История денежной системы России рассматривается ниже в аспекте основных стадий эволюционного развития институтов денег и государства. Под эволюцией понимаются процессы совершенствования, трансформации или обновления денежной системы. История денег наряду с эволюционными процессами включает в себя и противоположные по содержанию процессы деградации или ослабления этой системы.

Принципиальное отличие русской денежной системы от систем ведущих западных держав обусловливалось тем, что рубль изначально служил инструментом собирания земель в единое государство, а не колонизации территорий других государств.

 Образование единого русского государства тесно связано с соединением великокняжеской и денежной власти. Киевская Русь имела свою чеканку монет и в то же время широко использовала монеты других государственных образований того времени. Первое предопределяло силу, а второе слабость великого князя. После того, как удельные русские княжества стали улусами Золотой орды, чеканка монет владельцу ярлыка на великое княжение была запрещена. У Новгорода Великого, остававшегося свободной вечевой республикой, гипотетически вроде бы был шанс получить экономическое преимущество над княжествами, находящимися под монгольским игом. Почему же этот шанс не был использован? Основной причиной данного исторического феномена было то, что Новгород не стал центром эмиссии рубля (если бы такое случилось, то были бы не рубли, а гривны и куны). Новгородцы вели большую для того времени торговлю с Западом. Экспорт сырьевых товаров на Запад был существенно больше импорта. Активное сальдо внешней торговли покрывалось ганзейской монетой. Новгородцы прониклись идеей о передовой ганзейской денежной системе и с 1410 г. перешли на немецкие марки и пфенниги, а точнее сделали их главной валютой, что привело к глубокому кризису.

Использование денег для решения политических и геополитических задач привело к тому, что они, наряду с выполнением многообразных экономических функций, стали инструментом идеологии и идеологической борьбы. В этом качестве деньги постепенно получили статус государственной идеи, то есть доверие общества к национальной валюте стало равнозначно доверию к власти. Дискредитация национальной валюты, подрыв доверия к (86) ней, пропаганда «преимуществ» применения зарубежных денег использовались в качестве элементов идеологической борьбы. Но деньги всегда служат национальной идее страны, осуществляющей их эмиссию.

Отказ Новгорода от идеи создать свою денежную систему закономерно привел к потере им статуса Великого; вечевая республика быстро перешла в разряд заурядной периферийной территории. Включение Новгорода Великого в состав Ганзейского союза осуществлялось, на основе как будто равноправных договоров, но фактически Новгород получил статус фактории цивилизованной Ганзы. Самостоятельный выход на западный рынок для новгородских купцов был закрыт, в денежных расчетах получалось так, что вся прибыль от вывоза сырьевых товаров из новгородских факторий оставалась у Ганзы. Народники в XIX в. упрекали царское самодержавие в том, что оно задушило вечевую демократию. Однако факты говорят о другом: вечевая республика задохнулась в железных монетарных объятиях западной торговой демократии еще до того, как в России сложилось самодержавие.

В тот период, когда Новгород потрясал кризис, связанный с «пфеннигизацией» денежного обращения, Москва уже начала реализовывать денежную реформу, подчиненную великой идее – сделать рубль деньгами независимого от Золотой Орды государства. Московский великий князь стал по-настоящему великим после того, как Москва возобновила чеканку своих монет и превратилась в денежный центр русского мира. При собирании земель Московским государством применялись, конечно, и военные методы, но главным оружием, а точнее инструментом строительства Российской империи стал рубль.

Московское, а затем Российское государство допускало хождение на своей территории западной монеты. Особенно широкое распространение получили «ефимки» (иоахимсталеры). Но зарубежная монета никогда не допускалась в качестве ведущей, а с 1649 г. право покупки иностранной монеты принадлежало только казне. Российское государство формировалось на основе внутреннего рынка и соответственно на базе русского рубля. Во внешней торговле России изначально главным направлением было восточное (включая юго-восточное). Сальдо восточной торговли, в отличии от западной, не было активным. Но торговля с Востоком для России всегда была в стратегическом плане несопоставимо эффективнее, чем с Западом. Россия продавала на Восток изделия своей промышленности и покупала товары массового спроса и полезные материалы для промышленности. Восточная торговля в отличие от западной не наносила ущерба денежной независимости России. Все это и предопределило направления развития национальной денежной системы.

При Петре I Россия совершила прорыв в Западную Европу и, казалось бы, у Запада появился шанс заключить ее в свои монетарные объятия по той же схеме, как было в свое время с Новгородом Великим. Подобные планы не только существовали, они частично осуществлялись при жизни Петра и особенно после его смерти. Россия не повторила судьбу Новгорода Великого в силу ряда причин. К их числу относится сильная самодержавная власть, без которой Россия могла пойти по пути Индии, превращенной с помощью фунта стерлингов в колонию. Спасла Россию от “объятий” Запада идея сильного централизованного государства с развитым внутренним рынком и с достаточно независимой денежной системой.

Во время своего путешествия по Западной Европе Петр I посетил монетный двор Англии, возглавлявшийся И. Ньютоном. Великий ученый в то время завершил перевод чеканки монет на более совершенную технологию, обеспечившую производство высококачественных монет. Эти монеты пользовались широким спросом в Европе и в других частях света. Фунт стерлингов начал вытеснять талер и завоевывать мир. Ньютон предложил Петру I услуги по чеканке для России английских монет. Но Петр I считал, что русские монеты должны возвеличивать русскую корону. Правительству Петра I и последующим российским властям XVIII в. удалось создать весьма совершенную денежную систему. Это были русские деньги, которые служили (87) интересам всех слоев русского государства, поэтому созданная тогда денежная система успешно выполняла позднее свои функции, несмотря на все трудности и проблемы.

Техническая эволюция русских денег пошла тем же путем, что и на Западе. От ручной чеканки монет переходили к машинной, от некачественных монет к более качественным. При металлическом денежном обращении Россия испытывала серьезные трудности из-за необходимости закупать медь и серебро на Западе. К середине XVIII в. удалось начать разработку отечественных месторождений цветных металлов. Острота проблемы с металлом для производства монет была снята. Но с развитием внутреннего рынка и с ведением войн России, как и Западу, стало не хватать металлических денег и был освоен выпуск бумажных.

Переход к ним – важный этап в эволюции денежной системы России. Бумажные деньги получили широкое распространение лишь в XVIII в., то есть намного позже, чем металлические. Первоначально они были в обращении на равных правах с металлическими, хотя население все еще отдавало предпочтение металлическим деньгам. Сложилось даже глубоко ошибочное мнение, что бумажные деньги являются чем-то вроде суррогата металлических. Золотые и серебрянные монеты ценились выше бумажных денег в силу того, что их количество было ограничено. Но с точки зрения удовлетворения потребностей в деньгах это было не преимуществом, а недостатком металлического денежного обращения.

Бумажные деньги получили распространение позже металлических по трем причинам. Во-первых, технология изготовления высококачественной бумаги появилась намного позже, чем развилось металлургическое производство. Во- вторых, размеры государств и масштабы торговли до XVIII в. были таковы, что не было потребности увеличивать денежную массу больше, чем позволяло металлическое обращение. В-третьих, использование бумажных денег для кредитных операций и для хранения денежных средств обусловливало необходимость организации достаточного числа банков, без которых можно было обойтись при использовании металлических денег.

Бумажные деньги впервые в России были выпушены в обращение в 1769 г. в виде ассигнаций. Как пишет А. И. Юхт, признаком технической невозможности обслуживать возросшее денежное обращение с помощью металлических денег стало непомерное увеличение удельного веса медных монет, которые вместо естественных для них разменных функций стали играть роль основного платежного средства. Осуществление платежей медными деньгами было крайне неудобно. Вес 100 руб. составлял свыше 6 пудов, а 1000 руб. – 62,5 пуда. Перевозка, скажем, платежей в казну требовала значительных расходов. Подготовка к выпуску бумажных денег велась еще при Петре III, который издал указ об учреждении Государственного банка и выпуске банковских билетов. Но этот указ не был выполнен. В 1768 г. началась успешная для России русско- турецкая война. Имевшихся в обороте металлических денег было недостаточно для оснащения армии, основания и строительства Одессы и Севастополя, постройки Черноморского флота, поселений в Новороссии и т. п. Все эти проблемы были успешно решены с помощью выпуска бумажных денег. Согласно правительственному манифесту (1768 г.) в Петербурге и Москве учреждались 2 банка для эмиссии и размена ассигнаций. В целях экономии серебряных денег ассигнации разменивались на медные монеты. В 1772 г., чтобы избежать скопления медных денег в столицах, были учреждены банковые конторы в губерниях. Ассигнации печатались на белой бумаге, имевшей водяные знаки и крупные надписи «Любовь к отечеству», «Действует к пользе оного», а также ряд мелких. Как видно из надписей, национальную идею бумажных денег при Екатерине II понимали правильно. Это предопределило тот факт, что «первый блин» с выпуском бумажных денег получился отнюдь не «комом». В 1775 г. в обращении находились уже ассигнации более чем на 20 млн. руб., из них военные расходы поглотили 13 млн., то есть превзошли в 4 с лишним (88) раза первоначально намеченную сумму [1] . Все ассигнации были обеспечены свободным разменом на медные деньги.

Критики бумажной денежной системы, созданной при Екатерине II, обычно смешивают два периода ее функционирования – первые 20 лет и последующие годы, начиная с манифеста 1786 года. Начальные 17 лет использования ассигнаций в России можно признать успешными для института бумажных денег. Курс ассигнационного рубля по отношению к серебряному на Петербургской бирже с 1769 по 1786 г. снизился всего на 1 коп.: с 99 коп./руб. до 98 коп./руб. После издания манифеста 1786 г. к напечатанным до этого ассигнациям на сумму 46, 2 млн. руб. за один 1787 г. напечатали дополнительно ассигнаций на 53,4 млн. руб., что практически не сказалось на биржевом курсе ассигнаций по отношению к серебряному рублю, но в дальнейшем этот курс начал снижаться и в последний год правления Екатерины II (1796 г.) составил 79 коп./руб. Эмиссия бумажных денег при Екатерине II привела к увеличению денежной массы в ассигнациях с 2,6 млн. руб. до 157,7 млн. руб. (то есть в 60 раз), однако их рыночный курс в серебряной монете снизился лишь в 1,25 раза. Теоретически рассуждая, это доказывает, что на обесценивание бумажных денег в период их совместного обращения с металлическими монетами влияла не столько возможность размена бумажных денег на золотые и серебряные, сколько соответствие количества денег потребностям товарного обращения и инвестиций. Руководители финансов екатерининского времени обращали внимание на отсутствие прямой связи между объемом эмиссии бумажных денег и их курсом в серебре.

Говоря об успехах денежной политики правительства Екатерины II, мы далеки от мысли, что эта политика и соответствующие российские власти были в тот период идеальны. Они нигде и никогда не являлись такими. После первой русско-турецкой войны выпуск бумажных ассигнаций сократился в 4,5 раза, что было оправдано уменьшением потребности в деньгах. Но после 6 лет соблюдения умеренности в денежной эмиссии с 1782 г. начался новый период ускорения выпуска бумажных денег. На сей раз печатание ассигнаций было связано не только с хозяйственным освоением, заселением и укреплением южных территорий России и с расходами по армии и флоту. Все большую долю в расходной части бюджета стали занимать постоянно растущие затраты на содержание двора, бюрократического аппарата, а также выплаты по зарубежным займам.

Расходы на содержание двора при Екатерине II увеличились в 5,3 раза, аппарата управления в 5,8 раза, армии в 2,6 раза. За этими цифрами стоят разные социальные процессы. Увеличение расходов на армию свидетельствовало о продолжении выполнения дворянством своей функции, ради которой оно было наделено землей – то есть военной службы. Рост расходов на содержание двора и аппарата управления свидетельствовал о другом: после смерти Петра I двор и дворянство опережающими темпами увеличивали непроизводительные расходы. Крупные и средние землевладельцы тратили доходы от экспорта сельскохозяйственной продукции не на развитие сельского хозяйства или промышленности, а на импорт европейских товаров, оплату гувернеров, путешествия в Европу и т. п. При Екатерине II усилилось изъятие из сельского хозяйства. Большая часть крестьян в России не были крепостными. Бесправие крепостных мало чем отличалось от положения лично свободных рабочих в Англии и других западноевропейских странах. Российские крестьяне, в том числе и крепостные, активно участвовали в торговле и даже в предпринимательстве. Помещики не препятствовали своим крепостным зарабатывать деньги, поскольку не имело смысла отказываться от получения оброка в крупных суммах. Переходу на капиталистический путь ведения сельского хозяйства препятствовало отсутствие экономических условий для приумножения аграрного капитала.

Гипотетически капиталистический путь развития сельского хозяйства предполагает, что доходы от него не проедаются полностью, а накапливаются и вкладываются в технику, удобрения, скот и т. п. Феодальное присвоение (89) ренты сдерживало развитие России в той мере, в какой феодалы и двор проедали созданный продукт. Дворянство, двор и другие представители правящего слоя сформировали так называемое привилегированное потребление импортных изделий, то есть они тратили доходы от экспорта сельскохозяйственной продукции на поддержание рабочих мест в Европе. Павел I издал указ о введении протекционистских тарифов, но тем самым он еще больше восстановил против себя двор и аристократию. Трагедия этого царя состояла в том, что он не способен был выражать национальную идею, как это умели делать Петр I и Екатерина II. Об этом говорит даже такая деталь, как религиозный характер надписи на новых высококачественных монетах, выпуск которых впервые в России начался при Павле I: «не нам, не нам, а имени твоему». Перепутал Павел I религиозную идею с национальной! Не понимал он и того, что, дав указание убрать с монет портретное изображение Екатерины II, он подрывал авторитет власти. Высококачественные монеты Павла I впервые в истории России вошли в обращение в Западной Европе. Однако курс конвертируемого рубля по отношению к талеру был искусственно занижен, возникла опасность скупки русских монет с целью переплавки их в талеры с большим убытком для России. Поэтому от конвертации рубля отказались.

Взойдя на престол, Александр I сразу же издал манифест об отмене протекционистских запретов на вывоз товаров и таможенных тарифов, установленных Павлом I. Либерализм Александра I распространялся лишь на свободу для прозападного дворянства. Он облегчил условия вывоза из России, восстановил все привилегии дворянства, добавил к ним свободу выезда из страны, ослабление цензуры, открытие частных типографий. В итоге получилась некая гремучая смесь феодального паразитизма и демократических свобод (для дворянства!). Эта смесь будет проявлять свои гремучие свойства в течение всего XIX в. и начала XX века. При Александре I выпуск бумажных денег продолжал нарастать и в 1810г. за ассигнацию давали уже лишь 25 коп./руб. серебром. Кризис денежного обращения, начавшийся еще при Екатерине II, и сопровождавшийся инфляцией и отставанием в развитии промышленности и сельского хозяйства достиг высокой степени остроты. В этом были виноваты не бумажные деньги, как таковые, а та социальная и государственная политика, ради которой производился выпуск ассигнаций. Либеральная политика Александра I обусловила рост внешней торговли: объем русского экспорта с 29 млн. руб. в начале 90-х годов XVIII в. увеличился до 58 млн. руб. к 20-м годам XIX века [2].

Значительная часть доходов от возросшего экспорта транзитом через расходы по импорту в интересах правящего сословия откачивалась в Европу, гнет на податные слои общества возрастал, экономика и социальная сфера пребывали в застое. Приближенные ко двору сторонники либеральных реформ убеждали самодержца, что главное – переход к конституционной монархии. Можно, однако, утверждать, что дворянская конституция не решила бы никаких проблем. В частности, свобода, предоставляемая экспортерам и импортерам, лишь усугубляла основное экономическое и социальное противоречие: темпы роста расходов правящего сословия опережали темпы экономического роста.

Если деньги используются для целей далеких от национально-государственных интересов, то денежная система будет в расстройстве, ее преобразования не дадут ожидаемого эффекта. И напротив, если государство проводит политику, направленную на развитие хозяйства, просвещения и науки, то денежная система эволюционирует успешно. Подтверждением справедливости подобных суждений служат реформы денежной системы в период правления Николая I. После восстания декабристов царь глубоко разочаровался в либеральном дворянстве. Он нанес мощный удар по сословным привилегиям «высокородного» дворянства, подняв статус государственных служащих – чиновников. Были ограничены привилегии и стеснена свобода выезда за рубеж. Сокращение свобод и привилегий для дворянства в совокупности с (90) мерами по поддержке предпринимательства оказали благоприятное воздействие на развитие хозяйства России. Доходы от экспорта стали в меньшей степени проедаться, и у России появились средства для закупки машин за рубежом и для накопления некоторого собственного опыта в машиностроении. За короткий, по тому времени, срок – менее чем за 30 лет – Россия при Николае I перевела свою мануфактурную промышленность на машинное производство, то есть совершила первую промышленную революцию. В отличие от петровских реформ правительство Николая I не ставило страну «на дыбы», у государства хватало средств и для развития хозяйства, и для ведения войн с Турцией. Конечно, не все было идеально – отсутствие собственного машиностроения привело к техническому превосходству западных стран, подтвердившемуся в ходе Крымской войны, но в целом страной был сделан важный шаг вперед.

Министром финансов при Николае I был сторонник протекционизма граф Е. Ф. Канкрин, сменивший на этом посту активного проводника либеральной фритредерской политики Д. А. Гурьева. Между введением протекционистских тарифов и денежным обращением существует прямая связь. Когда по предложению известного в Европе теоретика и практика русского протекционизма Н. С. Мордвинова в 1810 г. ввели запретительный тариф на ввоз товаров по импорту, курс российского ассигнационного рубля в шиллингах поднялся с 6,7 в 1811 г. до 11,12 шил в 1812 году [3]. К противоположным результатам привела отмена протекционистского тарифа и замена его на фритредерский в 1816 году. Последовало обесценение русских денег, что привело к разорению промышленности, работающей на внутренний рынок. Ассигнации резко обесценивались. Это было выгодно феодалам, но мешало развитию промышленности и укреплению внутреннего рынка.

Российские феодалы, включая и придворную камарилью, как уже говорилось, были ориентированы на европейский рынок. Это следует учитывать при рассмотрении действий министра финансов Канкрина. В отстаивании интересов внутреннего рынка он выигрывал войну с фритредерами, не идя на открытый бой и прямую атаку против либерализма. Канкрин добивался укрепления денежно-кредитной системы, проводя последовательную политику с помощью финансовых маневров. В частности, им были решены проблемы перехода к бездефицитному бюджету и устойчивому денежному обращению. При этом он зафиксировал курс обесценивающихся ассигнаций и не допустил его дальнейшего падения, отказавшись от «лобовой» атаки на ассигнации в виде их полной замены казначейскими билетами.

Для поднятия престижа бумажных денег в 1831 г. были выпущены на относительно небольшую сумму разменные на золото и серебро казначейские билеты, обеспеченные гарантией государства на безусловное погашение. Альтернативный либеральный метод укрепления курса бумажных денег состоял в сокращении количества денег в ассигнациях с целью поднять их курс в серебре. Для Канкрина это было неприемлемо, поскольку привело бы к уменьшению денежной массы. Оставить обращение ассигнаций в прежнем виде тоже было нельзя, так как обесценение бумажных денег лишало денежную систему стабильности и устойчивости. Канкрин произвел финансовый маневр – он восстановил наряду с бумажными деньгами полноценное металлическое обращение.

В 1839 г. в России были учреждены депозитные кассы, выпускавшие депозитные билеты, обеспеченные серебром – рубль за рубль. Тем самым снималась острота проблемы устранения множественности курсов бумажных и металлических денег. По манифесту 1839 г. об устройстве денежной системы серебряный рубль в виде монет и разменных на монеты кредитных билетов объявлялся главной законной денежной единицей, а обесцененный ранее ассигнационный рубль оставался в обращении в качестве второстепенного знака по установленному государством фиксированному курсу к серебряному рублю. С точки зрения эволюции денег это означало начало трансформации ассигнационных бумажных денег в кредитные. (91)

Завершилась денежная реформа в 1843 г. началом изъятия ассигнаций из обращения и заменой их на кредитные билеты, размениваемые на серебряные и золотые монеты по предъявлению. Высокий класс финансовых маневров Канкрина подтверждается тем фактом, что кредитные билеты ходили наравне с монетами и поступление золота в обмен на кредитные билеты преобладало над требованиями обмена бумажных денег на золотые монеты. Почему главной монетной единицей Канкрин избрал серебро, а не золото? По экономической логике, серебряных монет всегда больше, чем золотых и они дешевле золотых, но дороже медных. По-видимому, такой специалист, как Канкрин, проводил оценочные расчеты потребности в серебряных монетах. Его расчеты оказались правильными. Бумажные деньги являются кредитными лишь в том случае, если их курс по отношению к ходящим наравне с ними серебряными монетами обеспечен на уровне рубль к рублю. При Канкрине удалось сделать бумажный рубль кредитным, но после его смерти (1845 г.) ситуация изменилась. Последующие министры финансов уже не могли противостоять тем внутренним и внешним силам, которые выигрывали при обесценении рубля. Уже через 2 года после смерти Канкрина количество бумажных денег увеличилось в 1,6 раза [4].

После Крымской войны размен кредитных билетов на золото и серебро прекратился. Начался новый этап бумажно-денежной и ценовой инфляции. Сам по себе отказ от размена бумажных денег на золото и серебро не угрожал экономической безопасности России. Об этом свидетельствует практика XIX века. Одновременно с началом правления Александра II в США буржуазное правительство для покрытия расходов по ведению гражданской войны и для устранения ее последствий выпустило 4 млрд. неразменных долларов [5]. Эта огромная сумма нисколько не повредила США. Напротив, там развернулось бурное строительство, создавались импортозамещающие производства, прокладывались железнодорожные пути и т. п. Все это делалось без социальных жертв и потрясений. Такое успешное использование неразменных бумажных долларов объясняется беспрецедентным усилением протекционизма. После того, как Юг ответил гражданской войной на жесткий протекционистский закон буржуазного правительства, с 1850 г. по 1860 г. США практически отказались от внешней торговли и провозгласили лозунг «внутренний рынок безграничен». США стали лидером мировой экономики, потому что денежный капитал там был доступен предпринимателям, работавшим на внутренний рынок.

Александр II осуществлял отмену крепостного права и проводил другие реформы на прямо противоположной основе, опираясь на займы, импорт и экспорт сырьевых товаров в Западную Европу, Отмена крепостного права не дала ничего близкого к результатам, полученным США после отмены рабства. И именно потому, что в России и в США проводились диаметрально противоположные кредитно-денежные политики!

Денежные реформы 1856 – 1861 годов осуществляли «молодые финансисты», придерживавшиеся крайних либеральных взглядов и ориентировавшиеся на фритредерскую политику – в интересах финансового капитала Запада. Входе реформ ставились цели: 1) избавиться от изобилия бумажных денег не путем сложных маневров “отсталого” Канкрина, а простым выводом их из обращения, то есть путем сокращения денежной массы; 2) перейти на конвертируемость рубля; 3) ликвидировать управление банками со стороны государства и перейти к системе коммерческих банков; 4) заменить прямую эмиссию денег государством займами и операциями с ценными бумагами в том числе на западных биржах. Сокращение рублевой денежной массы нанесло большой ущерб экономике России. Конвертируемость рубля ничего не дала и не могла дать для развития внутреннего рынка. Не в интересах России проводилась и банковская реформа 1856 – 1861 годов.

При Канкрине была создана достаточно стройная система контролируемых государством банков: Ассигнационный банк – эмиссия и размен денег; Коммерческий банк – торговые кредиты; Заемный банк – земельные  (92) кредиты; Приказы общественного призрения и сохранения казны – земельные кредиты, депозитарное обслуживание (типа Сбербанка) и т. п. С позиций «молодых финансистов» и стоящих за ними сил, главный порок огосударствленной банковской системы состоял в том, что она не допускала спекуляции денежными ресурсами. Вначале торговлю денежными ресурсами пытались ввести рыночным путем: выпустили в обращение процентные бумаги со ставкой в 5%, то есть выше, чем в старых банках. Для повышения привлекательности процентных бумаг организовали их обращение на зарубежных биржах. Владельцы денег в России не соблазнялись высокой ставкой и не покупали подозрительные процентные бумаги, предпочитая хранить сбережения в проверенных старых банках. «Молодые финансисты», издали директиву о снижении процентов по вкладам в старых банках до 2% годовых. Клиенты все равно отдавали предпочтение старым банкам. Тогда «молодые финансисты», проигнорировав рыночные принципы «честной конкуренции», административным путем ликвидировали старые банки. Вкладчиков примерно наказали «за предрассудки», их ограбили: при переводе депозитов и ценных бумаг в новый банк их конвертировали по 65 коп. за рубль. Как писал С. Шарапов: «поместный класс лишили оборотных средств (ликвидировав прежние кредитные учреждения), а затем сдали в эксплуатацию частным банкам» [6].

Создание коммерческих банков в России в сочетании со сжатием денежной массы при ликвидации «избыточных» ассигнаций обусловило дефицит денежных средств не только для ведения сельского хозяйства, но и для развития промышленности, работающей на внутренний рынок. Этот дефицит сохранялся до революций начала XX века и был одной из причин создания революционной ситуации. Обобщая исторический опыт, можно сказать: коммерциализация банковской системы никогда и нигде не была продвижением вперед в эволюции кредита. С коммерческой точки зрения, наиболее эффективна спекуляция денежными ресурсами. Далее по эффективности идет кредитование внешнеторговых операций, затем операций по внутренней торговле. Когда доходит очередь до инвестиций в промышленность или в сельское хозяйство, то у коммерческих банков «не остается» на это средств.

Созданная по реформе 1856 – 1861 годов кредитно-денежная система, ориентированная на импортные и спекулятивные операции, не имела средств для развертывания второй промышленной революции в России. Инвестиции в экономику России осуществлялись преимущественно за счет иностранных займов, носивших, как правило, связанный характер (кредитовались по сути западные компании). Банковская система все больше переходила в собственность западноевропейских финансовых акул.

В литературе существует мнение: «самодержавный строй в 1861 г. решился поделиться с обществом (тогда в лице прежде всего крестьянства) частью прав собственности», благодаря чему «он смог на десятилетия продлить свое существование». Когда же в начале XX века он «пожадничал» и решил выпустить пар из котла социальной напряженности через узкий клапан предоставления политических свобод, «он вымостил дорогу к собственной гибели, потеряв вначале власть, а затем и собственность» [7] . Но по реформе 1861 г. никто не делился и не думал делиться с крестьянами правами собственности. Напротив, раздел земель производился таким образом, что была создана конфликтная ситуация при обработке крестьянами имевшихся у них в пользовании наделов из-за вклинивания в них принадлежащих помещикам «отрезков». Самодержавие в процессе реформ 1856 – 1861 гг. поделилось не правами собственности, а денежной властью с коммерческими банками и с западными кредиторами. В ходе дальнейшей демократизации суда и печати Александр II поделился и частью политической власти, но в отличие от США, это было связано не с переходом к политическому господству сил, ориентированных на внутренний рынок, а напротив с усилением влияния прозападных кругов, враждебно настроенных и к самодержавию, и к развитию русского капитализма. (93)

Почему же все-таки после реформ 1856 – 1861 гг. самодержавие продлило свое существование на десятилетия? Ответ заключается в следующем: самодержавие сохранило политическую власть благодаря укреплению государственного управления и развитию внутреннего рынка при Александре III, который начал свое правление с удаления от власти высокородных покровителей коррупционеров и противников развития отечественной промышленности. Его правительство оказало поддержку силам, ратующим за строительство собственных современных заводов. Заслугой правительства Александра III является то, что благодаря проводимой им политике в России развернулось строительство металлургических, химических и машиностроительных заводов, составивших основу тяжелой промышленности страны. После 26 лет откладывания второй промышленной революции в России, она была проведена правительством Александра III. Государство усилило в тот период свою финансовую власть. В 1883 – 1884 гг. были приняты законы, поставившие коммерческие банки под контроль правительства. По указу царя снизили налоги на крестьян и установили подати на более имущие слои, в том числе и освобожденные прежде от податей. Для примера Александр III ввел налогообложение и на доходы от удельных имений, предназначенных для денежного содержания императорской фамилии.

Уже при жизни этого царя враждебная самодержавию прозападная часть финансовой власти готовилась взять реванш за временное усиление государственных финансов. Главным оружием борьбы с финансовой независимостью государств и с протекционистской политикой стало во второй половине XIX в. навязывание идеи золотого стандарта, то есть свободного размена бумажных денег на золотые монеты. Пропаганда золотого стандарта строилась на описании преимуществ этой системы: деньги становятся конвертируемыми на мировом рынке, на них можно беспрепятственно приобретать товары для импорта. При этом обычно не говорят об отрицательных сторонах узкой ориентации денежной системы на обслуживание внешней торговли. Во второй половине XIX в. развитие промышленности в передовых странах достигло таких масштабов, когда разменных на золото бумажных денег было недостаточно для обеспечения товарно-денежного обмена внутри страны. Поэтому все, без исключения, передовые страны имели большое количество бумажных денежных единиц, неразменных на золото, даже в тех случаях, когда законодательство предписывало иметь определенное количество бумажных денег, свободно обмениваемых на золотые монеты.

Реванш враждебной интересам России финансовой власти начинался с подготовки к сокращению денежной массы в России и с принятия мер по этому сокращению. Начиная с 1885 г. министры финансов России отвлекали денежные средства для накопления золотых монет в казне. Тем самым интересы внутреннего рынка приносились в жертву идее конвертации рубля.

В 1897 г. Николай II подписал манифест о введении в России золотого стандарта, представленный С. Ю. Витте и одним из постаревших “молодых финансистов”. Тем самым, образно говоря, царь подписал смертный приговор самодержавию. Золотой стандарт вводился в России на крайне невыгодных для страны условиях. Россия добровольно увеличивала вдвое свой внешний долг, взяв на себя обязательство платить долги не серебром, а в золоте. Удельный вес неразменных на золото рублей был на порядок меньше, чем доля неразменных бумажных денег в странах Запада. Добровольное сжатие денежной массы ориентировало денежную систему России на первоочередное обеспечение экспорта и импорта. Для промышленности и сельского хозяйства денег постоянно не хватало.

Чтобы решать проблемы инвестиций и государственных расходов, правительство резко увеличило займы за рубежом, которые охотно давались под золотое обеспечение. За весь XIX в. до 1897 г. в русскую промышленность было вложено 429 млн. руб. иностранных инвестиций, а с 1897 г. по 1901 г. – 1043 млн. руб. Благодаря иностранным инвестициям и займам промышленный подъем в России продлился лишь до 1900 года. Затем настала пора (94) «платить по счетам» за займы и иностранные инвестиции. В начале XX в. Россия ежегодно выплачивала европейским банкам 482 млн. руб. золотом, то есть почти половину суммы полученной от них за 1887 – 1901 годы. Чтобы платить по внешним займам, нужно было наращивать экспорт зерна и других сырьевых товаров. Если принять вывоз до принятия золотого стандарта за единицу, то в 1902 г. он увеличился в 1,4 раза, а в 1903 г. почти в 1,6 раза 8 . Гнет крестьян усиливался, их принуждали отдавать зерно для экспорта различными способами. В промышленности из-за нехватки денежных средств тоже была высока социальная напряженность. В конечном итоге в 1901 г. промышленный подъем сменился острым кризисом, перешедшим с 1903 г. в депрессию, продолжавшуюся до 1908-1909 годов.

Можно сказать, что революция 1905 года была спровоцирована политикой выкачивания зерна из России для уплаты внешних долгов и процентов по ним. Либеральная прослойка в феврале 1917 г. совершила революцию. Временное правительство развалило кредитно-денежную систему. Большевики сначала разрушили банковскую и денежную системы до конца, а затем создали заново национальную денежную систему. Благодаря этому во время нэпа промышленность и транспорт были восстановлены примерно за 6 лет.

(95)

Примечания

Амосов Александр Ильич – доктор экономических наук, Институт экономики РАН

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда.

1. Юхт А. И. Русские деньги от Петра Великого до Александра 1. М. 1994, с. 254 – 267.

2. Семенкова Т. Г., Семенкова. В. Денежные реформы России в XIX веке. СПб. 1992, с. 7, 8, 26.

3. Там же, с. 38.

4. Лебедев В. А. Граф Егор Францевич Канкрин. СПб. 1896, с. 12.

5. Нечволодов А. От разорения к достатку. СПб. 1906.

