой нежданный спутник. — не хочешь прогуляться немного?

Почти одиннадцать. Уехать ещё можно, но почему бы не пройтись тёплым августовским вечером? Скоро осень, надо ловить моменты.
— Я вообще приезжий, друг меня на ночь прописал, — позже выяснилось, что друг его живёт на той же улице, что моя подруга, которой я строчила сообщения.

— Вы достаточно близки, чтоб ты к ней завалилась без предупреждения?
— Не знаю, — я пожала плечами, — пожалуй, вполне, но я не настолько бессовестная.

Концерт мы практически не обсуждали. Я призналась, что впечатления у меня смазанные и вообще я зла как три козла из-за опозданий и ожиданий.

— А я наоборот обрадовался, потому что сам конкретно опаздывал.
Странное вышло у нас общение. Без подкатываний, без далеко идущих планов, хотя оба мы взрослые и свободные, как оказалось. Почему Леша решил знакомиться именно со мной, я не спросила. Может и не только со мной пытался, да не со всеми удалось?

— Давай расскажем друг другу что-то личное-неприличное? Как случайным попутчикам. Чего бы ты не поведала самой задушевной подруге.

Девиз панков: no future. Когда нет будущего, стирается стеснительность и мнительность, желание предстать в лучшем свете, произвести впечатление. Всегда так хотела, да случая не представлялось. Но вытащить из меня личное-неприличное не так-то просто. У меня будто зубы стиснуты — надо черенком ложки челюсти разжимать, а уж слова какие-то достать — задача не из лёгких.

— Что тебе сказать? Я не работала эскортницей, не жила с пятью мужиками, не сделала ни одного аборта. Скучный я человек.
Леша хмыкнул.
— Давай про последние отношения?
— Это было давно.
— Насколько?
— Страшно и признаться.

— У меня вот уже больше года. Даже интима не было. Мы расстались с девушкой, с которой я хотел создать семью, но выяснил, что она ко мне не столь серьёзно относится.

Я поинтересовалась, как он это понял, и он ответил, что видел её переписки с мужиками с сайтов знакомств, когда она уже была в отношениях с Лешей.

— Да уж, неприятно. И как ты сейчас оцениваешь ситуацию? Действительно ли с ней хотел семью, так ли сильно ее любил?
На какое-то время он задумался.

— Сейчас, разумеется, все иначе оцениваешь. В моей системе координат такое поведение недопустимо. Значит, не понял я о ней ничего, пошёл на поводу у своего нижнего мозга.

Шли мы, шли. Одна остановка, две, три. Разговор наш скакнул на музыку и и выяснилось что мой собеседник играл на басу и барабанах в нескольких командах, но сейчас этим не занимается.

— А записи есть?
— О, это если мы с тобой снова встретимся и выпьем много вина!
— А не поёшь? — спросила я.
— Бывало. Какой мужской голос ты любишь?
— Баритон. Но влюбляюсь почему-то в теноров. Давай присядем?
На пути замаячила лавочка, и мы приземлились.
— Расскажи мне про своего последнего тенора.

Я задумалась. О чем там рассказывать? Сейчас смотришь на его фотки и думаешь: что я в нем нашла? А ведь обмирала от этого взгляда, даже с фотографии. Год в себя приходила, когда все рассыпалось. Вот и все.

— Тогда, рискну предположить, что он привлекал тебя сексуально, — проговорил Леша в темноту.
— Было такое.
— Потом... скорее всего, ты за ним какое-то время наблюдала, а затем решила показаться, когда уверилась, что он достоин твоего внимания. Или он сам пошёл на контакт, когда не заладилось с его девушкой или он резко освободился и заметил тебя.
— Слушай, класс! Ты психолог? Или это так типично?
— Я не психолог.

Но отнюдь не дурак, его и речь выдаёт. Ни слова не то что матом, а даже отдалённо грубого. Книжное дитя.
Посидев ещё пару минут, мы вновь зашагали по проспекту. Автобусы уже не ходили, Леше стал названивать его друг, но бросать меня на полдороги мой спутник не желал.

— Давай вызову тебе такси?
Я наотрез отказалась. Идти ещё остановок шесть, а по такой шикарной погоде — это ерунда. После душного клуба и непонятного концерта мне хотелось проветриться, подышать.

— Ладно, я тебя провожу, подождёт.
Настоящий джентльмен! И никак его не убедишь, что гулять по городу в такое время для меня дело привычное и безопасное.
— Так ты мне и не рассказала ничего личного-неприличного.
— Ладно, слушай. Ты спросил, почему на концерте я одна? Потому что не пригласила подругу, которая эту команду любит. В юности мы с ней вместе это слушали и на тот стародавний концерт ходили. Но с другой стороны, афиша у меня в соцсетях висела, все на виду, хотела бы — пошла. Просто я не писала и не звонила.

— А почему?
Сложно сказать в двух словах. Расхождение, разочарование, подсознательный уход от общения.

— А она все равно отказалась бы. Предпочла бы поработать. Никак не остановится, главное, лишнюю копейку заработать, а остальное — подождёт. Да только оно не ждёт. Было б у не семеро по лавкам, ещё понятно. Ладно, каждый делает свой выбор, надеюсь, она довольна своим. Есть такие люди, знаешь... без которых весь мир остановится, земля вертеться перестанет, все пропадёт и погибнет, они такие незаменимые, буквально все на них держится. А у меня-то жизнь поспокойнее, я-то что, какие у меня дела, обязанности, планы, проблемы? Такая мелочь по сравнению с её термоядерной, всеми востребованной жизнью! В какой-то момент надоедает чувствовать себя недобитком и недомерком, хотя вне её общества я так себя не ощущаю.
— Вот это номер! Я тебе такое рассказал, а ты мне что? Подругу на концерт она не позвала...

— Зря ты, это для меня важно! Больше никому такого не говорила.
Он старался не показывать, что дёргается и порывается посмотреть на телефон. Вдали замаячила вывеска спара.

— Давай-ка я тебе вызову такси, ладно? Мне правда уже пора, я не смогу тебя до самого дома проводить.
— И не надо — я живу вон за тем домом, за шлагбаумом, — пользуясь тем, что он не местный, вру я. До моего дома ещё две остановки.
Он цокнул языком и кажется, махнул рукой на моё упрямство.
— А что до твоей претензии... знаешь, я ведь тоже так живу. Работаю много. Стараюсь лишнюю копейку заработать, чтоб у будущей жены и детей все было. Самое лучшее. Разве это плохо?

Я помолчала с полминуты.
— Леш, пройдись со мной до шлагбаума, я тебе отвечу.
— Ладно, пойдём.

Мы шли какими-то арками, закоулками, лестницами, решётками — понаставили их не пойми с какой целью. Приучают людей жить в клетках.
— Мы же с тобой родились в сложные перестроечные времена, — говорила я тем временем, — мой отец тогда был состоятельным человеком, но в 90е многие всего лишились, кто-то даже жизни. Так вот, многие его друзья подались в бандиты. Начались там разборки и переделы, но поскольку я родилась не очень здоровой и со мной было много возни, разъездов, путешествий, все это легло на папу. И он из-за меня от жизни отстал. Теперь нет-нет да скажет, вот сделай я тогда то-то и се-то, были бы мы сейчас сказочно богаты, жили бы в большом доме, о котором он всегда мечтал, путешествовали бы по сто раз в год. Но я со свой стороны рада, что он все те годы был со мной, понимаешь? И лучшее, что он мог дать мне — своё время и свою заботу, а не тряпки, цацки и деньги. Предвижу твой вопрос: в лечении они бесполезны, не тот случай.

Леша молча слушал меня, а я поймала себя на мысли, что мало кому такое рассказывала и уж точно не в первую встречу. Я говорили что-то еще, казалось так долго, что сама от себя устала. Слушатель оказался внимательнейшим.

— Понимаешь, самое лучшее — это ты. Время, которое ты даришь своим близким, по сути и есть твоя любовь. Так что когда у тебя будет жена и ребёнок, а лучше дети, — постарайся как можно чаще быть с ними рядом, а не гоняться за скоропортящимся материальным счастьем.

Мы остановились у очередного шлагбаума и помолчав немного, Леша спросил:
— Как сейчас твой отец? По-прежнему рядом?
— Представь себе. Сегодня полдня валялись на речке. Так и оздоравливаемся. И мне абсолютно все равно, на речке валяться или на Средиземном море, главное, чтобы он был рядом ещё как можно дольше. Ладно, иди уже!

Леша достал было телефон, потом снова сунул его в карман и сказал на прощанье:
— Спасибо тебе. Очень рад был пообщаться с таким человеком. Нечасто встретишь такое мышление в наши дни.
— Хорошо если так. С тобой тоже было здорово!
Так мы и расстались. Может и через двадцать лет, если жива буду и Бог даст, схожу на концерт этих панков — по традиции там с кем-то знакомлюсь...

Ps. Кстати, тот тенор был не последним. Не знаю, почему вспомнила именно его, а не того, что не случился совсем недавно...

28.01.2023. папино семидесятилетие

видео

***

Уж не знаю, что ты нашел во мне когда-то. Мало кто находит. Хромота моя – благоприобретенная и заметная. Таз вывернуло. Лишний вес набрался, поскольку движения ограничены. Уже в двадцать пять я была толстой теткой, а как зрение стало портиться — вылитая служака госучреждения. Но вместо свободных платьев и черного цвета я ношу брюки-палаццо и кожаные пиджаки. Очки выбираю эксцентричных оправ. Стрижки тоже предпочитаю экстремальные. Видимо, ты подумал, что я веселая. Я же просто боялась выглядеть овсянкой, на которую даже смотреть скучно. Я – ходячий пессимизм, который все время ржет.
Наша первая прогулка разочаровала меня так, что я разозлилась на себя. Бесит эта бабья манера – видеть в каждом встречном суженого. А он расширенный!
Ты младше на три года, учился на тройки, образование среднее, вышка заочная — нужда заставила. Потомственный военный. Я тоже не интеллигент в десятом поколении — так, баба от сохи, с чего выпендриваюсь? Книжек начиталась и умной себя возомнила? Практичные люди в книжки не убегают, а извлекают из них пользу.
— О чем же вы трепитесь? — спросила другая подруга о нашем загадочном общении с тобой.
Ненавижу эти слова — трепаться, трындеть, трещать, болтать. Все это унижает Слово. Мне нравилось, что ты молчалив. Мужчина таким и должен быть и не потому, что ему сказать нечего. Порой кажется наоборот, слишком много, а слова — лишь бледные тени наших мыслей и чувств. Но я уже достаточно взрослая и жизнью битая, чтобы накручивать на тебя не в меру богатые внутренние миры, девчачьи переживания и сверхчеловеческие эмоции. Поняла уже, что ваш брат куда примитивнее нашей сестры и слава Богу. Не продохнуть от собственной сложности.
Такая влюбленность была для меня новой. Обычно я влюбляюсь на отрыв башки и заворот кишок. Либо для меня все мужчины — друзья и братья. С тобой как-то иначе. Я видела в тебе мужчину и относилась к тебе с теплом и нежностью. Но когда ты вдруг исчез из моей жизни, я потратила один день на грустинку и выкинула из головы все глупости. Едем дальше.
Наверное, именно благодаря тебе я, наконец, приняла мысль, что буду одна. Спокойно и без надрыва. До того надрыва было хоть отбавляй. Как же, мне за тридцать, личная жизнь не складывается, но я упорно не верю, что причиной тому — лишний вес, непрезентабельная внешность или религиозные предрассудки. Уж тем более болезнь. Теперь же на казавшийся ранее риторическим вопрос «Что со мной не так?!», я могла легко ответить: все. Ширше надо на мир смотреть и глыбже. Наш милосердный Господь не бинарную оппозицию предложил Своим чадам: монастырь или семья! Красота или ум! Карьера или материнство! А мне разорваться что ли? Что делать?
Жить. До сих пор я выживала и преуспела в этом. Теперь пора начать жить. Как можешь — исходя из своих ограниченных возможностей. Научиться дышать не через раз, а полной грудью. Ничего не бояться и ни на кого не оглядываться. Понять, что у меня не пятьсот лет впереди и на самом деле я многого хочу. Я даже о чем-то мечтаю, но запретила себе хотеть. Вспоминай. Вытряхивай мечты из сознания, как старую скрипку из чехла и начинай жить. Потихоньку, полегоньку, как получится. По сути, никогда мы чистовик жизни не пишем – иначе шагу не ступишь от страха ошибки. Так и сдохнешь, стараясь писать без помарок, идеальным почерком.
***

За три года, что мы разошлись как пресловутые лайнеры в житейском море, я переехала в центр города, в собственную квартиру. Устроилась еще на одну работу. Выпустила два сборника стихов. Познакомилась с кучей творческих людей, среди которых нашла шикарную подругу. Не нарадуюсь — у меня, разумеется, есть подруги и всегда они казались мне классными девчонками, но со временем либо пути расходятся, либо начинаешь к чему-то придираться. Эта слушать не умеет, та ноет много, эта поучает, та от жизни прячется. Одинокие подруги, коих большинство, способны говорить только о мужиках, если ничем особым не заняты. Либо напротив, избегать этой темы, имитируя занятость и востребованность.
В лице Лены я обрела подругу и творческую, и духовную, и умеющую слушать, и желающую чему-то учиться у меня. И, что немаловажно, пинающую меня в верном направлении и поддерживающую на этом пути. От нее я не ощущаю ни зависти, ни превосходства.
И вот, маячит на горизонте мой первый концерт. Не одна скрипка, я послушала Колю. Ребята подыграют — кто на гитаре, кто на ханге и, разумеется, на пианино.
— Всегда завидовала людям, которые могут закинуть свой инструмент на плечо и пойти куда угодно! — сетовала подруга. — А тут — семьсот килограмм!
Синтезатор ее весит всего пятнадцать, но она не за рулем, надо его к Коляну как-то довести. Он сам предложил забрать.
Господи, хоть бы никто не пришел! Я боюсь до смерти! Мне бы еще пару лет поиграть и с преподом позаниматься, чтобы реанимировать затупившийся слух, а не устраивать концерты после полугода самостоятельной практики — вопрос, прогрессивной ли?
— Хватит истерик! — цыкнул на меня Колян. Он старше и умнее, при этом не богемный аристократ, а нормальный мужик. Просто после сорока понял, что ему все можно и занялся творчеством.

***

И вот, этот день настал.
Я не похудела и не изменила прическу. Даже не купила новое платье — буду как облако в светлых широких джинсах и кожаной куртке на облегающий топ. В верхней части тела мне есть, чем похвастаться.
Нервная система моя — загадка для меня самой. Казалось бы, я должна была волноваться так, что не до сна и не еды, однако я наоборот, если нервничаю, жру как не в себя. Сон мой действительно был прерывистым и ухабистым, но в целом я ощущала небывалый подъем.
К Коляну я приехала за полчаса до начала — дать время скрипке прийти в себя после холода и с ребятами сыграться. Они почти не подвели — только Сашок с гитарой прикатил в последний момент. Он уже звезда, ему все можно и такие мероприятия его не стрессуют, а заряжают.
Пустых стульев было больше, чем народу, как и следовало ожидать, однако если восемнадцать лет не играешь кому-то кроме лучшего друга, это прекрасно. Наверное, вообще не важно, пять человек перед тобой или пятьсот.
Сцена импровизированная: за спиной выступающих российский флаг. Если кто захочет пожертвовать на фронт — милости просим, ящик на двери. Акцент смещается. Если бы это был просто мой не пойми на каком основании возникший концерт — я бы чувствовала себя недостойной, неготовой, не такой и ждущей трамвая. Теперь же — пока наши ребята мерзнут и голодают, им надо помочь. Как можешь. Сделай хоть что-нибудь. Играешь — играй. Придет три человека, каждый хоть по тыщенке скинется — носки и трусы купим. Колиному сыну пришла повестка, а сам он подумывает пойти добровольцем. Эти концерты — его боль и надежда. В таких обстоятельствах я чувствую себя почти героем.
— Капитан, добрый вечер! — слышу из-за двери Колин голос. — Что-то не так? Мы еще ничего не сделали…
Ты протискиваешься в дверь — в форме, с четырьмя звездочками на погонах и с букетом цветов в руке.
— Простите, — смеешься, — был выбор: либо переодеться, либо цветочки. Сразу все не успевал, выбрал последнее.
— Выбор правильный, — я принимаю подарок из твоих рук и обнимаю тебя, — рада, что пришел.
Все расселись на круглых табуретках. Коля толкнул вступительную речь — про сбор средств нашим ребятам, конечно. Представил меня. Не люблю слово «поэтесса» — не из-за феминитива, а потому что оно слишком пафосное для моих почеркушек. Поэт — это про Господа, Который сотворил небо и землю, в греческом тексте Символа веры. Удивительно, что после такого кто-то дерзнет назвать себя поэтом?
— Но, оказалось, что ты еще и музыкант, к тому же — скрипач, а это вообще страшные люди с абсолютным слухом. И собственной музыкой. Так что прошу к барьеру!
Аплодисменты. Не буду возражать, извиняться и оправдываться. Лена после своего вечера предостерегла от этого — хватит уничижаться. От помарок никто не застрахован, проехали молча и играем дальше. А насколько ты не такая и чего ты там ждешь — никого не волнует. Они пришли тебя послушать, значит, уже в тебя верят. Для одного человека из десяти это ценно и важно. Ради одного стоит стараться.
Первое произведение (ненавижу это слово — производитель хренов!) — скрипичное соло. Потом разбавим, но начать стоит с себя. Колян поставил камеру на штатив, но к моему удивлению, она меня не смутила. Пока все идет нормально. Потом стишочки. Читаю наизусть и панически боюсь забыть или сбиться. А почему, собственно? Никто же не знает, как оно должно быть...
Вижу твое лицо — спокойное, ни восхищения, ни удивления. Красивые карие глаза. Слава Богу, равнодушия и скуки нет. Наверное, ты обо мне знаешь больше, чем я о тебе, потому что тебя нет в соцсетях, но в интернете ты бываешь. Знаю, что читаешь, что смотришь на ютубе. Казалось бы, интересы наши не пересекаются, но я люблю тебя уже за то, что ты — не творческий мужчина. Твою гордыню не надо подкармливать, а тщеславие — почесывать. Не надо уходить в тень, дабы не отсвечивать или наоборот, выпрыгивать из шкуры, чтобы заслужить одобрение мастера, но по факту, заслужишь только снисходительную улыбку. Да, это все очень мило, что ты тут пишешь-играешь-сочиняешь, но... не забывай, кто в доме хозяин, детка. Лучше будь вообще не в теме, будь равнодушным, позволяй мне творческие игрушки наравне с женскими слабостями, но это далеко от конкуренции.
Я люблю тебя уже за это. Безусловно я больше любить не умею. Да, наверное, и не умела никогда. Самообман и гормоны. Молодость и глупость.
С Саньком мы играли чужие песни. Я хотела бы что-то потяжелее, но у него нет электрогитары.
— Это для крутых парней, — говорил он, — а я — романтик.
Хорошо, что вообще согласился меня поддержать. Есть у нас более идейные, которые могли бы подтянуть полгорода на свое имя, но «не поддерживают». Дед йог против.
— Слушай, у меня как всегда вопрос, — Колян любит вклиниваться в выступления — квартирник же.
— Давай сразу, не люблю, когда в спину прилетает, — отозвалась я, спустив скрипку с плеча.
— Выступления это и не касается. Просто расскажи, как начинала, как продолжаешь, почему бросала. Интересно же!
Начала как почти все — с музыкальной школы. Никогда она мне не нравилась, но это нормально — на всех орали и всех по рукам били. Дальше никуда не пошла. Даже не думала, что можно связать свою жизнь с музыкой и что-то от этого выиграть кроме стресса и безденежья, но сейчас вижу достойные примеры, опровергающие мою тогдашнюю точку зрения. Да и не только мою, что уж там. Получи нормальную профессию, а потом делай, что хочешь!
Играла в нескольких командах еще в студенческие годы. Под влиянием тех ребят начала сочинять свою музыку. Потом работа, гонки на выживание — не до музыки стало. А песни те остались, как нарост на прошлом — посмотришь, погладишь и дальше пойдешь в свою жизнь, взрослую и скучную, в которой вечно не хватает то денег, то времени.
— Ты сказал, в сорок лет понял, что тебе все можно, — обратилась я к Коляну, — а я подумала: можно ведь и раньше понять. Я люблю учиться на чужих ошибках.
Не люблю, нет. Неправильное слово. Я не умею иначе. Это хромая психология: пока одни бегут, у меня есть время обдумать следующий шаг и понаблюдать за теми, кто добежал. Или не добежал.
Подруга подошла к синтезатору. Мы толком не сыгрывались, но она блестящий импровизатор. Честно предупредили зал об экспромте. Восприняли с энтузиазмом.
— Давай свой соляк из «Героя асфальта» — шепнула она мне.
Я выпучила глаза и покачала головой. Она кивнула. Ладно, к середине концерта действительно расслабляешься и принимаешь неизбежность. К концу может и кайф словлю.
Аплодисменты были такими, что я на секунду засомневалась: точно ли столько народу вижу перед собой? Посчитала: шестнадцать человек. Даже много для такой дыры и для такого известного артиста как я.
Ты не знаешь, что за герой асфальта такой. Тебе этот рок глубоко фиолетов — тебе хватает «ретро-фм», чтобы заниматься спортом по вечерам.

После концерта осталось человек шесть на чай: я, Лена, Колян, ты, Сашок и оператор. Выкатили из угла черный двухэтажный столик, распотрошили мой рюкзак, в котором притаилось шампанское (для тех, кто за рулем – безалкогольное).
В компаниях я обычно немногословна, и благо, никто не требовал продолжать быть звездой вечера. Кто-то что-то говорил, расточал комплименты, а у меня начала болеть голова и наступил такой расслабон, какой бывает после вина.
В какой-то момент ты обронил, что не вписываешься в нашу тусовку – все такие творческие, а ты от этого далек. Разве что поешь на клиросе по воскресеньям, но об этом умолчал.
— И слава Богу! – улыбнулась я. – Неверующие творческие люди – та еще шушера.
— Надо понимать, что мы смотрим на все через призму христианства, а они – нет, — сказала Лена, — все заслуги и таланты они приписывают себе и не считают, что с тщеславием и завистью надо бороться. Зависть хотя бы порицается, но вместо того, чтобы с ней бороться, ее маскируют.
Она умница. Понять-то надо, но принимать у меня не было никого желания, и когда человек на сцене тащится сам от себя – это мелко, пошло и тошнотворно. При этом всегда очевидно. Мы же, какие ни есть, но христиане, понимаем, что по сути ничего своего у нас в этой жизни нет, а от слов своих скорее осудишься, чем оправдаешься, поэтому пыжимся хоть какой-то плод Богу принести или хотя бы данный талант в землю не зарыть. А если зарыл – поливать и ждать всходов.
Когда Лена ушла в туалет, я вспомнила, что недавно прочла на ее странице отвратительный комментарий от товарища по перу. Писал он примерно следующее под ее стихотворением: что за слово такое «щас»?! А «канонада» – уточните в словаре, прежде чем лепить, где надо и не надо. И с историей стихосложения ознакомьтесь. Стихи – это же не просто начеркал абы как и что! Лена, занимайтесь пианино, стихи – огромный труд!
И все это с диким количеством восклицательных знаков, что выглядит не как послание ученого мужа, а как вопли истеричной бабы. Ты и Колян с интересом слушали мои антихристианские осуждения, а Санек пощипывал струны — вряд ли он способен слушать кого-то кроме себя. Еще одна особенность творческого мужчины.
— А что Лена ему ответила? – спросил Коля.
— Пока ничего. Может и не заметила. Я бы на ее месте проигнорировала или написала бы в личку, что не избирала его своим учителем, ибо тому нет оснований. Знаю, что он ювелир – так можно и ему сказать: занимайтесь цацками, не лезьте в педагогику.
— Так можно сказать каждому из нас, — вздохнул Коля, — никто литературных институтов не оканчивал.
Я знаю тех, кто окончил, но зачастую они не пишут, а открывают издательства. Дерут шальные бабки с тщеславных авторов за публикацию.
Лена вернулась.
— О чем разговор?
— О творческих мужчинах, — хмыкнул Санек.
Коля пересказал ей вкратце содержание нашей беседы. Лена призналась, что не видела этого комментария.
— Потом ювелир очухался и написал: Лена, не обижайтесь, но кто ж вам еще подскажет?
Она рассмеялась, тряхнув шикарными волосами. Мы уже не в том возрасте, чтобы хейтеры нас обескуражили, это лет двадцать назад могло спровоцировать депрессию и красные пятна на коже.
— Почему бы не написать в личку в таком случае?
— Потому что это имеет отношение не к тебе, а к нему. Надо ж показать, какой он умный – кроме него никто твоих недочетов не заметил, — продолжала бушевать я.
— «Канонаду» все-таки уточни, — Санек уже слазил в телефон и, видимо, прочел стихотворение на Лениной странице.
— Но вот это «занимайтесь пианино» возмутительно, — покачал головой Колян, — профессионал хренов. С чего такое самомнение?
— Медальки, дипломы, участие в конкурсах, благодарственные письма, — я не поленилась зайти на его страницу, — и прочий мусор.
— Он — член союза писателей, — примирительно сказала Лена.
— Дорогая, подай заявку, плати двести рублей в месяц незнамо за что, — продолжила я, — и будешь ты и членом, и мозгом.
Даже ты засмеялся. Может, из-за тебя я все это и затеваю? А ты сидишь с улыбкой сфинкса и слушаешь со спокойствием китайского божка.
— Кого забрать? — спросил ты после еще нескольких скачков разговора. — Тебя отвезти домой?
Мы с подругой хотели еще погулять, а пианино она может забрать и позже, но она отреагировала быстрее, чем я:
— Если можно, меня с синтезатором? Поместимся, точно! И всем по пути.
Ладно, грех не воспользоваться человеком на машине.
Мы погрузили «аппаратуру» в твое авто и покатили по вечернему городу. С недавних пор я полюбила это время, хотя раньше новый год терпеть не могла. Все — от закупки жратвы до ожидания чудес меня раздражало. Теперь же я просто жду рождественских каникул, как возможности поваляться на диване с книгой, побыть в родительском доме, отдохнуть хотя бы от одной работы и поделать все то, на что не хватает времени в повседневной круговерти. В прошлом году я нарядила елку уже восьмого декабря, проникнувшись рождественскими песенками на работе. Все выглядит таким нарядным и праздничным, что радует глаз во время городской черно-буро-грязной зимы. И это ведь надолго! За весь год у нас красота с мая по сентябрь, а остальное время — непонятное месиво. Хоть как-то его раскрасить помогают огоньки и гирлянды.
Пианино подруги весит всего пятнадцать кг, но ты окажешься таким джентльменом, что затащишь его к ней в квартиру. Сядешь в машину и спросишь, везти ли меня по старому адресу. Я признаюсь, что нет — от дома Лены еще пять остановок. И все.