6. Шарапов С. Бумажный рубль (его теория и практика). СПб. 1895.

7. Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М. 1995, с. 275 – 276.

8. Нечволодов А. Указ. соч.

Владимир Петрович Мещерский родился 14 января 1839 г. в Санкт-Петербурге, а 4 февраля того же года младенца крестили в столичной Пантелеймоновской церкви. Восприемницей была родная бабка новорожденного – Екатерина Андреевна Карамзина (вдова знаменитого историографа) [1].

Род князей Мещерских уходит своими корнями в XIIIвек. Родоначальником Мещерских считается выходец из Большой Орды татарский князь Беклемиш (в крещении — Михаиле Бахметович), владевший Мещерским краем в начале XIV в. Древний и многочисленный, род Мещерских тем не менее не оставил на скрижалях русской истории заметного следа. Его представители ничем особо не отличались ни на полях сражений, ни на гражданской службе, ни на ниве изящных искусств. Пожалуй, наибольшую память по себе оставил «сын роскоши, прохлад и нег» А. И. Мещерский, и то лишь благодаря тому, что его смерть дала повод Гавриле Державину написать великолепное стихотворение «На смерть князя Мещерского».

Можно отметить также П. С. Мещерского (двоюродного деда Владимира), который в 1817-1833 гг. занимал пост оберпрокурора Св. Синода, однако долголетнее его прокурорство явилось, по отзывам современников, периодом полнейшего застоя в делах, что было, по-видимому, следствие фамильной черты Мещерских: склонности к «прохладам» и «неге».

 Подобное пристрастие, похоже, не миновало и отца В. П. Мещерского, отставного подполковника лейб-гвардии Гренадерского полка Петра Ивановича Мещерского (1802- 1876). Если верить воспоминаниям сына, то Петр Иванович воплотил в себе тот тип доброго патриархального помещика, благодетеля своих крепостных, который П. В. Гоголь пытался изобразить в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями». Бросивший по собственной воле службу и предавшийся частной жизни (большая редкость в николаевской России), Петр Иванович, относясь с иронией к бюрократии и своим друзьям-чиновникам, говаривал: «Ведь вы все администраторы, управляете Россией и все распоряжаетесь в своих ведомствах. Я единственных только человек в Петербурге, который не служит; стало быть, я один вам всем подведомствен… Пожалейте меня: ведь вас много, а я один. Постарайтесь поменьше усердствовать; может быть, тогда дела пойдут лучше в России» [2] . Критическое отношение к российскому бюрократическому монстру унаследовал и его сын Владимир, сделавший обличение пороков бюрократии одной из любимых тем в своей литературной деятельности. (57)

Совсем к другому психологическому типу принадлежала мать Владимира — Е. Н. Мещерская (1805-1867), представительница рода Карамзиных. О ней А. Ф. Тютчева писала: «Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для нее не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на ее палитре были только эти две определенные краски» [3]. Черно-белое восприятие действительности позднее стало свойственно и князю В. П. Мещерскому. Передалась ему от матери также необычайная язвительность и страстность, доходящая подчас до исступления. Первая пригодилась ему впоследствии как писателю-сатирику, вторая – как пламенному публицисту. Правда, с другой стороны, обе немало повредили ему как человеку и как политику.

Важнейшим обстоятельством, повлиявшим на формирование характера и образа мыслей Владимира Мещерского, оказалось ближайшее родство матери с автором «Истории Государства Российского». В семье Мещерских царил настоящий «культ Карамзина», культ «карамзинской любви к Царю». Впоследствии князь не уставал подчеркивать, что является «внуком Карамзина», пребывая в полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нем, и мать служила для него живым воплощением этой мистической связи.

Детство В. П. Мещерского прошло в отцовском имении Мануйлово Ямбургского уезда Петербургской губернии, и жизнь там вспоминалась ему впоследствии как «земной рай». Восьми лет от роду Владимир был отдан в Училище правоведения, где царили жесточайшая николаевская дисциплина, педагогия розог и бессмысленная зубрежка. После домашнего «земного рая» училище показалось ему «клеткой». Не по годам развитого мальчика с живым и чутким умом раздражали педагогические приемы, требовавшие заучивания целых страниц малопонятного текста. «Историю, например, – вспоминал князь, – я приобрел как знание только чтением вне уроков исторических книг дома» [4] .

Тем не менее, это не помешало ему годы спустя восхвалять николаевскую систему образования, насквозь пропитанную духом милитаризма, усматривая в ней панацею от обуявшего молодежь нигилизма.

В 1857г. князь Мещерский вышел из Училища правоведения и определился на службу в 5-й департамент Сената. Однако работа с бумагами обладавшему холерическим темпераментом юноше показалась скучной и пресной, и он охотно поменял канцелярскую тишь на беспокойную службу полицейского стряпчего при следственном приставе в одном из петербургских участков. Перемена службы объяснялась также и более высоким материальным содержанием, что для Мещерского имело немаловажное значение, поскольку, несмотря на знатную фамилию, семья его располагала весьма ограниченными средствами.

Впрочем, и фамильные связи не потеряли былого значения. Благодаря родству с самыми блестящими аристократическими фамилиями России – Вяземскими, Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями и др. [5] – князь с молодых лет был принят в лучших домах Петербурга. Пропуском к царскому двору послужило имя Карамзина. В 1861 г. Мещерскиий был назначен камерюнкером. Обходительная любезность и общительность скоро сделали князя желанным гостем при дворе (по отзыву С. Ю. Витте, «приемы Мещерского были всегда удивительно сладки и подобострастны»). В придворной среде князь получил прозвище «Вово» Мещерский. Особенно близко «Вово» сошелся с наследником престола Николаем Александровичем. Как рассказывал Б. Н. Чичерин, «его старались сблизить с великим князем вследствие того, что из всех петербургских молодых людей высшего общества он один имел некоторые умственные и литературные интересы» [6].

Пользуясь покровительством сильных мира сего, Мещерский в 1861 г. попал в чиновники особых поручений к министру внутренних дел П. А. Валуеву. На новом месте князю пришлось много разъезжать по стране со служебными командировками. В 1862 г. он посетил Каргополь (58)

и Архангельск, в 1863 г. ездил в Смоленск организовывать народное ополчение наподобие 1812 г. по случаю польского восстания. В 1864 г. Мещерский обследовал крестьянские учреждения в Юго-Западном крае, и в том же году Валуев посылал его набираться опыта в британский Скотланд-Ярд.

Из своих поездок Мещерский писал пространные письма наследнику Николаю Александровичу, делясь с ним своими впечатлениями от непосредственного соприкосновения с жизнью российской глубинки. Эти письма отражали уже тогда вполне определенные симпатии молодого князя. Так, в письме от 23 июля 1863 г. Мещерский восхищался «энергией» М. Н. Муравьева, с которой тот «успокоил» Северо-Западный край. В письме о пребывании в Москве от 27 ноября того же года князь сообщал цесаревичу: «Я познакомился за обедом с русским великим человеком нашего времени Катковым, в которого просто влюбился». Гораздо менее ему понравился И. С. Аксаков. «Он меня заел, – писал Мещерский, – когда узнал, что я чиновник Валуева и еду ревизовать волостные учреждения, называя это посягательством вредного и чужого административного влияния на права самостоятельной политической жизни русского народа; во многом мы сошлись с ним во мнениях, но во многом разошлись далеко, и не раз я смотрел на него в оба глаза, так он казался мне нелепым и странным в своих оригинальных суждениях. Польский вопрос в его устах выражается красноречивою дилеммою, из которой ничего не выходит кроме тяжелого чувства непонимания для того, кто его слушает»! [7] .

Для общественно-политической деятельности Мещерского впоследствии будет всегда характерна жесткая, в духе Каткова и Муравьева, позиция в инородческом вопросе. Наряду с этим одним из любимых коньков князя и по прошествии многих десятилетий останутся рассуждения об органических началах русской жизни, подавляемых чуждыми влияниями космополитического Петербурга, о которых они толковали с Аксаковым в 1863 году.

Переписку Мещерского с цесаревичем Николаем прервала внезапная смерть последнего в Ницце 12 апреля 1865 г., и Мещерский поспешил завязать тесные дружеские отношения с новым цесаревичем — Александром.

Это ему удалось тем легче, что 20-летний Александр Александрович, нежданно-негаданно сделавшийся наследником всероссийского престола, первые недели после столь крутого поворота в своей судьбе пребывал в полной растерянности. Дюжинных способностей и весьма посредственного образования, он чувствовал свою неготовность к легшим отныне на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим. «Ах, Владимир Петрович, – жаловался он Мещерскому. – Я одно только знаю, что я ничего не знаю, и ничего не понимаю… Прожил я себе до 20-ти спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плеча такая ноша… Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?»[8] .

Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865/1866 учебный год к занятиям с профессорами Ф. Г. Тернером (политическая экономия), К. П. Победоносцевым (государственное право), С. М. Соловьевым (русская история) цесаревич Александр готовился под руководством князя Мещерского и знакомился с их лекциями по его конспектам. Упоминания об их совместной подготовке постоянно встречаются на страницах дневника цесаревича. Так, 14 февраля 1866 г. он отметил в своем журнале: «Читал записки истории, составленные В. П. [Мещерским] после наших чтений Соловьева, – они мне помогли собрать все прочтенное и освежили в памяти все нужное…» 13 мая 1866 г.: «В 10 пришел В. П.  Мы читали с ним записки Победоносцева о министерствах, а потом – для Тернера о таможенном сборе; когда дошли до теории свободной торговли, то бросили читать эту глупость и начали разговаривать».

Сторонников принципов свободы торговли Мещерский обвинял в недостатке патриотизма и низкопоклонстве перед Западом. По поводу нового таможенного тарифа 1868 г. князь писал наследнику: «Новый тариф (59) по-прежнему будет произведением фантазии министра финансов, или, вернее, блистательным торжеством наших господ фритредеров – в разорение русским промышленникам, но зато в облегчение и выгоду иностранных, а в особенности английской, коммерции и мануфактуры. Что есть у нас фритредеры, что удивительного? У нас все есть, чего только [ни] спросишь на рынке нашей общественной жизни; как есть люди, даже государственные, готовые из угождения к «Opinion Nationale» и «Journal des Debats» отдать половину России Польше, чтобы прослыть образованными, так есть и господа Безобразовы, Ламанские, Тернеры, готовые, чтобы стоять в уровень с английскими политико-экономистами, разорить все наши фабрики, лишь бы только вся Англия знала, что, дескать, они люди времени, проповедники свободы торговли».

Благодаря таким комментариям цесаревич подчас выносил из занятий с профессорами совершенно обратное тому, что те пытались ему внушить. Как бы ни толковал на занятиях с наследником свой предмет Ф. Г. Тернер, но политэкономическая наука, пропущенная сквозь цензуру князя Мещерского, формировала из будущего самодержца не фритредера, а убежденного сторонника протекционизма.

Помимо подготовки к лекциям, Мещерский придумал еще один хитроумный способ идейного и морального контроля над душой молодого наследника. 29 мая 1865 г., на следующий же день после погребения цесаревича Николая, Мещерский преподнес великому князю Александру Александровичу толстый ноутбук в кожаном переплете, сопроводив подарок следующими пожеланиями: «Я ласкаю себя надеждою, что для самих себя в этом журнале вы не будете по-прежнему скрыты, но в нескольких строках ежедневно будете исповедовать себя самым искренним и добросовестным образом!.. Позволяйте мне читать ваш журнал, не из любопытства, но из теплого к вам участия: ваши мысли, ваши впечатления будут служить пищею для моего журнала, который в свою очередь вы можете читать когда вам угодно! Памятью священного и дорогого вашего брата заверяю вас, что все вами написанное останется тайною, открытою только одному Богу, в том случае, если вы настолько будете доверять мне, что будете посвящать меня в тайны вашего внутреннего мира». Цесаревич последовал совету Мещерского, и с этого дня вплоть до лета 1866 г. они почти ежедневно встречались по вечерам и читали друг другу свои дневники.

Это взаимное чтение и обсуждение дневников с Мещерским цесаревич Александр находил весьма полезным для себя. Нередко они засиживались далеко за полночь, увлеченно споря об истории и политике, о настоящем и будущем России, о Боге, о любви, оставляя после себя на столе простывший чай и огромное количество окурков в пепельнице – как зримое следствие напряженной умственной работы… Уже 4 января 1866г. наследник отмечал в дневнике: «Вообще я очень доволен выдумкой князя читать взаимно свои журналы, потому что оно принесло мне много пользы» [9] .

Сам Мещерский был преисполнен сознания беспримерной значительности своей миссии. Внук Карамзина, по примеру прославленного деда, вообразил себя призванным «истину царям с улыбкой говорить», воспитывать и наставлять августейших персон.

Вскоре Мещерскому представился удобный случай доказать на деле свою «без лести преданность». Покойный цесаревич Николай умер буквально накануне вступления в брак с датской принцессой Дагмарой. Александр II, не желая расстраивать давно подобранную и выверенную династическую комбинацию, возымел намерение женить на Дагмаре своего второго сына. У того, однако, оказались на этот счет свои соображения. Уже несколько лет великий князь Александр был влюблен в фрейлину императорского двора Марию Элимовну Мещерскую, кузину В. П. Мещерского. Весной 1866 г. его любовь достигла такой силы, что он всерьез начал подумывать о мезальянсе. Заодно представлялся случай отказаться от престола и сбросить с плеч обременительные обязанности и груз ответственности, казавшийся непосильным молодому цесаревичу. (60)

В качестве конфидента наследника Мещерский был в курсе этих нравственных коллизий. Он неодобрительно отнесся к тайным замыслам Александра Александровича и пытался всеми средствами переубедить своего друга, доказывая всю пагубность его отношений к фрейлине. В дневнике для цесаревича, например, Мещерский в марте 1866 г. писал: «Весною, летом, осенью и зимою все она, все она была главным предметом Ваших мыслей и, разумеется, Ваших чувств; все остальное в мире было поглощаемо этим чувством… Но затем Вы менее всего были в состоянии замечать, до какой степени Вас это чувство отдаляло от всего, что, по долгу принятой Вами присяги должно быть всего ближе и всего постояннее присуще Вашей жизни».

Своевольная любовь, считал Мещерский, противоречит долгу цесаревича перед Россией и русским народом, на благо которых он обязан направлять все свои помыслы. Однако доводы рассудка слабо воздействовали на страстное чувство, охватившее наследника.

Когда о намерениях сына стало известно Александру II, разразилась гроза. Император призвал наследника и в жесткой форме потребовал немедленно отправляться в Данию сватать принцессу Дагмару. Про отречение от престола государь и слушать не захотел, заявив, что и он тоже не «по своей охоте на этом месте». Цесаревичу ничего не оставалось, как подчиниться монаршему повелению.

Впрочем, жалеть впоследствии о таком повороте событий наследнику не пришлось. Брак его с датской принцессой оказался на редкость счастливым, Дагмара (в православии – Мария Федоровна) стала любящей женой и преданным другом Александра III. Без особых усилий смирился он и с необходимостью принять в будущем царский венец… Столь благополучный исход тягостной душевной драмы не мог не наполнить наследника чувством признательности, в частности, и к князю Мещерскому, который помогал ему сделать правильный выбор. Спустя несколько лет, подводя итог той переломной эпохи в своей жизни, цесаревич Александр писал Мещерскому (20 апреля 1868 г.): «Я, совершенно как и Вы, смотрю на все перемены, происшедшие в последнее время, как на благословение Божие и даже как на чудо!.. Да, Владимир Петрович, много мы пережили с Вами, и Вы видели, я совершенно уверен, всю страшную борьбу, которая происходила в моей душе, и всю эту бурю страстей, которая одно время овладела мною совершенно, но Господь помог вырваться из нее, и я постоянно благодарю Его за эту помощь, в которой я очень нуждался».

Пользуясь расположением и полным доверием наследника. Мещерский прочно забрал в свои руки подготовку его к предстоящему царствованию. Цесаревич Александр уже с 1866 г. присутствовал на заседаниях Государственного совета, принимал участие в работе некоторых комитетов: Польского, Кавказского и др. Однако Мещерский считал такую деятельность малопродуктивной. Знакомиться с Россией, по его мнению, следовало не по чиновничьим бумагам и столичной бюрократической возне, а по впечатлениям от живой действительности, увиденной собственными глазами. Поэтому он призывал наследника, во-первых, как можно больше путешествовать по российским городам и весям, а во-вторых, непосредственно общаться с разномастными людьми из провинции. Наследник, также имевший предубеждение против «бюрократического» Петербурга, охотно соглашался с этими мыслями, однако был слишком тяжел на подъем и выезжал из столицы нечасто.

Мещерский и здесь оказался незаменим. В 1868-1869гг. по заданию МВД князь совершил путешествие по европейской части России с целью обследования состояния административного аппарата на местах. Он побывал в нескольких губерниях Юго-Западного и Северо-Западного края. Свои мысли и впечатления от увиденного Мещерский подробно описывал в корреспонденциях к цесаревичу. Эти отчеты служили для цесаревича Александра одним из основных источников информации о положении на западных окраинах России. 6 апреля 1869 г. он записал в дневнике: «Получил от Мещерского письмо из Вильны на 9 листах в 35 страниц. Письмо очень (61) интересное и дельно написано; я читал с удовольствием и совершенно почти усвоил себе положение настоящего времени в этом крае».

В этом письме Мещерского содержалась целая программа обрусения западных окраин России, основные постулаты которой позднее найдут применение в национальной политике царствования Александра III. «Русское правительство теперь еще, как будто, не решается признать Западный край неотъемлемо своим, русским, достоянием Земли Русской, — писал Мещерский из Вильны, – и почти все, что писал Карамзин в своей знаменитой записке Александру I, может, 40 лет спустя, сегодня быть сказано русскому правительству как бы в упрек его нерешительности, его боязни стать твердою ногою на почву, облитую столько раз русскою кровью и русским трудовым потом. Само собою разумеется, что вследствие этого важнейшим вопросом является здесь вопрос не о борьбе русского элемента с польским, но об уничтожении последнего до корня».

Решающее значение в деле «обрусения» окраин Мещерский придавал сильной русской власти, без которой все остальные рычаги были бы недейственны: «Здесь положение осадное для всякого русского элемента: поляки так и стерегут той минуты, когда правительство признает край умиротворенным, заснет и провозгласит принцип общего действия законов; ни один из поляков не положил оружия, ни одно фанатическое пламя не угасло, ни одна польская сила не ослабела: все ждет и все бодрствует. Отсюда вывод один: русская администрация в этом крае должна жертвовать каждым движением поляка и неумолимо, удар за ударом, преследовать одну задачу: уничтожение этого элемента не силою штыка, но силою русского ума, русской воли, русской мысли, облеченные в диктаторство».

Мещерский вообще скептически смотрел на возможность «обрусения» окраин путем медленной и постепенной естественной ассимиляции, без активного содействия центральных и местных русских властей. В письмах 1869 г. о Юго-Западном крае он с сожалением констатировал бессилие «общества», «отсутствие русской силы, нравственной, умственной, промышленной и торговой». «Умственная жизнь в головах польских помещиков, материальная – в руках евреев!.. – жаловался цесаревичу Мещерский. – Нет опоры для русского начала, над усилением и прочным водворением коего трудится одна администрация с ее ограниченными средствами, космополитическими тенденциями и поверхностными чисто чиновничьими приемами» [10].

Правительство Александра II князь Мещерский считал неспособным справиться ни с внутренними преобразованиями, ни с внешними угрозами вследствие его космополитизма, и Александр Александрович мнение своего друга вполне разделял.

Олицетворением «петербургского космополитизма» для наследника и князя Мещерского служили в 1860-1870-х годах П. А. Валуев и П. А. Шувалов. По их убеждению, именно благодаря проискам и козням этих двух сановников попирались «русские интересы» на окраинах, а внутри России реформы всячески искажались и вместо усиления национально-русского начала приводили к распространению чуждого, западнического духа. Борьба с «шуваловской партией» надолго оказалась в центре сотрудничества Мещерского и наследника. В начале 1868г. им удалось добиться в этой борьбе серьезного успеха. Когда в январе некоторые северные губернии России поразил голод, наследник, следуя совету князя Мещерского, решил учредить и возглавить Комитет помощи голодающим. От имени цесаревича Мещерский объявил в «Русском инвалиде» о сборе пожертвований. Тем временем сам цесаревич уговорил царя выдать Комитету 1 млн. руб. для оперативной закупки хлеба, но при этом факт выдачи денег держался в строжайшей тайне, дабы не вызвать спекулятивного повышения цен.

Призыв о помощи голодающим встретил живой отклик в обществе. Ежедневно в Комитет поступали десятки тысяч рублей, так что уже через (62) несколько недель цесаревич смог возвратить взятый кредит, и вся эта ловкая комбинация не успела получить широкой огласки. Министерство внутренних дел, которому по штату полагалось заниматься ликвидацией последствий всяких стихийных бедствий, на фоне такой оперативности выглядело самым жалким и неуклюжим образом. Министр внутренних дел Валуев слетел со своего места, к глубокому удовлетворению наследника и Мещерского.

Борьбу наследника и Мещерского с Валуевым и Шуваловым нельзя считать лишь банальной сварой дворцовых группировок. Эта борьба имела в основе своей принципиальные разногласия. «Шуваловской партии» царедворцев и бюрократов Мещерский противопоставлял некую «национальную партию». К этой партии принадлежали, по его мнению, люди, вышедшие из недр России, которым великие реформы дали свободу и простор для деятельности. «Крестьянская реформа, – утверждал Мещерский в письме к цесаревичу 1 июня 1871 г., – поставила на ноги 50 миллионов людей, свободных, мыслящих, которые со дня на день явились с правами. Земская реформа ввела эти 50 миллионов в государственную сферу, то есть открыла им целый мир, в котором они научаются тому, чего они вправе требовать от Власти для своего благосостояния… Судебная реформа связала Самодержавную власть сущностью реформы и теми новыми понятиями о суде и праве на суд, которые теперь присущи каждому бобылю, каждому извозчику. Таков был процесс законный, спокойный, посредством которого Государственная Власть не могла не утратить часть своего неограниченного, единоличного и всегда тяжелого произвола. Это была величайшая революция общественная, которая себе подобной в истории мира не имеет».

Земское самоуправление казалось Мещерскому в 1860-х годах тем средством, которое обеспечит, наконец, выдвижение на авансцену политической жизни России истинно русских, почвенных сил, заглушаемых и попираемых петербургскими «космополитами». Демократическое и либеральное содержание земской реформы получало у Мещерского славянофильскую, антизападную окраску: «Земство, – писал он наследнику 16 октября 1868 г. из Харькова, – по-моему, выше всех реформ царствования, после крестьянской; она не может сравниться ни с одною, с Петровского до нашего времени по своему значению в настоящем и для будущего, ибо она имела счастье быть с самого начала реформою чисто русскою, не смешанной ни с какими западными политическими примесями, а по тому самому сроднившеюся с Россиею во всех ее слоях и сферах; крестьянин так же, как и высший по образованию гражданин, одинаково доступны земству, так же как и земство доступно столь же крестьянину, сколько боярину и священнику».

Славянофильский привкус носил и тогдашний своеобразный конституционализм Мещерского, мечтавшего о «такой конституции, где представителями народных чувств и потребностей будут не господа Крузе, Орловы-Давыдовы или Андреи Шуваловы, не умеющие плуга отличить от сохи, а люди выработавшие в жизни, на русской почве, в одно время с Свободою, твердое уважение к Закону, к Порядку и Верховной Власти!».

Мещерский возлагал на рожденную реформами земскую разночинную «демократию» большие надежды в борьбе с аристократической «партией Шувалова и Кᴼ. «Они, – писал Мещерский наследнику о «партии Шувалова», – враги реформы по принципу, ибо видят в ней какое-то дело русское, слышат о ней суждения свободные и самостоятельные, наталкиваются вследствие ее на людей, признающих за правило избегать Двора и, напротив, искать общественного поприща, словом, видят реформу в ее результатах, в картине постепенного освобождения общества из-под гнета старых предрассудков и в постепенном расширении умственного кругозора в массе мыслящих людей».

После 4 апреля 1866 г., Шувалову, как полагал Мещерский, удалось убедить императора, «что в него стрелял не сумасшедший, а стреляла будто бы Россия и национальная ее партия». Именно вследствие этого, по словам князя, «многие из приверженцев порядка и Власти, принужденные выбрать между Отечеством и Властью, идущею с ним вразрез, без колебаний (63) выбирают Отечество и со дня на день становятся – врагами Правительства». Таким образом, свои расхождения с властью Мещерский расценивал как весьма серьезные. Он даже сравнивал эти расхождения с «печальной историей 14-го декабря, скосившей весь цвет русской умственной силы» [11].

Стремясь собрать воедино «цвет русской умственной силы», то есть наиболее видных представителей культурной и административной элиты, настроенных оппозиционно шуваловскому курсу, чтобы с их помощью создать духовно и интеллектуально насыщенную атмосферу вокруг будущего самодержца и, возможно, набросать некий эскиз, прообраз чаемого «национального правительства», предприимчивый князь, как пишет он в своих воспоминаниях, «предложил цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял это предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием… Собеседниками бывали: К. П. Победоносцев, князь С. Н. Урусов, князь Дм. А. Оболенский, князь В. А. Черкасский, граф А. К. Толстой, Н. А. Качалов, [Г. П.] Галаган; [М. Н.] Катков и [И. С.] Аксаков, когда они бывали в Петербурге».

К этому перечню посетителей салона Мещерского следует добавить еще С. М. Соловьева, П. Н. Батюшкова, С. Д. Шереметева, Б. А. Перовского, писателя Б. М. Марковича, профессора Московского университета И. К. Бабста и др. Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти собрания особенно часты, многолюдны и оживленны были в зиму 1869/1870 года. Тематика бесед была самая разнообразная: тут обсуждались и наиболее общие идеологические и политические вопросы, и положение в тех или иных регионах страны, и тенденции мировой политики, и литературные новинки, обратившие на себя внимание обществ, и нашумевшие театральные постановки… Собираясь на квартире у князя, гости пили чай, дымили папиросами, засиживаясь в разговорах и спорах далеко за полночь. Наиболее яростные столкновения возникали по вопросам инородческой политики, где раздражителем для националистически настроенного большинства завсегдатаев салона Мещерского выступал А. К. Толстой, резко критиковавший «обрусение» окраин.

Участие наследника в собраниях лиц, многие из которых имели репутацию оппозиционеров, вызвало высочайшее неудовольствие. Князь Мещерский был вызван к Шувалову в III Отделение. Во время беседы шеф жандармов высказал недвусмысленную угрозу по адресу «людей, которые хотят во что бы то ни стало делать из цесаревича начальника политической русской партии» [12].

Давление сверху вынудило наследника отказаться от посещения собраний у Мещерского, а вскоре и вовсе прервать всякие отношения с князем. Этот разрыв объяснялся в немалой степени и некоторыми отрицательными чертами характера князя (прежде всего раздражавшей наследника назойливостью), а также интригами ближайшего окружения Александра Александровича [13].

Тем не менее, закрытие салона Мещерского не пресекло влияние князя на наследника престола. Переписка между ними не прекращалась, и князь продолжал регулярно снабжать цесаревича Александра готовыми воззрениями на различные животрепещущие темы. Кроме того, отлученный от непосредственного общения с будущим государем, Мещерский нашел еще один способ сохранить весомую долю участия в подготовке его к царствованию. «Уже два года назад, – писал князь наследнику в 1871г.,- в голове моей сложилась мысль о журнале, с Вашею помощью, с целью созвать под честное русское знамя всех разъединенных мыслящих одинаково людей, – и создать орган, достойный великих задач нынешнего времени… Этим журналом, ручаюсь, если Бог дозволит, достигнуты будут две цели: 1) объединение русского лагеря, и 2) Вы сами во всякое время будете иметь перед глазами верные и интересные толкования русских нужд и потребностей и будете в состоянии учиться познавать Россию». (64)

«Тенденции в журнале не будет, – обещал Мещерский. – Космополитизм один будет изгнан, то есть направление «Вести» и «Нового Времени»… Другая цель журнала: быть постоянно органом Земства, то есть помещать обзоры краткие, но полные всего, что по каждому вопросу выработано Земством, отдельно по губерниям» [14 ].

Наследник, хотя и сочувствовал идее Мещерского, однако, не взял на себя смелость дать просимые князем 80 тыс. руб. на организацию издания вследствие категорического запрета Александра II вмешиваться в подобные предприятия. Тогда Мещерский решился обратиться в Москву к богатым купцам, финансировавшим ранее издание газет И. С. Аксакова, обещая основать в северной столице «твердый и прочный уголок Москвы». «Цель, или главная мысль газеты, – писал князь В. Ф. Чижову 16 февраля 1871 г., – твердая, ловкая и осторожная (безусловно) борьба с космополитизмом Петербурга во всех его проявлениях и по всем жизненным вопросам России. Доказывать и постоянно доказывать, что Россия и русские способны к самодеятельности, что жизнь внутри России есть и что она плодотворна, давать место всякому честному голосу в защиту той или другой местной потребности, исследовать все общественные вопросы точно и добросовестно, поощрять всякое хорошее русское дело, – вот то, чего мы хотим, приступая к основанию газеты».

Пришедший из Москвы ответ обнаружил, однако, существенные различия во взглядах с московскими славянофилами, единомышленником которых Мещерский искренне считал себя. «Мы мало верим литературной деятельности Петербурга, – отвечал ему Чижов, – и потому здесь трудно найти к ней столько сочувствия, чтоб кто-нибудь решился даже помогать ей материально… Не вполне мы согласны с Вами и в отношении немцев. Мы, правда, не чувствуем к ним особого благорасположения, но давить и теснить их считаем также незаконным, как давить и теснить каждого. Нам кажется, что мы вовсе не так слабы и ничтожны, чтоб давать себе силу давлением кого бы то ни было. Мы здесь такого убеждения, что, были бы мы сами русскими, настоящими истинными русскими, остальное все само встанет на подобающее каждому место».

Таким образом, представители национальной буржуазии не признали в Мещерском деятеля, достаточно им близкого и способного стать рупором их интересов.

Несмотря на эти неудачи Мещерский с января 1872 г. начинает издание «Гражданина» на занятые под вексель деньги. Весной 1873 г., когда пришел срок платежа, князь снова обращается к наследнику с просьбой о вспомоществовании, намекая, что отказ возложит на него вину за гибель патриотического органа, успевшего завоевать авторитет у «все честных людей». Однако и на этот раз наследник уклонился от участия, и Мещерский в конце марта 1873 г. был вынужден срочно отправиться в Москву и просить денег у Каткова, которые, видимо, и получил, так как издание «Гражданина» не было прервано [15].

Что касается степени распространения «Гражданина», то она никогда не была особенно высока. В 1872г. «Гражданин» имел 1600 подписчиков. В период редакторства Ф. М. Достоевского (1873-1874гг.) — около 2,5 тысяч. В 1878 г. подписка «Гражданина» увеличилась до 5 тысяч. Рост интереса был обусловлен русско-турецкой войной и отразился тогда на тираже всех газет. Однако в конце 1878 г. журнал Мещерского был закрыт после нескольких предупреждений, вызванных шовинистическими нападками «Гражданина» на внешнеполитический курс правительства и напечатание известной речи И. С. Аксакова о Берлинском конгрессе. После возобновления издания в 1882 г. прежнего рекордного числа подписчиков в 5 тыс. «Гражданин» достиг лишь в 1894г., и то благодаря громадной казенной субсидии; еще до 1 тыс. номеров распространялось ежедневно в розницу. После смерти Александра III тираж резко упал. В 1903 г. он составил лишь 2 тыс. экземпляров и вряд ли поднимался выше вплоть до прекращения издания журнала в 1914 году. Среди читателей «Гражданина» преобладали провинциальные чиновники, поместное дворянство, (65) приходское духовенство и военные в штаб-офицерских чинах. «В провинции статистика подписчиков по сословиям такая, – докладывал Мещерский Александру III в январе 1885 г., – более всего: 1) духовенства, 2) дворянства. Менее всего: 1) земских управ, и 2) судебного ведомства» [16] . В столицах журнал Мещерского популярностью не пользовался.