Если он уйдет, это навсегда,
Так что просто не дай ему уйти.

Сколько раз я пускала жизнь на самотек! А может и правильно — не бегают яйцеклетки за сперматозоидами… Или не родись красивой, родись активной — сама ищи себе все? Современный верующий человек — донельзя раздерганное существо. Христианство учит одному, мир и жизнь — другому. Ведь не живем мы по принципу: не пекись о завтрашнем дне, довольно для каждого дня своей заботы. Приходится думать на пару шагов вперед, планировать. Вот иногда и посетуешь, что у меня как раз такой инструмент, который легко закинуть на плечо, а не доверить сильному мужчине.
— Давай поужинаем? — предложу я неожиданно для себя, когда ты остановишься у моего дома. — Ты ж, небось, после работы не поел?
Ты замнешься.
— Неудобно как-то... я ведь ничего не купил.
— Неудобно на потолке спать, — усмехнусь я, — у меня кое-что есть, чего нет — сварганим. А то пока доедешь, пока приготовишь...
Всю жизнь работе отдаешь, маму и бабушку надо навещать, а живешь один и по дому что-то делать некогда. Знаю, что устаешь и зашиваешься. Потому и не откажешься.
Я не готова чем-то тебя поражать, хотя в квартире моей всегда относительный порядок и в холодильнике есть какая-то еда.
— Хорошо у тебя, — оглядевшись, скажешь ты.
И я расскажу, как долго искала эту квартиру, как не смущает меня первый этаж, хотя иногда пугают стуки прохожих в окно, но, слава Богу, нет мышей.
— Кота можно завести на такой случай, — предложишь ты, и я соглашусь, хотя к животным равнодушна и не хочу ничем себя сковывать.
Ремонт уже был сделан и мебель тоже чужая, приходи и живи. Но порой возникает чувство, что живешь на съёмной квартире – ничего своего сюда не вложила. Все нейтрально – светлые обои и атласные шторы.
— В этом году у меня была другая серьезная трата, — признаюсь я, доставая из холодильника кастрюлю с супом.
Ты не поинтересуешься, какая. Похоже, я уже тебя не занимаю. Мой мир оказался чужим для тебя, как и мне твоя рыбалка и охота. А раньше ведь умничка, целую, стихи классные. Знаю я это снисходительное мнение любых мужчин – творческих и не творческих. Для последних это милая безделица, а для первых слово «поэтесса» рифмуется с «пмс». Открыто мало кто скажет: занимайся скрипкой, но думают так наверняка все.
— Скучно тебе было? – спрошу я за трапезой.
— Я и не веселиться пришел, а тебя послушать. Это было прекрасно. Не знал, что ты так играешь.
Не оправдываться, не уничижаться, не обесценивать!
— Спасибо. Это для меня серьезный шаг вперед – ну, ты все слышал, — не говорю, что это почти подвиг, хотя ощущаю именно так. Уже начинаю ощущать.
— Еще бы! Тебе бы отпраздновать с друзьями.
— Мы чаю с шампанским попили. А друзья мои – Лена и Коля, остальные — приятели.
Ты и без того в курсе, как разочаровывают современные мужчины – родину защищать некому и все уверены железно, что они правы. Это мы глупые, причем настолько, что с такими умниками не хочется мутить совместных проектов.
— Понимаю, что по сравнению с твоей деятельностью это все — пыль и болотная тина, — я встану и гляну, как там второе на сковородке, — но знаешь… дело даже не во мне. Я тебя пригласила не для того, чтобы покрасоваться или чтобы ты меня поддержал. Просто я по себе поняла… я ведь далеко не всегда так жила. Буквально полтора года назад у меня не было ни этих друзей, ни приятелей. Порой страшно представить, как бы жила здесь, одна как сыч, если бы не Лена. Она легкая на подъем, у нее куча идей и она умеет ненавязчиво общаться со всеми на свете. Надеюсь, что ей от меня тоже хоть какая-то польза есть.
Пока я накладываю в тарелки рис и куриные ножки, ты молча ждешь продолжения.
— И знаешь, не все мероприятия, которые я посещала, вызывали у меня первобытный восторг, не все обогащали и чему-то там учили, не везде я встречала интересных людей. Но я точно знаю, что лучше сходить, чем не сходить. Дома мы уже засиделись и еще насидимся, ничего нового точно не будет, а выйдешь – глядишь, хоть какую-то новую эмоцию словишь, хоть слово вымолвишь, на людей посмотришь, тряпки забытые выгуляешь, — при этих словах ты усмехнешься. Следом и я, взглянув на твою форму.
— Дела сами себя не сделают, — возразишь ты.
— Но и в лес не убегут и никуда не денутся. Они имеют свойство не заканчиваться, ты заметил? А жизнь проходит, молодость уходит, люди, к сожалению, тоже покидают этот мир. А каждый человек – это чудо Божие. К сожалению, я не так давно это поняла, раньше бы не была такой раздражительной. И каждый может что-то дать тебе, чему-то научить. Но даже если этого не происходит или ты обесцениваешь – мне это свойственно еще как – быть может, ты послан Богом кому-то и для чего-то.
Ты усмехнешься.
— Нет, это не про тщеславие. Вот позволь о себе скажу. Я не подозревала, что такие люди, как ты вообще существуют. Что можно в наше время так жить, особенно работая в таких местах. Все мы по уши в стереотипах, хоть и не признаемся.
Рис и курица исчезнут быстро и нареканий не вызовут, скорее всего. Я поставлю чайник, а ты все молчишь.
— Я сегодня, слушая тебя, думал, что о таких девушках только в книгах пишут. И что люди, которые сочиняют стихи, что-то создают, играют музыку – это где-то далеко… да, ты знаешь, чем наполнен мой мир! Точнее кем.
— Вот о чем и речь, — я села за стол, — но ведь любопытно увидеть новую сторону этого мира. А их еще много.
— Ты меня очень удивила, — помолчав, скажешь ты, — про меня. Я же самый обычный человек. Я не сразу понял, что ничем не могу быть тебе интересен, но признаться в этом было нелегко. Самому себе. А тут ты такое говоришь. И все эти таланты оказывается для тебя – шушера?
Оказывается. Но больше ничего говорить не надо. От такой книжной барышни, как я, есть ли толк в практичной повседневной жизни, когда так много девушек хороших? В любом храме – на рупь ведро, а мужиков нет. То кривые, то косые, то высокомерные, — жена да убоится мужа своего! — то оторванные от реальной жизни или маменькины сынки до сорока плюс. Ты один из немногих, которых можно без колебаний назвать мужчинами. И это нашим истомившимся дамам уже кажется чудом.

— Ты зови меня еще, если будет что интересное, — скажешь ты на прощанье, — тем более, если сама что-то будешь играть или читать. Я действительно отвлекся.
От уголовного мира, с которым соприкасаешься каждый день, но о нем рассказывать не хочешь, хотя я предложила.
— Это останется между нами, даю слово.
— Верю. Но не хочу, чтоб ты с этим жила. Некоторыми вещами не стоит делиться, чтоб чужую душу не пачкать.
Всем бы твое понимание! У знакомого поэта есть строки: не завидуйте мне, не завидуйте. Я бы написала: не делитесь со мной, не делитесь. Как порой невыносимо жить с вашей правдой! Все так и норовят слить ее на меня и растащить меж двух огней.
Еще один повод любить тебя. Время все по местам расставило, но поздно. Или нет? Пути Господни неисповедимы и сегодня каждый из нас ступил на новую дорожку.

https://youtu.be/eaK0Tj2FrdQ

Обложка книги

Эта небольшая статья появится в конце сборника рассказов «Сильные Мира», который, хочется верить, скоро увидит свет. Некоторые рассказы нуждаются в пояснении, а также есть связанные с ними истории, которыми хочется поделиться.

Итак, вот и завершилось наше путешествие. Есть такое выражение: книги пишут автора. Так и есть. Любая книга — это путешествие писателя. В связи с этим хотелось бы сказать пару слов о пройдённом пути и, возможно, пояснить пару странностей.

Есть мнение, что хороший преподаватель умеет работать с разной аудиторией — и в малышами сюсюкать, и студентам лекции читать. Признаюсь, в своей преподавательской практике встречала это нечасто и сама не отношусь к таким специалистам, но они существуют. Если провести аналогию, о писателях можно сказать то же самое: он должен уметь написать и пост в соцсетях, и роман-эпопею. Не говорим уж о резюме, объявлениях и статьях! Но на деле все гораздо сложнее. Я годами слежу за авторами, которые ведут по три блога и так у них душевно получается, так атмосферно и трогательно, что невольно думаешь: давно бы уж книгу написал, хочется погрузиться и не выныривать через три минуты. Но книг все нет и нет, хотя есть и творческие вечера, и тонны стихов. Авторы вроде меня говорят: краткость — сестра не моего таланта. Каждая задумка минимум на повесть, а посты и заметки о путешествиях получались в стиле: пришли, сфоткались, ушли. Поэтому до 2015го года рассказ в моем репертуаре был явлением редким и по исполнению не самым умелым. Те образцы, которые приютились в этом сборнике, переписаны много раз и укорочены на много слов. Что же случилось в 2015м? В то время я работала в библиотеке, и мы выписывали журнал «Лиза». Не знаю, как сейчас, но тогда там была рубрика «Рассказ» под редакцией Натальи Горбуновой. И решила я попытать счастья. Как ни странно, ответ пришел. Наталья тактично пояснила, почему рассказ мой взять они не могут, почему он до рассказа не дотягивает и спросила, есть ли что-то еще. Нечасто молодой автор получает такие письма, как нетрудно догадаться, поэтому второй выстрел должен бить без промаха. Я отправила «Листопад». Изначально он был в три с половиной раза больше, чем представленный здесь вариант. — То, что надо, — ответила Наталья, — будем делать семь тысяч знаков. Но, я вас умоляю, не убейте рассказ! Переговоры велись в марте, а вышел рассказ 15го августа. Странное чувство, держать в руках свою первую бумажную публикацию. Видеть свою фотографию в глянцевом журнале — крошечную, отретушированную, но узнаваемую. Так 2015й стал для меня годом рассказов. С легкой руки Натальи я начала учиться их писать. Той весной я впервые зачитала на библиотечном мероприятии «О малых сих», испытала очень странные чувства. Люди слушали, явно заинтересовались. Конец никого не порадовал, хотя я пояснила, что он открытый. Прошлой осенью насмотрелась фильмов вроде «Господин Немо» и «Шоссе в никуда», стало интересно поэкспериментировать с открытым концом. Не пошло. Мое сотрудничество с «Лизой» на этом не закончилось. Год спустя рассказ «Искры» прошел по конкурсу. Они тогда запустили «Рассказ наших читателей», и я не могла пройти мимо. «Искры» научили меня одной простой истине: точки зрения автора и читателя могут не совпадать. Рассказ этот я написала в 2013м, и так он мне не понравился, что я удалила его отовсюду. Но три года спустя обнаружила на забытой флешке. К тому времени я уже набила руку на рассказах и решила сделать из него что-то путное. И получилось! В «Лизе» этот опус вышел под названием «Пять минут, а потом — ничего». Тоже в августе. Наталья написала мне уже в сентябре и извинялась, что из-за ее болезни мы пропустили выход номера.

— Если вы не успели его купить, я могу отдать вам свой, — писала она, — будет повод заехать в Тулу.

Хорошо я сидела. К тому времени я уже помыкалась с попытками протиснуться в мир, пооббивала пороги разных изданий (в основном с приставкой «интернет») и поняла: чем беднее род, тем громче титул. Интернет-журнал, названия которого я уже не вспомню, с отвратительно оформленным сайтом, отфутболил мой рассказ, написав: «Не доработано». Спасибо большое, доработала. Это был рассказ «Логика\хаос\логика». Сокращение знаков тоже пошло ему на пользу. Вплоть до создания собственного сайта я сотрудничала с православным интернет-журналом «Преображение» на добровольных началах. Когда сделала сайт, а это случилось в конце 2017го, спросила, возможно ли в конце статьи, рядом с моей фамилией, дать на него ссылку. Мне не ответили. Что ж, не по-христиански я себя веду, наверное, тщеславная выскочка. Безусловно, я благодарна им за опыт сотрудничества, за интересное общение и за три лайка. Надо с чего-то начинать, Все-таки свой домик в сети — совсем другие ощущения. Иногда я люблю, что называется, ходить в гости — то есть писать статьи для других ресурсов. Это помогает найти своих и подрасти технически. Одним из таких гостей стал журнал «Наследник». Мне в какой-то момент очень хотелось доказать себе, что я могу писательством зарабатывать и я постучалась к ним с рассказом «Путь и Истина». У них он вышел под названием «Еще немного и никому не нужна?» Также мои следы можно найти на сайте «Православие в деталях» или «Православие сегодня» Андрея Плехова из Харькова. На его сайте было ограничение по количеству знаков, поэтому большие рассказы он попросил начитать, чтобы потом сделать из них ролики и выложить на ютубе. Современный читатель ленив и ему проще нажать на кнопку «плей», чем вглядываться в текст — об этом говорит статистика. С легкой руки Андрея я стала начитывать рассказы и создала ютуб-канал, когда это потребовалось для продвижения сайта. Еще через несколько лет аудиоматериалы пригодились для «Книги в ухе» — ресурса с бесплатными аудиокнигами, куда автор может сам загружать свои произведения и напрямую общаться с читателями. Отрадно видеть, как все, что ты делаешь, со временем приносит какой-то плод, приводит в жизнь новых интересных людей и расширяет горизонты, хотя изначально казалось — это упражнение на беговой дорожке: силы теряешь, но никуда не приходишь. Кто же этот загадочный Черный Транквилизатор? Если я напишу, что это всего лишь группа Dark Tranquility в переводе Сергея Маврина — убью все очарование, а вопросы останутся. В далеком 2008м году я любила слушать программу Сергея Константиновича «Железный занавес», которую он вел на радио «Юность». Почему-то СК никогда не заморачивался ни правильным переводом, ни правильным произношением англоязычных названий групп и песен. Как препода английского меня это немного удивляет и даже возмущает — полно людей вокруг, у которых можно проконсультироваться, неужели лучше выносить в эфир свое невежество?! Однако в те годы я еще не была занудой и просто смеялась над этим «Черным транквилизатором» по версии Маврика. Как я уже писала в соцсетях, ДТ — литературные ребята и есть у них альбомы с названиями Character — «Персонаж» и Fiction — «Вымысел». Также они классно сочетают физику и лирику даже в названиях песен и о чувствах могут говорить языком высоких технологий. Вообще, группа заслуживает внимания, хотя нынче мой вкус гораздо строже и спокойнее. Какие же песни дали имена моим историям? Обращаю ваше внимание, что только названием дело и ограничилось, в тексты вкапываться не стоит.

Therein — там есть строчка «logic\chaos\logic»

Insanity’s crescendo — изначально рассказ назывался «Вспомни Валерию» и содержал много сцен, из-за которых его забраковал «Наследник». Поменять название я решила потому, что так и не определилась с сезонностью этого опуса, а пять историй в цикле выглядит лучше, чем четыре.

Ego drama — без комментариев, потому что без изменений.

Shadow in our blood — «нашу» я заменила на «твою» по понятным причинам.

Format C for cortex — название в таком виде вызвало проблемы с копирайтом на ютубе и привело к блокировке видео. «Форматирование коры головного мозга» звучит громоздко, поэтому я оставила простой вариант: «Локальная амнезия».

Очень хочется эти сказки продолжить — интересно, что нашептал бы мне Черный Транквилизатор в Dober Mann или культовой Punish my heaven, но пока эпоха рассказов кончилась. Уж не знаю, какая началась — наверное, публикаций… Отдельно стоит рассказать о проекте «Все будет хорошо!» — о двух сказках. «Зеркало» к этому проекту отношения не имеет. Написано оно было под влиянием фильма «Ворон» и книги «Несущая огонь».

В группе «Справочник писателя» в соцсетях появилась просьба Марины Никулиной: «Требуется сказка. Небольшая, на страничку. Для онкобольных детей. Сказка с обязательно хорошим концом. Там главный герой должен победить врагов, добро должно победить зло, лечение должно победить болезнь, жизнь должна победить смерть… Армия волшебников, выручайте!» Откликнулась потому, что не могла пройти мимо. Сказки мне тяжело даются, тем более с хорошим концом. Однако полной неожиданностью стало такое вот письмо на электропочту, два месяца спустя: «Проект „Всё будет хорошо“ закончен. Вся наша команда и дети, которые с нетерпением ждали выхода этой книжки, тепло благодарим Вас за вклад и пожелания выздоровления. Спасибо!» Никто не говорил, что сказки войдут в какой-то сборник, да еще богато иллюстрированный и не только электронный. Вот такая радость для кудрявого ежика и современной принцессы.

Последним на сегодня стал рассказ «Путешествие», написанный после поездки во Псков в 2020м. В нем много правды, но я не стала оставлять посвящение женщине, от лица которой он «написан». Мне было интересно взглянуть на православную «тусовку» ее глазами и написать не простой отчет о путешествии, а именно рассказ «не паломника». В таких поездках истории можно собирать блокнотами и кое-что я, конечно, записываю, куда-то вворачиваю, меняю имена. Как писал Хаксли, лучше доверить дочек Казанове, чем тайны романисту. Однако если человек говорит вслух, когда больше двух, вряд ли можно считать его слова тайной.
Так или иначе, благодарю всех, кто доверил мне свои истории и всех, кто их читал.

У меня, как у кошки, девять жизней. Точнее три, но каждую можно подразделить еще на несколько. Главные киты — это музыка, языки и литература. С каждым из своих призваний я долго спорила и не единожды бросала. Писательство раза два точно, преподавание английского долго не считала своим делом и однажды отказалась от него на три года, но потом вернулась.
Музыке досталось больше всех. О ней и поговорим в этой сумбурной статье.

Школа

О музыке я писала много и самозабвенно. В какой-тот момент даже испугалась, что не слезу с этой темы и скачусь в узкопрофильный роман, неинтересный широкому кругу читателей. Художница, которая оформляла для меня три обложки, без моих наводок выбрала басовый ключ эмблемой, а продавщица кожаных курток, глянув на меня в некогда модном изделии рубашечного типа, произнесла:
— Нет, это не ваше. Вам бы подошли молнии и заклепки.

Как жаль, что больше некуда надеть футболки и толстовки с символиками любимых групп! Так хочется снова накупить этого барахла и не вырастать из коротких штанишек рок-н-ролльного братства! В какой-то момент казалось, что мнимого, ведь общность интересов нисколько не объединяет. Неважно, какую музыку ты слушаешь, важно, как она говорит с твоим сердцем, и что происходит в твоей душе. Дельная мысль и жаль, что не моя. Но с возрастом оказалось, что братство это есть, и рыбаков видно издалека, а для остального мира мы такие же чудные, непонятные, смешные дети. Многие нынче вечно молоды и для большинства нестареющих душою возраст – только цифры. Но мы – не вечно молодые, а именно дети. На нас легко махнуть рукой и мило подхихикнуть, мол, что с вас взять?

Страшно сказать, четырнадцать лет назад я написала историю своего музыкального становления, из чего выросли мои симпатии, и как дошла я до жизни такой. История с приставкой «рок», и если статья сия наберет стотыщ лайков, выложу ту писанину на сайте. Шутка. Выложу в любом случае, зря что ль трудилась? По словам подруги, получился скелет или костяк, но от перфекционизма я излечилась простой мантрой: сделанное лучше идеального. Если вы все еще страдаете, ловите вторую: не бойтесь совершенства – вам его не достичь. Где не костяк, а плоть и кровь с мясистыми гитарами? «По лезвию струн», «Эгоисповедь» и «Записки припевочки» к вашим услугам. В этой статье я не обращаюсь к скелетам хоть в шкафу, хоть в гитарном чехле. Да и за четырнадцать лет многое произошло в жизни. Главное ведь не то, как ты к чему пришел, а как это поменяло тебя. Все, что мы делаем, меняет нас и любая работа – не просто ремесло, а понимание жизни и ее скрытых процессов.

Музыкальное образование у меня как бы есть, а вроде бы и нет. Образование включает в себя спектр дисциплин, а ко мне семь лет ходила тетка, которой я боялась как огня. Тихо говорить она не умела в принципе, и даже, когда я не ленилась и выказывала свои способности, она орала. Мой гиперчувствительный слух этого не переносил, хотя музыкально он остался без должного внимания: меня учили разбирать ноты. С каждым годом все сложнее и сложнее. Ребенком я была необычным и проблемным, ноты моим музыкально необразованным родителям приходилось рисовать фломастерами на альбомных листах, чтобы я могла их разглядеть. Подходы ко мне искать никто не собирался, а человек вроде хороший, к тому же, дочь маминого начальника. Помню, как ревела и умоляла родителей позволить мне бросить этот кромешный ад, но папа провел со мной беседу, что начатое надо заканчивать. Не буду расписывать, как порой нелегко изжить навязанные максимы – в определенном возрасте это полезная философия. Однако позже, особенно склонным к перфекционизму, я бы рекомендовала вспомнить, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на скучные книги, неинтересные фильмы и тупое общение. Во взрослом возрасте мы и так делаем много такого, что нам не нравится.

Читать о композиторах пришлось самой. Учиться подбирать на слух – тоже самой. Теорию постигать – почти самой, но об этом позже. Единственное, чему меня научили за эти семь лет: музыка – каторжный труд, а талант – девяносто процентов трудолюбия.

Рок и православие

После окончания музыкалки я два года не подходила к пианино. Потом начала сочинять свои песни под влиянием рок-н-рольных друзей, но через года это увлечение не пронесла. До сих пор помню, что сочинила полжизни назад просто потому, что жалко – нигде это не записано, если забуду, пропадут дорогие воспоминания. Ничего особенно в этих песнях нет – три аккорда и абстрактная подростковая лирика, но сердце греют. Была же я одаренной девочкой!