Начало издания «Гражданина» ознаменовалось сенсацией, которую вызвала передовая статья Мещерского «Вперед или назад?» (N 2 за 1872 г.) В ней, подводя итог пореформенного десятилетия, князь давал положительную оценку происшедших перемен, хотя и подчеркивал, что «Россия есть государство, освобождающееся сверху вниз». Вместе с тем, поскольку страна еще не успела переварить многочисленные нововведения, настала пора дать ей передышку. «К реформам основным, – делал вывод Мещерский, – надо поставить точку, ибо нужна пауза, чтобы дать жизни сложиться… Лихорадочно скачущие вперед создают упорно оттягивающих назад: и те, и другие вне истины, вне России. России же нужна разумная средина».

Либеральная пресса не увидела в дебюте «Гражданина» ничего, кроме злобной вылазки реакционеров и крепостников, мечтающих о ревизии освободительных реформ 1860-х годов. М. Е. Салтыков-Щедрин жестоко высмеял Мещерского, выведя его под именем князя Оболдуй-Тараканова в «Дневнике провинциала» («Отечественные Записки», N 2 за 1872г.). Не ожидавший такого холодного приема, Мещерский вынужден был оправдываться и объяснять, что под «основными реформами», которые следовало отложить на будущее, он разумел лишь учреждение центрального представительного органа, но никак не любые преобразования вообще. Однако эти оправдания не изменили негативного отношения к «гражданину» в периодической печати. Большинство оппонентов Мещерского, соглашаясь с ним в том, что реформы далеко не дали ожидавшегося от них эффекта, в отличие от князя выход видели не в «паузе» («чтоб дать жизни сложиться»), а именно в безостановочном продолжении «основных реформ», в «увенчании здания». Но подобное расхождение отнюдь не свидетельствовало о «реакционности» князя, в чем поспешили его обвинить. Это чутко уловил Ф. И. Тютчев, который писал Мещерскому 3 марта 1872 г.: «Я с любопытством продолжаю изучать глубоко личное отношение нашей журналистики к вам. Все, как те, так и другие, хорошие и плохие, придерживаются одного и того же тона. В нем сквозит определенная досада, что ваша позиция дает вам возможность быть искренним и серьезным либералом без малейшей революционной закваски. Этого-то лучшие из ваших собратьев по печати вам не прощают» [17] .

В начале 1870-х годов у Мещерского имелись веские основания поставить перед обществом вопрос о перспективах российских реформ. К этому его подвигала не только сложная внутриполитическая ситуация, но и бурные европейские события тех лет: франко-прусская война, молниеносный разгром наполеоновской империи. Парижская коммуна… В упомянутой статье «Вперед или назад?» Мещерский писал: «На наших глазах, идя вперед от одного ложного движения к другому, Франция пришла наконец к своей погибели: в растленной массе образованных людей… не нашлось ни одного человека, который бы понял, что кричать «вперед и вперед» не есть еще подвиг гражданского мужества». Поэтому князь призвал брать в пример Пруссию, «где всякий понимал, что быть гражданином не значит кричать о свободе, но значит свободно участвовать в правильном движении своего народа вперед». Исходя из этого, Мещерский растолковывал и само название своего журнала: «Не во французском опошленном и обессиленном «citoyen» следует искать объяснение понятия «Гражданин», но в английском и немецком Burger». Только формирование среднего класса, сословия «бюргеров», по мнению Мещерского, могло придать устойчивость процессу модернизации страны. В противном случае, реформам грозило превращение в поверхностное и чужеродное явление.

С другой стороны, приходилось учитывать и то, что образование Германской империи резко изменило баланс сил в Европе, оставив Россию один на один с мощным милитаристским государством, которое не скрывало (66) своих агрессивных устремлений на Восток. Угроза западным рубежам со стороны объединившейся Германии, несостоятельность окраинной политики «умиротворения» поляков и остзейцев, – все эти проблемы, в глазах Мещерского, постепенно отодвигали на задний план продолжение реформ и даже противопоставлялись им. Это смещение акцентов произошло тем естественнее, что и прежде антизападный пафос преобладал в одобрении князем освободительных преобразований. «Помните ли то время, – писал Мещерский цесаревичу Александру в октябре 1872г.,- когда, беседуя о России, мы мечтали о том, что Вам предстоит ознаменовать свое царствование чем-то вроде конституции! С тех пор прошло много лет… Теперь, говоря как бы перед Богом одним, скажу вот что: Боже Вас сохрани начинать царствование Ваше каким-нибудь капитальным актом вроде конституции. Тогда Вы и все пропадет!.. Начало Вашего царствования, дай Бог, чтоб оно было только приготовлением к реформе конституционной, то есть водворением внутреннего порядка и твердости во всех реформах предыдущих. Вам предстоит, – убеждал Мещерский, – все споры русского с нерусским решить навеки в окраинах нашего несчастного отечества! Это более всякой конституции привлечет вам любовь и помощь России, и Россию укрепит и разовьет вместе с вашим престолом. Дело это нетрудное, стоит только ввести единообразие законов повсеместно, а на это люди найдутся; и только тогда, когда все славные реформы прежнего времени утвердятся, когда восстановятся земство и суды, когда земство получит действительную хозяйственную силу, когда все национальные вопросы решатся твердо и неуклонно в пользу России, только тогда вам будет возможно приступить к созыву представителей всего государства для обсуждения вопроса о государственной реформе. Без нее вы можете начать и долго царствовать, но с нею начать – значит погубить царствование!».

Главной и первостепенной задачей будущего царствования Мещерский полагал решение национального вопроса в России (в обрусительном смысле), без чего, по его мнению, все прочие проблемы не могли бы найти положительного для государства решения. Внешнеполитическая составляющая программы Мещерского предлагала механизмы нейтрализации германской угрозы: «От войны с Пруссиею, – объяснял он Александру Александровичу в письме от 4 сентября 1872г.,- держаться подальше, как от беды великой, – но в то же время твердо вводить общие законы в Остзейский край; уверять в дружбе Пруссию, в пограничные губернии ни одного пруссака не пускать, а милости просим во внутренние, в Ярославль да в Калугу; агентов посылать изучать Восточную Пруссию, Польский вопрос разрешать энергически; и все говорить, и все твердить про неизменную дружбу к Пруссии. Вот, кажется, ваша программа действий для будущего, та программа, которая может, сколько кажется, только одна вас сделать сильным содействием умных русских людей и сочувствием всей России» [18] .

В 1876г. Мещерский опубликовал программную книгу «Речи консерватора», в которой было выпущено немало ядовитых стрел в сторону «лжелиберализма» 1860-х годов. Однако тогда князь еще не отрицал правомерность самого либерального образа мыслей, осуждая лишь «перегибы», стремление искусственно форсировать процесс преобразований. Неуспех реформ, по его мнению, объяснялся отсутствием сдерживающей, умеряющей радикализм реформаторов силы. Только такая сила способна сделать реформы органичными, дать им прижиться и укорениться на русской почве. Такую «почвенную» силу Мещерский видел в поместном дворянстве, в классе землевладельцев, которые в силу своей близости к народу могли лучше понимать и учитывать его истинные, а не выдуманные петербургскими бюрократами и журналистами, потребности. «Весьма вероятно, – полагал Мещерский, – что если бы вместо чиновничества и газетной печати руководителями общественного движения в духе свободы вперед явилось русское дворянство… тогда бы с первой же минуты установилось, независимо от формы нашего управления, то самое равновесие между стремлениями вперед западного прогресса и между охранительным движением чисто русских народных и государственных учреждений, во главе которых стоит (67) наша церковь, и к числу которых принадлежит наша семья; и раз это равновесие было бы установлено, было бы нетрудно, при осуществлении дальнейших реформ, его поддерживать. Все общество жило бы в духе, так сказать, этой борьбы правильной, спокойной и неизбежной, борьбы начал прогресса и ее новой свободы с началами старой жизни, которая для всякого народа есть тоже свобода, и свобода весьма драгоценная, свобода его духа, его преданий, его идеалов, его верований и т. п., словом – борьбы точно такой же, каковой она является при парламентаризме в Англии» [19] .

Позиция Мещерского в «Речах консерватора» выглядит довольно умеренной, скорее, даже умеренно-либеральной (со ссылками на английский парламентаризм), нежели консервативной. Однако сам выдвинутый им принцип либерально-консервативного «равновесия» предопределял неустойчивость этой позиции. Во второй половине 1870-х годов по мере радикализации общественных настроений, нарастания революционной борьбы с самодержавием, Мещерский, в согласии со своей теорией, должен был все более «праветь», превращаясь из умеренного либерала (в начале десятилетия) в консерватора, а затем и в реакционера. Консервативной эволюции Мещерского способствовало и то, что к концу 1870-х годов князь отчаялся дождаться выхода на политическую сцену российского «бюргера», который мог бы стать гарантом устойчивого развития, и обратил свои взоры исключительно к дворянству, видя в нем единственный оплот общественного порядка. Если в последнем и был какой-то смысл, то надежда на то, что дворянство сумеет играть роль «руководителя движения в духе свободы», оказалась тщетной. Связав себя политически с классом помещиков, Мещерский должен был испытать се последствия этого шага.

В период кризиса самодержавия 1879-1881 гг. князь вовсе отказался от прежней положительной оценки «великих реформ». Новые учреждения (суды, земства и т. д.) оказались не зародышами какого-то особого «чисто русского» политического строя, как когда-то надеялся Мещерский, а обыкновенными элементами гражданского общества, мало чем отличающимися от своих западных аналогов и прототипов. В годы народовольческого террора вместо того, чтобы безоговорочно поддержать правительство в борьбе с «крамолой», они, с точки зрения князя, сами становились источниками смуты. В 1880г. Мещерский в своей книге «О современной России» публично объявил земскую реформу, которой раньше не уставал восхищаться, «комедией». В той же книге князь будет воспевать Николая I, утверждая, что за время его правления «Россия доведена была почти до идеала своего исторического назначения и бытия». «Этот идеал России, – уверял Мещерский, – есть единодержавие ее» [20] . Ту же идею он развивал в брошюре «Что нам нужно? Размышления по поводу текущих событий», посвященной учреждению Верховной Распорядительной Комиссии в феврале 1880 года. «Сумасшедшие либералы, – писал Мещерский, – ждут от гр. Лорис-Меликова новых поблажек им, нового заигрыванья с ними, нового заискивания популярности у них, новых либеральных мер в угоду им… Россия ждет от него другого. Ей не нужно никаких мер. Ей нужно одно: она ждет спокойствия и мира под сильною, твердою и честною властью Единодержавного Божьего Помазанника русского Царя» [21]. Чтобы добиться успеха, считал князь, Лорис-Меликову следовало подражать М. Н. Муравьеву и его методам борьбы с крамолой. Свою брошюру Мещерский послал «диктатору» с просьбой обратить внимание на его советы. При личном свидании князь пытался убедить Лориса: «Теперь нужна твердая рука для водворения порядка; прежде всего сильную власть, а все остальное после» [22]. Однако Мещерского ждало разочарование: Лорис-Меликов решил сочетать «волчью пасть» с «лисьим хвостом». Это, по мнению князя, было ошибкой, приведшей к катастрофе 1 марта 1881 года. Основную вину за эту катастрофу Мещерский возлагал на «Петербург», олицетворяемый либеральными бюрократами, космополитами из высшего света и представителями «передовой» печати, которые захватили в свои руки Лорис-Меликова и своим влиянием погубили дело «диктатуры». (68)

Сатирическому изображению «Петербурга», этой привилегированной, но «беспочвенной», антинациональной среды, были посвящены многочисленные романы князя, имевшие громкий успех в 1870-х годах [23]. Наибольшая популярность выпала на долю первого романа Мещерского «Один из наших Бисмарков» («Гражданин», 1873-1874), а наибольший скандал связан с продолжением его – «фантастическим» романом «Граф Обезьянинов на новом месте» (1879).

Цензура долго не допускала «Обезьянинова» к публикации, и не без основания, так как еще до самого выхода в свет книга успела наделать много шума. Против обыкновения, помимо «Петербурга», в ней досталось и «Москве». Ссылаясь на свою жену, прочитавшую роман в рукописи, Победоносцев писал Е. Ф. Тютчевой (21 сентября 1879г.): «По словам ее, следует не только книгу истребить, но и автора изгнать остракизмом… Всего более негодования, говорит она, книга возбудила бы в Москве. – На запрос графа Обезьянинова, ему присылается из Москвы характеристика всех известных в обществе лиц во время славянского движения, а потом эти лица выводятся действующими и им влагаются в уста подлинные их речи и выражения, которые слыхал автор… Тут и Иван Сергеевич Аксаков], и Анна Федоровна со всеми ее поговорками, и m-me Дурново, и О. Новикова, и все-все. Жену особенно возмутило описание нашей доброй графини Блудовой – в ее комнате, с ее речами, даже с теми рассказами о снах и видениях, которые она со слезами передавала втихомолку. Судите о неделикатности автора: рисует он Александра Киреева (69) и говорит о его признаниях в любви и планах жениться между фигурами мазурки, о деятельности его в Комитете о старокатоликах и что он ездит за границу на счет Комитета под предлогом поручений! Вот до чего может дописаться бесчестное перо!» [24].

У читающей публики романы Мещерского пользовались успехом сродни тому, какой имело в уездном городе N письмо Хлестакова к «душе Тряпичкину». Яркой иллюстрацией этого служит довольно курьезная история, записанная со слов самого Мещерского в дневнике А. В. Богданович. «Когда он вывел тип графа Обезьянинова в своем романе «Один из наших Бисмарков», – рассказывает Богданович, – встретил он на одном собрании П. Н. Дурново, который его спросил – пишет ли он портреты или типы. Князь отвечал, что портретов не пишет, а типы. Тогда Дурново сказал, что граф Обезьянинов – это портрет Левашова. Затем на обеде у нас встречаются Мещерский с Левашовым (гр. Н. В.), который ему протягивает руку со словами: «Прекрасно вы описали в вашем Обезьянинове П. Н. Дурново» [25].

Мещерский отличался исключительной литературной плодовитостью, оборотной стороной которой была поверхностность. Близко знавший князя Ф. М. Достоевский упрекал его в том, что он «пишет свои романы с маху, то есть не обрабатывая идейную и не отделывая литературно- техническую сторону их». «Так писать нельзя, – считал Достоевский. – Теперь он пока в моде, потому и держится… Продержится еще лет пять, шесть, а там и забудут его… А жаль будет, потому что у этого был несомненный талант». И действительно, многочисленные романы Мещерского не пережили своего автора. Схожими недостатками страдала и публицистика князя, вызывая подчас раздражение даже у единомышленников. Например, Н. С. Лесков, сотрудничавший в «Гражданине», писал И. С. Аксакову о Мещерском в марте 1875 г.: «Это просто какой-то литературный Агасфер: тому сказано «иди», а этому: «пиши», и он пишет, и за что не возьмется, все опошлит. Удивительнейшее дело, что при его заступничестве за власть хочется чувствовать себя бунтовщиком, при его воспевании любви помышляешь о другом, даже при его заступничестве за веру и церковь я теряю терпение и говорю чуть ли не безумные речи во вкусе атеизма и безверия. Я согласен с Вами, что ему не худо бы «запретить» писать; но еще лучше – нельзя ли его склонить к этому по чести: нельзя ли ему поднести об этом адрес?» [26] .

После воцарения Александра III Мещерский некоторое время пребывал в тени всесильного тогда обер-прокурора Св. Синода. В ожидании своего часа, князь добровольно поступил в клиенты к Победеносцеву: посылал ему на цензуру корректуру «Гражданина», принимал к исполнению ценные указания [27]. Именно на страницах «Гражданина» в мае 1882г. Победоносцев наткнулся на имя Д. А. Толстого, которым Мещерский предлагал заменить Н. П. Игнатьева, дискредитировавшего себя играми в Земский Собор. Высказанная Мещерским идея настолько пришлась по душе обер-прокурору, что он ухватился за нее и употребил все свое влияние, чтобы убедить царя назначить Толстого министром внутренних дел [28] . Это участие Мещерского в назначении, которое Александр III скоро признал в высшей степени удачным, сыграло, видимо, немаловажную роль в возвращении царем своего благорасположения князю.

Толстой также не забывал услуги, оказанной князем. Журнал Мещерского начал получать казенную субсидию. Размер этой субсидии в 1885 г. составлял 3 тыс. руб., ежемесячно выдаваемых князю из сумм Министерства внутренних дел товарищем министра И. Н. Дурново.

Помимо «Гражданина», выходившего дважды в неделю. Мещерский с 1884г. регулярно передавал через доверенных лиц царю особый рукописный «Дневник», в котором помещал «и мысли, и слухи, и толки, и сплетни», по цензурным соображениям не попадавшим на страницы «Гражданина». Наиболее часто затрагиваемой темой в этом «Дневнике» Мещерского сразу стала ситуация в Министерстве финансов. Тяжелые последствия русско-турецкой войны 1877-1878 гг. и экономический кризис первой половины 1880-х годов обрекли российский бюджет на хронический дефицит, который (70) ведомству Н. X. Бунге никак не удавалось преодолеть. Мещерский, однако, видел в этом злую волю ближайших сотрудников либерального министра финансов. Под огонь его критики попадали прежде всего директор Департамента окладных сборов А. А. Рихтер, вице-директор того же Департамента В. И. Ковалевский, управляющий Крестьянским и Дворянским банками Е. Э. Картавцев, которых князь называл то «красными», то «динамитчиками и анархистами». В экономическом курсе, проводимом Бунге и его помощниками, угадывались, по мнению Мещерского, «несомненные попытки вести политику финансов к такому острому положению, чтобы, указывая на оное, можно было бы сказать: да, одно спасение в конституции!». Поэтому в смене руководства финансового ведомства Мещерский видел «единственное верное средство спасти нашего Государя от того проклятого политического заговора, который деятельно осуществляется под прикрытием добродушного Бунге в Министерстве финансов, где несколько человек хотят привести Государя посредством банкрота и бунтов к тому, чтобы его вынудить отречься от Самодержавия».

С декабря 1885 г. князь в своих «секретных» дневниках настойчиво предлагал царю назначить вместо Н. X. Бунге Ивана Алексеевича Вышнеградского.

Александр III с взглядами князя Мещерского, по-видимому, соглашался. В апреле 1886г. царским повелением Вышнеградский был назначен членом Государственного совета, а 1 января 1887 г. – министром финансов. «Замысел его прост, – писал Мещерский Александру III, излагая программу Вышнеградского, – пережить два, три, четыре месяца кризиса, пока будет длиться бой, а потом идти к цели: развязать Россию от Берлина и дать могучему русскому государству быть столь же свободным в своей экономической жизни, как делает ее свободною в политическом отношении и независимою от Европы русский Государь… В этом и заключается историческая важность минуты, переживаемой нами теперь. Ребенок поймет, что если бы Вышнеградский хоть на йоту угрожал вредом России и предпринимал что-либо глупое или ошибочное, он нашел бы, как находил Бунге, в Берлине сочувствие и содействие и просто полную поддержку. Но по силе внезапно охватившей всю официальную Германию злобы и ненависти к Вышнеградскому, ясно как день, что он приближается к больному месту Германии и она чует, что он собирается вступить с берлинскими царями биржи на смертный бой, бой Руслана с Черномором, для освобождения Людмилы – то есть русской экономической жизни, от обольщений и проклятых чар Черномора».

Очевидно, что концептуальная, политическая часть этой программы всецело принадлежала именно князю Мещерскому, а Вышнеградскому отводилась лишь роль технического исполнителя. Последний, как и обещал царю Мещерский, действительно сумел преодолеть бюджетный дефицит, оживить внутренний рынок и разрушить унизительную зависимость русского правительства от берлинских капиталистов-евреев (что, правда, не помешало ему вскоре угодить в цепкие лапы парижских). Все это побудило Александра III уверовать в счастливую звезду князя Мещерского и еще более чутко прислушиваться к его советам.

Такой невероятный успех Мещерского, как назначение на ключевой пост в правительстве своего человека, вызвал крайнее раздражение не только у либеральных бюрократов, но и у К. П. Победоносцева. В первой половине 1880-х годах безраздельное влияние обер-прокурора позволяло ему расставлять на важнейшие государственные посты своих выдвиженцев: М. Н. Островского – министром государственных имуществ в 1881г., И. Д. Делянова – министром народного просвещения в 1882 г., Е. М. Феоктистова – начальником Главного управления по делам печати в 1883 г., Н. А. Манасеина – министром юстиции в 1885 году. Однако назначение Вышнеградского, помимо какого-либо участия главы Синода, явственно обозначило начало заката эры Победоносцева. «Что ноньче я могу, я ничего не могу, ноньче по «Гражданину» людей назначают!» – сетовал Победоносцев. (71)

Еще более серьезный урон понесла группировка Победоносцева летом 1887 г. со смертью М. Н. Каткова, чьи «Московские Ведомости» всегда оказывали мощную информационную поддержку этой группировке. Смерть Каткова (а также умершего еще раньше, в январе 1886г., И. С. Аксакова) отдавала в руки редактора «Гражданина» монополию в консервативной публицистике. «Каткова уже нет, – констатировал Мещерский в письме к царю, – из известных по своей преданности правительству и консервативным принципам остался я один». Вместе с тем Мещерский затеял интригу с целью завладеть и «Московскими Ведомостями». Борьба за «катковское наследство» стала причиной поднятого в июле 1887 г. усилиями клики Победоносцева скандала вокруг странных отношений князя Мещерского и некоего горниста одного из гвардейских полков. Мещерский был обвинен в мужеложстве. Сам князь решительно отвергал подобные наветы, и, в свою очередь, в письме к царю разоблачал своих противников: «Допустив даже, что все взводимые на меня клеветы правдоподобны, что они значат сравнительно с тою мерзостью, про которую Победоносцев отлично знает, – продажи Феоктистовым Островскому жены и сожития втроем, при условии, что за это Феоктистов пользуется милостями Островского. По-моему, нет мерзости на свете мерзее этой, и что же? Тот же Победоносцев, который отлично знает, что летняя история моя – это клевета и ложь… этою клеветою чернит меня и смущает Вас, и тут же, все зная про Феоктистова, находит согласуемым с Вашими интересами поддерживать сделку Феоктистова с Петровским» [29] .

«Война компроматов» формально не принесла решающего успеха ни одной из сторон. Редактором «Московских Ведомостей» был назначен ставленник Делянова и Победоносцева С. А. Петровский (Мещерский же предлагал Д. И. Иловайского). С другой стороны, Александр III не внял скандальным обвинениям в адрес Мещерского и полностью сохранил свое доверие к князю. С этого времени уже советы Мещерского, а не Победоносцева, становятся определяющими в назначении на высшие посты в правительстве. В 1889г. на место государственного контролера назначается приятель Мещерского, давний сотрудник «Гражданина» Т. И. Филиппов. При этом Мещерскому пришлось выдержать нелегкую борьбу. Победоносцев неоднократно письменно и устно предостерегал царя против этой кандидатуры. Покидавший пост государственного контролера Д. М. Сольский в разговоре с Александром III также назвал Тертия Филиппова «неподходящим» преемником себе. Однако слово Мещерского перевесило все возражения. «Господь да благословит Вас! Указ получен», – писал князю Филиппов 26 июля 1889 г., прекрасно понимая, кому он обязан своим назначением [30] . В апреле того же года занял место министра внутренних дел И. Н. Дурново, которого Мещерский в письмах к царю прочил в преемники графа Д. А. Толстого начиная с лета 1884 года.

Росту авторитета Мещерского в глазах Александра III способствовала и знаменитая «вендрихиада». После крушения царского поезда у станции Борки в октябре 1888 г. император возымел намерение навести порядок в изрядно запущенном российском железнодорожном хозяйстве. Мещерский откликнулся предложением назначить в Министерство путей сообщения на должность специального инспектора с неограниченными полномочиями полковника А. А. Вендриха, обещая, что тот будет беспощадно «душить мошенников и вводить экономию». Царь утвердил назначение. «Путейское ведомство переживало тяжкие дни, – вспоминал современник событий. – На железных дорогах свирепствовал полковник Вендрих. Этого честного, но крутого немца сочинил князь Мещерский, указав на него императору Александру III как на единственного человека, способного рассеять хаос русских железных дорог… Вендрих разворотил осиное гнездо «кукуевцев» (так называли путейское ведомство в память катастрофы у ст. Кукуево)… Вендрих крошил, начальники дорог сходили с ума и по Росси пронесся стон от «вендрихиады» [31] . Силовой энергичный стиль полковника пришелся по вкусу Александру III; он даже собирался выдвинуть Вендриха на пост министра путей сообщения, и лишь всеобщее сопротивление (72) столичной бюрократии, повергнутой в ужас самоуправством полковника, заставило царя отказаться от своего намерения. Однако Александр III еще раз убедился, что, несмотря на поразившее консервативный лагерь «отсутствие людей», о котором не переставал вздыхать Победоносцев, князь Мещерский умудрялся выискивать и рекомендовать весьма успешных, с точки зрения царя, деятелей…

Летом 1887г. Мещерскому удалось добиться согласия Александра III на преобразование «Гражданина» в ежедневную газету. С 1 октября 1887г. «Гражданин» начал выходить в ежедневном формате, благодаря выдаваемой Мещерскому из государственного казначейства секретной субсидии, которая отныне составляла до 100 тыс. руб. в год. Столь щедрая поддержка стала возможной не только благодаря расположению императора, но и содействию выдвиженцев Мещерского – Вышнеградского и Дурново [32] .

Все попытки группировки Победоносцева нанести контрудар Мещерскому закончились полным провалом. Неоднократное возбуждение начальником Главного управления по делам печати Феоктистовым цензурных преследований против «Гражданин» не находило сочувствия ни у министра внутренних дел Д. А. Толстого, ни у царя, и Мещерский продолжал язвить и бичевать своих противников печатным словом. Даже в августе 1888 г., когда инициатива Феоктистова о вынесении предостережения вконец распоясавшемуся «Гражданину» была поддержана Толстым, Александр III вынес резолюцию: «Решительно не вижу, за что давать предостережение».

Поражение Победоносцева в борьбе с князем Мещерским за влияние на царя следует объяснить разочарованием Александра III в способности обер-прокурора и его клевретов предложить конструктивную программу нового, постреформенного правительственного курса. Победоносцев, незаменимый в роли душителя либеральных веяний, никак не подходил на роль генератора свежих идей. В начале царствования, когда перед императором стояла задача прежде всего погасить малейшие революционные и оппозиционные очаги, Победоносцев пользовался доминирующим влиянием. Позднее на первый план вышли вопросы, куда и как идти дальше, и здесь обер-прокурор ничего не сумел предложить царю, кроме пресловутого «подмораживания». Александр III жаловался С. Ю. Витте, что «из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам никогда ничего создать не может» [33]. Мещерский, напротив, буквально фонтанировал новыми идеями, всегда имея наготове какое-нибудь конкретное предложение по любому вопросу. Эти предложения могли быть рациональными, могли быть шокирующими, как, например, его план решения Восточного вопроса путем покупки у Турции за 9 млн. руб. черноморских проливов [34]. Но на фоне бессильного пессимизма Победоносцева неунывающий Мещерский вселял в Александра III больше уверенности в завтрашнем дне. Царь, несомненно, ценил способности Мещерского и при свиданиях с ним бывал неизменно ласков, хотя и предпочитал не афишировать своих связей с князем из-за одиозной репутации того в общественном мнении.

Перемены, последовавшие в судьбе Мещерского начиная с 1887 г., благоприятно отразились и на бытовой стороне жизни князя. До сих пор Мещерский постоянно испытывал материальные трудности. Полученная им по разделу наследства после смерти отца (1876 г.) доля целиком ушла на оплату долгов по изданию «Гражданина». Теперь же щедрые субсидии позволили ему завести собственную типографию, которая, благодаря покровителям Мещерского в высшей администрации, стала получать выгодные казенные заказы. Закончились скитания по гостиницам и меблированным комнатам. Отныне Мещерский поселился в квартире дома N 6 по Гродненскому переулку, где прожил более 20 лет. В этом же доме находилась и редакция «Гражданина». У Мещерского появился собственный выезд, дача в Царском Селе… Вокруг редактора «Гражданина» сформировался кружок молодых людей, которых Мещерский называл своими «воспитанниками» и «духовными детьми». Пользуясь своим влиянием и связями, князь усиленно проталкивал вверх по карьерной лестнице этих «духовных детей», среди которых выделялись будущий (73) флагкапитан Николая II К. Д. Нилов, печально знаменитый аферист И. Ф. Манасевич-Мануйлов, известный журналист, сотрудник «Гражданина» И. И. Колышко («Баян») и Н. Ф. Бурдуков. Последнего Мещерский, не имевший ни жены, ни детей, объявил в своем завещании наследником. В обществе, однако, Бурдукова, как и других «духовных детей», считали просто-напросто «миньонами» Мещерского. О Нилове, например, С. Ю. Витте писал: «Он в молодости был очень любим князем Мещерским, так что у князя Мещерского имеются на его столе различные фотографические карточки мичмана Нилова в различных позах. Тогда он был красивым молодым человеком» [35].

Помимо продвижения «духовных детей», свое все возрастающее влияние Мещерский использовал для бесцеремонного вмешательства в правительственную деятельность. Решающим оказалось его слово в таком важнейшем вопросе, как закон о земских начальниках. Как известно, составленный помощником министра внутренних дел А. Д. Пазухиным и внесенный в начале 1887 г. в Государственный совет проект «реформы крестьянского управления» вызвал многочисленные нарекания, и Толстому пришлось идти на компромисс с противниками проекта. Крайне недовольный таким поворотом, Мещерский раздраженно сказал Пазухину летом 1887г.: «Ваш Толстой не довольно тверд и храбр в своих замыслах насчет провинциальной реформы. Его, кажется, сбили с прямого пути Победоносцев и Манасеин… Граф Толстой слишком уступчив и слишком много придает цены своим противникам. Ну что такое протест Победоносцева в этом вопросе? Ничего ровно: повторение слов Манасеина, а Манасеина протест и того менее. Ни тот, ни другой этого вопроса практически не знают. Все их возражения – теория и фраза! Гр. Толстому следовало бы их раскатать и не сдаваться ни на какие компромиссы».

Пазухин обещал «подвинтить» шефа. Однако его усилий оказалось недостаточно. В конце 1888г., когда баталии вокруг закона о земских начальниках достигли своего апогея, и чаша весов начала склоняться в пользу противников первоначальной редакции Пазухина, Мещерский написал энергичное послание самому императору с требованием вмешаться. «По первоначальному проекту, – объяснял князь, – предполагалось мирового судью в уезде, как учреждение ненужное и вредное в иных случаях, вовсе упразднить и заменить участковыми начальниками… В этом именно заключалась суть проекта, его спасительная сила, ибо кроме духа кляузничества, мировой судья представлял собою в уезде главную причину падения правительственной власти, и притом по выбору. И что же? Победоносцев и Манасеин на предварительном совещании исторгли от гр. Толстого роковую уступку; она заключалась в том, чтобы сохранить мировых судей, а дела их разделить между ними и между новыми участковыми начальниками!».

«При эти условиях, – пугал Мещерский царя, – несомненно, задуманная реформа вот что произведет: она ухудшит безвластие и хаос в уезде, она парализует силу нового участкового начальника; она вызовет новый антагонизм между ведомствами на месте, в мире мужиков; она вызовет взрыв разочарования в одних и негодование в других вследствие обложения двойными сборами, и все это в руку – кому же? – социалистам и шайке Лориса, хотящей посредством безначалия довести до необходимости конституции» [36].

Свое письмо князь подкрепил рядом закулисных интриг и серией статей в «Гражданине», ратующих за ликвидацию института мировых судей одновременно с принятием закона о земских начальниках. Эта активная кампания окончилась известной высочайшей резолюцией 28 января 1889г., неожиданно для всех решившей дело в точном соответствии с пожеланиями Мещерского [37].

Показателем влиятельности Мещерского в этот период может служить один из эпизодов борьбы вокруг данного закона о земских начальниках. В начале декабря 1888 г. князь на страницах «Гражданина» обвинил Государственный совет в намеренном затягивании и саботаже обсуждения проекта графа Толстого. Такой нахальный выпад со стороны газеты Мещерского (74) был воспринят государственным секретарем А. А. Половцовым не иначе, как опосредованное предложение подать в отставку. В смятении он написал Победоносцеву, умоляя подсказать правильное истолкование статьи «Гражданина»: «Так как, сколько мне известно, Мещерский пользуется покровительством в Гатчине, то знает, кого может бить безнаказанно. Его статья не имеет иного значения, как то, что он говорит в тон… Не лучше ли, – спрашивал Половцов, – подумать об изыскании средств удалиться куда-нибудь под предлогом болезни или чего иного?» [38] .