Многие годы музыка была для меня как нота ми в до-мажорном аккорде – не опорная ступень и не основной тон, так, оттенок для красоты, мало кому заметный. Однако вдруг ни с того ни с сего, как мне до сих пор видится, настоятель нашего храма пригласил меня петь в хоре. Точнее, соло, вместо уходящей певчей, которая везла на себе будничные службы. Праздничный состав укомплектован, туда не надо. Подробнее об этих мытарствах можно прочесть в «Записках припевочки», раздел «Рассказы из жизни». Скажу только, что в этом году отпраздновала десять лет клиросного послушания. Именно отпраздновала – купила торт и посидела на кухне с другим батюшкой и Леной, храмовой труженицей. Обычно я многое замалчиваю – никто не знает, когда у меня день рождения, о такой дате и говорить нечего, но почему-то захотелось подвести черту.
— Кира, дай вам Бог еще столько и по столько! – сказала Лена.
— Да, вы одна из немногих, — поддержал отец Димитрий, — в таких тяжелейших условиях.
Клирос – это горячая точка, а наш – так вообще, первый круг ада.

Вечером позвонил настоятель и поздравил.
— Надо же, десять лет… еще десять и жизнь прошла!
Вот такие мы оптимисты.
— Спасибо тебе за все, — прозвучало как «спасибо за службу, сынок!»
Чему научил меня клирос – песня отдельная и не про музыку. Голос окреп, изменился. Десять лет — срок немалый для вокалиста, даже такого посредственного, как я. Самый неожиданный и мало приятный с духовной точки зрения навык – поющая голова при молчащем сердце.

В тех же «записках» я писала, что пошла в музыкальную школу, добирать основы. Проходила я туда два года, раз в неделю и после каждого занятия чувствовала себя глухней и тупицей. После одного подобного урока мне так мучительно захотелось надраться, что я зашла в «дикси» и попыталась купить себе вредный коктейль вроде отвертки или джина-тоника. Но бдительная и принципиальная кассирша стояла на страже закона и моей трезвости:
— Паспорт! – рявкнула она, отставив банку.
— Что? – ошалела я. – Мне двадцать семь лет!
— Ничего не знаю, паспорт!
Так и ушла я, хмельного не хлебавши.

Научилась писать музыкальные диктанты, что ранее казалось сверхъестественным, кое-что поняла о теории, но как это помогло мне в пении – убейте, не ведаю. Тамошние педагоги сказали, что со мной надо заниматься отдельно, но времени на это у них нет. Завуч школы, в молодость моих родителей клавишница на танцах, сказала, что в храме я пою сложные партии, зачем мне, дескать, музыкалка?

Помню, как только стала петь, я не могла ничего слушать: не дотягивало, даже из любимого рока до такого запредельного смысла, хотя музыкально многое бесспорно богаче. Я даже стала ходить без плеера, хотя раньше мусор без него не выносила, не то, что в маршрутке проехаться. Будто началась для меня новая жизнь, и старой музыке в ней не место. Нет, песнопения слушать вне службы и вне храма я так и не научилась – это молитва, а не озвучка моих мыслей в транспорте или во время уборки. Хор я тоже не полюбила. Я вообще очень ограниченный человек, как оказалось. Я не повзрослела, и рок мне до сих пор не надоел. Когда прошла эта ломка, я вернулась к нему, но уже немного иначе. Быть может, полюбила его взрослой любовью. На экстремальные металлы меня больше не тянет, но хард-рок и хэви-метал могу слушать хоть целый день.

На счет того, как сочетается плакат «Битлов» и икона Спаса. А нормально, скажу я вам, и не только за себя. Помню полжизни назад разговор с подругой, которая набрела на какое-то «высокоинтеллектуальное» ток-шоу:

— Там ведущий крыл рокеров, мол, это ж все разврат, бунтарщина и тэпэ. Тьфу! Переключаю на муз-тв. Там клип какой-то попсы. Сиськи-жопки, все дела. А потом Duran Duran: лежат парень с девушкой на капоте машины, смотрят в ночное небо и время от времени передвигают пальцами звезды. Такой разврат, ну просто ужас!

Помню «рецензию» на мою тогда еще свежую «По лезвию струн» — от снохи подруги. Дюже белый и пушистый у меня там рок, нет бы реалистично картину показала – бухать, блевать, колоться и совокупляться! Но я переписывать не стала – авось, фактических знаний у меня больше, чем у женщины, которая мыслит телевизионными стереотипами.

И вообще, надоело оправдываться: нет, что вы, это не сотонизьм, там все и правда бело и пушисто! Бывает всякое, как и везде. По сравнению с сатанизмом в некоторой классической музыке, современные блэкушники – жалкие позеры и клоуны. Но читать православных авторов, которые имя Оззи Осборна не могут правильно написать или слышат во фразе «намба найн» про сексуальное наслаждение от мертвеца, только если наоборот, средним ухом и через левую пятку – смешно, если бы не было так грустно.
Попалась мне как-то лекция Димитрия Першина, который силился наделить христианским смыслом песни русских рокеров. Лекция произвела на меня удручающее впечатление. Столько в ней было заискивания и оправдания! Чего? Хороших, ни к какому насилию и суициду не призывающих стихов, которые нам почему-то стало важно оправославить? Зачем? Бродский писал, поэзия не терпит прилагательных. Нет, у нас даже шашки и православие, будто нельзя в церкви быть многогранным и разносторонне развитым человеком, и приходя туда, становишься однобоким, трусливым и затравленным. Впрочем, за десять лет проблема утратила актуальность, как мне верится. Появились другие и посерьёзнее.
Вернусь к себе любимой. Да, я пою одно, а слушаю другое. Пение для меня – молитва и служение и кроме храма голос мой нигде звучать не будет. Разве что в ванне и в дружеской компании. Играть в рок-коллективах мне стало неинтересно – по десятому кругу вытаскивать скелетов из шкафа, облачать посредственным вокалом и тремя аккордами на всем, что издает звуки… увольте! На высокий уровень меня не хватит, оттуда и предложений не поступало.
Не люблю я исполнителей, которые, прейдя к вере, вносят религиозный компонент в некогда нейтральную лирику — типа «Черного кофе» после нулевых. Не у всех получается писать о христианстве как у Кинчева. Вместо некогда шикарной поэзии – убогие пересказы в рифму проповедей, житий и притч. Музыку православного гетто тоже не люблю – при всем уважении к Светлане Копыловой и иже с нею. Молодцы, творите, в этом есть мессианское дерзновение, но моя душа другого просит. Потяжелее и понавороченнее, во всех смыслах.
У западных коллег я слышала только «Нарнию», это именно так и позиционируется – христианский рок. Что сказать, друзья… если вы не дозрели до Евангелия, но у вас хороший английский – внимайте. Пересказ душевный и по-протестантски сладенький, затрагивает только событийную сторону.

Я когда-то почувствовала, как музыка многое очищает. Даже богохульные сюжеты или откровенная пошлятина не производят столь отвратного впечатления в музыкальной канве, как это было бы в письменном тексте или живописи. Музыка – стихия ангелов, не понимаю, как можно занимаясь ею, быть атеистом.

Narrow mindness unlimited

Дорогие читатели, дайте себе труд перевести название этой главы самостоятельно. Не потому, что у писателя, лингвиста и русофила слов не хватает, а потому что громоздко и невесело будет звучать на русском. Не всякий оксюморон добавляет перчинку, с иными и переборщить недолго.

Я уже говорила, что я человек ограниченный. Вроде бы писатель, но у меня мало любимых книг. Я не могу вспомнить ни одной, которая перевернула бы мою жизнь или заставила возжелать писательской участи. Любимые в моем понимании – это те, которые запали в душу, которые я была бы рада перечитать, чтобы снова погрузиться в их атмосферу или всколыхнуть те воспоминания, сопровождающие мое чтение в прошлом. Пожалуй, таких книг наберется с десяток.

Увы, я знаю английский не в совершенстве. Быть может, так было после института или мне хотелось в это верить, но сейчас от тех знаний осталась бледная тень. Подняться бы обратно на тот уровень, а не пичкать мозги десятком других языков, которые я буду знать еще посредственнее. Наша память не безгранична и у нас не пятьсот лет впереди – сказала бы я здравомысляще, но причина в другом. Ни один язык я просто не люблю так, как английский. Ни один из них по-настоящему неважен мне – тем более настолько, чтобы работать с ним ежедневно.

То же и с музыкой. Были попытки освоить гитару, но не хватило упорства, а стертые пальцы расстроили. Обострение рок-н-ролльного периода, прошедшее, когда я услышала клавиши в металле. Тут я могла быть компетентнее, чем очередной убогий гитарист. Увы или к счастью не стала, но пианино люблю до сих пор. Никакие тембры на синтезаторе мне не нужны, была бы классика звучания.
Что касается любимых групп… когда-то я исписывала страницы на определение! Теперь могу сказать короче. Для них тоже хватит пальцев одной руки. Это музыка, проверенная временем. К ней хочется вернуться, и она легла саундтреком на жизнь. Так уж получилось, что она с приставкой «рок», хотя я с удовольствием слушала и нью-эйдж, и электронику и, разумеется, фортепианную музыку, без слов. К инструменталам у меня особая любовь, потому что под них можно предаваться чтению. Слова отвлекают, на всех известных мне языках. Как бы ни хотелось сказать, что росла я бескомпромиссным рокером, а нынче – широких взглядов человек, но нет. Едва ли даже меломан. Это слово в наши дни подразумевает неразборчивость и всеядность, как мне кажется.

Помню, сидели мы с другом в кафе и, поскольку не виделись давно, я спросила, какие у него случились музыкальные открытия за прошедший год. Друг мой музыкант, клавишник, но куда более высокого полета, чем я, и музыку воспринимает с неведомой для меня широтой: она не обязательно должна быть созвучна его эмоциям, ему просто интересно, как это сделано. Хотелось бы побывать на концерте Behemoth, самому писать кинематографичные инструменталы или чувственную электронику, а слушать…
Он тихонько включил трек на телефоне и протянул мне.
— Тебе не понравится.
— Почему? – вознегодовала было я.
— Это хаус.
— Я его толком не знаю.
Поднесла к уху, послушала несколько тактов и признала: правда не мое. Хаус, транс, джаз, рэп, шансон, попса, классика, блюз, барды, синтпоп… вот такой я узколобый неинтеллигент. Все не мое, «Арию» давай! Хотя отдельные примеры вышеперечисленного могут стать моими – главное, как музыка заговорит с моим сердцем. Я давно поняла, что общий интерес не объединяет, потому что с каждым сердцем любое увлечение говорит по-разному.

Что до музыки, она может говорить и с ногами, и с духом. Она помогает выразить то, на что не хватает слов, но о чем нельзя молчать. Через нее можно высказаться максимально откровенно, оставаясь закрытым на все замки. За это и многое другое я и люблю ее.

Моя подруга Таня родилась в белорусском городе Лида и прожила там первые года три. Так что когда я (кажется, я) предложила в отпуск посетить нашу малую родину, она согласилась и взяла на себя львиную долю приготовлений – бронь отелей и покупку билетов. И вот, на праздник первоверховных апостолов Петра и Павла, мы, нагруженные огромными рюкзаками, садимся в не очень скорый поезд Тула-Москва. Прямых до Бреста не оказалось. Начинаем мы из дальней точки, можно сказать, с границы.

В Москве до следующего поезда у нас почти два часа – как раз хватает на найти и на поесть. Москва-Брест отходит в 23:30 и, несмотря на Танины предупреждения о неадекватных людях, неработающих кондиционерах и не опускающихся шторках, поездка оказывается со всех сторон беспроблемной. Во всяком случае, для меня. Попутчики никак не беспокоили, из окон не дуло, а спать я могу стоя на голове и при любом свете, если устану, к тому же, многолетний опыт автобусных путешествий меня закалил. Проснувшись утром, я с удивлением обнаружила, что можно приехать на место назначения отдохнувшим и бодрым, а не дергающимся и клюющим, со спичками в глазах. Да, верхняя полка – не айс, хотя лет пятнадцать назад я ничего против них не имела. Тогда мы с другой Таней, которую мне привычнее называть Танюхой, ехали в Питер. Помню, туда я добиралась на верхней боковушке и намучилась с длинными ногами. Оттуда – тоже на верней, но в купе, и там ноги можно свесить в проход. Понимаю, не ахти какая радость другим пассажирам натыкаться на них, но хоть иногда можно выпрямить, когда нет на горизонте никого.