В середине 1892г., не выдержав многолетней травли, Половцов все-таки покинул пост государственного секретаря. Однако в отместку за инсинуации по адресу отца, в которых все это время упражнялся «Гражданин», Мещерский был однажды публично побит сыновьями Половцова…

В мае 1892 г. в Петергофе состоялось свидание Мещерского с царем, на котором обсуждался вопрос о кадровом составе Государственного совета. Оппозицию последнего контрреформам князь приписывал преобладанию в нем либеральных бюрократов и рекомендовал изменить принцип выдвижения кандидатур в члены Государственного совета, предлагая назначать не только «петербургских сановников» и министров-бюрократов, но и администраторов-практиков из числа провинциальных губернаторов. Взгляды Мещерского нашли полное понимание у царя, и результатом этого свидания стало смещение Половцова, а также назначение в члены Государственного совета черниговского губернатора А. К. Анастасьева.

Не лишены интереса аргументы, которые использовал Мещерский, чтобы скомпрометировать Половцова в глазах царя: «Он, – писал князь в «секретном» дневнике, – представляет собою, во-первых, шуваловскую партию, то есть все нерусские инстинкты, во-вторых… денежную силу. Сила эта растлевающая и вредная, ибо, с одной стороны, она заключается в связи его денег с известным количеством влиятельных лиц, занявших у него деньги, а с другой стороны, в связи со всеми денежными тузами и воротилами, не исключая, разумеется, и жидовских».

К слову сказать, еврейский вопрос являлся одной из сквозных тем и в публицистике Мещерского, и в его переписке с царем. Никто лучше него не умел распознать в разных общественно-политических процессах тайную «еврейскую комбинацию». Денежное могущество евреев казалось ему настолько непобедимым, что даже Катков, по мнению Мещерского, «незаметно дал себя впутать в жидовские руки». «Еврейский» характер русского революционного движения Мещерский считал аксиомой. «Вся Европа знает, – убеждал он Александра III,- что как в обыкновенном преступлении надо искать всегда женщину как причину преступления, так во всех нынешних заговорах социалистов и анархистов надо искать жида, скрытого, но важного двигателя интриги… При Николае Павловиче жиды были придавлены, зато, рядом с этим, придавлены были и деятели революции. В следующее царствование свобода дала разгул всем элементам разрушения государства, начиная с нигилизма и кончая самым ужасным анархизмом, а рядом с этим, достойно внимания, как быстро и незаметно пошли в гору жиды и до какого они достигли могущества».

Вывод отсюда напрашивался сам собою: чтобы задавить революцию, нужно придавить евреев. Особенно опасной казалось Мещерскому молодая еврейская интеллигенция, вступившая на путь эмансипации. «Не евреи страшны своими грязными массами, – утверждал он, – а страшен еврей- интеллигент, нами из толпы взятый и нами воспитанный и образованный в вечного врага Русского Самодержавия и Русской Церкви».

В 1887 г., критикуя в «Гражданине» (18 июня, N 49) мягкость вводимой Деляновым «процентной нормы», Мещерский предлагал ограничить прием евреев в гимназии детьми купцов I гильдии. А в 1894 г. в письме к Александру III он уже советовал сократить квоту для евреев в гимназиях до 0,5% и наглухо закрыть евреям дорогу к высшему образованию: «Отчего, – задавался вопросом Мещерский, – не запретить вовсе доступ еврею в факультеты университета юридический, словесности, естественный, словом, всюду, кроме медицинского?». (75)

Справедливости ради необходимо отметить, что Мещерский выступал за отмену «черты оседлости», считая ее неэффективным, архаичным средством борьбы с еврейством. Главную задачу этой борьбы он видел в недопущении евреев в сферу государственно-политической, финансовой и интеллектуальной элиты России. Он мечтал не только о лишении евреев возможности учиться в университетах, но и о запрещении им занимать какие-либо должности в государственном аппарате, в земских и городских учреждениях, в правлении банков и железных дорог, в редакциях газет и журналов [39].

Не будет ошибкой связать явственное ужесточение политики в отношении евреев во второй половине царствования Александра III с резко возросшим влиянием князя Мещерского и его выдвиженца И. Н. Дурново.

В 1892г. политическое влияние Мещерского достигло апогея. Фактически ни одно из крупных назначений этого года не обошлось без веского слова редактора «Гражданина». Весной 1892г., когда Вышнеградский рекомендовал С. Ю. Витте на пост министра путей сообщения, Александр III первым делом послал узнать мнение Мещерского и лишь после одобрения последнего назначил Витте министром. А после того, как в августе 1892 г. Витте заместил внезапно заболевшего Вышнеградского, на освободившееся место министра путей сообщения был назначен другой преданный сторонник Мещерского А. К. Кривошеий. Членами Государственного совета в том же году сделались выдвиженцы Мещерского пензенский губернатор А. А. Татищев и черниговский – А. К. Анастасьев. Тесно взаимодействовали с князем также петербургский градоначальник П. А. Грессер и управляющий Дворянским и Крестьянским банками А. А. Голенищев-Кутузов. Все эти государственные деятели, так или иначе обязанные Мещерскому своей карьерой, собирались по средам на квартире Мещерского для собеседований, и эти собрания князь самодовольно называл «форумом». В декабре 1892г. в «сферах» начали всерьез поговаривать о возможности назначения самого князя Мещерского в члены Государственного совета [40] .

Впрочем, этот блестящий период длился для Мещерского недолго. Неожиданная смерть Александра III осенью 1894 г. полностью разрушила с таким трудом возведенное здание. Новый император отнесся холодно к тайному советнику отца. Бывшие сторонники и союзники поспешили отмежеваться от опального «временщика». И. Н. Дурново заявил Николаю II, что «разочаровался в князе Мещерском» и посоветовал не давать тому больше денег на издание «Гражданина». Государственный контролер Филиппов подал Николаю записку, разоблачавшую злоупотребления министра путей сообщения А. К. Кривошеина. В этих злоупотреблениях оказался замешан также и протеже Мещерского И. И. Колышко, которого князь пристроил чиновником особых поручений при министре путей сообщения. Кривошеина и Колышко царь выгнал, тень подозрения легла и на князя.

Лишь в начале XX в., когда на посту министра внутренних дел оказался Д. С. Сипягин, дальний родственник Мещерского, князю удалось постепенно войти в доверие к Николаю II. В январе 1902 г. по случаю 30-летия издания «Гражданина» князь впервые был удостоен высочайшей аудиенции. В течение целого часа Николай внимал речам князя, склонявшим его к проявлению «строгости». В статьях «Гражданина» Мещерский советовал в борьбе с вновь оживившейся крамолой взять примером для подражания образ действий Александра III в 1881 году. Николай, по собственному признанию, читал и перечитывал эти рассуждения «с особым вниманием и каким-то радостным трепетом». «Какое утешительное совпадение вашей мысли с моей», – восклицал он в письме к Мещерскому [41] . Вскоре царь перешел с князем на «ты». Свои отношения с Мещерским он называл «тайным и оборонительным союзом». Царский «союзник» был осыпан благодеяниями. С начала 1902 г. Николай приказал возобновить казенную субсидию «Гражданину» (24 тыс. руб. в год). Малоформатный еженедельный листок, наполнявшийся в основном произведениями пера самого редактора, превратился в «простыню»; возобновилась корреспондентская сеть. Нигде не служивший с 1876 г. Мещерский получил чин действительного (76) статского советника и Владимира на шею. Связь с царем поддерживалась посредством переписки: «Закадычный друг кн. Мещерского, адмирал Нилов, став флаг-капитаном Его Величества, разъезжал между Петербургом и Царским Селом, обменивая настуканные на машинке послания кн. Мещерского (у Мещерского был такой почерк, что царь однажды взмолился:

«пожалей меня, разобрать твои каракули я не в силах»)- на послания царские, каллиграфически написанные и запечатанные печатью с двуглавым орлом». Влияние князя вновь возросло до такой степени, что, по словам Колышко, Витте и Сипягин «два раза в неделю встречались на обедах в Гродненском переулке (у кн. Мещерского), и там втроем правили Россией» [42].

В 1902-1903 гг. князь, безусловно, вновь оказался на пике своего могущества, однако при этом необходимо учитывать то, что, по справедливому замечанию Е. В. Тарле, «Мещерский, как и всякий без единого исключения человек, которому приписывалось «влияние» на императора Николая II, «влиял» на него лишь вплоть до той минуты, пока говорил и делал то, чего желал Николай» [43]. Счастливый дар угадывать и ясно формулировать мысли и желания, полусознательно шевелившиеся в уме императора, – вот что явилось причиной повторного возвышения Мещерского. На эту конгениальность указывал Николай II в одном из своих посланий к князю: «С удовольствием вижу, что наше общение не есть случайное. Это прямое последствие воспитания моего дорогого отца и засим наследственная преемственность всего того, что ему было дорого и составляло завет его царствования и всецело перешло ко мне и наполняет всецело мою душу. Появились вы, и сразу оживили и еще усилили этот завет. Я как-то вырос в собственных своих глазах. Это может показаться смешным, но тем не менее это так. Вы своим чутьем разглядели мою душу» [44].

«Завет» Александра III, как понимал его Мещерский, сводился к апологетике самодержавия и всяческому выпячиванию руководящей роли дворянства как опоры престола. Прошлое царствование, казалось бы, принесло полное осуществление всех чаяний князя. Дворянство получило преобладание в органах местного самоуправления, крестьянская масса оказалась в безраздельном распоряжении земских начальников-дворян, для материального обеспечения «благородного сословия» был создан Дворянский Банк, и т. д. Однако, несмотря на все эти меры, в одном из последних своих дневников для Александра III (1893 г.) Мещерский по- прежнему живописал положение в виде «рокового вопроса»: «быть или не быть земельному дворянству». И хотя «постоянно делая облегчения то одно, то другое дворянству в его задолженности, правительство должно испытывать состояние человека, которому надоедает все один и тот же проситель”, тем не менее, настаивал Мещерский, необходимо оказать срочную помощь дворянству, ибо с разорением последнего “Россия покроется дворянами-пролетариями, изгнанными из гнезд своих; в деревне, у народа, станут кулак и чиновник, тогда главная вековая консервативная опора Самодержавия будет разрушена, и Россия пойдет на произвол всех либеральных и беспочвенных стихий». Спасение от погибели Мещерский видел в том, что и без того льготные условия кредитования Дворянского Банка сделать почти благотворительными, для чего «всю сумму недоимок превратить в долговой капитал, рассрочив долг еще на 30, 40 лет и понизив процент с 5 на 2 1/2, или же всех заемщиков обратить в вечных арендаторов казны, признав их земли казенными» [45].

Все эти жалобы Мещерского как нельзя более красноречиво подтверждают сделанный бывшим государственным секретарем С. Е. Крыжановским в его «Воспоминаниях» вывод о том, что дворянство «к концу царствования императора Александра III из положения элемента, поддерживавшего престол, перешло уже на положение государственно призреваемого. Оно требовало для поддержания внешности и видимости непрерывных вспомоществований в той или иной форме из средств государственного казначейства и становилось тунеядцем» [46]. Таким образом, (77) дворянско-охранительные взгляды Мещерского уже тогда были явным анахронизмом, но именно это-то и привлекало к ним Николая II, склонного править государством «по старине».

Когда после убийства Сипягина 2 апреля 1902 г. Мещерский предложил назначить на освободившееся место В. К. Плеве, царь охотно согласился с этим выбором: «Спасибо, любезный друг, я также сейчас же подумал о Плеве… Теперь нужна не только твердость, а и крутость, и поверьте, она явилась в моей душе…» Отношения с Плеве складывались у Мещерского поначалу неплохо. Николай II одобрил намерение князя тесно сотрудничать с новым министром внутренних дел. «Я нахожу прекрасною твою мысль держать Плеве au courant 47 тех вопросов, о которых ты хочешь мне писать», – сообщал император Мещерскому в письме от 26 мая 1902г. и добавлял: «Очень одобряю мысль, чтобы ты поехал по России в течение лета и чтобы непременно мне писал о виденном и слышанном» [48].

Предпринятая Мещерским поездка по следам крестьянских восстаний весной 1902г. повергла князя в уныние. Бросалась в глаза неспособность администрации справиться с нараставшим, как снежный ком, массовым протестом. 14 июля 1902 г., например, Мещерский доносил Плеве из Киева: «Везде, где приходилось бывать, я испытывал какое-то странное впечатление от контраста между серьезными потребностями власти и порядка нынешней острой минуты и почти опереточными средствами к их удовлетворению. Губернатор, вне положений усиленной охраны ничего не могущий своею нормальною властью, нищета в области средств для полицейского розыска, жалкий штат полиции в городе, а в уезде один исправник с несколькими становыми и с урядником на волость, без гроша на розыск, – и все это вместе составляет управляющую и охраняющую силу русского государственного управления в минуту, когда всякая волость закидывается прокламациями, когда всюду снуют агитаторы, когда со всех сторон копошатся люди с целью подкапывать государственное здание».

Выход из взрывоопасной ситуации виделся Мещерскому в усилении и милитаризации административного аппарата. «Если завтра, – полагал Мещерский, – дать каждому губернатору по 2000-3000 казаков, то послезавтра не только успокоятся крестьянские нервы, но успокоятся либералы и смирятся даже прокуроры и духи м[инистерст]ва финансов» [49].

Рекомендации князя Мещерского находили понимание и у Плеве, и у Николая II, который, ознакомившись с отчетом Мещерского о поездке, писал ему 8 августа 1902 г.: «Мысль о военных кандидатах на губернаторские посты и присутствии казаков в каждом большом городе мне кажется полезною и необходимою». Отправляясь, по примеру Мещерского, в поездку по России, Николай обратился к князю: «Прошу набросать мне несколько слов, которые я хотел бы сказать волостным старшинам в Москве или Курске. Нахожу эту мысль тоже весьма удачной. Для народа и язык должен быть простой и вразумительный…» [50].

Мещерский исполнил просьбу царя, однако Плеве забраковал весь его текст и составил свой, чем вызвал негодование князя. «Вы, – писал он Плеве, – вложили в уста Государю слова, которые даже губернатор не сказал бы из опасения ослабить достоинство власти: «Я уверен, что начальство этого не допустит» (беспорядки)! Там, где вся русская семья жаждет услыхать от Царя слово: «Я этого не допущу», там Русский Царь успокаивает народ уверением, что начальство этого не допустит. Ведь для крестьянина начальство – это урядник, становой» [51].

Мещерский, очевидно, не обольщался на счет отношения народа к представителям власти и поэтому полагал необходимым, помимо ужесточения репрессий, погасить волнения некоторыми уступками назревшим требованиям жизни. С этой целью князь задумал издать манифест с изложением программы правительственной политики, в которой наряду с подтверждением незыблемости самодержавия были бы провозглашены умеренные преобразования. В процессе выработки текста манифеста выявились серьезные разногласия между Плеве и Мещерским. Плеве, склонный полагаться на голую силу, всячески затягивал опубликование манифеста, неоднократно (78) переделывал предлагаемые Мещерским проекты. В результате, из первоначального текста исчезли наиболее существенные пункты о «расширении разумной свободы слова и совести» и о необходимости «приблизить народные нужды к престолу путем расширения самодеятельности местной жизни». Оскопленное безжалостной рукой Плеве, это любимое детище князя Мещерского было, наконец, обнародовано в виде Высочайшего Манифеста 26 февраля 1903 г. и произвело в обществе довольно жалкое впечатление из-за своей бессодержательности [52].

Раздосадованный Мещерский затеял интригу против Плеве, найдя себе сообщника в лице министра финансов Витте, который также не одобрял прямолинейную жесткость курса министра внутренних дел. К этому дуумвирату примкнул и С. В. Зубатов, недовольный скептическим отношением Плеве к его затеям с рабочими организациями. «Мало-помалу дом Мещерского обратился как бы в конспиративную квартиру заговора против министерства Плеве», – вспоминал директор Департамента полиции А. А. Лопухин. По его словам, к августу 1903 г. этот заговор против Плеве «созрел настолько, что тремя конспираторами, уже начавшими собираться вместе для общих совещаний, было окончательно решено свергнуть его и на его место водворить самого С. Ю. Витте… Для проведения этой политической комбинации был избран и начал приводиться в исполнение такой план: Зубатов составил письмо, как бы написанное одним верноподданным к другому и как бы попавшее к Зубатову путем перлюстрации. В нем в горячих выражениях осуждалась политика Плеве, говорилось, что Плеве обманывает царя и подрывает в народе веру в него, говорилось также о том, что только Витте по своему таланту и преданности лично Николаю II способен повести политику, которая оградила бы его от бед и придала бы блеск его царствованию. Это письмо Мещерский должен был передать Николаю II, как голос народа, и убедить его последовать пути, этим голосом указываемому» [53].

Однако этот план неожиданно оказался сорван. В окружении Зубатова оказался шпион Плеве, который тотчас донес шефу о заговоре и даже представил ему копию сфабрикованного Зубатовым письма. Плеве в день очередного доклада поведал Николаю II, какими грязными махинациями занимается его министр финансов. Неудавшиеся заговорщики дорого поплатились. Царь без объяснений убрал Витте с министерского поста (в качестве утешения назначив его председателем Комитета министров). Зубатов же не только был удален со службы, но и выслан из Петербурга… Что касается князя Мещерского, то он попытался сделать вид, что ничего особенного не случилось, и продолжал писать свои послания к Плеве, наполненные приторными излияниями дружбы и преданности. Однако осенью между ними все же произошло скандальное объяснение. Плеве прямо назвал «мерзавцем» одного из любимцев князя Колышко, а самого Мещерского обвинил в «двуличной игре» и «подкапывании» под него, Плеве [54].

Этой историей были безнадежно испорчены не только отношения князя с министром внутренних дел, но серьезно подорвано и с таким трудом завоеванное Мещерским доверие Николая II. Причем, по злой иронии судьбы, это случилось именно в тот момент, когда закулисное влияние князя могло бы сыграть, наконец, благотворную роль. Дело в том, что в 1903 г. Мещерский, наряду с Витте, оказался наиболее последовательным и решительным противником пресловутой «безобразовской шайки» и всеми силами пытался убедить Николая не ввязываться в дальневосточные авантюры. После провала их заговора против Плеве уже ничто не могло помешать курсу на «маленькую победоносную войну».

В ходе русско-японской войны, предчувствуя ее катастрофический исход, Мещерский осенью 1904 г. обратился с письмом к Николаю, в котором убеждал его пойти на неординарный шаг. По мнению Мещерского, пока еще не взят Порт-Артур и русская армия не потерпела сокрушительного поражения, царь мог бы «не только не роняя Своего достоинства, но, возвышая его, прямо от Себя предложить Японскому Императору, без (79) всяких посредников, прекратить с обеих сторон войну и согласиться в главных условиях мира». «Вероятно допустить, – полагал князь, – что Японский Император будет этим прямым обращением к нему Русского Императора не только доволен, но и польщен, и положится конец войне, выгодной только нашим врагам. В России же этот рыцарский и христианский поступок Государя во имя любви к своему народу будет принят взрывом радости и благословений…» Более того, по уверению князя, «интересы России на Дальнем Востоке – и относительно Китая, и относительно Англии и Америки, – требуют не только мира, но и самого полного и оборонительного и наступательного союза с Япониею, дабы сообща быть владыками Тихого Океана и вырвать Японию из объятий Англии и Америки».

Николай II не прислушался к разумному совету. После разгрома русских войск под Мукденом Мещерский снова обратился к царю с мольбой о незамедлительном заключении мира с Японией. «Если Вы решитесь продолжать войну, – предостерегал он Николая, – то в эти 4, 5, 6 месяцев, которые понадобятся для восстановления наших боевых сил, Россия, зажженная всеми внутренними вопросами, Вами разом поднятыми, – и конституции, и еврейского населения, и аграрными беспорядками, и расходившеюся печатью, и рабочим движением, и стачками, при полном бессилии власти, может погибнуть от страшнейшего революционного урагана, который все снесет, начиная с помещичьих усадеб и кончая Престолом» [55].

И вновь Николай не внял голосу умудренного опытом советника… Впрочем, даже громадный политический опыт князя не содержал рецептов против «революционного урагана», и когда тот разразился, Мещерский запаниковал. По словам Витте, придя к нему, князь «плакал, уверяя, что Россия погибла и что единственное спасение России заключается в конституции» [56]. Однако стоило власти отбить натиск революции, как к Мещерскому вернулась былая самоуверенность. Он вновь заводит в «Гражданине» прежние речи о благодетельности неограниченной царской власти, о неприемлемости конституционных начал и т. д.

По поводу известного адреса III Думы царю 13 ноября 1907 г., в котором по требованию большинства были исключены слова обращения «Самодержцу Всероссийскому», Мещерский писал Николаю II: «Два года назад пред изданием Манифеста 17 октября была мыслима иллюзия, что конституционные западноевропейские формы управления могли помочь восстановлению порядка и обузданию революционного движения. Но сегодня, после опыта первых двух Дум, после грубо-бестактного поведения третьей Думы, доказавшей что ее октябристы те же кадеты, после неоднократных красноречивых проявлений Россиею, то есть русским народом, что он не хочет никакой европейской конституции и даже к Думе равнодушен, допустить, что Вы снизойдете на дерзновенный замысел шайки октябристов и признаете фактом упразднение Самодержавия, равнозначно было бы признанию третьей Думы революционным Учредительным Собранием, перед которым Вы капитулировали».

«Не отдавайте многомиллионный русский народ шайке безрассудных конституционалистов», – взывал Мещерский и советовал, «вдохновляясь памятью Николая!», дать жесткий ответ на думский адрес и запретить «обсуждение основных законов». «Два года назад, – заключал князь, – как все, я тоже мнил, что Россия созрела для чего-то вроде европейского конституционализма, но сегодня я твердо верую, что Россия не созрела даже для совещательной Думы» [57].

В последующие годы борьба за ограничение полномочий парламента стала главной заботой Мещерского. Он стремился если не вовсе ликвидировать Думу, то, по крайней мере, лишить ее законодательных прав. Широкую кампанию он вел также за наделение императора правом утверждать законопроект даже в том случае, если он был отвергнут одной из палат, надеясь, в случае сопротивления Думы, проводить наиболее одиозные законы через Государственный совет. На этой почве у Мещерского не (80) сложились отношения с П. А. Столыпиным, стремившимся действовать в конституционных рамках. Самостоятельный и властный премьер не желал идти на поклон в Гродненский переулок, предпочитая откупаться от домогательств князя денежными подачками.

Еще менее был склонен считаться с Мещерским преемник Столыпина на посту председателя Совета министров В. Н. Коковцов. Будучи еще министром финансов, Коковцов, возмущенный очередной ругательной статьей в «Гражданине» против министра иностранных дел А. П. Извольского, осмелился даже пригрозить Мещерскому лишением его казенной субсидии, выдававшейся ему ежегодно через кассу Министерства финансов [58] . Мещерский отвечал постоянными нападками на Коковцова в «Гражданине», требуя упразднить Совет министров и институт премьерства, этот «великий визират», который ограничивает самодержавную власть царя. Коковцов не слуга своего государя, а слуга «Родзянок и Гучковых», – утверждал князь.

До поры до времени усилия Мещерского оставались бесплодными, поскольку Николай еще не забыл двусмысленного поведения князя в 1903- 1905 годах. Лишь в начале 1913 г. по случаю празднования 300-летия Дома Романовых Мещерскому удалось выпросить себе прощение и полное забвение прежних прегрешений. На протяжении всего 1913г. князь домогался у царя отставки Коковцова, что ему и удалось в январе 1914 года.

«Мои труды не пропали даром!» – ликовал Мещерский, узнав об увольнении Коковцова [59]. Газеты писали, что «никогда еще влияние Григория Распутина и кн. Мещерского не было так сильно, как в настоящее время», что к высказываниям Мещерского «все петербургские политические, общественные и литературно-журнальные круги прислушиваются с большой внимательностью», а «Гражданин» раскупается без остатка в день выхода [60]. Внезапный рост популярности газеты Мещерского объяснялся просто: осведомленным людям было известно, что «Гражданин» – почти единственная газета, которую читает Николай II. Салон Мещерского вновь сделался притягательным для высших должностных лиц империи. Покровительством князя охотно пользовались министр внутренних дел Н. А. Маклаков и министр земледелия А. В. Кривошеий. Мещерский попытался было бороться с влиянием Распутина, но на уговоры князя выслать «старца» из столицы Николай II неизменно отвечал: «Я предпочитаю десять Распутиных одной истерике жены» [61].

В последние годы жизни, накануне первой мировой войны, Мещерский много внимания уделяет международным проблемам. Князь с самого начала не разделял общих восторгов по поводу русско-французского альянса, считая, что России не по пути с республиканской Францией. Кроме того, были и другие причины его прогерманских симпатий. Являясь рупором поместного дворянства, чье экономическое процветание во многом зависело от экспорта продовольствия и сельскохозяйственных продуктов в Германию, Мещерский должен был учитывать интересы помещиков. С другой стороны, его не покидало горькое сознание того, что Россия не готова ни к какому серьезному внешнеполитическому столкновению, а тем более столкновению с самой могущественной военной державой Европы, каковой князь всегда считал Германскую империю.

Еще в 1876 г. Мещерский пророчески предостерегал будущего Александра III от разрыва с Германией: «Долго, очень долго еще, – убеждал его князь, – на два, три или четыре царствования национальная политика для России требует союза с Германиею во что бы то ни стало. Война с Германией – это гибель нашей династии, гибель Ваша и страшнейшая опасность для России» [62].

При Николае II Мещерский, отправляясь лечиться на воды в Германию, не раз привлекался для исполнения поручений деликатного свойства и налаживания неформальных контактов с германским и австрийским дворами. «Был у меня гр[аф] Эйленбург с милостивым приветом от кайзера», – писал Мещерский А. В. Кривошеину из Баден-Бадена в июне 1908 года [63]. А в марте 1914 г. князь сообщал тому же адресату, что ему «поручено успокоить письмом Вену» (по- видимому, относительно (81) активизации русско-сербских контактов). С той же целью успокоения Мещерский в феврале 1914г. поместил в венской «Neue Freie Presse» свою статью, в которой утверждал, что Россия никогда не будет воевать из-за Балкан.

В полной мере Мещерский проявил свои прогерманские симпатии в 1908 г. В период военной тревоги, поднятой аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, князь решительно выступил против любого вмешательства России в балканские осложнения. «Если сербы хотят воевать с австрийцами, пусть воюют, России нет до этого дела», – писал он в «Гражданине». Панславистскую пропаганду он называл «славяноманским бредом», который Россию «возбуждает против германской расы и толкает на войну с единственным государством, коего союз с нами нам нужен» [64].

От всех славянофильских иллюзий Мещерский избавился еще в период Восточного кризиса 1876г., после того как лично совершил поездку по Сербии в качестве корреспондента. «Нет ни малейшего сомнения в том, – писал он оттуда наследнику престола, – что люди, начавшие войну в Сербии, не имели к тому другой причины, как расчет на Россию, то есть посредством России добыть себе кое-что, и притом расчет холодный, эгоистический, расчет, основанный не на уважении и не на сочувствии к нам, а на простой мысли, что мы, дураки, дадим свои деньги и подставим свои лбы в их пользу, а потом уберемся восвояси».

Столь же жестко отнесся Мещерский к славянским «лжебратушкам» и в период Балканских войн 1912-1913гг., подчеркивая на страницах «Гражданина» их двуличие и циничный расчет в отношении к России.

«В эпоху 13-го и 14-го годов, – вспоминал один из «духовных детей» Мещерского И. И. Колышко, – усилия кн. Мещерского были направлены к примирению Николая II с Вильгельмом П. С этой целью он устроил военным агентом в Берлине своего племянника ген. Шебеко, служившего делу сближения… Кн. Мещерскому удалось склонить царя принять приглашение кайзера на свадьбу его сестры. Перед отъездом царь пишет союзнику (то есть Мещерскому. – И. Д. ): «Еду в Берлин поработать для счастья России. По возвращении приму тебя и расскажу подробно». Берлинским свиданием царь остался очень доволен. Мещерский торжествовал, Сазонов будировал. А события надвигались. Шовинистическая группа (Сазонов, Сухомлинов, Гучков, вел. кн. Николай Николаевич и др.) не дремала. В Гос. Думу были внесены чрезвычайные военные кредиты. В июле 1914г. кн. Мещерский, уже тяжко больной, едет в Петергоф и умоляет царя «ослабить военное напряжение». Царь дает «честное слово», что войны не будет. Обессиленный нервным напряжением ментор схватывает воспаление легких и умирает» [65].

Князь В. П. Мещерский скончался в Царском Селе 10 июля 1914г., на 76-м году жизни, и был похоронен в Александро- Невской Лавре.

А 17 июля 1914г. император Николай II отдал приказ о всеобщей мобилизации, положивший начало мировой войне. Спустя три года в огне этой войны сгорит российское самодержавие, охранению которого князь Мещерский посвятил свою жизнь.

Примечания:

1. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1378, oп. 1, д. 4, л. 3.

2. Воспоминания А. В. Мещерского. М. 1901, с. 172.

3. Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Тула. 1990, с. 23.

4. Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. 1. СПб. 1897, с. 47.

5. Карцов А. С. Князь В. П. Мещерский: семейные связи. – Из глубины времен. СПб. 1996, N 6, с. 119-135.

6. Чичерин Б. Н. Воспоминания (1861-1868). М. 1929, с. 135.

7. РГАДА, ф. 1378, oп. 2, д. 1, л. 5-6, 13-13 об. Ответные письма цесаревича Николая к В. П. Мещерскому см.: Современные записки. Т. 70. Париж. 1940.

8. Мещерский В. П. Ук. соч. Т. 2. СПб. 1898, с. 1-2.

стр. 82

9. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 677, oп. 1, д. 298, л. 164 об.; д. 299, л. 24, 68; д. 894, л. 285-285 об.; д. 298, л. 2-2 об., 143 об.

10. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 299, л. 1a-1a об.; д. 649, л. 2 об. – 3; д. 302, л. 151 об. – 152; д. 895, л. 4 об. – 6, 11 об. – 12 и др.

11. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 895, л. 225-226 об.; д. 894, л. 475, 198; д. 895, л. 226 об., 230-230 об.

12. Мещерский В. П. Ук. соч. Т. 2, с. 99-100, 148-149.

13. Мещерский жаловался на антипатию к нему братьев цесаревича Владимира и Алексея, а также его жены Марии Федоровны (ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 895. л. 324 об., 237).

14. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 896, л. 108 об., 110 об., 242-242 об.

15. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 332, карт. 40, д. 18, л. 1-2; карт. 10, д. 46, л. 1-2; ф. 120, карт. 7, д. 2, л. 1-2 об.

16. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 107, л. 13.

17. Литературное наследство. Т. 97. Кн. 1. М. 1988, с. 524.

18. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 896, л. 322 об. – 323 об.; д. 895, л. 268-268 об.

19. Мещерский В. П. Речи консерватора, вып. 1. СПб. 1876, с. 99-100.

20. Мещерский В. П. О современной России (по рукописи иностранца). Т. 1. СПб. 1880, с. 166-169. Позже он формулировал этот идеал еще более категорично: “Россия только потому и для того Россия, что она есть осуществление идеи Самодержавия. Царь несамодержавный в России не есть русский царь; Его народ перестает быть русским народом”. (ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 110, л. 19).

21. Мещерский В. П. Что нам нужно? Размышления по поводу текущих событий. СПб. 1880, с. 46-47.

22. Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. 2, с. 454.

23. Н. С. Лесков жаловался И. С. Аксакову в марте 1875 г.: “Порою сдается, что общество совсем утратило вкус: многим «Женщины [петербургского большого света]» Мещерского нравятся более, чем «Анна Каренина»…» (Лесков Н. С. Собрание сочинений. Т. 10, М. 1958, с. 389).

24. ОР РГБ, ф. 230, карт. 4409, д. 1, л. 43 об. – 44.

25. Богданович А. В. Три последних самодержца. М. 1990, с. 279.

26. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2. М. 1964, с. 250; Лесков Н. С. Собрание сочинений. Т. 10. М. 1958, с. 393.

27. Об этом свидетельствует переписка Мещерского и Победоносцева начала 1880-х гг. “Ах, не играйте вы слишком крепко на дворянстве – как раз попадете на фальшивой ноте!” – увещевал князя Победоносцев в одной из записок (РГАДА, ф. 1378, oп. 2, д. 7, л. 38). “Советую, – писал он в другой записке, – не говорить о председателе Кахан[овской] Комиссии; скажите лучше – с влиятельным членом. Неловко обвинять прямо Каханова в желании уничтожить дворянство…” (там же, л. 34). А по иному вопросу Победоносцев даже требовал: “Лучше помолчите, лучше и для дела…” (там же, л. 11 об.).

28. Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. 3. СПб. 1912, с. 90-91.

29. ГАРФ, ф. 677. oп. 1, д. 897, л. 51; д. 115, л. 3об., 130 об – 131 об.; д. 105, л. 12, 51, 14.

30. РГАДА, ф. 1378, oп. 2, д. 8, л. 17.

31. Колышко И. И. Воспоминания. Закат царизма. – ГАРФ, ф. 5881, oп. 1, д. 345, л. 4-5; д. 347, л. 6-7.

32. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л. 1929, с. 246; Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3, М. 1960, с. 578.

33. Феоктистов Е. М. Ук. соч., с. 248; ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч. Т. 1. М. 1960, С. 369.

34. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 110, л. 22 об. Дневник В. П. Мещерского, 3 ноября 1885 г.

35. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 3, с. 459.

36. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 115, л. 5-5 об.; д. 897, л. 62 об. – 63 об.

37. Половцов А. А. Дневник (1887-1892гг.). Т. 2. М. 1966, с. 152.

38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1, п/т. 2. М. – Птгр. 1923, с. 916-917.

39. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 109, л. 5-5 об.; д. 116, л. 35 об. – 36 об.; д. 105, л. 78 об. – 79 об.

40. Ламздорф В. Н. Дневник (1891-1892гг.). М.-Л. 1934, с. 360.

41. Oxford Slavonic papers, vol. 10, 1962, p.129.

42. Колышко И. И. Ук. соч. – ГАРФ, ф. 5881, oп. 1, д. 346, л. 12; БАЯН (И. И. Колышко). Ложь Витте. Берлин, б. г., с. 17.

43. См. Тарле Е. В. Сочинения. Т. 5. М. 1958, с. 536.

44. Oxford Slavonic papers. Op. cit., p. 129-130.

42. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 105, л. 156-159. См. также: СОЛОВЬЕВ Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX века. Л. 1973, с. 195-198.

стр. 83

46. Крыжановский С. Е. Воспоминания. Берлин. 1928, с. 138.

47. в курсе (фр.).

48. Oxford Slavonic papers. Op. cit ., p. 130, 132.

49. ГАРФ, ф. 586, oп. 1, д. 904, л. 157-157 об., 159. Мещерский видел в Министерстве финансов чуть ли не революционную организацию. «Тут все есть, – писал он в том же письме Плеве, – армия под[атных] инспекторов, акцизных надзирателей и под ними полчище продавцов питейных лавок, с интеллигентами, где во всякое время и вне всякого надзора любая пропаганда может находить сколько угодно пособников, затем целый мир обществ трезвости с их народными домами, затем школы, затем разъезжающие чиновники, затем Палата, акцизное управление, Дворянский и Крестьянский Банки, и в распоряжении последнего целая тайная организация еврейских комиссионеров-агентов, рыскающих по губернии для заманивания продавцов имений в Крестьянский Банк…» (л. 156 об.).

50. Oxford Slavonic papers. Op. cit., p. 134.

51. ГАРФ, ф. 586, oп. 1, д. 904, л. 151 об. Письмо Мещерского В. К. Плеве от 30 сентября [1902 г.]. В речи перед представителями крестьянских обществ в Курске царь, в частности, произнес: «Весною в некоторых местностях Полтавской и Харьковской губерний крестьяне разграбили экономии. Виновные понесут заслуженное наказание, и начальство сумеет, я уверен, не допустить на будущее подобных беспорядков…»

52. См.: Соловьев Ю. Б. К истории происхождения Манифеста 26 февраля 1903г.- Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XI. Л. 1979; АНАНЬИЧ Б. В. О тексте Манифеста 26 февраля 1903 г. (Из архива В. П. Мещерского). – ВИД. Т. XV. Л. 1983.

53. ЛОПУХИН А. А. Отрывки из воспоминаний. М.-Птгр. 1923, с. 73-75. Ср. СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 373.

54. ГАРФ, ф. 586, oп. 1, д. 904, л. 135-144.

55. РГАДА, ф. 1378, oп. 2, д. 19, л. 2-3; д. 18, л. 3.

56. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 3, с. 591. Ср. БОГДАНОВИЧ А. В. Ук. соч., с. 446.

57. РГАДА, ф. 1378, oп. 2, д. 18, л. 5 об. – 6 об.

58. Крыжановский С. Е. Ук. соч., с. 158-159.

59. Русское прошлое, вып. 5, М.-Пггр., 1923, с. 83. Письмо Мещерского А. В. Кривошеину от 3 февраля 1914 года.

60. См. Кризис самодержавия в России. 1895-1917. Л. 1984, с. 532.

61. Колышко И. И. Ук. соч. – ГАРФ, ф. 5881, oп. 1, д. 346, л. 31.

62. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 895, л. 304.

63. Русское прошлое, вып. 5, с. 81. Не лишено пикантности то обстоятельство, что Вильгельм II выбрал в качестве посредника именно Филиппа Эйленбурга, который при нем играл приблизительно ту же роль тайного друга и советника, что и Мещерский при Николае II, и который пользовался в Германии такой же двусмысленной, изрядно подмоченной в гомосексуальных скандалах, репутацией.

64. См. Бестужев И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М. 1961, с. 297.

65. ГАРФ, ф. 677, oп. 1, д. 895, л. 295; ф. 5881, oп. 1, д. 346, л. 21-22. Судя по дневниковым записям царя, последнее свидание Николая II с Мещерским произошло 26 июня 1914г. в Петергофе (Дневники императора Николая II. М. 1991. с. 472). По свидетельству дипломата М. А. Таубе, в ответ на горячие предостережения Мещерского царь «дал слово чести, что пока он правит, Россия никогда не нарушит мира» (TAUBE М. La poliuque russe d’ avant-guerre et la fin de l’ Empire des tsars (1904-1917). P. 1928, p. 331-332). (84)

Сегодня развеяны и легенды об «ужасной ночи Средневековья», и романтические представления о таинственности и блеске Средневековья рыцарского. Эта эпоха предстает перед нами как закономерный этап в развитии мировой истории и культуры, имеющий свою систему взглядов, моральных ценностей и свое художественное восприятие мира.

Когда речь идет о вкладе, внесенном народами Средневековья в мировую художественную культуру, остается открытым вопрос: было ли искусство раннего Средневековья эпилогом античности или прологом новых времен, продолжением или завершением античности, «эпохой мрака» или «эпохой перемен»? Но бесспорно одно: культура средних веков – это важный этап художественного развития человечества.

В средние века основные центры цивилизации возникали на окраинах прежнего античного мира, и там создавались новые мощные очаги культуры. Это Западная Европа, Византия, Ближний и Дальний Восток.

В каждом из этих центров художественная культура имела свое неповторимое лицо. Но, несмотря на это, можно выделить следующие общие черты и особенности всей средневековой художественной культуры:

1. Стремление к универсализму, обобщенности;

2. Объединение наследия древних цивилизаций с энергией молодых народов;

3. Столкновение христианских идей и языческих представлений;

4. Развитие религиозной, светской и народной культур;

5. Прикладной характер искусства в последний период расцвета ремесленного труда;

6. Выражение основных жизненных позиций через систему условностей, символов и аллегорий;

7. Обращение к внутреннему миру человека. Умение видеть его духовную красоту не только в телесно прекрасном образе. Восприятие души и тела как двух противоположных начал, в которых душе отдавалось предпочтение;

8. Господство религиозного мировоззрения.

В средние века формируется новый религиозный тип культуры, пришедший на смену мифологическому. Религия стала одной из главных движущих сил этой эпохи, ей принадлежит роль фундаментальной мировоззренческой основы духовной жизни Средневековья. Три мировые религии: христианство в Европе, буддизм и ислам – на Востоке – на протяжении всего Средневековья определяли философию и художественную культуру. Сформировавшиеся на почве национальных религий, они объединили верующих независимо от их этнических, языковых и политических связей.

Главная цель мировых религий – познать самого себя, окружающий мир и Бога. Основателей всех трех религий волновали одни и те же вопросы. Как устроен мир? Почему не все люди счастливы? Почему они умирают? Что есть Бог? Они давали на них в чем-то разные, но все же весьма схожие ответы.

Человеку каждой эпохи присущи свои представления о мире, о природе и обществе, о времени и пространстве. Античный человек был частью вечного гармоничного мира. Его собственная духовная жизнь мало значила по сравнению с космосом – абсолютным божеством. Основными добродетелями античности были справедливость, мудрость, мужество.

Средневековое мироощущение предполагает иную картину мира, иной взгляд на человека. Человек в этой системе ценностей перестает быть центром мироздания, «мерой всех вещей». Человек эпохи средних веков не творец, а исполнитель Божьей воли. Основу средневекового миропонимания составляет религия, в ней мир обретает начальную точку: «Вначале было слово… И слово было Бог». Бог как изначальный, вечный и неизменный Творец. Бог как надмирная абсолютная духовность становится высшей ценностью, а связь человека с Богом осуществляется посредством новых добродетелей: веры, надежды, любви и совести. Основными философскими идеями Средневековья становятся монотеизм (Бог един и уникален), теоцентризм (Бог – центр мироздания), креационизм (сотворение мира Богом из ничего), дуализм (двумирность). Мир в сознании средневекового человека делится на видимый, реальный, земной – «дольний» и потусторонний, идеальный, небесный – «горний». Так и в человеке присутствуют два начала: тело и душа, причем тело представляется «темницей души», а красота человека выражается в торжестве его духа над телом.

Такая переориентация сознания на мир идеальный, духовный становится главной тенденцией средневековой культуры, основу которой составили три мировые религии: христианство, буддизм и ислам.

Буддизм – самая ранняя по времени из мировых религий – зародился в VI веке до н.э. в Индии. Согласно этому вероучению, земная жизнь человека – это страдание, и только после смерти его душа с помощью Будды сможет достигнуть блаженства – нирваны.

В древних буддийских легендах рассказывается об основателе этой религии – Будде как о реальном человеке, сыне царя небольшого североиндийского государства, жившем в 623-544 гг. до н.э. Его звали Сиддхартха Гаутама.

Окруженный роскошью, Сиддхартха проводил время в развлечениях и пирах, не подозревая, что в жизни есть страдание, нужда, болезни и смерть. Встреча с грубой действительностью так сильно подействовала на него, что он добровольно отрекся от роскоши и шесть лет странствовал, став аскетом-отшельником. По преданию, однажды ночью, сидя под деревом познания и погрузившись в глубокие раздумья, Гаутама внезапно достиг «великого просветления». Ему открылся истинный путь к покою и просветлению духа через самоуглубление. С этого момента Сиддхартха Гаутама становится Буддой – просветленным. Медитируя, Гаутама познал четыре благородные истины: жизнь – это страдание, его причина – страсти, не станет страстей – не станет и страдания, к преодолению страстей ведет восьмеричный, или срединный путь, который символически изображается в виде колеса с восьмью спицами. Восьмеричный путь слагается из восьми шагов:

— правильное понимание

— правильное стремление

— правильная мысль

— правильная речь

— правильное действие

— правильный образ жизни

— правильные усилия

— правильная концентрация.

По буддийскому учению восьмеричного круга перерождений, или колеса жизни, после смерти люди возрождаются в одном из шести миров бытия. И от поведения человека зависит, в каком из шести состояний будет его перерождение в следующей жизни. Гаутама искал способ выйти из круга перерождений и обрести покой и блаженство в состоянии нирваны. Буддизм, в отличие от других религий, предоставляет каждому человеку возможность стать буддой, если он сумеет изменить свою жизнь.

Христианство является второй по времени возникновения и самой распространенной сегодня в мире религией. Оно возникло в I веке в восточной части Римской империи – Палестине. Сначала его носителями были преследуемые властью секты верующих в единого бога Иисуса Христа – Спасителя.

По словам Жака Ле Гоффа, эта «религия вселенского признания не рисковала замкнуться в границах одной цивилизации. Конечно, оно (христианство) стало главным наставником средневекового Запада, которому передало римское культурное наследие».

Ф. Энгельс отмечал, что эта новая религия первоначально была «религией рабов и вольноотпущенников, бедняков и бесправных, покоренных или рассеянных Римом народов». Она не разъединяла, а объединяла разноязычное население огромной империи и имела наднациональный характер. Став в IV веке государственной религией Римской империи, христианство, опираясь на евангельские идеи кротости, покорности, безропотного повиновения властям, существенно изменило первоначальную антирабовладельческую направленность. Позже в христианстве выделилось три направления: православие, католицизм и протестантизм.

Литературными источниками изучения раннего христианства являются канонические книги Нового завета: четыре Евангелия (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна) – повествующие о земной жизни Иисуса Христа, неканонические произведения – легенды, не признанные церковью, так называемые апокрифы, сочинения апологетов, т.е. защитников христианства от литературных врагов, и отцов церкви.

Самой молодой религией является ислам (букв. «покорность», «смирение», появившийся в VII веке в Аравии. Его приверженцев называю мусульманами – верными, покорившимися Аллаху. Эта религия провозглашает единым богом Аллаха, а жившего в Мекке араба Мухаммеда – его пророком. Действительно, Мухаммед жил около 570-632 гг. и проповедовал новое учение сначала в Мекке, потом, в 622 году, в Медине, где после бегства (хиджры) нашел множество приверженцев новой религии. С этого года ведется мусульманское летоисчисление.

Согласно исламу, Мухаммед получил от бога и передал людям ряд откровений, записанных в священной книге мусульман – Коране (от араб. «ал-куран» — чтение вслух, назидание). Коран дополняет Сунна (букв. «образец», «пример») – сборник благих обычаев, традиционных установлений в виде свода текстов, описывающих жизнь Мухаммеда, его слова и дела. Сунна пророка запечатлена в свидетельствах его праведной жизни – хадисах.

Ислам жестко регулирует поведение мусульман и в быту, и в общественной жизни, ориентируя их на следующие заповеди: обязательная пятикратная молитва каждый день в установленные часы; обязательное омовение перед молитвой; налог (закят) в пользу бедных; ежегодный пост (ураза) в девятом месяце – рамазане; паломничество (хадж) в священный город Мекку, где находится куб мечети Каабы с вмурованным «черным камнем» — главной святыней мусульман.

 Источник: Вачьянц А. Три мировые религии Средневековья //Искусство. Июль 2000. №25.

Пророку Мухаммеду приписывается изречение: «Ислам уничтожит все, что предшествует ему». Но на самом деле учение пророка не стало водоразделом для этого огромного и богатого различными культурными традициями региона. В первую очередь потому, что на культуру нового мусульманского мира большое внимание оказало античное искусство. Оно воздействовало на мусульман через искусство покоренных ими персидской империи Сасанидов и Византийской империи, которую мусульмане в ходе успешной войны лишили всех ее провинций в Египте, Сирии, Палестине и Северной Африке. Поэтому первоначально исламское искусство развивалось, заимствуя очень многое из богатейшей и древней культуры завоеванных арабами стран Ближнего Востока.

До появления ислама народы Аравийского полуострова фактически не играли роли в культурной жизни этих обширных территорий, с их процветающими городами и утонченными искусствами. Ближний Восток был поделен двумя главными державами той эпохи – Византией и Персией, которые вели между собой непрерывную войну. Арабы-кочевники – торговали с ними обеими, но не представляли для этих держав особого интереса. Ни персы, ни византийцы, поглощенные соперничеством друг с другом, не считали арабов сколь-нибудь опасными для себя.

Лишь небольшое количество арабов вело оседлый образ жизни в небольших поселениях-оазисах и занимались караванной торговлей. Такими поселениями, которые весьма условно можно было назвать городами, были Йасриб (позже названный Мединой) и Мекка. До VII века арабы не уделяли внимания архитектуре. Жилищем кочевников-бедуинов были переносные шатры, сделанные из верблюжьей шерсти, а торговцы в поселениях строили себе примитивные жилища из глины и необожженного кирпича.

Другими видами искусства, за исключением поэзии, арабы также не интересовались. Они были язычниками и поклонялись множеству божеств. Главным их святилищем была так называемая Кааба в Мекке. Во времена пророка Мухаммеда, который родился в этом городе около 570 года, Кааба представляла собой маленькое прямоугольное сооружение без крыши, внутри которого находился священный колодец Земзем. Позже, в 608 году, оно было перестроено – возвели новые стены из чередующихся рядов камня и дерева и добавили плоскую крышу, опиравшуюся на 6 столбов. Была сохранена небольшая площадь постройки (10×12 м) и ее прямоугольная форма. Потолок, стены и столбы были украшены росписями, изображавшими деревья, ангелов, пророков, Авраама, Деву Марию с младенцем Иисусом на коленях. Внутри и вокруг Каабы помещались грубо сделанные из дерева и камня изображения божеств, которым поклонялись арабы. Но сами они не являлись создателями своей святыни. Каабу построил чужеземный мастер-эфиоп, нанятый мекканцами. Возможно, что росписи выполнил также он, либо другой приглашенный чужеземец.

Равнодушие язычников-арабов к архитектуре было абсолютным. Достаточно сказать, что ни Мекка, ни Медина не имели даже городских стен.

Многие исследователи полагали, что истоки культовой архитектуры ислама восходят к дому пророка в Медине. В 622 году пророк и его сподвижники покинули Мекку, где проповеди Мухаммеда были приняты холодно. Напротив, в Медине пророк увлек людей своим учением о едином Боге – Аллахе и вскоре стал правителем местной общины. Со дня переселения Мухаммеда из Мекки (26 июля 622 г.) начинается мусульманское летоисчисление. В этом городе были созданы и укреплены основы и ритуалы новой религии и выработаны основные правила, обязательные для ее последователей. Жилище самого пророка Мухаммеда стало первым зданием для общей молитвы, то есть мечетью. Это было квадратное сооружение из необожженного кирпича, с большим внутренним двором. На его южной стороне был сделан навес. С наружной восточной стороны квадрата находились жилые помещения для жен пророка, открытые в центральный двор. Сам пророк был весьма доволен простотой своего дома. Он говорил: «Самое невыгодное дело, пожирающее богатство верующего, это постройка здания».

Сначала мусульмане молились, обращаясь в сторону Иерусалима. Но в 624 году Мухаммед отказался рассматривать Иерусалим как центр мира, и таковым стала считаться Кааба в Мекке, что зафиксировано во 2-й суре Корана. Факт изменения направления молитвы знаменовал собой превращение ислама в самостоятельную религию, со своим собственным официальным религиозным центром – Меккой и главной святыней – Каабой. Мекка стала таким центром в 630 году, что еще крепче связало ислам с древностью, так как паломничество всех арабских племен в Каабе происходило с незапамятных времен. Древний обычай стал обязанностью каждого мусульманина, который должен был совершить хадж (паломничество в Мекку) хотя бы раз в жизни.

К эпохе пророка относится и обычай призыва к молитве, который привел к возникновению в мусульманской архитектуре специального сооружения – минарета. При Мухаммеде минаретов еще не было. Призыв к молитве осуществлялся с крыши самого высокого дома в Медине, он был рядом с первой мечетью – домом пророка.

Пророк умер в своем мединском доме 8 июня 632 года и был похоронен в одной из его комнат. Поскольку он жил в нем десять лет и половина Откровений Корана была получена им свыше именно там, то дом Мухаммеда был сразу признан святым местом. Окончательно дом стал мечетью в 674 году. Вероятно, именно он послужил прототипом для «дворовых» мечетей, которые строились повсюду на исламской территории в VIII-IX веках.

В центре дворовой мечети большой прямоугольный двор, окруженный стеной (впоследствии аркадой). Дальняя от входа часть двора перекрыта и превращена в колонный молитвенный зал, который ориентирован в сторону Мекки. Это направление (оно называется «кибла») указывает михраб – специальная ниша в стене. Все молящиеся должны быть обращены к ней лицом.

Молитва – главная обязанность мусульманина, и он должен возносить ее Аллаху пять раз в день. Молиться можно дома и почти в любом доступном человеку месте. Но раз в неделю, в пятничный полдень, все взрослые мужчины-мусульмане собираются вместе в главной мечети их города или селения – в так называемой пятничной мечети (по-арабски «масджид ал-джами»), чтобы совершить общую молитву и услышать проповедь. Строились мечети и поменьше, где совершали молитву, но не произносились проповеди. Они использовались во все дни, кроме пятницы, и назывались просто «масджид», что буквально означает «место преклонения».

В отличие от христианства в исламе нет литургических церемоний, поэтому пространство для молитвы должно быть скорее широким, чем глубоким. Коленопреклоненные верующие располагаются в нем параллельными рядами. Ранние мечети были в первую очередь практичны. Простота их структуры позволяла легко увеличивать размеры здания путем добавления новых рядов колонн, и многие соборные мечети расширялись по нескольку раз.

Мечети не разрешалось украшать изображениями людей и животных, но их стены можно было покрывать мозаиками с абстрактными орнаментальными мотивами либо с пейзажами.

Наиболее богато украшался михраб и пространство вокруг него. Здесь, как правило, использовались цветной мрамор, мозаики, плитки со сложной резьбой. Начиная с XIII века михрабы украшались изразцами с цветными глазурями и люстром (глазурью с металлическим отливом).

В пятничных мечетях справа от михраба располагался минбар (кафедра для проповедей). Минбары делались из камня и дерева, они отличались большими размерами и были богато украшены слоновой костью, перламутром и вставками из разных пород дерева. Минбар был своего рода миниатюрным архитектурным сооружением, отражавшим в меньшем масштабе формы и мотивы декорации здания, в которое он был помещен. Это была не просто кафедра для проповеди. Минбар, как и трон, был символом политического процветания и могущества всей мусульманской общины. С него правитель читал свои указы, и часто минбар подвергался разрушению в знак протеста верующих, несогласных с действиями своего правителя.

Мечеть ни в коем случае не должна была казаться темной, так как для мусульман свет является воплощением самого Аллаха. Поэтому архитекторы предусматривали в мечети очень большое количество окон. К естественному свету добавлялось множество ламп и светильников. Лампы подвешивались цепями к потолку мечети и имели широкое тулово с выпуклой шейкой.

В некоторых больших мечетях есть еще специальное помещение – максура, предназначенная для присутствия правителя и его свиты. Помимо всего прочего, оно гарантировало ему неприкосновенность и служило убежищем против покушений на его жизнь.

Первые мечети не имели минаретов, которые со временем стали неотъемлемой частью мусульманской культовой архитектуры. С высокого минарета муэдзин пять раз в день призывает верующих к молитве. Возможно, что форма минарета восходит к эллинистическим маякам. Некоторые  минареты вообще стояли отдельно и использовались как маяки, помогающие путешественнику в море или в пустыне. Другие использовались как дозорные башни, либо воспринимались как обелиски в честь побед ислама.

Сразу же после того, как учение Мухаммеда победило в главном городе Аравийского полуострова Мекке, оно распространилось по всему региону. Мухаммед объединил в одну религиозную общину население Аравии и подавил несколько возникших мятежей. Его преемник (по-арабски «халиф») Абу Бекр начал военные походы в Сирию и Иран. В 634 году халифом стал знаменитый Омар, он начал широкомасштабные военные операции, вошедшие в историю как арабские завоевания.

Следствием завоеваний стало беспрецедентное по скорости распространение новой религии на огромные территории. А там арабы столкнулись с культурой покоренных стран и народов, и это привело к возникновению собственно исламского искусства.

Войска Омара захватили принадлежавшие до того Византии Сирию и Ирак и начали вторжение в Египет. Завоевания были стремительны. Их вели конные массы арабов-кочевников, понятия не имевших об архитектуре, скульптуре, живописи и утонченных прикладных искусствах, процветавших в этих областях. Арабы вдруг оказались в абсолютно новой для них культурной среде, и, разумеется, испытывали чувства удивления и восхищения увиденным.

Сирия тысячу лет находилась под эллинистическим влиянием. В Ираке же арабы оказались в области, еще дольше находившейся под влиянием персидским. Они открыли для себя непривычные строительные материалы – известняк, отличные породы дерева, драгоценные металлы. Но что важнее, арабы увидели красивейшие архитектурные сооружения, о которых раньше не имели никакого представления. Это были церкви, возведенные из тесаного камня, с аркадами из мраморных колонн, с остроконечными крышами из кедрового дерева и украшенные великолепными рельефами, мозаикой, позолотой. В Ираке их поразили здания из кирпича, перекрытые сводами. Завоеватели сами не строили мечетей, а использовали христианские церкви в захваченных городах для мусульманских молитв. Если город сдавался без боя, то арабы просто делили одну из церквей на две части, оставляя одну христианам, а из другой делали мечеть. На территориях, принадлежавших ранее завоеванному и прекратившему свое существование персидскому государству Сасанидов, они использовали для своих обрядов здания храмов огня.

Однако арабы основали и свои новые города – Рампу в Сирии, Куфу и Басру в Ираке. Там им приходилось строить новые здания. Первые иракские мечети не сохранились, но существуют их описания. Стены мечети даже не возводились. Ее территория обозначалась рвом вокруг прямоугольника. Единственным сооружением была открытая колоннада (зулла), шедшая по южной стороне периметра. Мраморные колонны брались из разбираемых дворцов бывших правителей. Чуть позже к прямоугольнику мечети стали пристраивать резиденцию наместника. Этот вариант, совмещающий мечеть и правительственную резиденцию, будет и впоследствии использоваться архитекторами ислама.

Среди первых мечетей на захваченных территориях – Аль-Акса в Иерусалиме (637 г.) и мечеть Амра в основанном арабами городе Фустате в Египте (640 г.). Оба сооружения, впоследствии перестроенные в великолепные здания, первоначально были небольшими и достаточно примитивными постройками, возведенными из частей разрушенных зданий, со стенами из необожженного кирпича, с низкими крышами из пальмовых листьев и глины.

До конца VII века арабы-завоеватели не создали в завоеванных областях каких-либо выдающихся архитектурных сооружений. Они не строили ничего, кроме простейших построек, имевших чисто практическое значение для отправления несложного на том этапе культового обряда. Большинство ранних мечетей – это бывшие церкви или их части. До периода правления халифа аль-Валида (705-715 гг.) в Сирии не было самостоятельных мусульманских зданий. Вообще первое поколение арабов-завоевателей, видимо, не стремилось извлечь пользу из богатого культурного наследия покоренных ими стран и замечательных способностей населяющих их народов. Но вскоре арабы стали чувствовать потребность в появлении собственного искусства, которое отвечало бы их религиозным концепциям. Немалую роль здесь сыграли и политические мотивы – амбициозные правители халифата, мощного, огромного государства, желали выразить величие ислама в искусстве, в первую очередь в архитектуре. Халифам и исламским теологам оставалось взять из накопленного до сих пор арсенала форм те, что были необходимы для создания собственной эстетической и культурной системы, и отмести те, что противоречили мусульманскому восприятию мира. Главным вопросом, который пришлось решать исламскому искусству, стала проблема допустимости изображения людей.

Широко распространено мнение, что ислам абсолютно запрещает изображать живых существ. Но это неверно. В Коране нет прямого запрета изображать людей и животных: Коран запрещает идолопоклонничество, и создание скульптурных изображений причисляет к грехам. «О верующие! Вино, азартные игры и статуи – отвратительные деяния рук сатаны; остерегайтесь их!» Запрещая идолов, Коран не запрещает изображения людей как таковые, однако такое запрещение содержится в других писаниях, сформировавших основные принципы ислама: в преданиях о жизни и словах пророка Мухаммеда, так называемых хадисах. В одном из них пророку приписывается замечание, что в Судный день именно художники будут наиболее жестоко наказаны. Причиной этого служит в глазах верующих узурпация ими, художниками, роли Творца всего сущего. Художник творит и, значит, стремится уподобиться Аллаху, создавая нечто (какой-либо образ), обладающее действительной или возможной жизнью.

Поэтому все большее количество мусульман, особенно после IX века, явно враждебно стало относиться к фигуративному искусству. Основой такого отношения стала мусульманская теология, не желавшая сделать Бога видимым и считавшая изображенные образы тождественными реальным вещам. Поэтому в исламском искусстве фактически нет скульптуры (об исключениях будет сказано ниже). Однако развитие фигуративной живописи не было парализовано мусульманской теологией, и частные дома украшались росписями, хотя официально живопись не приветствовалась. Главным видом искусства ислама стала архитектура, а ведущей тенденцией, возобладавшей в этом искусстве, — стремление к орнаментализации и декоративности.

Декоративные мотивы, которые разрабатывались и использовались мусульманскими архитекторами и мастерами прикладных искусств, могли иметь различное происхождение и прообразы. При этом в композиции обычно включались два-три различных вида орнаментов. Реже всего в архитектурном декоре появлялись изображения людей и животных. Но и они встречаются в загородных резиденциях халифов, строившихся в VIII веке в Сирии и Палестине. Декоративную трактовку получали и сами архитектурные детали – капители, пучки колонн и прочее. Одна из таких форм – сталактитовый свод (по-арабски «мукарнас»), система ячеек, напоминающая пчелиные соты. Это своего рода пространственный трехмерный орнамент, позволяющий формировать объемные поверхности с пересекающимися углами и плоскостями наиболее изобретательно. Этим воспользовались мусульманские архитекторы Испании.

Третьим видом декорации был чисто геометрический орнамент. Геометрические фигуры и пересечения линий составляют основу множества декоративных рисунков для любой поверхности, от ковра и кувшина до стены мечети. Огромное количество геометрических форм – прямоугольники, квадраты, ромбы, разнообразной формы звезды, паутинообразные узоры, меандр и круги – свидетельствует об удивительном воображении и изобретательности создателей исламской орнаментации. Практически все ее сложные рисунки сводятся к сравнительно простым геометрическим фигурам. Главная черта геометрического орнамента – его способность вызывать у зрителя ощущение постоянного движения во времени и пространстве. Он в принципе бесконечен, не имеет ни определенного центра, ни естественной границы. Все его неисчислимые узлы и звезды, образуемые пересечениями разбегающихся линий, равнозначны и повторимы. И вслед за ними он уводит наш взгляд все дальше и дальше.

Еще один из важнейших видов орнамента образуется из растительных элементов. Трудно найти орнамент с естественными растениями – цветами и листьями. Но в то же время практически не существует изразцовой плитки или резного камня, на котором нет какого-либо растительного мотива. В основе растительного орнамента – различные вариации пальметты. Присутствуют в нем и другие растительные мотивы. Главное, что они придают орнаменту это особенное чувство выразительности и жизненности. Мусульманские декораторы придавали растительным темам и мотивам постоянное движение, сочетая их с надписями, по-разному их закручивая, бесконечно играя с формами стеблей и листьев.

Нередко роль орнамента играет и арабская вязь, разнообразные по типу и почерку надписи, которые используются как универсальное украшение любой поверхности и одновременно утверждают принадлежность предмета или здания к миру ислама. Фрагменты Корана, восхваления заказчикам вещи или правителю, приказавшему построить дворец или мечеть, победные надписи объясняли назначение любого произведения искусства и сохраняли память о человеке, повелевшем создать его. Размер и вид надписей мог варьироваться от строгого и монументального куфического почерка до витиеватых, очень эксцентричных по форме, сложных для прочтения, но сверхизысканных надписей-изображений (надписи в виде геометрических фигур, звезд, птиц и т.д.).

Надписи часто сочетаются (особенно в архитектуре) с другими видами орнамента и по размерам могут представлять небольшие вставки (типа картушей) либо покрывать огромные поверхности – стены и арки.

Как правило, декоративные элементы в мусульманском искусстве имеют одновременно и конкретное и абстрактное значение. Изображение людей и животных выполняют декоративную и одновременно содержат мистический смысл. Архитектурные элементы и геометрический орнамент служит той же двойной цели. Надписи украшают, но при этом они передают конкретную информацию и несут многослойную смысловую нагрузку. Растительные мотивы соединяют абстрактность искусства с естественной жизнью.

Ислам – это религия Книги, Корана, и это объясняет особый пиетет, который мусульмане испытывают к книгам вообще.

Первое откровение, полученное Мухаммедом, гласит: «Читай! Читай! И Господь твой мудрейший, который научил пером человека тому, чего он не знал». Мусульмане испытывали огромное почтение к трудам по богословию, философии и наукам. Халифы были инициаторами перевода различных книг других цивилизаций, в первую очередь греческих философов и ученых.