Сейчас, то ли я постарела и раскапризничалась, то ли сноровку потеряла (слава Богу, в объемах не изменилась), но предпочла бы нижнюю полку. Оная мне досталась после 10 утра, когда наши попутчики вышли в Минске. Ехать еще четыре часа. Перекусили, подремали, и я даже кино успела глянуть на планшете.

Брест

Брест
Или Брэст встретил нас дождем. Поменяв деньги на вокзале, мы расспросами добрались до отеля. За Интернет наши операторы накидывают по 350-450 рублей в день на территории дружественной страны, так что мы его отключили. Пользовались медленным отельным вай-фаем и в дальнейшем быстрыми квартирными. Хватало за уши – никаких страшных новостей и чужих жизней, все по делу.
Гостиница наша называется «Молодежная», на Комсомольской. Просто, недорого, но уютно, очень рекомендую. От вокзала минут десять, а вот до брестской крепости вместо заявленных администратором пятнадцати минут мы добирались около часа. Пошли туда почти сразу – программа у нас насыщенная, на все про все неделя, а посмотреть хотелось многое. Экскурсию мы не брали, да и пришли уже под занавес. Гулять там можно круглосуточно, а музей закрывается в шесть. В школьные годы читала повесть Бориса Васильева «В списках не значился» — про последнего солдата, который остался один в этой крепости. Надо бы перечитать – думаю, теперь восприму иначе, чем двадцать лет назад. Впечатляет это все, конечно, – одна кладка чего стоит, а если почитать мемориальные таблички, аллею городов-героев, среди которых значился и наш, скульптура «Жажда» огромных размеров, танки, гарнизонный храм с арочными окнами… Вокруг такая красота, будто на дворе не середина лета, а начало яркого зеленого мая. Дождь давно кончился, и даже тучи рассеялись. Засияло солнце, но ветер не утих.

Увели нас куда-то дальние тропы, выбирались мы по велосипедным маршрутам, подозревая, что только углубляемся в лес, но благо, вышли. Поужинав за уличным столиком в кафе «Незабудка» клёцками с мидиями, мы решили изучить новый маршрут через парк культуры и отдыха. Площади огромные, музыка не орет, народу немного.
Напоследок пробежались до автовокзала – завтра хотим поехать в беловежскую пущу, чтоб с утра не метаться. Могли бы билеты купить заранее, и зря этого не сделали – метаться все равно пришлось. Таня выложила паспорт, а билеты продают при его наличии – пограничная зона! Мой всегда при мне, так что я купила, а Таня побежала в отель за паспортом, и место ей досталось стоячее — удивительно, что такие продают. Ехать больше часа, автобус большой туристический.

— Девочки, до Пущи на машине, десять рублей! – у входа на вокзал встретили нас желающие заработать, но мы же экономные туристы! Пешком постоим за восемь.
Выехали почти в 11, погода солнечная и теплая. Я сидела у окошка на заднем сиденье, Таня стояла в проходе и общалась с парнем по имени Никита. По прошествии минут сорока или часа я надумала с ней поменяться, но на прежнем месте ее не обнаружила. Смотрю, они с этим парнем уже сели у окна. Кто-то где-то выходил, кто-то кому-то уступал. В общем, слава Богу, доехали даже с комфортом. Обратно в шесть вечера на остановке – так велел водитель. Пугали, что билетов продают всего тринадцать, остальные езжайте, как хотите, но это оказалось ложной тревогой.

Пуща – заповедник с 600-летней историей, как оказалось.
— Что вы там забыли? – спрашивал меня папа перед отъездом. – ну лес и лес…
Сама не знаю, Таня выбрала этот пункт. Видимо, из-за песни, которую все слышали, но мы обе помнили оттуда лишь эту фразу: беловежская пуууууща!
— К зубрам близко не подходите, — наставлял мой родитель.
Выяснили, что зубр – это огромный бык, а я думала, что-то вроде суслика. Хорошо бы смайлик сюда, да стыдно…

Зубров мы видели – правда, маленьких. Большие решили нас не пугать и не показались. Взрослые самцы — под три метра и 900 кг, а то и по тонне весом. Маленькие глупее и смелее и даже позволяли себя гладить и кормить – косули, лошадки, олени. Кабанов Таня узрела где-то совсем далеко, я видела их смутно. И то кажется одного. Волки были не в лучшей форме – спины плешивые, видимо, линяют. Один только близко подошел, смерил нас холодным взглядом и скрылся на просторах. Яблоки и печеньки его не прельстили.
Обходили мы эти огромные территории больше двух часов, но это малая часть пущи. Там есть несколько туристических маршрутов, музеи, четыре гостиницы, возможность велосипедных прогулок – хоть на несколько дней приезжай, гуляй, дыши и отдыхай.
Часа в четыре мы пообедали в местном кафе, потом прикупили сувениров и еще погуляли по территории. В автобусе засыпали – надышались!

Вечером впервые за двадцать лет я съела шаурму. В первый и последний до сего времени раз ела ее в Питере, поэтому она для меня до сих пор шаверма. Тогда помню, понравилась она мне вкусом, но не оснасткой – все со всех сторон вываливались и как это культурно есть на ходу, я не представляю. За двадцать лет озарения не произошло – благо, сидели мы на набережной реки Муховец и смотрели на воду, а не друг на друга. Прохожим до моего свинского вида не было дела, а мне после пары глотков амаретто, привезенного Таней из Тулы, не было дела ни до кого. А я-то думаю, почему у нее рюкзак такой тяжелый… у меня, понимаешь, наряды и косметика, а тут – опытный путешественник, еда и бутылки!

Засиделись мы за душевными разговорами аж до полдвенадцатого. Потом выбирались новыми маршрутами, да редкими расспросами, потому что народу на улицах все меньше. Только не на Савецкой! Да, именно так. Даже сфоткала, а потом привыкла, что мне каждая вывеска мозг выносит. А мама все над папой прикалывалась, что он неграмотный. У него уже нет акцента, а бабушка и дед так говорили, как я тут слышу: плошчадь, пушча, укусно, рублёу, Магилёу. И таким теплом от этого веет, будто что-то родное вспомнилось или в детство вернулась. Мои тут были Барадулины, а, приехав в Россию, стали Бородулины. Точнее, папины родители так и остались со своей фамилией, а папу записали уже через «о» и он намучился вступать в наследство после бабушкиной смерти. Тогда к этому наплевательски относились, а теперь и точки над «Ё» роль играют.

Так вот, на Савецкой кипит жизнь. Такая движушная, молодежная улица, музыканты, магазины, кафе, вывески огнем горят. Бродвей настоящий. Будто в другой город попадаешь. И тут же – арки, подворотни, все открыто, никаких решеток, заборов, шлагбаумов. Старые добрые дворы колодцы.
В отель мы добрались с помощью компании подростков, которые вызвались нас проводить. Удивительно добрые люди здесь, но об этом еще поговорим.

Минск
От Бреста до Минска мы ехали на поезде четыре часа. Я успела посмотреть фильм «Играй как Бэкхем» и получила массу светлых впечатлений, хотя сценарий и посыл, можно сказать, избитые, но оформление нетривиальное.
Таня искала жилье не только по принципу соотношения цена-качество, но и учитывая близость его к вокзалу, чтобы далеко не идти и на такси не разоряться. Минский хостел в этом отношении подкачал – идти минут 50, а ехать непонятно как. На метро до Площади Победы, как объяснила нам одна женщина, давно не бывавшая в центре, до Большого театра, а там пройдете. Метро там – три ветки. Мы не сразу поняли, что Площадь Пирамоги – это и есть Площадь Победы. И «там пройдете» оказалось еще на полчаса.

Из окна кафе "Проспект

На выходе из метро нас встретил дуэт виолончелей, и мы не могли не остановиться, чтобы не послушать «Призрак оперы» и Still loving you «Скорпов». Поболтать с музыкантами тоже. Оказалось, они братья, хотя внешне не похожи, приехали из Питера и тут живут десять лет. Ладно, все же пора двигать. Рюкзаки у нас, кажется, потяжелели, хотя от еды мы постепенно избавлялись и подарков еще не накупили. Устали порядком от этого «там пройдете» – конца не было этому пути! Где же этот ёперный театр? Так, нашли, а хостел? Улица Богдановича, 23. Крайне интересный дом, в котором чего только не располагается. Все под боком и под рукой – набережная с шикарным видом, магазин «Дионис», кафе «Бенедикт»… и вот он, хостел «Респект». С виду обычная железная дверь, домофон. Звоним.
— Да, вижу, — найдя наши фамилии, сказал голос по ту сторону, — ключи в ящике номер 31, спуститесь ниже первого этажа и найдете. По любым вопросам звоните мне, номер будет в памятке на столике.
Мы переглянулись.

— А вы не там? Нас не встретите?
— Нет, у нас дистанционное заселение, заходите.
Дверь открылась. Помедлив, мы вошли в темный подъезд. Спустились на пролет ниже, нашли ящик 31 в кромешной тьме, ключ на месте. Поднялись, открыли дверь. Попали в прихожую обычной трешки. Не успели бросить сумки и в голос повозмущаться, как зазвонил стационарный телефон. Обматерив впотьмах трубку, я нажала кнопку приема вызова и услышала все тот же голос что и в домофоне:
— Ваша дверь напротив, вижу вас в камеру. Там у вас своя кухня, гладильная доска на балконе, можно пользоваться микроволновкой, холодильник у вас свой. Оплата только наличными, оставьте в тумбочке, или у себя на подоконнике, завтра горничная придет и заберёт.
Таня тем временем открыла нашу дверь и нашему взору предстали четыре кровати.
— А почему четыре? Нас же двое…
— К нам никого не подселят? – спросила я у трубки.
— Нет. Просто приезжают семьи с детьми, поэтому четыре. Ваши две застелены, комната ваша, никого к вам не подселят.
— А в других кто живет? – поинтересовалась Таня.
Я продублировала ее вопрос трубке.
— Люди, — ответили мне, — такие же, как вы. Просто люди.
Я полмира не объездила, не знаю, насколько эта практика частотна, но оказалось, и для моей подруги это большая новость.
— А ведь ничего не сказал, когда я с ним списывалась! Знал ведь, что я откажусь!

Мы осмотрели нашу огромную комнату и примыкающую к ней кухню — мойка, холодильник, посуда, варочная панель. Микроволновка в прихожей и маленький холодильник там же – вероятно, для тех, кому не досталось кухни в номере. Что ж, весьма удобно. Помимо четырех кроватей в комнате был еще небольшой шкаф и большой диван. А уж балкон – целая терраса, хоть в футбол играй. Там притаилась сушилка для белья, а стены обиты пробкой, как на кухне моих родителей.
— Ну интересное кино! – Таню предстоящая ночевка тут явно не радовала. – А вдруг тут какие-то алкаши живут или горцы? Дай-ка я ему позвоню еще.
Я отнеслась к такому повороту спокойнее. В Крыму мы жили в хостеле и с таджиками и с узбеками, не говоря уж о комнате на десять человек, мужчины и женщины в одном номере, под жестяной крышей. Плюс сорокоградусная жара и отсутствие горячей воды.
Таня позвонила нашему безымянному хозяину еще раз и, получив ответ на какой-то насущный вопрос, высказала, что эмоции переполняют. Прямо-таки шок. Из трубки полился словесный понос. Содержания я не расслышала, но напор, резкость и грубость уловила, к тому же Таня от такого сникла на глазах. Привыкли мы к доброму и вежливому обращению, а натыкаясь на хамство, теряемся и не знаем, где себя искать.
— Говорит, да я мог бы вас на двенадцать квадратов выселить вместо сорока пяти! Не нравится – оставляйте ключ и валите. У меня таких отелей еще семьдесят, я ничего не теряю. Может это вы террористы и наркоманы, откуда мне знать? И о других людях я ничего не знаю и даже если бы знал, разглашать не имею права, да у меня температура тридцать восемь, куда я приду? Вы слышали о коронавирусе? Вся Европа уже так заселяется, вы отстали от жизни… ой! – Таня схватилась за голову.
— А он не подумал, что мы ему отзыв напишем не самый лучший? – вклинилась я.

Так вот, дорогие мои читатели, против дистанционного заселения мы в итоге ничего не имеем – остались и довольны. Но к хамству хостела «Респект» наши претензии никуда не делись. Будьте бдительны. Бронь на «островке», все координаты достоверны.
— Меня аж трясет, может я зря так, конечно… успокой меня!
Да понятно, затрясет, когда на тебя наорали за твои же деньги. Но мы слишком устали от пробежки с рюкзаками, чтобы на ночь глядя искать другой отель и бронировать его. Я подняла глаза к потолку и увидела голгофки.
— Глянь-ка, освящали комнату, — меня это порадовало, — знаю, чем тебя успокоить.
Я достала из кошелька икону, которой мама благословила меня в дорогу – образ Богоматери «Аз есмь с вами и никтоже на вы». Поставила ее на подоконник – помолимся и успокоимся. Так мы и остались.
Выпотрошили рюкзаки на диван и пошли за успокоительным в магазин «Дионис». Долго залипали над бутылками с надписью «Бульбашь» – да, с мягким знаком. Решила купить прикола ради для своих. Бальзамы разные, много такого, чего нет у нас. Остановились на пьяной вишне, но покупку отложили – лень таскать бутыль, надо купить сначала продуктов. Потом за бутылкой вернулась одна Таня, а я заняла очередь у кассы. Дома оказалось, что взяла она хмельную вишню вместо пьяной и крепостью та была сорок градусов. Деранула как коньяк, разбавить нечем. С водой из-под крана – мерзость, но делать нечего. Завтра купим пепси.
Сквозь сон мы слышали, как уезжали наши соседки – они грозились это сделать в семь утра. Двери тут громкие, да и соблюдать тишину кажется, никто не старается. Несмотря ни на что спали мы долго и крепко после хмельной вишни и легкого стресса. Впрочем, на то оно и путешествие, что всего предугадать невозможно и не все в нем идет как по маслу.

Музей ВОВ
Когда мне хотелось путешествовать, но не было возможности, я отправляла в поездки своих героев. Есть у меня повесть под название «Фантомная боль» и достопримечательности Минска подсказала мне она. При написании я изучала маршруты, отели, рестораны, впечатления. Сейчас есть возможность и видео посмотреть хоть с экскурсиями, хоть от любителей, но передачи вроде «Орел и решка» или «Мир наизнанку» меня не особо пленили. Скорее постфактум – сама увижу, а потом посмотрю и поностальгирую, попрыгаю на стуле: а, вот тут я была!
Именно благодаря написанию «Фантомной боли» я узнала, что в Минске есть музей истории Великой Отечественной Войны и разумеется, мне захотелось там побывать. Хоть музей и основан в 1944 году, о нем не знал и мой папа. Меж тем по масштабам и технологиям это как наш музей оружия. Находится он на проспекте Победителей и занимает четыре этажа в огромном куполообразном здании. На куполе красуется красное знамя с серпом и молотом, а у входа – флаг Беларуси.
Сказать, что впечатления мощные – значит, ничего не сказать. Экскурсию надо было бронировать заранее, поэтому нам ничего не досталось – все гиды разобраны, к тому же суббота. Я то и дело приклеивалась к какой-то группе, а Таня читала все сама. Почему-то никогда не задумывалась, какого цвета фашистские самолеты – мы привыкли видеть их в черно-белых фильмах. Даже такие небольшие, висящие под потолком они наводят ужас. Танки – наши и не наши, реальные, вытащенные из болота. Памятники героев, в том числе и генерала Маргелова (я живу на улице его имени). Потом зал городов-героев, и тут я уже не выдержала. Надо было платочками запасаться, как я не додумалась! Блокадный Ленинград и особенно кусочек хлеба пополам с травой, который выдавали на сутки человеку, потряс до глубины души. В такие моменты особенно остро понимаешь, какое чудо, что ты вообще на свет появился. Одна бабушка могла двести раз умереть за девятьсот дней блокады. Другая жила на оккупированной территории, под Могилевом, еще девчонкой. Слава Богу, выжила, и в Германию не увезли! А ведь 9200 сожженных деревень по всей Беларуси, 186 – вместе с жителями, больше 260 концлагерей, свыше двух миллионов погибших. Каждый третий белорус.

— Как это можно прощать? – мы с Таней долго стояли перед картой Беларуси, истыканной значками с местоположением лагерей смерти.
Вопрос риторический. Ответ у меня вряд ли появится.
Газеты тех лет, листовки, воззвания, объявления. На немецком, белорусском, иногда польском языках. Понять можно, смысл краток: будьте паиньками и выживете. Так откуда два миллиона погибших?
Папа спрашивал свою бабушку, сильно их немцы щемили.
— Нет, не особо, — отвечала та, — партизаны прибегали, всю еду забирали, а эти, так, не особо.
Какое же это чудо, что «не особо»…
До подкупольного зала – зала победы, я уже еле доплелась. Мы провели в музее пять часов вместо запланированных трех – хотели еще куда-то успеть. Но покупать трусы в «Милавице» после такого кажется кощунством. В самом светлом и торжественном зале стены украшают золотом имена героев. Больше двух миллионов поименно названных защитников нашей Родины.
Конечно, пообедав и дождавшись, когда кончится дождь, мы погуляли по торговому центру, который утомил своим шумом и пестротой. В Бресте я видела крайне мало исколотых тел, нереального цвета волос, редко слышала мат. В Минске этого «добра» больше, но по сравнению с Тулой – тоже немного. Все-таки столица, ожидаемо. Мы-то думали, тут Советский Союз задержался, ан нет: и казино есть, и Бентли, и даже Тесла! Но бескрайние поля не затыкали высотками и даже в жилищных комплексах дома не такие унылые и однотипные. Тут все с душой, любовью и творчеством: кусты подстрижены в виде шапочек, ступеньки покрашены как рушнички, во всем что-то личное и теплое, человеческое.

Монастырь
День воскресный мы решили провести, как и подобает христианам – на литургии. К тому же, это день памяти царственных страстотерпцев. В Свято-Елисаветинском монастыре я давно хотела побывать. Он знаменит своей косметическо-лекарственной продукцией, которую привозят к нам ежегодно на православную ярмарку великим постом, и матушкой Иулианией (Денисовой), о которой я лет десять назад смотрела фильм «Инокиня». С большим удивлением и горечью узнала, уже по приезде домой, что матушка покинула монастырь из-за конфликта с его наместником. Всякое в жизни бывает. Но тогда, в день памяти царской семьи, я была уверена, что слышу именно ее хор. Оказывается, ребята ушли с ней, они не монашествующие.

Почитали на сайте, что первая литургия будет в семь утра, вторая – в 9. Разумеется, мы приехали на вторую, но рано – вызвали такси, а ехать минут десять. Погуляли по территории, зашли на выставку посвященную страстотерпцем, но досмотреть ее не успели – пора в храм. Литургия, акафист, крестный ход и молебен с водосвятием длились четыре часа. Как ни странно, я даже не устала, хотя не выспалась, и с утра меня водило из стороны в сторону. Как-то незаметно прошла эта длиннющая служба, во время которой я ни разу не присела. Народу было столько, что причащали из трех чаш. Много я поездила, но такого не видела. Сам этот храм освящен в честь царственных страстотерпцев и как мы позже заметили, в Беларуси их очень почитают. У нас не в каждом храме найдешь их икону, а здесь – кажется, везде есть.
Таня поинтересовалась, сколько насельниц в монастыре. Около 200 человек.
Присели мы только, добравшись до кафе «Старая мельница» и отстояв очередь. Около часа ушло на трапезу, а потом мы ходили по всем лавкам и храмам. В итоге, второй минский день прошел в монастыре. Что касается хора, он действительно прекрасен: никто не выбивается, не верещит высокими женскими голосами, хотя мужских я там не услышала вовсе. Песнопения просты, но ни одного знакомого. Все для меня новые, при этом никакой вычурности и финтифлюшек. Молитвенно, просто и чисто. Настоящее монастырское пение. Слажали, наверное, только раз за всю огромную службу.
Везти кучи подарков и сувениров мне уже не хочется. Раньше набирала всем родным и друзьям, а потом поняла, что путешествие дорого только мне, в монастырях же лучше заказывать требы. Увы, они здесь не дешевые.

Домой приехали около семи. Как добраться на автобусе, нас консультировала матушка Наталья, трудящаяся в лавке с монастырскими лекарствами и косметикой. Лет десять она ездила на выставки, а потом перестала. Она даже план нарисовала, где нам выйти и куда свернуть, но мы все равно пошли своей дорогой. Зато в автобусе катались бесплатно – зайти можно в любую дверь, контроллера нет, а водителю все равно. Еще мне понравилось, что в автобусе звучало не только название следующей остановки (или по-белорусски «наступны прыпынак»), но и сведения о человеке, в честь которого названа эта остановка или улица. Едешь и образовываешься, а то живешь, допустим, на улице Макаренко, и не знаешь, кто сей и чем выдатны.
Одевшись потеплее (да, погода не улучшилась, спасибо, что без дождя), мы отправились гулять по окрестностям. Набрели на лавку с авторской керамикой – все красиво, занятно, но купить почему-то не тянет. Сувениры уже закрыты, до храма не дошли, отвлекшись на уличных музыкантов в потаенных улочках с западной архитектурой. Три пацана, два с гитарами и один за барабанной установкой, исполняли чужие песни: «Я свободен», «Зомби», «Токсити» и что-то еще нам неведомое. Пока не примерзли к лавке, слушали, а потом пошли на другой зов. На площади перед театром пела полненькая девочка и танцевала потоньше, в желтых штанах. Услада взору длилась недолго – появился парень с гитарой и начал дергать три струны в одинаковой последовательности, не меняя ритма. Лохматый, я знаю, что ты виртуоз, но не пей кровь…

Мы не очень понимали, зачем едем в Могилев, да и уже по традиции, сниматься с места неохота. Из Бреста уезжать не хотелось, теперь из Минска. Благо, поезд у нас полчетвертого, а из хостела не выселяли, поэтому ужинали мы до полвторого ночи голубцами, белорусским сыром и бутылочкой белого полусухого. Хмельную вишню кое-как допили, перешли на облегченку. Эти неторопливые кухонные разговоры – едва ли не лучшая и уж точно атмосферная часть любого путешествия. Дома вечно поджимает время – то спать пора, то автобусы не ходят, то такси не дозовешься. А тут – о, полвторого, не пора ли спать? Пожалуй, да. Полвосьмого у Тани прозвонил будильник, заведенный на монастырь, но мы его проигнорировали. Опять слышали сборы соседей, хлопанье дверей, воду, микроволновку… ну и ладно. Продрыхнуть до десяти это нам не помешало.
Собравшись, мы отправились позавтракать в приятнейшее кафе с безликим названием «Пункт питания». Ели там пельмешки позавчера и остались очень довольны и пельмешками, и хозяйкой, и даже сбором паззлов, которые сложены на полке дабы занять детей, но и нас они увлекли. Высыпав на стол геометрические фигуры, мы никак не могли собрать их обратно.

— А я смотрю, вы так мило играете, и счетом вас не беспокою, — сказала в прошлый раз хозяйка.
В этот раз сели там же и обнаружили, что все собрано.
— У вас специальный человек для этого есть? – поинтересовалась я.
— Нет, к нам ходит семья, у них мальчик лет семи. Он за три минуты все собирает.
Почувствуй себя крутым…
Таня снова высыпала деревянные треугольники и квадратики на стол, но в этот раз я хоть успела подольше посмотреть на картинку. Собрала с горем пополам.
Подкрепившись, мы пошли в близлежащие храмы. Главным оказался кафедральный Свято-Духов собор. Вот где довелось нам пожить, правда мужик этот вредный из хостела сказал – самый центр! Все в шаговой доступности. Увы, о белорусских святых я совсем ничего не знаю. Приеду домой и почитаю о Валентине Минской (на центральном аналое лежит ее икона), о Софии Слуцкой, чьи мощи почивают в этом соборе, Евфросинии Полоцкой, святителе Георгии. Надо полагать, история с верой сложная в этих краях: брест-литовская уния, Польша рядом, костелов куча. Но должны быть и свои святые, свои чудеса. Об одном таком даже написано под чудотворной иконой Богоматери, но читать очень тяжело – на полотне витиеватым шрифтом. По преданию этот образ принадлежит авторству евангелиста Луки, явился на реке Свислочь в 1500 году. Татары сожгли город, но икона осталась нетронутой. В благодарность за чудотворения и помощь заступнице усердной, икона вся увешана нательными крестиками, колечками, цепочками и проч.