Великие халифы первых веков ислама и все мусульманские правители в дальнейшем гордились собираемыми библиотеками и стремились наполнить их драгоценными манускриптами.

Огромные суммы тратились ими на содержание библиотек и переписчиков. Библиотеки были не просто хранилищами. Каждый правитель стремился заполучить к себе лучших каллиграфов и художников-миниатюристов, чтобы поручить им изготовление какой-либо новой рукописи. Желание создать роскошно оформленную книгу было столь велико, что неприятие исламом  изображений часто игнорировалось. Художник выполнял частные заказы, работая для той среды, которая была достаточно либеральна и могла позволить себе обойти общие религиозные предписания. Такая среда существовала при дворах многочисленных наместников и правителей во всех мусульманских областях, и особенно в Иране.

Изначально из всех видов искусства в исламе более всего ценилась каллиграфия. Каллиграфы пользовались наибольшим уважением, именно они придавали прекрасную форму Слову Аллаха. Кроме того, каллиграфы же украшали мечети надписями из Корана.

«Искусство каллиграфии – редкий дар, поэтому на поколение приходится только один великий каллиграф», говорится в анонимном трактате по каллиграфии XI века.

Существует несколько каллиграфических арабских почерков, которые мастера доводят до совершенства. Самый старый из них – куфи, буквы в нем прямоугольны, массивны и даже несколько тяжеловесны. Первые Кораны были написаны именно куфическим почерком, и до XI века Коран переписывался только куфи. Позже он главенствовал в Магрибе (то есть странах Северной Африки к западу от Египта), но в восточных областях мусульманского мира каллиграфы переписывали Коран и другие книги, используя более изощренные почерки, слитные и гибкие, с упруго-подвижными линиями. Начиная с XII века, наиболее популярным почерком стал насх, но куфи также применялся при украшении зданий и предметов.

Самым знаменитым исламским каллиграфом был Ибн Мукла (886-940 гг.), который изобрел шесть арабских почерков и был провозглашен «пророком в искусстве каллиграфии». Он был визирем у аббасидских халифов и написал трактат о каллиграфии, где изложил принципы своего искусства и теоретически обосновал изобретение почерков с идеальными пропорциями. К этим шести классическим почеркам в конце XVI века прибавился еще один – насталик, особенно любимый в Иране. Но еще было и множество других почерков, которыми переписчики пользовались либо чтобы продемонстрировать свое мастерство, поразить и удивить публику.

Уже в X веке в исламском мире появилась мода коллекционировать образцы каллиграфии и произведения знаменитых мастеров этого популярнейшего вида искусства. Существовал подлинный список рукописей с высокими ценами на знаменитые образцы. Появлялось множество подделок, развивались и усовершенствовались различные техники исполнения, писалось немало трудов по каллиграфии – пособий, исторических исследований и теоретических работ знатоков.

До XIV века каллиграфы ценились выше всех других мастеров, включая архитекторов. Поэтому, в отличие от большинства художников ислама, известны их имена, постоянно упоминающиеся в литературных источниках.

Традиции арабской музыки, сформировавшиеся и пережившие расцвет в VI-XIII веках, до сих пор бережно хранятся мусульманами; и сегодня, внимательно вслушиваясь в звучание многих напевов и инструментальных наигрышей, мы явственно прикасаемся к сокровищнице арабской культуры, созданной многими столетиями до нас. Музыка мусульманского Востока – уникальный звуковой мир, где древняя языческая магия и исламский аскетизм парадоксально сочетаются с изысканной восточной роскошью и цветистой орнаментальностью, а отрешенность от мирских наслаждений и соблазнов – с изощренной чувственностью и эротизмом. Суровый жизненный опыт пустынников, первозданная экстатичность чувств и рафинированное искусство наслаждения – три важнейших свойства арабской культуры, с давних пор восхищавшие и манившие к себе западного человека. Пожалуй, нигде эти черты человека мусульманского мира не проявились столь отчетливо и в чистом виде, как в музыке – наиболее чувственном и физиологичном среди всех видов искусства.

Удивительное богатство и своеобразие арабской музыки во многом определяется многообразием ее истоков, сложнейшим культурным синтезом нескольких музыкальных и духовных традиций, уходящих корнями в глубокую древность. Прежде всего, это высокоразвитый фольклор арабских кочевников-бедуинов, населявших Аравийский полуостров, начиная с конца II до н.э.

Кочевая жизнь в пустыне, полная трудностей и опасностей, наложила глубочайший отпечаток на звуковой и поэтический миры бедуинов, неотделимые друг от друга. И образ Пустыни встает перед нашим взором тогда, когда мы слушаем традиционные арабские стихи-песнопения – большие лирико-эпические и лирико-философские оды (касыды и хины), песни погонщиков верблюдов, распевавшиеся долгими днями и ночами, в течение которых караван неспешно тянулся по пескам, сатирические хаджи, урджузы, песни о сражениях, и многочисленные плачи о погибших воинах. Зычный глас обитателя пустыни, насыщенный богатейшими модуляциями, слышатся нам и в азанах – речитации певцов-глашатаев муэдзинов, пять раз в сутки зовущих  правоверных мусульман к молитве, и в распевном возглашении мастерами-шейхами сур (глав) Корана; импровизационная мелодекламация Корана (тиляв) – необычайно сложное и высокоразвитое искусство, строгие каноны которого хранятся и передаются несколькими школами чтецов (в разных регионах мусульманского мира их насчитывается до семи).

Звучный голос певца, выпуклая, яркая и одновременно тонкая мелодическая импровизация – вот основные музыкальные элементы поэзии бедуинов, в остальном эмоционально весьма сдержанной и даже строгой. В ней почти нет широких распевных орнаментов, ритм прост и однообразен, незамысловатые архаические музыкальные инструменты (главным образом ударные и струнно-смычковые) выполняют функцию аккомпанемента и играют во вступительных разделах. Но именно благодаря подобной сдержанности вся выразительная нагрузка ложится на голос певца, обладающий необыкновенной силой воздействия.

Глас вопиющего в пустыне – образ, известный западному человеку главным образом из Библии – является важнейшим звуковым идеалом музыки мусульманского мира, одним из первейших представителей ее духовности. Физическая пустыня становится пустыней духовной: именно благодаря ни с чем не сравнимому гласу мусульманской мелодекламации каждый присутствующий в мечети оказывается в некотором смысле паломником к расположенным среди аравийских песков святыням ислама. Священный смысл голоса в исламском культе и состоит, в конечном счете, в том, что его звучание возвращает верующих к духовным и физическим истокам – в Пустыню (вспомним, что до возникновения ислама Аллах был одним из верховных божеств кочевых аравийских племен, из которых вышел пророк Мухаммед).

Негативное отношение ислама к изображению человека тормозило и развитие театрального искусства. Поэтому на первых порах, в VII-IX вв. существовали лишь кукольный театр и театр теней, но и представления таких театров оказывались компромиссом по отношению к религиозным установкам. В отличие от античного театра, связанного с поклонением богу Дионису, и европейского театрального искусства средних веков, большей частью религиозного, в мусульманском мире театр с самого своего возникновения был искусством светским. Существовали в арабских странах и шуты-потешники, забавлявшие власть имущих, но они не участвовали в театральных представлениях.

Конечно, формы античного мима заимствовались так же, как и сюжеты, которые и в европейском, и в азиатском мире, были схожи. Это были бытовые сценки, чаще всего комического содержания: они могли быть разыграны при помощи кукол или представлены и рассказаны шутами для увеселения своих господ.

Итак, театральное искусство не было профессиональным. Кукольный театр и театр теней зародились как народные зрелища – они игрались на площадях, специальных зданий для представлений не было. Не существовало и понятия сцены. Кукольный театр и театр теней возникли в арабском мире и в странах Малой и Передней Азии еще в домусульманский период. Как и в античном театре, спектакли часто были приурочены к праздникам, и даже во время поста в рамазан давались представления народного театра.

Развитие театрального искусства тормозилось и достаточно поздним формированием письменности, поэтому в кукольных представлениях и в театре теней текст часто импровизировался. Героями театра теней нередко выступали животные; их изображения характерны и для книжной миниатюры исламских стран и нередко схожи в ней с изящно очерченными силуэтами теневого театра. Изысканность начертания этих теневых фигур отчасти противоречила достаточно примитивному содержанию разыгрываемых эпизодов.

Источник: Герчук Ю. Всеобщая история искусств//Искусство. 2000.  №26. С. 7-11.

Танец в мусульманских странах

Восточный танец в его современном понимании был запрещен в мусульманских странах. Коран запрещает женщине танцевать для мужчины, если он не является ее мужем. Поэтому в мусульманском мире получили развитие такие танцы, как Халиджи, народный танец жителей Персидского залива и Иордании. Наибольшее распространение этот танец получил в странах Аравийского полуострова. Халиджи — это танец, который танцуют женщины для женщин.
Танец халиджи обычно исполняет пара или группа женщин. Женщины танцуют халиджи на своей половине дома под аккомпанемент женщин-музыкантов. Танец носит импровизационный характер и традиционно исполняется на праздниках, например, на свадьбах.
Во время танца молодые девушки могут выйти и станцевать халиджи в кругу своих более старших и замужних подруг. Таким образом, девушки показывают себя с целью понравиться старшему поколению женщин, которые, со своей стороны, смогут посоветовать их своим сыновьям или братьям. На людях танцевать халиджи разрешено только девочкам до достижения ими 12 лет.

Лишенный в юные годы возможности полностью отдаться рисованию, Тропинин лишь на третьем десятке лет был определен в Петербургскую Академию художеств «посторонним учеником» к портретисту Степану Щукину. Жил он на «хлебах» учителя, грунтовал холсты, готовил краски, копировал с рисовальных образцов, осваивал жесткую, но столь необходимую школу ремесленничества. Благоприятная творческая обстановка, дружба с исключительно одаренными товарищами по Академии Орестом Кипренским и Александром Варнеком способствовали успехам начинающего живописца.

Но своенравный его хозяин, не желая лишаться уникальной собственности, прервал профессиональное образование своего буфетчика и отправил его на несколько лет в село Купавку Каменец-Подольской губернии. «Я мало учился, — вспоминал впоследствии Тропинин, — хотя очень усердно занимался в Академии». В малороссийском имении графа Тропинин наряду с хозяйственными обязанностями неустанно работал с натуры, в основном выполнял портретные этюды украинцев и украинок, строил и расписывал купавинскую церковь. Только в 1823 году в возрасте 47 лет Тропинину дали «вольную».

— Я хочу теперь спокойной жизни, ваше сиятельство! – с чувством собственного достоинства отвечал он графу Моркову на лестное предложение остаться на казенной службе в Москве или при Академии Художеств в Петербурге. С той поры Тропинин жил исключительно  на «средства, доставляемые ему собственной кистью».

К этому времени относится наиболее прославленная его картина «Кружевница». Сегодня она доступна для ознакомления, экспонируется в Третьяковской галерее. Изображение дано укрупненно, как будто подвинуто поближе к зрителю. Мечтательная девушка с чувствительной душой, кокетливой полуулыбкой, озорными искорками в глазах. Гибкие, привыкшие к труду руки, грациозные, проворные пальчики, с коротко остриженными ногтями, непослушные завитушки волос. Перед ней на крышке стола предметы рукоделия, стан с коклюшками, наколотым кружевом. Манера письма скромная, не стремящаяся к внешней эффектности. Цветовые созвучия, серебристо-серый колорит также приятны глазу. Освещение условное, левая сторона фигуры контрастнее правой. Впрочем, автор своевольно поступает с распределением света и тени, подчиняя все темные пятна одной-единственной самой сильной точке, пластическому камертону композиции – зрачку левого глаза.

Через бытовую достоверность, обстоятельное исследование прозаической реальности художник утверждает поэзию естественности, красоту обыденного. Обаятельный образ кружевницы – «портрет-тип», сплав мечты и яви, видимого и желаемого. Кто она, эта курносенькая очаровательница? Она анонимна. Но в то же время есть в ней что-то и от народной рукодельницы, и от представительницы городского ремесленного люда.

Если сравнить картину с предварительно нарисованным карандашным эскизом, мы увидим, что композиция почти не претерпела поправок. Разве что соотношение верха и низа, фон и силуэт фигуры стали немного иными, более слаженными. Добавлена высота спинки стула, появились ножницы, и их положение в пространстве определяет плоскость стола. Прием, который через полвека охотно применял французский живописец Поль Сезанн. Исправлены ошибки пропорций. В эскизе велики левое плечо и предплечье, мелковаты кисти рук. В окончательном варианте значительно увеличена затылочная часть головы, укорочен нос, стройнее смотрится шея. Но главные изменения произошли в характеристике черт лица. Девушка стала миловидней и привлекательней. Она словно зримое воплощение слов писателя-сентименталиста и историографа Николая Михайловича Карамзина: «И крестьянки любить умеют».

С тропининской «Кружевницей» в русское искусство вошло новое понимание женской красоты. Не той внешней красивости – холодной и праздной, а той гармонии нравственных и физических свойств человека, соединения доброты, трудолюбия и сердечности.

В последние годы жизни Тропинин, признанный и превосходный портретист, первый, по выражению современников, авторитет среди московских живописцев, жил близ Каменного моста, на Ленивке, в районе, где обычно ютились студенты Московского университета. Окна его мастерской выходили на Кремль. Скромная обстановка, дощатые полы, беленые стены  — все пронизано было простотой, уважением к труду. Главную роскошь квартиры составляли развешанные по стенам работы гостеприимного и добродушного хозяина.

— Да что ж у тебя на портретах люди такие счастливые и с полуулыбкой? – спрашивали Василия Андреевича.

— Кому ж приятно, – отвечал он, — глядеть на хмурые, пасмурные лица!?..

Вера в возможное преодоление невзгод, в проявление наилучших качеств людей, в обязательность их «счастливых минут жизни» была определяющей в светлом искусстве великого мастера русской портретной живописи.

Источник: Головач Л. В.Тропинин. Кружевница //Юный художник. 1994. №3.

Главным содержанием жизни столицы должны были, по мысли Петра, стать торговля и военное дело. Однако нового Амстердама, делового города с почти одинаковыми по архитектуре кирпичными скромными домами и многочисленными складами, выходящими на набережные каналов, из Петербурга не вышло. Облик столицы определили пышные дворцы, особняки, заполнившие широкие проспекты и набережные. Эта особенность отразилась и в городских названиях: Дворцовая площадь, Дворцовая набережная, Миллионная улица, Малая миллионная, Дворянская, Офицерская и другие. Да и называть город стали не новым Амстердамом, а Северной Венецией. Еще характернее другое наименование Петербурга – Северная Пальмира. Оно как будто прямо указывает на то, что среди реально существующих городов аналогии Петербургу нет.

Как писал французский путешественник, посетивший Россию в первой половине XIX века, «этот город сказочной роскоши не похож ни на одну из столиц цивилизованной Европы, хотя при основании их всех копировал». Возможно, сравнение с Пальмирой оказалось таким популярным именно потому, что этот древний сирийский город, расцвет которого приходился на первые века нашей эры, был впоследствии почти полностью разрушен и остался лишь как воспоминание, легенда.

Внешний облик города времени его расцвета, «строгий, стройный вид», фасады зданий во многом сохранились и поныне. Но почти полностью утрачено то, что именно и составляло смысл их существования. Потеряны или сократились до предела дворцовые сады и парки. А ведь в самом городе за строго регламентированными фасадами подчас скрывались настоящие чудеса – сады с беседками, зверинцами, фонтанами, гротами, лабиринтами, трельяжами и всякими хитростями, на которые были мастера садовники тех времен.

Сами дворцы были наполнены картинами, скульптурами, фарфором, хрусталем, предметами декоративно-прикладного искусства. Ковры и гобелены украшали стены и устилали полы. Гостиные, залы, кабинеты, будуары, курительные и другие помещения были уставлены великолепной мебелью и декорированы большим количеством зелени – от жардиньерок с вьющимися растениями до больших кадок с пальмами.

Скромность и неприхотливость основателя города Петра I давно уже вошли в легенду. Однако это не препятствовало императору заботиться о впечатлении, которое должна производить новая столица, центр великой державы. В частности для поднятия, для поднятия престижа России Петр во множестве выбирал места для строительства пышных загородных резиденций – в Петергофе, Стрельне, Ораниенбауме, Царском Селе. Первые городские императорские дворцы – Летний и Зимний – были довольно скромными.

Преемники Петра с большим или меньшим успехом продолжили начатое им дело. Третий Зимний дворец, более представительный, чем первые два, был выстроен при Анне Иоанновне. А в царствование дочери Петра I Елизаветы Петровны в городе появились здания, многие из которых и поныне являются главными его украшениями. Это в первую очередь творения замечательного архитектора Франческо Бартоломео Растрелли – Зимний дворец, каким мы его знаем, особняк Строганова, а также не дошедший до наших дней летний дворец императрицы Елизаветы Петровны. Стоявший на месте нынешнего Михайловского замка дворец составлял единый комплекс с огромным садом и зеленым лабиринтом. Поразительным богатством архитектурных деталей отличалась внешняя отделка этого деревянного дворца «на каменном основании», а бесчисленные комнаты его были обильно украшены и обсажены лавровыми деревцами и фигурно постриженными тисами. Крытая галерея вела из дворца в Летний сад. Перед дворцом и в саду били многочисленные фонтаны, были установлены аллегорические фигуры, устроены зверинец и карусель. У причалов стояли богато украшенные гондолы и лодки с гребцами. Картина в деталях повторяет гравюру А. Грекова, выполненную по рисунку М. Махаева для знаменитого юбилейного альбома, выпущенного к 50-летию Петербурга в 1753 году.

Именно здесь, в Летнем дворце родился в 1764 году великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I. По его же приказу впоследствии обветшавший дворец был снесен, и на его месте в невиданно короткие сроки, в 1797-1800 годах, по проекту архитектора Винченцо Бренны, был выстроен новый дворец, Михайловский, за которым прочно закрепилось название «Михайловского замка». Это романтическое, овеянное легендами здание предстает перед нами на двух полотнах кисти Ф. Алексеева, каким оно было сразу после завершения строительства. Как настоящий средневековый замок, дворец и площадь перед ним окружены каналами (с севера и востока реками Мойкой и Фонтанкой). Через каналы переброшены подъемные мосты, около них – пушки, часовые. Все четыре фасада решены по-разному, что хорошо видно на картинах, показывающих здание с северо-востока и с юго-запада. Между тем замок воспринимается целостным объемом. На западном фасаде закругленный выступ и башня со шпилем указывают на дворцовую церковь; перед южным фасадом и его мощным рустованным портиком на площади воздвигнута конная статуя Петра I работы скульптора К. Растрелли.

Величественным и загадочным массивом предстает замок на картинах. Его история действительно полна зловещих тайн. Когда происходило освещение дворца и церкви, в помещениях из-за непросохших стен «стоял такой густой туман, что, несмотря на тысячи восковых свечей, едва мерцавших сквозь мглу, всюду господствовала темнота». Хотя замок еще оставался сырым и холодным, Павел с семьей переехал сюда из Зимнего дворца 1 февраля 1801 года. Оказалось, император спешил навстречу своей гибели. В ночь с 11 на 12 марта 1801 года он был убит в своей спальне заговорщиками. Ни пушки, ни разводные мосты не помогли… Императорский двор никогда больше не размещался здесь. Дворец был разделен на казенные квартиры, частично даже перестроен. Один из таких новых интерьеров предстает перед нами на картине неизвестного художника «Кабинет секретаря Общества поощрения художников М.Д. Резвого в его квартире в Михайловском замке». Кабинет занимает всю верхнюю часть помещения дворцовой церкви. Кессонированный свод образует эффектный потолок этого странного помещения без стен, специально пробитые окна находятся на уровне пола. Перепланированные из дворцовых интерьеров, казенные квартиры Михайловского замка зажили своей жизнью. Так, на первом этаже здесь в большой квартире поселился знаменитый архитектор Чарльз Камерон, назначенный в 1803 году главным архитектором Адмиралтейств-коллегии. Тут же была чертежная мастерская и большая библиотека.

Долгое время занимаемый разными казенными учреждениями, среди которых было и Инженерное училище, Михайловский (Инженерный) замок в …. году получил новую жизнь – он перешел в распоряжение Русского музея для размещения здесь художественных коллекций.

Сходная судьба у Строгановского дворца, еще одного легендарного петербургского здания. Вот он перед нами на картине неизвестного художника, воспроизводящий одноименную гравюру Г. Качалова и Е. Внукова. Дворец уже стал одним из филиалов Русского музея. А история самой картины такова. Для упоминавшегося альбома по рисунку Махаева гравером Качаловым был гравирован «Проспект Невской перспективной дороги» от Мойки. Но так как выстроенный в 1752-1754 годах по проекту Ф. Растрелли на этом углу нарядный трехэтажный Строгановский дворец сразу же стал одной из достопримечательностей Петербурга, то в 1760 году, уже после выхода в свет гравированного альбома с видами столицы, рисовальщик Махаев получил от Академии наук задание – «снять вид» новопостроенного дворца. По рисунку была исправлена старая гравировальная доска, а по гравюре написана и картина. Первый владелец дворца – барон Сергей Григорьевич Строганов. Но, пожалуй, самый знаменитый из владельцев дворца был сын барона, Александр Сергеевич Строганов, имевший уже графский титул. Один из самых образованных людей в России, Строганов, занимав высокие посты, вместе с тем был чужд придворным интригам. В нем рано проснулась страсть к собиранию художественных произведений, и в своих многочисленных произведениях Александр Сергеевич не жалел ни средств, ни труда для приобретения картин, эстампов, резных камней, медалей и других произведений. Только монет в его собрании было свыше 60000, а библиотека Строганова справедливо считалась одной из лучших в России. Его дом посещался всеми видными художниками и писателями его времени. Последние десять лет жизни Строганов посетил почти исключительно заботам об Академии художеств и строительству Казанского собора. Он умер, простудившись в день освящения собора: был конец октября, и день выдался ненастный.

В 1819 году император Александр I поручил построить для своего младшего брата дворец молодому архитектору Карлу Росси. Строительство закончили в шесть лет. Как писал современник, «по величию сооружения наружного вида дворец сей послужил украшением Петербурга, а по изяществу вкуса внутренней отделки он может считаться и в числе лучших европейских дворцов… Два льва величаво поставлены на пьедесталах у лестницы… Надобно видеть сей дворец при солнечном сиянии, когда сама природа помогает очарованию искусства». Эти слова кажутся описанием прекрасной акварели работы К. Беггрова, изображающей фасад дворца. Интересны детали переднего плана, передающие мелочи повседневной дворцовой жизни. Мы видим солдат в карауле, сложенные ружья, огражденные шлагбаумом с «национальной трехцветкой» (по определению Н.С. Лескова) – черно-красно-белой окраской. В небрежно-элегантно позе уселся на него дежурный офицер.

Чудесная красота дворца великого князя в сочетании с изобретательностью хозяйки, великой княгини Елены Павловны, создали широкую известность дворцовым балам. Так, совершенно необыкновенным был бал по случаю бракосочетания великой княгини Марии Николаевны в 1839 году, который «изящным вкусом и умением в.кн. получил такой фантастический блеск, что превосходил всякое описание. К балу были свезены все цветы из Павловских и Ораниенбаумских оранжерей, на двухстах возах и пяти барках, которые вел особый пароход. Во дворце все цвело и благоухало. В большой вазе, где купы цветов, исторгался прекрасный фонтан, который вместе с тысячью огнями вторился в бесчисленных зеркалах… Главная ужинная зала была убрана тоже с необыкновенным вкусом. Царский стол под навесом больших дерев и зеркал составлял обширный полукруг… Везде и во всех концах дома раздавалась музыка, которая гремела и в саду, открытом в этот день для публики и всего народа. Всех гостей было до 800, и все в парадных мундирах…».

Иллюстрацией к сказкам «1000 и одной ночи» кажется акварель А. Редковского «Курительная в Юсуповском дворце». Известный княжеский род Юсуповых, ведущий свое происхождение от владетельных ногайских ханов, обладал колоссальными богатствами. Только в Петербурге у Юсуповых было четыре огромных дворца. Дворец на Литейном, 42, был выстроен в 1852-1858 годах по проекту Г.А. Боссе и Л.Л. Бонштедта для княгини Юсуповой и казался современникам вершиной вкуса и великолепия. Вот как описывались интерьеры дворца в журнале «Архитектурный вестник»: «Если некоторые дктали и не выдержат, может быть, строгой критики, то с другой точки зрения вся отделка, вместе взятая, производит эффект великолепный; самые прихотливые фантазии женского вкуса не могут быть выполнены более удачно и более удовлетворительно; самые изысканные условия помещения европейской дамы удовлетворены, как кажется, этой постройкой в совершенстве».

Дворцы Петербурга… Наша современная жизнь очень быстро меняется, и именно сейчас нам так нужно еще раз пристально вглядеться в эти свидетельства былой жизни, чтобы понять, от чего мы ушли и к чему пришли.

Роль железнодорожного дела в России XIX-XX вв. столь велика, что изучение его истории необходимо не только для понимания путей развития экономики страны, но и прошлого российского государства в целом. Уже в конце XIX в. появились фундаментальные научно-практические труды И.С. Блиоха, А.А. Головачева, Д.В. Каншина, А.А. Радцига, А.И. Чупрова [1]о полувековом к тому времени развитии этой отрасли хозяйства. Постепенно становились понятными особенности функционирования парового транспорта — особенности, которые не следовало нарушать. Главной тенденцией развития железных дорог было признано стремление линий слиться в единую сеть, поскольку при этом возрастала эффективность каждой отдельной дороги.

Железнодорожному транспорту дореволюционной России была посвящена одна из глав работы С.Г. Струмилина «Очерки советской экономики. Ресурсы и перспективы» [2]. Подсчитывая строительную стоимость железных дорог, Струмилин впервые указал на необходимость учитывать сумму непогашенного износа железнодорожного хозяйства России. По его подсчетам, общая сумма амортизации, то есть изношенности линий, составила к 1913 г. около 30% всей суммы стоимости железных дорог России.

Особое место в историографии принадлежит монографиям B.C. Виргинского и A.M. Соловьевой [3], основанным на исследовании богатого архивного материала. Различные аспекты истории создания российских железных дорог освещены в ряде статей [4[. Однако от внимания исследователей ускользнула одна особенность вновь построенной отечественной «чугунки», на которую указывали некоторые знатоки российского железнодорожного хозяйства в конце XIX века. «Существование многих наших железнодорожных обществ — мнимо; фирмы их — фальшивы; правления их — неправильны; акционеры их — подставные; акции их — не реализованы, а Министерство путей сообщения вынуждено оставаться безвластным свидетелем действий, прикрытых законными формами, но противных целям правительства, предприятия и казны» [5] — так очередной министр путей сообщения А.П. Бобринский характеризовал вверенное ему железнодорожное хозяйство в докладе на «высочайшее имя» от 28 февраля 1873 года. Действительно, положением дел на рельсовом транспорте не возмущались разве только сами хозяева дорог. Но лишь немногие (47) проницательные наблюдатели (преимущественно из военных) говорили о том, какие опасности грозят России в случае начала большой европейской войны…

Как известно, строительство рельсовых путей в России и Западной Европе началось практически одновременно. Однако общая экономическая отсталость страны, отсутствие свободных капиталов и свободной рабочей силы, вызванные существованием крепостничества, стали серьезным тормозом в развитии железных дорог. Несмотря на позицию Николая I — человека серьезных инженерных познаний, настоявшего на строительстве первых железнодорожных линий, николаевская государственная система в целом не восприняла техническое новшество, которое в скором времени стало важнейшим фактором расширения мирового рынка и становления капитализма.

В 1850-е — начале 1870-х годов положение радикально изменилось. Ход и результаты Крымской войны наглядно продемонстрировали обществу опасность отсутствия железных дорог для военной мощи. В дневниках, письмах, докладных записках, периодической печати настоятельно подчеркивалась необходимость ускоренного развития парового транспорта [6]. В период подготовки аграрно-крестьянской реформы 1861 г., когда стали известны планы самодержавия по созданию сети частных железных дорог, в печати развернулась борьба за выбор приоритетных направлений железнодорожного строительства. Спор шел не только о стратегическом значении железных дорог, но и о тех экономических вопросах, которые будут разрешены с постройкой главных линий.

В знаменитое пореформенное десятилетие 1866-1876 гг. быстро создавалась первая разветвленная железнодорожная сеть Европейской России с центром в Москве. После неудачного опыта по привлечению иностранного банковского капитала в железнодорожное строительство и последовавшего за ним в 1862-1865 гг. затяжного железнодорожного кризиса правительство предприняло попытку строить дороги за казенный счет. Однако и эта мера оказалась малоэффективной, поэтому общественное мнение России приветствовало изменение общего направления железнодорожной политики, направленной теперь на поощрение отечественного частного капитала путем льготного кредитования железнодорожных предпринимателей [7].

Наступившая «железнодорожная лихорадка», которая совпала с мировым экономическим подъемом 1868-1872 гг., стала «золотым веком» для учредителей и концессионеров. Состоятельные слои общества были захвачены биржевой и банковской игрой. Конец 1860-х — первая половина 1870-х годов ознаменовались неслыханным и более в таких размерах уже не повторявшимся бумом концессионного предпринимательства. Открылся богатейший источник спекулятивной наживы. Концессия становилась предметом торга, продаж и перепродаж [8].

Сложившаяся в эти годы «частнохозяйственная концессионная система» была устроена таким образом, что на государство перекладывался весь риск и будущие убытки железнодорожного предприятия. При этом концессионерам предоставлялась полная свобода и бесконтрольность во всех сферах действия при строительстве и эксплуатации дороги.

Именно в это время вырастали будущие столпы русской буржуазии. Неграмотные десятники на постройках, скромные подрядчики мгновенно превращались в именитых миллионеров. Возникла крепко спаянная группа так называемых железнодорожных «королей», тесно связанных с банками, правительственным аппаратом и придворными сферами. К их числу относились П.Г. фон Дервиз, К.Ф. фон Мекк, П.И. Губонин, М.А. Варшавский, С.С. Поляков; откупщики братья Д.П. и В.П. Шиповы, Н.Г. Рюмин, И.В. Мамонтов, В.А. Кокорев, Д.Е. Бенардаки, В.Н. Тенишев, С.И. Мальцев; банковские дельцы Я.И. Утин, А.И. Зак, А.Ф. Рафаилович и другие.

Частные капиталисты строили значительно дешевле, чем казна, хотя и значительно дороже того, что в действительности стоила бы дорога при иных (48) условиях. В накладные расходы входили колоссальные взятки и неофициальная

цена концессии, полученной через титулованных посредников. Дорога строилась максимально быстро, чтобы можно было поскорее сбыть ее и взяться за новую линию. Эксплуатация железнодорожных рабочих превратилась в сплошной грабеж. Путем обсчитывания рабочих покрывались расходы на подкуп чиновников [9[.

Бесшабашное концессионное строительство сопровождалось эпидемией железнодорожных крушений. По-видимому, трагедий в то время избежать было невозможно. Во-первых, по словам С.Ю. Витте, «дороги в 1870-е годы держались на живой нитке» [10], а во-вторых, железнодорожное дело только осваивалось, профессиональные знания, опыт, навыки еще только вырабатывались. Таким образом, отчасти железнодорожные катастрофы были страшной «данью» новизне этого вида транспорта, быстроте его развития. Но большинство крушений, как об этом свидетельствуют факты, происходило все-таки по вине концессионеров. Именно их безграничная жажда наживы при попустительстве инженеров и халатности служб эксплуатации привела к тому, что народ прозвал железные дороги «костоломками».

Известный экономист А.И. Чупров в 1878 г. писал в передовице «Русских ведомостей» по поводу соблюдения высочайше утвержденного положения Государственного совета о наказаниях за нарушение безопасности железных дорог и пароходных сообщений: «Множество несчастных случаев проходит перед глазами каждого, не привлекая ничьего внимания! Редкий номер любой газеты обходится без повествований то о сходе вагонов с рельсов, то о столкновении поездов, то об увечьях, испытанных железнодорожным служащим или посторонним лицом» [11].

Статистический сборник МПС за 1875 г. сообщал, что общее число несчастных случаев на русских железных дорогах в 1873 г. составило 720, в 1874- 948. Общее число пострадавших лиц равнялось в 1873 г. — 782 человека, в 1874 г. — 1045, из числа которых 398 погибли, 647 ранены. Наибольшая доля пострадавших приходилась на железнодорожных служащих, из которых в 1874 г. погибли 201 и изувечены 413; пассажиров в том же году погибло 5 человек, ранено 20 [12].