Напоследок зашли в сувенирную лавку на «нашей» улице, и там залипнуть можно надолго. Она как музей. Столько интересных штучек из керамики, стекла, соломы, тканей, кожи, не говоря уж об открытках и магнитиках, белорусском льне и картинах! Наверное, час там провели. Потом сломя голову побежали домой. Наши рюкзаки уже стояли в общей прихожей, комната убрана, но ключи-то у нас, и будь мы вреднее, утопили бы их в Свислочи. Но мы добрые и отходчивые, кинули в ящик, как положено.
Остались не оценёнными нами из-за нехватки времени музей музыки, во дворе которого мы сфотографировались у рояля в цветах, и музей творчества поэта Максима Богдановича, чьей фамилией названа «наша» улица. Зато досконально рассмотрели «диковинку» — автомобиль Тесла, припаркованный возле дома свадебной моды.
На вокзал ехали на такси – шиканем напоследок! Рюкзаки легче не становятся, а в Могилеве тащить их придется на себе минут сорок.

Могилев
Дорога из Минска в Могилев заняла три часа и за это время я дочитала небольшую книгу. Поскольку Интернета у нас не было, Таня распечатала карты, как добираться до места жительства. Последней не оказалось.
— Наверно я ее выкинула вместо той, что вела в «Респект».
Что ж, язык до Киева доведет. Хотя туда сейчас ни к чему.
На счет последнего пристанища мы беспокоились больше всего. Гостиницы в Могилеве, конечно есть, но они либо дорогие, либо очень далеко от вокзала. Решили на свой страх и риск забронить однушку на ночь. Шли по широкой и шумной Первомайской и отмечали, как город похож на Тулу. Будто идешь по нашей Первомайке или со Стадиона на Первомайку. А вот и Ликерка! Или похожее на политех здание. Ближе к вечеру я вспомнила, что наши города – побратимы. На следующий день мы обнаружили скверик «Тульский дворик» с самоваром и чашкой – видимо, подарок из Тулы.
Слава Богу, встретил нас Евгений, а то может и тут «идите по стрелкам, мсье Кемкампуа!» Квартира сияла чистотой и новеньким стильным ремонтом. Помнится, в своих покоях мне хотелось яркости, и когда мы с папой ездили по строительным магазинам, он заглядывался на все серое и бежевое, а я возмущалась: не хочу жить в пещере Флинтстоунов! Однако в готовых интерьерах коричневые тона смотрелись благородно и даже изыскано. Паркет, деревянная мебель на кухне, диваны и шторы – все не раздражало глаз.
Однако мы здесь только на одну ночь. В шесть вечера заселяются новые постояльцы, а значит, нам надо съехать на два часа раньше. Наверное, уборку делает клинер. Поезд в Тулу у нас в 21:55. Что ж, сдадим вещи в камеру хранения и будем гулять. В «Мелавицу» так и не зашли, «Белвест» на очереди…
Бросив сумки, мы пошли осматриваться и затариваться к ужину. По пути неизвестно куда зашли в алкогольный магазин «Аметиста», купить что-то прикольное в подарок своим, но «Бульбаша» не нашли. Я взяла какую-то белорусскую водку на аппетитном хрене и вино из крыжовника. Страшно представить, как я попру свой рюкзак. Уже подумываю о покупке чего-то на колесиках – очень уж задалбывает таскаться с двенадцатикилограммовым коробом на спине. Таким он был при взвешивании в Лондон, сейчас по моим ощущениям, прибавил в массе.

В общем, ничем кроме покупки очередной шаурмы наша прогулка не примечательна, и вернувшись домой, мы распили бутылочку вина из крыжовника, после чего я решила купить завтра такую же – в подарок. Как славно, посидеть на уютной кухоньке и поужинать из нормальной посуды, а не раскидав по столу пластиковые вилки и целлофановые пакеты! Да, оказывается, для меня это важно.
Все бы хорошо в этой квартире, кроме шума. Окна выходят прямо на Первомайскую, а она в шесть полос, шире, чем наш проспект Ленина. Такое чувство, что спишь на дороге. Окно в комнате мы закрыли, но кухонное оставили открытым, чтоб воздух в квартире был. Благо, спать нам этот шум не помешал – так, сквозь сон подумаешь: а точно у нас окно закрыто? Но вставать и проверять, конечно, лень.
Свято-Никольский монастырь – не единственное, что можно посмотреть в Могилеве, но мы были больше озабочены бронями и билетами, чем достопримечательностями, так что внесли в свою программу только его. Искали его тоже с приключениями, вел нас Танин гугл, почему-то сработавший даже без Интернета. Вел странно, но верно. Аж через стройку – ограждений никаких, иди по песку, никто слова не сказал. Как в детстве!

Свято-Никольский монастырь

Монастырь маленький, всего десять насельниц. И опять повсюду иконы царской семьи, один предел освящен в их честь. Много мощей, среди которых запомнила я только Исаака Сирина и Иоанна Дамаскина. Пришли мы не на службу, и не так чтобы полдня там провести – просто зашли в храмы, погуляли по невероятно ухоженному саду.
— Евгений написал, что заселяются к нему уже полчетвертого, так что в два ждет нас, — сказала еще утром Таня.
В принципе особой погоды нам этот час не сделает. После монастыря мы успели позавтракать пиццей, зайти в магазины, в которые хотели, включая «Аметисту». Бутылки надо упаковать в рюкзак, а тряпки можно и в другие пакеты затолкать.
— Ничего, будем отдыхать по дороге, — рассудила Таня, — как раз к девяти вечера и дотащим.

Рюкзаки и впрямь стали неподъемными и до вокзала мы сделали три привала на лавочках. Хоть бы с камерой хранения разобраться, а то аж тошно при мысли, что с этой поклажей весь день таскаться!
Камера хранения устроила нам нервоз: половина ячеек не работало, принимала она только белорусскую наличку, которую мы добросовестно потратили, а нужен-то всего рубль тридцать! Это наш полтинник бежать менять?
— А у вас не найдется?- спросила Таня у сидевших неподалёку ребят.
У них нашлось, причем совершенно безвозмездно. Мы им и русские предлагали, и переводом вернуть, но белокурая девушка только отмахивалась.

К сведению дорогих читателей, монеты в щелку бросать надо быстро – написано, с интервалом две-три секунды. Таня замешкалась, и камера сожрала чужой рубль, так и не открыв ячейку.
— Все-таки придется менять!

Поменяв, доверила кидать мне. Я скормила стрессовому механизму все монеты с положенным интервалом, и нам открылась просторная ячейка. Только мы начали запихивать туда рюкзаки, как появился парень, которому тоже приспичило разбираться с камерой и он обратился к нам за помощью, как к тертым калачихам.
— У меня поезд отходит, надо побыстрее!
Молодой человек, не суетите нас, самим бы разобраться. Так, надо еще талон схоронить понадежнее, чтобы потом штрих-код отсканить. Перед этим решили его сфоткать на оба телефона, но парень нас задергал: деньги у него есть только бумажные. Кое-как наскребли монет, да видать, не сказали ему, чтоб быстрее скармливал – тоже без рубля остался.

— Ну, когда мне бежать разменивать, у меня поезд вот-вот уйдет!
Интересно, а вещи ему зачем в камеру прятать? – подумала я. Оказывается, он собирается их через четыре дня забрать, у него сложный маршрут.
Вторая попытка. Наскребли еще монет, доверили мне кормить машину. Удачно! Но Таня на последней выплёвываемой автоматом монете всё же приложила по нему кулачком, и он смирился и принял.
— Ну ладно, теперь открыть бы эту хрень! Надо прийти пораньше…
За два часа до отъезда! Мало ли что, куда бежать, на каком складе потом искать свои вещи?
Итак, времени около 16:00, идем гулять.
— Слушай, а мы ж на Днепр не сходили, — вспомнила я, когда мы стояли на каком-то переходе, не успев далеко уйти от «чыгуначнага вакзала».
— Точно, — Таня обратилась к какой-то тетке, спросила, как найти Днепр.
— Вам надо сесть на второй или четвертый троллейбус, доехать до Орджоникидзе и там пройти через парк. Всего четыре остановки.
Оказалось, нужно ехать в обратном направлении, откуда мы тащили в гору рюкзаки. Так смешно и обидно – ехать налегке! Однако ехать пришлось далеко, хотя мы готовы были выпрыгнуть на второй остановке – в троллейбусе был котроллер, а безналичного расчета не предусмотрено. Налички же у нас не было, как я уже сказала. Камера хранения прожорливая!

Котроллер попалась добрая – позволила доехать до парка. Оный занимал просторы невиданные. Мы глядели на него сверху, но даже намека на воду не видели.
— Кир, а в каких количествах тут Днепр, тебе папа не сказал? Может, там ручеек едва различимый?
Нет, про количество мне ничего не сказали. Пришлось спрашивать у местных – где же Днепр? То ли парк такой огромный, то ли мы слепые, то ли количество воды и впрямь невнушительное, но, кажется, еще битый час мы искали великую реку. Нашли. Пустынный пляж с грубо сколоченными шезлонгами, срубами раздевалок и советскими «грибочками». На шезлонге даже загорала героическая женщина. Вроде погода была в кои-то веки теплая, солнечная, но как только мы до воды добрались – опять налетели тучи и подул холодный ветер. Мы уже заметили типичный белорусский стиль одежды у парней: шорты и толстовка. Действительно, куртку надевать-снимать надоест, а ноги голые вроде не мерзнут.

Я так мечтала – ноги в воду окунуть. Несмотря на удобную обувь, ноги у меня намялись в неожиданных местах. После энного километра становилось очень тяжело идти. Вот тебе и кроссовки, и кеды! Вода, однако ж, холодная. Купальник я в поездку брала, но он остался в камере хранения, так как вовремя я вспомнила про Днепр. Не уверена, что решилась бы проплыть в такой студеной водице, даже если бы было во что переодеться. Но хоть ноги помочить – уже отрада. Размечталась на травке поваляться под солнышком, а получилось – на досках шезлонга и под тучами и ветром. Река в черте города – тоже не предел мечтаний, как пруд в нашем центральном парке. И все равно здорово!

Могли бы полежать и подольше, но замерзли, да и аппетит разгулялся. Поехали обратно на вокзал. И как назло – опять котроллер! На этот раз – непреклонный мужчина. Оштрафуют, выйдете на следующей. Что ж, мы уже приготовились, авось еще куда-нибудь сядем и доедем таким образом. Но есть на свете добрые люди и порой кажется, что все они — в Беларуси.
— Парень за вас заплатит, стойте, — подошел к нам котроллер.
Парню лет сорок, видимо, небольшие для него деньги, пожалел двух чужестранок. Мы сели на освободившиеся места и благополучно доехали до вокзала.

Гулять в том районе скучно – ни людей, ни достопримечательностей, будто окунулся в поселковое советское детство. Пошли ужинать в кафе-бар «Артемида». Цены обычные, хоть и рядом с вокзалом, а порции огромные. Точно до утра доживем.

Тульский подарок Могилеву :)

Камера хранения не капризничала, открылась по штрих-коду. Довольные, мы выскребли свои рюкзаки и сели в зале ожидания пониженной комфортности, читать до отправления. Вот собственно и все, завтра будем дома. С одной стороны, неохота, а с другой – хорошо бы растянуться на полке и расслабиться. Видимо, прилично за этот день набегались, чувствую себя уставшей. Уже в 22:30 я залезла на верхнюю полку и отрубилась. Не помешало даже ограждение железное, чтоб ноги не свешивала в проход – все для человека выше 170 см! как в спичечный коробок протискиваешься, головой бы еще не треснуться. Грозились нас разбудить в Смоленске в 0:42, проверкой документов. Было дело, но до нас проверка не дошла. Провалилась я аж до полшестого. Уж и Москва не за горами...

Фото (кроме случайных прохожих) и правки — by Таня Лазарева.