Железнодорожные «тузы» в погоне за прибылями неудовлетворительно строили дороги, нарушали технические условия, возводили дешевые деревянные мосты, укладывали рельсы, могущие выдержать только легкие составы.

В итоге дороги России не были оснащены необходимым для безопасного движения оборудованием. А дорожные службы плохо справлялись со своими функциями. Особенно часты были катастрофы на Юго-Западных железных дорогах, построенных железнодорожным «королем» С.С. Поляковым. Как писал сановник-публицист К.А. Скальковский (помощник директора Горного департамента), комиссии, ревизовавшие эти дороги, «нашли массу всякого рода злоупотреблений, из которых за малейшее в половине XVII в. следовало бы «нещадно бить батогами», а в начале XVIII в. — «весьма лишить живота» [13].

Вот типичная катастрофа, происшедшая в 1879 г.: между станциями Каменской и Северо-Донецкой (Воронежско-Ростовская железная дорога) от шедшего в Воронеж товарного поезда оторвались 22 нагруженных вагона, которые, возвратясь назад, наскочили на хвост воинского поезда, стоявшего на запасном пути. Разбиты были 3 вагона с людьми и 13 товарных. Убиты 2 офицера, 2 врача и 7 нижних чинов. Тяжело ранены 5 человек и получили ушибы от 30 до 40. В разбитых товарных вагонах помещался спирт, который загорелся. Для оказания помощи пострадавшим, гласила официальная телеграмма, были приняты «энергические меры» [14].

Помимо частых железнодорожных крушений, общественное мнение было возмущено общей организацией движения. Пассажиры жаловались на медленность путешествий по российским магистралям. Зимой 1875 г. на Ростово-Владикавказской железной дороге пассажирский поезд шел из Царицына в Ростов-на-Дону, как правило, в течение 26 дней; из Новочеркасска в Воронеж (49) — 12 дней. Воинский состав с новобранцами шел из Ростова-на-Дону во Владикавказ в течение 22 суток [15].

Железнодорожные компании, стремясь нажиться на пассажирских перевозках, завышали цены на самые ходовые билеты в вагоны III класса. Состоятельных пассажиров железнодорожные управления вынуждали покупать более дорогие места в скорых поездах, а бедному люду — мастеровым, крестьянам-отходникам — приходилось путешествовать как встарь. Был также популярен способ, описанный Чупровым. Рабочие «проехав в поезде одну или две станции, проходят затем такое же приблизительно расстояние пешком, потом снова берут билеты на одну или две станции и снова выходят, так что до прибытия на место иной рабочий раз десять прервет свое путешествие по железной дороге» [16]. А тем временем по стальным магистралям двигались полупустые пассажирские поезда.

В области хозяйственной эксплуатации железных дорог царил произвол железнодорожных дельцов. Начиная с 1867 г. в правительство поступали многочисленные жалобы промышленников, торговцев, купцов, помещиков на неисправность, замедленность движения на дорогах, задержку и порчу товаров, на столкновения товарных поездов. В 1868 г. Александр II назначил комиссию под председательством графа В.А. Бобринского для расследования причин тяжелого состояния хлебной торговли. Расследование показало, что отсутствие единой связи между железными дорогами страны превратило перевозку товаров в одну из самых разорительных коммерческих операций. Хлебные грузы, отправленные из Моршанска в начале декабря 1867 г., прибывали в Петербург только полгода спустя, в мае 1868 года [17].

Отсутствие на станциях отправления закрытых пакгаузов и даже открытых платформ для хранения грузов приводило к тому, что зерно в течение шести месяцев фактически лежало в грязи на земле. В 1872 г. было уничтожено 8 млн пудов хлеба на Орловско-Витебской и Орловско-Грязской железных дорогах. В последующие 1873-1874 гг. массовая порча хлеба, но еще в больших масштабах, произошла на Козлово-Воронежско-Ростовской железной дороге.

Назначенные правительством расследования приводили к одному и тому же выгодному для железнодорожных заправил результату: правления железнодорожных обществ оказывались невиновными, и тогда им для усиления провозоспособности дорог выдавались многомиллионные ссуды из казны.

Виновными, как правило, признавались грузоотправители, которые якобы не умели надлежащим образом пользоваться железными дорогами». Безответственность железнодорожной администрации приводила к гибели целых эшелонов различных продовольственных товаров (хлеба, молочных продуктов, рыбы, фруктов и пр.) и скота.

Губительным для хозяйства был произвол в области тарифов. Железные дороги России сотрясали «тарифные войны». Монополизация железных дорог в руках нескольких десятков миллионеров привела к тому, что хозяева дорог могли по собственному усмотрению устанавливать ту или иную классификацию и номенклатуру грузов, произвольно специализировать тарифы. «Тарифные войны» особенно усилились в конце 1870-х — начале 1880-х годов на ведущих экспортных магистралях (Либаво-Роменской, Юго-Западных железных дорогах).

В значительной степени неудовлетворительное состояние железных дорог объяснялось их экономической структурой. Железнодорожная сеть, расчлененная в 1876 г. между 52 акционерными обществами, не представляла собой единого целого ни в экономическом, ни в техническом, ни в административном отношении. Несмотря на то, что с 1870 г. технические условия строительства вырабатывались в самом Министерстве путей сообщения, это не принесло положительных результатов. Правительственные обследования показали, что железные дороги имели различные технические условия постройки, профили и типы рельсов, виды станций, различались по длине станционных путей, устройству сигнализации и связи. В результате важнейшие (50) транзитные направления состояли из участков разной технической вооруженности и характеризовались чрезвычайной пестротой оборудования.

К концу правления Александра II железнодорожное хозяйство России переживало серьезные трудности. Как писал Скальковский, «города и земства жаждут получить рельсовые пути и спорят о направлениях, заводы паровозные, вагонные, рельсовые требуют заказов, угрожая банкротством и разорением рабочих, товароотправители жалуются, пассажиры вопиют, а в это время сорок слишком правлений железных дорог, составленных из тщательно отсортированных дельцов-удальцов, ничего другого не делают, как сидят и думают, как бы оплести матушку-казну и выудить из нее несколько миллиончиков, от которых Россия, по их мнению, не оскудеет, а бедные железнодорожники очень и очень поправятся» [18].

Постепенно, под шквалом общественного возмущения, в правительстве начался пересмотр отношения к подобным «фритредерским» идеям, чему в немалой степени способствовали неурядицы перевозок, связанных с обслуживанием боевых действий на Балканах. Военные давно критиковали порочную систему частного предпринимательства на железнодорожном транспорте.

В апреле 1876 г. военный министр ДА. Милютин представил Александру II всеподданнейший доклад, который затем был подвергнут обсуждению в Государственном совете и Комитете министров. Доклад содержал обстоятельную характеристику состояния железных дорог, которые уже в ощутимой степени определяли военно-экономический потенциал страны. Военный министр тревожно писал, что железнодорожная сеть страны находится в «кризисном состоянии». «Из 53 имеющихся в России железных дорог 23 находятся в таком неудовлетворительном состоянии, что при введении армии на военное положение они окажутся решительно несостоятельными и поставят государство и армию в весьма большие затруднения» [19].

В числе железных дорог, находившихся в неудовлетворительном состоянии, были названы такие важнейшие магистрали, как Петербурго-Варшавская, Московско-Брестская, Лозово-Севастопольская, Поти-Тифлисская, Одесская, Бресто-Граевская и другие дороги, всего протяжением в 11,5 тыс. верст, что составляло около 60% железнодорожной сети. Министр прямо указывал на «большую национальную опасность от нежелания или невозможности для дорог подготовиться к выполнению перевозок, необходимых для целей обороны страны, и все могущие быть для страны от этого последствия» [20].

Действительно, когда в апреле 1877 г. началась война, железнодорожный транспорт оказался несостоятельным. Находчивость, умение и самоотверженность военно-железнодорожных команд, паровозных бригад и некоторых высших чинов железнодорожной службы не могли ликвидировать коренные недостатки организации отечественных путей сообщения.

Мобилизация войск затянулась, поскольку железные дороги не справлялись с интенсивными воинскими перевозками. Движение воинских эшелонов затрудняли размывы путей и обрушения мостов. В полной мере проявилась несогласованность мобилизационных планов путейского и Военного министерств, что приводило к «пробкам» на дорогах.

Генерал-майор А.К. Пузыревский, командовавший в русско-турецкую войну гвардейским кавалерийским корпусом, на опыте познал последствия военного бездорожья. В воспоминаниях он с гневом писал: «Нам слишком памятны те тяжкие дни, которые приходилось переживать в ноябре месяце, перед падением Плевны; когда из армии доносились жалобы о тех и других недостатках, скептики покачивали головой относительно возможности дальнейшего движения, даже после сдачи Османа, а в Румынии и на ее границах стояли тысячи нагруженных вагонов и не двигались с места» [21].

Вполне естественно, что вскоре после заключения мира был поставлен вопрос о реформах на транспорте и о строительстве стратегических железных дорог.

Еще до войны, в 1876 г., общественная критика заставила правительство решиться на всеобъемлющую ревизию железнодорожного хозяйства. Созданная (51) решением императора Комиссия для всестороннего обследования железнодорожного дела в России в конце 1880-го — начале 1881 г. пришла к выводу: необходимо упорядочить деятельность частных железнодорожных обществ и вернуться к опыту постройки дорог за счет казны.

22 января 1881 г. министр финансов А.А. Абаза на заседании Комитета министров заявил о целесообразности выкупа наиболее задолжавших и обанкротившихся железнодорожных предприятий. 3 февраля Комитет министров единогласно присоединился к этим выводам, и 6 февраля 1881 г. Александр II утвердил данное решение. За полгода до этого, 20 июня 1880 г., император согласился с предложениями о создании общественного представительства на железных дорогах и введении Общего устава российских железных дорог.

Все эти меры полностью отрицали 25-летний концессионный период в железнодорожном деле, справедливо связываемый в общественном мнении с личностью царя-реформатора. Трагическая смерть главного вдохновителя прежней железнодорожной политики символически подвела черту под ней.

Постепенно новый император и новое правительство в числе прочих мер приступили и к реформам на транспорте. Становилось понятным, что эти реформы ведут к установлению правительственного контроля за деятельностью железных дорог. Новый военный министр П.С. Ванновский в одном из своих докладов Александру III писал: «Железные дороги составляют ныне наиболее могущественный и решающий элемент войны. Поэтому, несмотря даже на финансовые затруднения… желательно подровнять нашу рельсовую сеть с силой противников» [22].

С 1880-х годов проводилась широкая программа выкупа железных дорог в казну и строительства линий за казенный счет. В июне 1885 г. был введен в действие Общий устав российских железных дорог и организован Совет по железнодорожным делам. Огромная, все возраставшая финансовая задолженность казне железнодорожных обществ, тяжелым бременем лежавшая на государственном бюджете, заставила царское правительство в 80-е годы провести контрольно-финансовую реформу. В 1889 г. в Министерстве финансов был учрежден Департамент железнодорожных дел; в его функцию вошел финансовый надзор за деятельностью всех частных железных дорог.

Но главным звеном новой железнодорожной политики царского правительства была тарифная реформа 1889 года. Непосредственным толчком к окончательному решению тарифного вопроса послужила катастрофа царского поезда 17 октября 1888 г. у станции Борки на 277-й версте Курско-Харьково-Азовской железной дороги. В этом поезде в сопровождении министра путей сообщения возвращался с юга Александр III с семьей. Погибли и получили ранения десятки человек, и лишь по счастливой случайности никто из императорской семьи не пострадал.

Через месяц после крушения, 18 ноября 1888 г., по решению Александра III тарифное дело передавалось из Министерства путей сообщения в ведение Министерства финансов. Там, в ведомстве И.А. Вышнеградского, был разработан закон, превративший железнодорожные тарифы из инструмента извлечения коммерческой прибыли в одно из орудий проведения государственной экономической и социальной политики.

В целом проблема железнодорожного строительства в 1880-х годах продолжала оставаться одной из самых острых. Не только военные соображения, но и потребности экономического роста вызывали настоятельную нужду в интенсивном развитии рельсового транспорта. Реформы в железнодорожном деле, предпринятые при Александре III, имели целью ликвидировать наиболее вопиющие недостатки отечественных железных дорог. Однако динамичное строительство 1880-х — 1890-х годов не смогло избавить железнодорожное хозяйство России от крупных недостатков, о которых речь пойдет далее.

В начале XX в. развитие рельсовой сети породило особый «железнодорожный мир», который составляли путейские инженеры и техники, представители железнодорожной науки, чиновники Министерства путей сообщения (52) и Департамента железнодорожных дел Министерства финансов, служащие всех звеньев железнодорожного хозяйства и железнодорожные концессионеры.

В эти годы сложилась профессиональная печать, как центральная, так и местная. Практически каждое железнодорожное общество выпускало свою газету. Российские железнодорожники участвовали в международных конгрессах и съездах.

В связи с усложнением проблем отрасли, квалифицированное обсуждение железнодорожных вопросов постепенно становилось уделом специалистов. Однако всем интересующимся положением дел на дорогах страны было известно, что в области железнодорожного транспорта Россия существенно отставала от промышленно развитых стран Европы. Несмотря на успехи в развитии транспортных коммуникаций, Россия оставалась по-прежнему слабо обеспеченной железными дорогами относительно территории и численности населения [23].

Обеспеченность страны железнодорожными перевозками оставалась низкой. Население России было в 10 раз хуже обеспечено железнодорожной сетью по сравнению с США и от 1,5 до 4,5 раз хуже по сравнению со странами Западной Европы. Государству были необходимы новые линии в неосвоенных районах страны. Требовалась перешивка дорог с узкой колеи на широкую, строительство вторых колей, модернизация транспортных узлов и пр. [24]

Рельсовый транспорт России находился в периоде своего становления и имел значительные резервы роста. Отсюда военный министр А.Н. Куропаткин делал вывод о том, что к началу XX в. вероятные стратегические противники уже исчерпали все возможности дальнейшего наращивания скорости мобилизации и сосредоточения своих войск за счет совершенствования железнодорожной сети, тогда как положение России, если принять должные правительственные меры, должно улучшиться [25].

Однако в начале века, напротив, наблюдался резкий спад как казенного, так и частного железнодорожного строительства. В 1902-1906 гг. средствами казны было построено всего 3515 верст железных дорог, а частными обществами — только 528 верст 21>. Это объяснялось длительным торгово-промышленным и финансовым кризисом, охватившим страну в 1900-1903 гг., и политическими событиями начала века. Войны США с Испанией, Великобритании с Трансваалем привели к резкому вздорожанию иностранного кредита и к большим затруднениям в его использовании частными обществами.

Русско-японская война и революционные потрясения осложнили экономическое положение империи. Железнодорожный транспорт пришел в расстройство, регулярное движение было нарушено, резко увеличились эксплуатационные расходы. Правительство было вынуждено сократить ассигнования на казенное строительство более чем втрое.

В канун первой мировой войны состояние российских железных дорог по вполне понятным причинам стало предметом детального изучения. Авторы многочисленных работ о рельсовом транспорте этого времени 27 в большинстве склонны к негативной оценке его состояния.

Железные дороги оставались в узкоэкономическом смысле убыточными, причем убытки с каждым годом продолжали расти. Это было связано, главным образом, со строительством линий в азиатской части страны, стратегических железных дорог. Расходы по их эксплуатации были чрезвычайно велики. Вместе с тем финансовая убыточность железнодорожного хозяйства искупалась всем тем громадным значением, которое имели железные дороги для перспектив народного хозяйства. Но в то время увеличение доходов от эксплуатации могло быть достигнуто только путем роста грузооборота и дальнейшего технического оснащения дорог, на что, по расчетам Министерства путей сообщения, требовалась немыслимая сумма бюджетных затрат — свыше 900 млн. рублей в течение 1906-1912 годов.

Однако правительство в начале XX в. рассматривало железнодорожный транспорт только в финансово-экономических категориях. Стремясь к бездефицитности государственного бюджета, финансовое и путейское ведомства (53) относились к железнодорожному хозяйству как к чисто коммерческому предприятию. Инженер В.И. Гриневецкий, доказывавший роль железнодорожного транспорта как оси всего хозяйственного роста России, отметил, что транспорту «ставилась фискальная задача — максимальная доходность, а не органическая — содействие развитию производительных сил страны» [28].

Возведенная в ранг главного доказательства успешного ведения дела, чистая прибыль вынуждала администрацию железных дорог всемерно сокращать расходную часть их бюджета. По сведениям И.Д. Михайлова, «были дороги, где их начальники ухитрялись в течение года загонять экономию в миллион рублей при бюджете в 10-12 млн рублей» [29]. Следствием такой практики была техническая отсталость железнодорожного хозяйства, которая привела к неудовлетворительному состоянию железнодорожной сети России накануне первой мировой войны.

Россия существенно отставала от ведущих европейских стран по числу многопутных железнодорожных линий. В то время как в большинстве этих стран дорог в две и даже в три колеи имелось в пределах от 40 до 60% общей протяженности сети, в России двухколейных дорог на конец 1913 г. Имелось всего около 27%. Значительно уступала железнодорожная сеть империи и по количеству подъездных путей. На 1 января 1914 г. дорог местного значения было лишь 2252 версты, или около 3%.

Особенно чувствительно политика финансовой экономии сказывалась на подвижном составе железных дорог. В начале XX в. Россия серьезно отставала в этом отношении от Германии и других стран Европы. В дальнейшем положение не улучшилось. В то время, когда дороги задыхались от недостатка паровозов и вагонов, мощности 10 отечественных паровозе — и 16 вагоностроительных заводов использовались на 30-50%. Заводчики настойчиво добивались от казны увеличения заказов, но это не согласовалось с планами правительства, требовавшего от путейского ведомства поднять доходность дорог, которая во многом достигалась путем экономии на приобретении подвижного состава 30.

В результате за 1908-1913 гг. количество паровозов на дорогах увеличилось только на 387 машин (2,6 %), причем примерно 1/4 часть парка эксплуатировалась дольше положенного срока службы. Рост вагонного парка, хотя и был более значителен, также отставал от потребностей страны [31].

Но главным недостатком русского железнодорожного хозяйства была его неподготовленность к обслуживанию широкомасштабных военных действий. Показательно сравнение обеспеченности железных дорог стран – участниц первой мировой войны подвижным составом: в России в среднем на 100 верст приходилось в 1,5 раза меньше паровозов, в 3,1 раза меньше пассажирских вагонов, в 1,4 раза товарных вагонов [32]. Ввиду нехватки подвижного состава с началом войны пришлось переправить 1300 паровозов и 47 тыс. вагонов с восточных дорог на западные, что отрицательно повлияло на перевозки в восточных районах [33].

Бросалась в глаза крайняя неравномерность сети даже в пределах Европейской России. Ее густота резко понижалась к востоку от меридиана Москва-Севастополь. Европейскую сеть связывали с Сибирью только две линии. В целом, рельсовая сеть России не удовлетворяла «ни военным, ни экономическим требованиям»; сеть казенных дорог была «не вполне удовлетворительной по начертанию, а главное, крайне пестрой по пропускной способности отдельных линий и к тому же бедно снабженной подвижным составом». В результате «даже небольшая фактическая пропускная способность не могла быть использованной.

В несравненно большей степени все сказанное надо отнести к частной железнодорожной сети, отличавшейся наибольшей технической отсталостью, и потому еще менее удовлетворявшей потребности страны в военном отношении» [34].

Вопреки не раз высказанному в литературе мнению, такими своими качествами железнодорожная сеть была обязана не только предвоенной финансовой (54) политике (она лишь обострила слабости железнодорожного организма), а тому «роковому десятилетию» 1866-1876 гг., когда совместными усилиями правительства и железнодорожных дельцов были заложены трудно устранимые недостатки рельсовых путей сообщения.

Недаром Гриневецкий писал о «кустарности в планировке рельсовой сети». По его словам, «сеть не столько строилась согласно широким народнохозяйственным планам, сколько получала те или иные заплатки, под влиянием разных узко-финансовых, железнодорожно-учредительских и стратегических комбинаций». Поэтому «рост железнодорожной сети шел крайне неравномерно, толчками, и не соответствовал интенсивности роста производительных сил страны» [35].

Заложенные в те годы дефекты дали о себе знать в августе 1914 г.: восторженные оценки проведения мобилизации армии в нормативные сроки военными деятелями того времени не должны заслонять тот факт, что из-за недостаточной обеспеченности страны железными дорогами скорость доставки призванных из запаса военнослужащих и сосредоточения войск была недопустимо низкой, что отрицательно повлияло на срок приведения армии в боевую готовность и ход самих операций. Скорость сосредоточения русской армии существенно уступала скорости сосредоточения сил противника. По всей линии границы на запад выходило 13 линий дорог с 18 колеями, а Германия, Австро-Венгрия и Румыния располагали 32 железнодорожными линиями с 36 колеями.

Пропускная способность железнодорожных линий тоже была невысокой. Максимальную пропускную способность должны были иметь линии, выстроенные по техническим условиям магистралей. Это означало, что такие линии должны были в сутки провозить до 19 пар воинских поездов по одноколейной дороге и до 40-48 пар поездов по двухколейной дороге [36].

Однако вследствие упомянутых исторических особенностей создания русской железнодорожной сети, отдельные ее линии и даже участки линий имели различную пропускную способность. В результате железнодорожные пути Европейской России могли пропускать в среднем от 13 до 33 пар поездов в сутки, и только Петербургско-Варшавская дорога пропускала от 23 до 48 пар [37].

В целом из-за подобной неупорядоченности сети общая скорость продвижения составов нередко определялась состоянием наиболее запущенных участков, что не позволяло использовать в полной мере имеющиеся технические возможности путей сообщения и еще более увеличивало разрыв в скорости сосредоточения армии России с ее вероятными противниками.

На мобилизацию самих железных дорог (сроки зависели от времени открытия разъездов, усиления некоторых станций, прибытия направляемых с других дорог паровозов и служащих) требовалось от 5 до 11 суток. Мобилизация Николаевской дороги заканчивалась на второй день, Варшавской – на девятый, Балтийской — на седьмой, железных дорог Петербургской сети – на 11-й день [38].

Даже при благоприятном стечении обстоятельств по длительности сроков мобилизации железные дороги России существенно превосходили аналогичные показатели дорог как вероятных противников (срок мобилизации германских железных дорог не превышал двух-трех суток) [39], так и союзников (французская железнодорожная сеть, по данным французского Генерального штаба, в мобилизации не нуждалась) [40].

Естественно, что железнодорожное хозяйство России не выдержало длительного перенапряжения, созданного условиями военных действий и эвакуации. Железные дороги, четко выполняя огромные перевозки в начале войны, с конца 1915 года работали все хуже, обостряя экономический кризис в стране.

В 1915-1916 гг. кризис транспорта был использован в политических целях. Усилилась кампания критики самодержавия и с думской трибуны, и со страниц либеральных газет. Буржуазия, окрепшая на военных поставках, все (55) более настойчиво требовала от Николая II «ответственного перед Государственной думой министерства», то есть фактического перераспределения политической власти в свою пользу. Деловым кругам представилась возможность шантажировать самодержавие угрозой продовольственного и топливного голода в случае невыполнения политических требований буржуазных думских партий.

Кризис транспорта достиг особой остроты за несколько месяцев до Февральской революции, когда недогруз угля, железа, продовольствия стал нетерпимым. Зимой морозы, метели и снежные заносы еще более ухудшили положение. Промышленность испытывала недостаток топлива, города — хлеба, металла. Обнаружился паралич важнейших отраслей хозяйственной жизни.

Обстановка общего экономического кризиса страны довольно красочно передана в докладной записке председателя Государственной думы М.В. Родзянко, посланной им в феврале 1917 г. Николаю II [41]. Причину сложившегося положения Родзянко видел в первую очередь в «неудовлетворительной работе транспорта, не позволяющего передвигать нужные продукты в необходимом количестве с одного места на другое». Поэтому особое внимание в записке было уделено необходимости плановых перевозок «без различия районов тыла и фронта».

Родзянко надеялся, что картина нарисованного им кризиса заставит Николая II скорее пойти на ряд политических уступок. Но начавшиеся через несколько недель волнения в Петрограде перечеркнули эту альтернативу. Железнодорожная сеть России, отягощенная трудноустранимыми дефектами «лихорадочного» строительства дорог в XIX в. и крайне расстроенная в годы войны, стала в феврале 1917 г., наряду с прочими факторами, своего рода катализатором революционных потрясений.

Примечания

1. Блиох И.С. Влияние железных дорог на экономическое состояние России. СПб. 1878. Тт. 1-4; Головачев А.А. История железнодорожного дела в России. СПб. 1881; Каншин Д.В. Опыт исследования экономического значения железных дорог. СПб. 1870; Радциг А.А. Влияние железных дорог на сельское хозяйство, промышленность, торговлю. СПб. 1896; Чупров А.И. Железнодорожное хозяйство. Тт. 1-3. М. 1875-1878.

2. Струмилин С.Г. Очерки советской экономики. М.-Л. 1928.

3. Виргинский B.C. Возникновение железных дорог в России до начала 40-х годов XIX в. М. 1949; Соловьева A.M. Железнодорожный транспорт России во второй половине XIX в. М. 1975.

4. Киняпина Н.С. Железнодорожный вопрос в политике самодержавия 20—50-х гг. XIX в. — Ученые записки Горьковского ун-та. 1964, вып. 72, т.2; Корнеев А.И. Транспорт дореволюционной России. В кн.: Экономика транспорта. М. 1958; Сидоров А.Л. Железнодорожный транспорт России в первой мировой воине и обострение экономического кризиса в стране. — Исторические записки, 1948, т. 26; Шнеерсон A.M. Некоторые проблемы железнодорожного строительства в России в 60-х гг. XIX в. — Ученые записки Белорусского ун-та, 1953, вып. 16.

5. Кислинский Н.А. Наша железнодорожная политика по документам архива Комитета министров. Т. 2. СПб. 1902, с. 130.

6. Дельвиг А.И. Полвека русской жизни. М.-Л. 1930; Дневник Д.А. Милютина. Тт. 1-3. М. 1947-1949; Дневник П.А. Валуева. М. 1961; Записки А.И. Кошелева. Берлин. 1884; Левшин А.И. Достопамятные минуты в моей жизни. — Русский архив, 1885, кн. 2; Скальковский К.А. Воспоминания молодости. СПб. 1894; УСОВ П.С. Тридцатилетие первой железнодорожной гарантии. — Исторический вестник, 1887, июнь; Хомяков А.С. Поли, собр. соч. Т. 8. СПб. 1900 (Письма); Бабст И.К. Мысли о современных нуждах нашего народного хозяйства М. 1860; Бунге Н.Х. В ожидании железных дорог. Киев. 1867; и др.

7. Бутурлин С.П. О военном значении железных дорог и особенной их важности для России. М. 1865; Гагемейстер Ю.А. Русские железные дороги. СПб. 1871; Каншин Д.В. Ук. соч.; Курсель А. Сеть русских железных дорог в ее практическом применении. СПб. 1864; Макшеев Ф.А. Военно-стратегическое обозрение Российской империи. СПб. 1867; Мельников П.П О железных дорогах, необходимых в военном отношении. СПб. 1868; и др.

(56)

8. Обзор деятельности акционерных предприятий в России. — Вестник финансов, промышленности и торговли, 1900, № 29. См. также: ШЕПЕЛЕВ Л.Е. Акционерное учредительство в России. В кн.: Из истории империализма в России. М.-Л. 1959, с. 163-166. Хромов П.А. Экономическое развитие России. М. 1967, с. 304.

9. См. Вестник МГУ. Сер.8. История, 2001, № 6.

10. Витте С.Ю. Избр. воспоминания. М. 1991, с. 64.

11. Чупров А.И. Из прошлого русских железных дорог. М. 1909.

12. Статистический сборник Министерства путей сообщения за 1875 г. СПб. 1876, с. 15.

13. Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб. 1890, с. 267.

14. Добрынин Н.П. Русские железные дороги и их слабые стороны. Киев. 1886, с. 33.

15. Труды Высочайше учрежденной Комиссии для исследования железнодорожного дела в России под пред. Э.Т. Баранова. СПб. 1880. Т. 1. Ч. 1, с. 39.

16. Чупров А.И. Железнодорожное хозяйство. М. 1878, с. 300.

17. Труды высочайше учрежденной комиссии. Т. 1.4. 1, с. 9.

18. Скальковский К.А. Ук. соч., с. 131.

19. Труды высочайше учрежденной Комиссии. Т. 1.4. 1. СПб. 1880, с. 2-3.

20. Там же, с. 5.

21. Пузыревский А.К. Десять лет назад. Война 1877-78 гг. СПб. 1887, с. 112.

22. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 268, оп. 3, д. 195, л. 131.

23. РГИА, ф. 576, оп. 23, д. 9, л. 4, 6.

24. Российский государственный военно-исторический архив, ф. 2000, оп. 1, д. 8373, л.

51об. См. также: Струве О.А. Обслуженность России железными дорогами в отдельных ее частях по сравнению с другими странами. СПб. 1909.

25. См.: Зайончковский A.M. Подготовка России к империалистической войне. Очерки военной подготовки и первоначальных планов. М. 1926, с. 72—73.

26. Петров Н.П. Экономическое значение русских железных дорог. СПб. 1910, с. 4; Министерство финансов (1904-1913). СПб. 1914, с. 85.

27. Билимович А.Д. Товарное движение на русских железных дорогах. Киев. 1902; Бубликов А.А. О плане русской железнодорожной сети. СПб. 1907; Вендрих А.А. Современная железнодорожная политика. СПб. 1911; Витте С.Ю. Некоторые соображения о причинах дефицитности русской железнодорожной сети. СПб. 1910; Дементьев Г.Д. Доходы казенных железных дорог в связи с экономическими явлениями последних лет. СПб. 1913; Задерацкий П. Наши недуги. М. 1903; Кульжинский С.Н. О развитии русской железнодорожной сети. СПб. 1910; Ларионов A.M. К вопросу о сравнительной хозяйственной эксплуатации казенных и частных железных дорог. СПб. 1913; Петров Н.П. О хозяйственности управления казенных железных дорог. СПб. 1909; Его же. Экономическое значение русских железных дорог. СПб., 1910. Печковский В.Н. Руководящие принципы в будущей железнодорожной политике. СПб. 1907; САЛОВ В.В. Исследование финансовых результатов эксплуатации железных дорог в России. СПб. 1912; ЧМУТОВ С.А. Очерк нашего железнодорожного хозяйства. СПб. 1907; Штольцман С.А. Где нам нужно строить железные дороги. СПб. 1910.

28. Гриневецкий В.И. Послевоенные перспективы русской промышленности. М. 1919.

29. Михайлов И.Д. Эволюция русского транспорта. 1913-1925 гг. М.-Л. 1925, с. 64.

30. См. Сидоров А.Л. Ук. соч., с. 5, 11.

31. Там же, с. 6-8.

32. Михайлов И.Д. Ук. соч., с. 18-20.

33. Сидоров АЛ. Ук. соч. с. 18.

34. Ушаков К. Подготовка военных сообщений России к мировой войне. М. 1928, с. 15.

35. Гриневецкий В.И. Ук. соч., с. 9.

36. Фельдт В.К. Военно-железнодорожное дело (история и администрация). Ковель. 1912, с. 37.

37. Подсчитано по: Зайончковский A.M. Ук. соч., с. 136.

38. Ушаков К. Ук. соч., с. 118.

39. Зайончковский A.M. Ук. соч., с. 36.

40. Материалы по истории франко-русских отношений за 1910-1914 гг. М. 1922, с. 710.

41. Красный архив, 1924, № 10.

Советское правительство, допуская сосуществование различных форм землепользования, основную роль в возрождении экономики страны отводило коллективным формам хозяйствования. В планах Наркомзема на 1922 год отмечалось, что «рабоче-крестьянское государство не навязывает земледельцам какой-либо формы землепользования, но считает, что рано или поздно сами земледельцы поймут все выгоды ведения хозяйства в крупных размерах» [1].

Наметившийся с 1923 года экономический подъем сельского хозяйства сопровождался усилением отдельных крестьянских хозяйств. Но проводимая партией идея классового подхода к политике в деревне определяла данный процесс как нежелательный. Принятый 4-й сессией ВЦИК и введенный в действие с 1 декабря 1922 года «Земельный кодекс» запрещал самостоятельное распоряжение землей, закрепив за крестьянином статус не собственника, а землепользователя. Путями выхода из создавшегося положения являлись кажущиеся на первый взгляд совершенно противоположные направления: выдел хозяйств на отрубы и хутора и создание различных форм товарищеского и коллективного хозяйствования.

Организация и рост числа коллективных хозяйств в первые годы нэпа – основной показатель разложения общины. Крестьянство порывало с общиной не только из-за сохранившихся земельных пережитков. К этому процессу подталкивало желание добиться невмешательства общины и новой власти в дела крестьянского двора, сохранить свой менталитет, который был нарушен в советской общине.

На основе анализа документального материала можно выделить следующие основные мотивы перехода индивидуальных крестьянских хозяйств к коллективным формам: во-первых, колхозам выделялись земли лучшего качества; во-вторых, появлялась возможность закрепить за собой постоянные участки земли, а также сократить дальноземелье. В-третьих, используя предоставляемые государством кредиты, льготы и сельскохозяйственные орудия, крестьяне могли экономически усилить свое хозяйство.

Аграрная политика государства проводилась на условиях благоприятствования коллективным хозяйствам. В 1923 году с введением единого сельскохозяйственного налога, льготы по нему коллективным и кооперативным хозяйствам предоставлялись автоматически. Колхозы поддерживались кредитом, безвозвратной ссудой, агропомощью [2]. Поэтому они носили довольно пестрый характер: в них входили как безземельные и малоземельные, так и середняки, и бывшие отрубщики, хуторяне [3].

К сельскохозяйственным коллективам относились коммуны, артели, товарищества по общественной обработке земли (ТОЗы). Члены колхозов должны были вести совместно хозяйство, на принципе обобществления средств и продуктов производства. На практике в колхозах не только не была обобществлена запашка всей земли, но даже часто земли не засевались сообща. В объединенных хозяйствах не существовало (кроме коммун) обобществления продуктов производства, как предусматривал устав, и не производились отчисления от прибыли для дальнейшего развития коллективного хозяйства. Самарский губисполком отмечал, что по существу ни одно коллективное хозяйство не выполняет принятых им уставов [4].

Организация коммун началась с 1918 года и происходила в основном по инициативе представителей Советской власти в деревне. Земледельческие коммуны определялись Советской властью как «маленькие части общенародной промышленности» [5]. Многие коммуны того времени создавались из близких и дальних родственников [6]. Состав коммун был довольно пестрым, поэтому иногда они достигали значительных размеров. В Самарской губернии существовала Новоузенская сельскохозяйственная рабочая коммуна, образованная по инициативе волостного совета депутатов. В нее входило 8474 человека, но лишь 1887 из них были земледельцами [7].

На 1 октября 1924 г. в Самарской губернии насчитывалась 21 коммуна, за год возникло 15, в 1925 – 17 [8]. В Ульяновской губернии в 1923 году насчитывалось 28 коммун, в 1924 – 20, 1925 – 24, 1926 – 27 [9].

В уставах коммун проводились коммунистические идеи. «Всякое вознаграждение, полученное членом коммуны за его труды, примененные вне пределов ее хозяйства, должно было быть передано в общее распоряжение коммуны» [10]. При ликвидации коммуны только предметы личного пользования оставались на руках. Все остальное имущество: земля, постройки, скот, орудия труда, запасы семян, вся домашняя утварь и запасная одежда поступало в распоряжение уездного земельного комитета. Вопрос о его выдаче бывшему коммунару решался уездным земотделом.

Характеризуя социальный состав членов коммун, большинство сообщений с мест отмечало, что членами коммун являются беднейшие крестьяне, многие из которых раньше работали в комбедах. Крестьяне писали, что коммунары «терпят массу лишений. Внешний вид коммунаров самый отчаянный – это какие-то цыгане в лохмотьях, мало, где есть керосин. Живут почти все еще по 2–3 семьи в комнате, и о каких-нибудь удобствах, уюте приходится мечтать» [11]. Обеспеченность коммун продуктивным рабочим скотом на одного домохозяина была самая низкая, в то время как посевная площадь превышала единоличные хозяйства. По Самарской губернии к началу 1927 года на одно единоличное хозяйство приходилась 1,07 единиц рабочего скота и 0,8 молочного, в артелях соответственно эти цифры достигали 2–2,6 ед. и 1,3–1,7 ед., в коммунах – 1 и 0,3 единицы соответственно [12].

В первый год нэпа налоговое обложение для многих коммун оказалось непосильным в связи с тем, что они были приравнены к середняцким крестьянским хозяйствам без учёта их социального состава и экономической мощи. Впоследствии они получили скидки при взимании налога.

Устойчивое число коммун в статистических сведениях не показывает процессов, происходивших в самих коммунах. Оставаясь на бумаге как изначально существующие, многие коммуны к концу 20-х годов реально уже таковыми не являлись. Например, в Бугурусланском уезде Самарской губернии за 7 лет (с 1921 по 1928 гг.) в сельскохозяйственные коммуны вступило 453 человека, а выбыло 445. Таким образом, состав коммуны обновился полностью [13].

Зачастую коммуны распадались. Причины распада коммун были самые различные: от нежелания ее членов обобществлять жен до разногласий по приоритетным направлениям ведения хозяйства. Нередки были случаи расхищения имущества и денежных поступлений руководителями коммун. Главной причиной являлось несоответствие целей коммун желаниям крестьянства усилить свое хозяйство.

Обследования колхозов, произведенные в 1926 и 1927 гг., показали, что крестьяне в объединениях преследовали лишь материальные выгоды: получить кредит на скот, захватить лучший участок земли. Входя в артель, они по-прежнему оставались единоличниками. По своему составу колхозы были малочисленными по 30–50 человек (реже 70 человек), т. е. включали до 10 хозяйств. Крестьяне, возмущенные тем, что колхозам предоставлялись льготы, писали: «Сельскохозяйственные артели и коллективы числятся на бумаге, получают большие кредиты, делят их между собой, захватывают лучшую землю и не выполняют взятых на себя обязательств» [14].

С 1925 года рост числа колхозов был незначительным. Наблюдался чаще обратный процесс: самоликвидация или переход в разряд коллективов с менее обобществленным производством и потреблением. Уменьшение количества коммун и артелей было связано с сохранением в них устаревшего устава 1919 года, где сохранялся коммунистический лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям». На практике же в большинстве объединений превалировал способ распределения доходов по едокам. Большинство колхозов изначально создавалось с перспективой ведения единоличного хозяйства. Это обрекало их не на укрепление и дальнейшее существование, а на ликвидацию в процессе усиления входящих хозяйств. Из 170 различных коллективных хозяйств, имевшихся в 1924 году, в Самарской губернии землеустроилось лишь 18. Резкое уменьшение в 1926 году числа колхозов объясняется тем, что многие объединения задолго до их ликвидации на практике уже не существовали.

Характерно, что увеличение с 1927 по 1928 гг. процента вовлеченного вколхозы населения (по Самарской губернии с 4,3 до 8,3%) произошло за счет простейших форм – товариществ по общественной обработке земли. Крестьянство устраивала такая форма объединений, где сохранялась их индивидуальная направленность [15, с. 39].

По имеющимся документам трудно определить, какая из причин несостоятельности колхозов была главной. Автор склонен видеть ее в том, что в условиях экономической стабилизации более мощные хозяйства предпочли обособиться. Существование колхозов оправдывалось скорее идеологическими соображениями, чем экономическими. Реально оценить экономические возможности колхозов не представляется возможным. В годы нэпа не были подвергнуты статистическому анализу и не проводились обследования по ряду таких важных показателей, как объем производства сельскохозяйственной продукции, рентабельность, доходность хозяйств. Проследить динамику роста произведённого продукта также затруднительно. В большинстве хозяйств урожай не обобществлялся, а использовался индивидуально. В колхозах не учитывались «второстепенные» отрасли сельского хозяйства: птицеводство, пчеловодство, рыболовство и неземледельческие заработки. Более высокие показатели колхозов, по сравнению с единоличными хозяйствами, в отчётах не соответствуют сообщениям с мест.

По степени обобществления колхозы в конце двадцатых годов более походили на временные объединения единоличных крестьянских хозяйств с целью совместного использования предоставленных правительством кредитов, семенных ссуд, орудий труда. Проведенное обследование коллективных хозяйств Самарской губернии в 1926 году показало, что из 113 обследованных кооперативных объединений в 65,5% – имелись отдельные элементы обобществления, в 34,5% никаких признаков коллективизации не было обнаружено [16]. Обобществление не стало обязательным условием для всех членов колхозов. Степень обобществления отдельных элементов хозяйства можно проследить по данным 1928 года.

Таблица 1

Степень обобществления отдельных элементов коллективных хозяйств.

Самарский округ (1928) [15, 39]

Полное обобществление было произведено только в коммунах. В сельскохозяйственных артелях и ТОЗах обобществление построек и скота было незначительно. Более высокая степень обобществления инвентаря объясняется тем, что в общем пользовании находился инвентарь, предоставленный государством. При значительных земельных наделах обобществленная часть посева составляла в среднем чуть более 20% и преимущественно за счет травяного клина.

В колхозах норма надела на одну душу населения составляла от 4,3 дес. – до 6,28 дес. земли, норма посева по пяти главным хлебным культурам – от 1 до 1,5 дес. Эта величина превышала средний размер посева на душу в единоличных хозяйствах на 0,81 дес. В 1926 году в среднем на каждого едока коммуны приходилось 4,7 дес. земли, артели – 3,1 дес. и ТОЗов – 1,9 дес.

Расчеты, приведенные в табл. 2, показывают, что посевная площадь на одного работника на 20% превышала ее размер на едока. Это объясняется не только большим наделом, но и более высоким процентом нетрудоспособного населения в коллективных хозяйствах.

Таблица 2

 Распределение земли в колхозах по Самарской губернии (1925) [17]

Трудоспособное население в колхозах Самарской губернии в 1925 году составило 37,5% (табл. 3), соответственно, нетрудоспособное – 62,5%. В Ставропольском уезде Самарской губернии на 1 июня 1922 года существовало 4 коммуны и 27 сельскохозяйственных артелей. В них состояло 1549 крестьян, из которых 660 человек трудоспособного населения и 889 – нетрудоспособного, что составляло 59,4% от общего числа колхозников. В среднем же по уезду нетрудоспособное население среди крестьянства уезда соответствовало 29,5% [18].

Таблица 3

Соотношение трудоспособного и нетрудоспособного населения в колхозах Самарской губернии (1925) [19]

Расчеты, произведенные по данным, учитывающим все сельское население губернии, позволяют сделать вывод, что процент нетрудоспособного населения в колхозах был на 16% больше, чем в среднем по крестьянским хозяйствам.

На одну голову рабочего скота в колхозах в среднем по Самарской губернии в 1926 году приходилось 7,8 дес. землепользования и 2 дес. посева, в то время как в индивидуальных крестьянских хозяйствах – 5,6 дес. посева [20]. Крайне низкая трудовая нагрузка на рабочий скот, большие размеры посевов в колхозах, приближение пропорций посевных культур к индивидуальным крестьянским хозяйствам показывают, что развитие колхозов сохраняло экстенсивный характер.

Не произошло значительных изменений и с появлением в деревне тракторов. Из-за дороговизны техники (цена трактора на 1924 год – 200 рублей), необходимости выплачивать кредиты в течение двух лет, малого объёма выполненных работ, применение тракторов не окупало произведенных на них затрат. По определению Плановой комиссии Самарской губернии в 1924–1925 сельскохозяйственном году вспашка 1 дес. трактором обходилась в 6 руб. 68 коп., лошадьми – 6 руб. 1 коп., волами – 5 руб. 40 коп. [21].В 1921 году на всю Симбирскую губернию в Земотделе имелось два трактора. Один из них был пущен весной 1920 года в коммуне «Засорье» и вспахал 25 дес. земли [22]. В Постановлении от 11 января 1924 г. правительство предложило государственным и кооперативным организациям устанавливать цены на машины и сельскохозяйственные орудия не выше довоенных, а также отпускать их в кредит сроком от 1 года до 5 лет [23].Для большего охвата населения техникой организовывались тракторные прокатные пункты и машинные товарищества. В Самарскую губернию в 1923 году было введено 39 тракторов, в 1924 – 50. В течение зимы было получено ещё 99 тракторов [24]. На январь 1926 г. их насчитывалось 329 [25].

В колхозах с середины 20-х годов наметилась тенденция к уменьшению числа входящих в них хозяйств. Если в 1925–1926 гг. среднее количество крестьянских хозяйств превысило 20, то в 1927 году эта цифра составляла 14,1 [15, с. 64].

Недостаток инвентаря и скота в мелких хозяйствах, необходимость в связи с этим вести хозяйство чужими средствами производства, связанная с последним неустойчивость хозяйств определили кооперирование как «основное условие сохранения и укрепления в качестве самостоятельных производителей для данной категории крестьянства» [26].Такие хозяйства выделялись в большинстве своем с переселением (24%), частично же группировались в составе селений без переселения (15%) [27].

К 1928 году 21,1% населения Средневолжской области было охвачено различными формами кооперации. Размеры их определились: 5–10 хозяйств – самые мелкие, средние – 18 хозяйств. Создавались подсобно-производственные кооперативы: по сбыту и переработке сельхозпродуктов, молочные, маслодельные, картофелетерочные, садово-огородные, льноводческие, смешанные кредитные товарищества.

15 декабря 1928 г. ЦИК СССР принял «Общие начала землепользования и землеустройства». Правильной землеустроительной политикой открыто объявлялось увеличение числа дворов, объединённых в колхозы с выделом лучших земель, сокращение дальноземелья для основной массы бедняков и середняков, выделение зажиточной части граждан общества группами на дальние поля с тяжёлой почвой.

Итак, к 1928 году были четко определены два сектора в деревне: социалистический сектор и частное индивидуальное хозяйство. Первый включал совхозы и колхозы: коммуны, обобществленные артели. К частному индивидуальному хозяйству были отнесены община и некооперированные поселки. Земледельческие кооперативы, специальные товарищества были отнесены в особую группу кооперативных объединений. Боязнь бросить крестьян в руки частного капитала, а еще более нежелание потерять монополию на хлебном рынке – явились причиной усиленного внимания к социалистическому сектору в деревне. К тому же сохранение принципов социальной справедливости в обществе в период нэпа возможно было лишь при условии организации хозяйств, не включённых в естественные экономические отношения. Земельное поравнение в совокупности с социально-классовой политикой государства тормозило капитализацию деревни и процесс дифференциации хозяйств.

Библиографический список и примечания

1. Российский государственный архив экономики России (РГАЭ). – Ф. 478. – Оп. 2. – Д. 293. – Л. 63.
2. Тольяттинский Государственный Архив (ТГА). – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 61. – Л. 6.
3. Лацис, М.И. Десять лет борьбы за новую деревню/ М.И. Лацис. – М. : Новая деревня, 1928. – С. 57.
4. Государственный Архив Самарской области (ГАСО). – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 161. – Л. 116.
5. Нормальный Устав сельскохозяйственных производительных коммун. – М., 19 февраля 1919. – Л. 4.
6. Гришаев, В.В. Сельскохозяйственные коммуны Советской России 1917–1929 гг. / В.В. Гришаев. – М., 1976. – С. 22.
7. РГАЭ. – Ф. 478. – Оп. 13. – Д. 74. – Л. 3.
8. ГАСО. – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 731. – Л. 124
9. Государственный Архив Ульяновской области (ГАУО). – Ф. 200. – Оп. 2. – Д. 1014. – Л. 56–58.
10. Нормальный Устав сельскохозяйственных производительных коммун. М., 19 февраля 1919. – Л. 9.
11. ГАСО. – Ф. 236. – Оп. 4. – Д. 137. – Л. 66.
12. ГАСО. – Ф. 233. – Оп. 11. – Д. 186. – Л. 92.
13. ГАСО. – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 731. – Л. 124.
14. ГАСО. – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 928. – Л. 31.
15. Самарский округ Средневолжской области. Обзор хозяйства. – Самара.1929.-С. 39.
16. Спектор, Г.В. Землеустроенная деревня / Г.В. Спектор // Вестник Среднего Поволжья. – 1926. – № 3. – С. 55.
17. Таблица составлена и рассчитана по материалам ГАСО. – Ф. 83. – Оп. 1. – Д. 731. – Л. 127.
18. ТГА. – Ф. 83. – Оп. 1. – Д. 26. – Л. 210 (расчёты произведены автором).
19. Таблица составлена и рассчитана по материалам Самарский округ Средневолжской области. Обзор хозяйства. – Самара, 1929. – С. 44–45.
20. ГАСО. – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 997. – Л. 127.
21. Статистический обзор 1924–1925 гг. – Самара, 1926. – С. 246.
22. РГАЭ. – Ф. 478. – Оп. 13. – Д. 141. – Л. 3.
23. РГАЭ. – Ф. 478. – Оп. 2. – Д. 359. – Л. 45.
24. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ). – Ф. 7820. – Оп. 1. – Д. 13. – Л. 102.
25. Статистический сборник. – Самара, 1929. – Л. 104.
26. Гайстер, А. Расслоение советской деревни / А. Гайстер. – М., 1928. – С. 110.
27. Обзор состояния с/х Самарской губернии 1924–1925 гг./ – Самара.1926. – С. 132.

Все это мы узнаем, изучая официальные источники, которые могут дать представление о действиях человека, но опускают такие важные порой детали, как его мысли и побуждения, не могут помочь в полной мере раскрыть его характер. Вот почему, взявшись за определенную тему, важно обращаться не только к собраниям законов, указам, изданным в данный период, и отчетам о проделанной работе, хотя они являются наиболее объективными историческими источниками. Любой историк привлекает для своих исследований литературные памятники, в том числе воспоминания, письма, мемуары, поскольку именно эти источники придают повествованию яркость и образность, позволяют представить жизнь людей, живущих столетия назад, во всех ее проявлениях.

Попробуем восстановить портрет императора Александра III, этого «русского богатыря», суровая внешность которого заставляла трепетать многих видных государственных деятелей. В народе его прозвали Миротворцем в силу того, что в период его царствования не только не происходило военных конфликтов, но и значительно укрепились международные отношения со странами Западной Европы, усилилось влияние Российской Империи на Балканах, расширились территории в Средней Азии и на Дальнем Востоке.

Очень красноречивы воспоминания русского художника Александра Бенуа о своей первой встрече с Александром III в 1889 году: «И тут я впервые  увидел Александра III совершенно близко… Меня поразила его «громоздкость», его тяжеловесность и как-никак – величие. До тех пор мне очень не нравилось что-то «мужицкое», что было в наружности государя, знакомой мне по его официальным портретам… И прямо безобразною казалась мне на этих портретах одежда (мундир) государя,— особенно в сравнении с элегантным видом его отца и деда. Введенная в самом начале царствования новая военная форма с притязанием на национальный характер, ее грубая простота, и хуже всего, эти грубые сапожищи с воткнутыми в них штанами возмущали мое художественное чувство. Но вот в натуре обо всем этом забывалось, до того самое лицо государя поражало своей значительностью. Особенно поразил меня взгляд его светлых (серых? голубых?) глаз. Проходя под тем местом, где я находился, он на секунду поднял голову, и я точно сейчас испытываю то, что я тогда почувствовал от встречи наших взоров. Этот холодный стальной взгляд, в котором было что-то и грозное, и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Взгляд человека, стоящего выше всех, но который несет чудовищное бремя и который ежесекундно должен опасаться за свою жизнь и за жизнь самых близких! В последующие годы мне довелось несколько раз быть вблизи императора, отвечать на задаваемые им вопросы, слышать его речь и шутки, и тогда я не испытывал ни малейшей робости. В более обыденной обстановке (при посещении наших выставок) Александр III мог быть и мил, и прост, и даже… «уютен». Но вот в тот вечер в Мариинском театре впечатление от него было иное,— я бы даже сказал, странное и грозное».

Этот словесный портрет очень похож на производящую подобное впечатление на зрителей бронзовую статую императора, созданную знаменитым итальянским скульптором русского происхождения Паоло Трубецким. «Грозная и тревожная фигура гиганта, при встрече могущая вызвать лишь страх и желание посторониться». С.Ю. Витте, министру финансов, принадлежала идея создания этого памятника, и он же подтверждал в своих воспоминаниях, что Александр III действительно подобным образом воздействовал на людей, и даже членов своей семьи умел «держать в решпекте».

В чем причина столь пронизывающего взгляда и внешней неприступности? Ведь по свидетельствам современников, он был «добропорядочным обывателем и прекрасным семьянином». Видимо, причина кроется в том, что Александр был вторым сыном в семье, и изначально наследовать трон и управлять страной предназначено было старшему сыну Николаю.  Именно его воспитывали, обучали и серьезно готовили к государственной деятельности. Однако пройдя процедуру принесения официальной присяги и получив отдельные апартаменты в Зимнем дворце, Николай был отправлен в длительную поездку по западной Европе, где ему предстояло познакомиться с многочисленными близкими и дальними родственниками, наладить связи и присмотреть для себя невесту. Надо признать, все это он выполнил: в Дании сделал предложение принцессе Дагмаре, и она ответила согласием. Но морские купания отрицательно сказались на  здоровье царевича, уже в начале апреля 1865 года он серьезно заболел, а 12 апреля Николай скончался: врачи диагностировали воспаление спинного мозга.

И в тот же день, согласно закону о престолонаследии, цесаревичем стал Александр III, которого в семье ласково называли «бульдожка» и считали, что он не только не готов к управлению огромным государством, но даже не обладал какими-либо особыми талантами. Великая княгиня Елена Павловна говорила о том, что «управление государством должно перейти к Владимиру Александровичу», его учитель А.И. Чивилев считал перспективу воцарения Александра просто ужасной. С.С. Татищев, составляя официальную биографию цесаревича приводил такую характеристику: «По свойствам своего ума и нрава Александр Александрович представлял полную противоположность старшему брату. По отзыву Грота, в нем не замечалось внешнего блеска, быстрого понимания и усвоения; зато он обладал светлым и ясным здравым смыслом, составляющим особенность русского человека, и замечательной сообразительностью, которую он сам называл «смекалкою». Учение давалось ему, особенно на первых порах, нелегко и требовало серьезных с его стороны усилий… Александр Александрович отличался в классе внимательностью и сосредоточенностью, прилежанием и усидчивостью. Он любил учиться, на уроках допытывался… до корня, усваивал, хоть и не без труда, но обстоятельно и прочно». Это явно приукрашенный и подретушированный портрет. И, следуя дальше по страницам сочинения, можно убедиться в этом, читая выдержки из писем наставника Александра III, графа Б.А. Покровского, который жаловался императору на ребячество воспитанника, его нежелание понять материал. Все это было бы не так критично, не случись несчастье с его братом.

Но среди положительных качеств Александра значились такие достойные черты характера, как честность, открытость, искренность, застенчивость, доброта, благожелательность и глубокое чувство ответственности по отношению к своим близким. Новые условия диктовали новые требования, и, в конечном счете, именно ответственность и внутренняя дисциплина помогли Александру стать достойным наследником. Он принял присягу, и под руководством известных ученых К.П. Победоносцева, С.М. Соловьева, Ф.И. Буслаева, Ф.Г. Тернера занимался изучением истории, права, экономики, хотя на это оставалось теперь не так много времени: его присутствия требовали многочисленные официальные приемы и встречи, свадьбы, балы, военные смотры. В октябре 1866 года он женился на невесте своего покойного брата, заключив взаимовыгодный альянс, несмотря на то, что питал нежные чувства к княжне М.Э. Мещерской. Неожиданно для всех брак оказался счастливым, принцесса Дагмара при крещении получила имя Марии Федоровны и родила шестерых детей. Александр очень любил свою семью, детей. В письмах Победоносцеву он делится своими чувствами: «Рождение дочери есть самая редкая минута жизни и описать ее невозможно, потому что это совершенно особенное чувство». Все окружающие замечали эту теплоту в отношениях и уют в их семье.

Можно сказать, что обучение Александра III нелегкому делу царствования происходило по большей части сразу на практике. Александр II сразу приобщил сына к обязательному участию в заседаниях Комитета и Совета министров, Государственного совета. Однако позиция цесаревича на этих мероприятиях была чисто номинальная: он смотрел и слушал, не высказывая своего мнения. Это было настолько привычным, что когда однажды Александр II обратился к сыну с каким-то вопросом в ходе обсуждения, это вызвало большое удивление среди участников заседания, в частности военный министр Д.А. Милютин отмечал позже в своем дневнике: «Никогда еще не случалось в… заседаниях Совета, чтобы государь спрашивал его мнение».

Несмотря на это, внутреннее противостояние политике отца чувствовалось, хотя открыто он не решался возражать Александру II, истинному государственному реформатору, который часто соглашался на компромиссы, пытаясь не обострять вопросы внутренней и внешней политики.  По-разному они смотрели на национальную политику и чрезвычайные меры в Царстве Польском, проведение военной и судебной реформы. Постепенно вокруг Александра III собирается группа единомышленников, которые понимали, что будущее России за ним. Участвуя в обсуждении государственных дел в 1860-70 гг. он проходит своеобразную стажировку, он становился на какое-то время во главе важных преобразований.

Так, в 1867-1868 гг. в результате неурожаев, огромное количество крестьян осталось с пустыми закромами, и правительством была создана специальная комиссия по сбору пожертвований на покупку хлеба, во главе которой стоял цесаревич. Во многом этот ход был сделан с целью связать имя наследника с благородной акцией и избежать недовольства и критики властей, но современники отмечают, что Александр III искренне жалел крестьян, оставшихся без поддержки дворян и без хлеба. 23 января 1868 г. в комиссия разработала план действий, согласно которому продажа хлеба шла крупными партиями, чтобы обеспечить стабильность цен на него в неурожайных губерниях. Естественно, для этого срочно требовались деньги, и Александр III лично просил у отца 1 млн. руб. Деятельность комиссии помогла уменьшить нехватку хлеба, а также приостановить вызванное неурожаем крупное переселенческое движение.

Еще одним крупным испытанием для наследника престола стала русско-турецкая война. Против военного вмешательства в дела Османской империи единодушно выступали министр внутренних дел А.Е. Тимашев, министр финансов М.Х. Рейтерн и военный министр Д.А. Милютин. Цесаревич, участвовавший во всех совещаниях по вопросу международных отношений, которые проводились в 1876 г. в Ливадии, также выражал несогласие с позицией Александра II о необходимости вступления в войну, за что император неоднократно упрекал сына. Однако аргументов в пользу военных действий оказалось больше, и многие члены царской фамилии отправились на передовую. Наследник престола командовал в течение года Рущукским отрядом, входившим в состав Дунайской армии, и, несмотря на то, что в этом районе было относительно спокойно, историки считают, что отряд Александра III выполнил свое боевое предназначение, создав блок для турецких войск, и не позволив им прорвать фронт и подойти к переправам. Наследник на собственном опыте прочувствовал радость побед и горечь поражений, осознал недостатки стратегии и промахи командования. Он очень привязался к солдатам и офицерам из своего отряда, общался с ними очень просто и демократично, его шатер являлся не только боевым штабом, но и местом, где могли собраться и пообщаться в непринужденной обстановке его боевые товарищи. Свободное время Александр III посвящал археологическим раскопкам. Его участие в войне было отмечено двумя наградами: орденом св. Георгия 2-й степени и орденом св. Владимира.

По возвращении Александр III приступил еще к одному важному мероприятию – созданию Добровольного флота, который существовал вплоть до 1917 года. В одном из своих писем К.П. Победоносцеву, наследник негодовал на то, что «морское министерство не желает обращать внимание на новейшие суда, а исключительно занялось погаными поповками и сорит на них русские миллионы десятками». Благодаря поддержке со стороны князя Константина Николаевича Александр III создал эту торгово-мореходную организацию на основе добровольных пожертвований, уже к  1879 г. закупив за границей первые океанские суда крейсерного типа. Более того, наследник тщательно следил, чтобы доходы от перевозок шли на пополнение флота, набор квалифицированных специалистов, неоднократно он сам встречался с моряками, общался с прессой, следил за перемещениями судов. Позже Добровольный флот перешел в ведение Морского министерства и стал субсидироваться государством, однако его основание и развитие на первых порах можно смело приписать инициативе и энтузиазму цесаревича.

Еще одним важным деянием Александра III стало создание Русского исторического общества, которое за период своей деятельности выпустило в свет 150 томов различных исторических документов и энциклопедический справочник «Русский биографический словарь». Открыть научное общество было совсем непросто, учреждение требовало штата и хотя бы минимальных средств на свою деятельность. Устоявшаяся практика назначения в качестве почетных членов обществ высокопоставленных покровителей помогала отчасти стимулировать материальные пожертвования и вступление в него новых людей. По примеру уже существующих на тот период Экономического, Юридического и Географического обществ, в марте 1866 г. 12 учредителей в лице П.А. Вяземского, А.Ф. Бычкова, М.А. Корфа, Д.А. Толстого, М.И. Богдановича и других видных ученых собрались, чтобы принять положение о создании Русского исторического общества, целью которого стало поддержание интереса к отечественной истории и ее дальнейшего изучения. Цесаревич принял почетное звание председателя этого общества.

Научное историческое общество стало специализироваться преимущественно на истории XVIII века, и Александр III был частым посетителем на его «обыкновенных, чрезвычайных и годовых» заседаниях, знакомясь с историческими исследованиями. Часто эти заседания проходили в Аничковом дворце, его царской резиденции. Надо отметить, что председательство Александра Александровича не являлось чисто номинальным, что было довольно характерным явлением для других научных обществ того времени. Более того, будучи императором, он приглашал на заседания уже подросшего великого князя Николая Александровича, и тот «с удовольствием слушал разговоры о российской истории».

Увлечение Александра III военной музыкой также дало впоследствии положительный результат: вокруг цесаревича сформировался кружок любителей духовой музыки, сам Александр III играл на корнет-а-пистоне, а позже на основе этого кружка был создан первый в России настоящий духовой оркестр.

Конец 70-х гг. XIX века связан не только с расширением обязанностей наследника, который в отсутствие императора решал дела внутренней политики, но и с ухудшением социальной, экономической и политической обстановки в стране. По результатам реформ Александра II, затронувшим многие сферы жизни, большинство сословий остались недовольными, вся Россия находилась в состоянии ожидания. Участие в войне ухудшило материальное положение и лишило правительство возможности финансовых маневров, крестьянство уповало на расширение собственных наделов за счет господских земель, народовольцы обратились к террористическим методам политической борьбы, оппозиция сверху требовала упрочить дворянское землевладение и как можно быстрее завершить буржуазно-демократические реформы, начатые Александром II. Покушения на Александра II также заставляли нервничать правящие круги, и на заседаниях все чаще обсуждался вопрос о том, какие меры предпринять: подвергнуть репрессиям или успокоить общественное движение за счет значительных уступок. Сам наследник характеризовал ситуацию в стране в 1879 г. как «грустное и страшно тяжелое положение».

Положение в сфере государственных кругов усугублялось существованием длительного романа императора с Е.М. Долгоруковой, женщиной, которая была моложе его на 30 лет и имела от него детей. Более того, император перевез гражданскую семью в Зимний дворец в то время, как его законная жена Мария Александровна болела чахоткой. В 1880 г. она умерла, и цесаревич, трепетно относившийся к семейным узам и искренне любивший мать, был в негодовании от поступка отца, который не только не был в последние минуты жизни рядом с супругой, но и тайно обвенчался с Долгоруковой, не выдержав положенного траура. Чтобы не накалять отношения с сыном Александр II увез свою новую семью в Ливадию, принимая министров и  занимаясь наиболее важными делами в Крыму. За короткий период времени Е.М. Долгорукова, получившая титул княгини Юрьевской, утвердилась на месте покойной императрицы. Александр III не шел на сближение, избегал встреч с мачехой.

В это время в Петербурге по инициативе наследника была создана Верховная распорядительная комиссия во главе с М.Т. Лорис-Меликовым. Сделано это было после взрыва в Зимнем дворце с целью навести порядок, руководствуясь в основном репрессивными методами. Александр II, напротив,  не был сторонником чрезвычайных мер. И Лорис-Меликов, видя общее либеральное направление императорских взглядов, стал продвигать идею привлечения земских и городских представителей к законосовещательному процессу. Эта идея уже неоднократно обсуждалась на заседаниях правительства, но была отвергнута Александром II в 1863, 1866, 1874 и 1879 гг. в силу неоднозначности обстановки. В начале 1880 г. ситуация изменилась, конституционная идея нашла большое количество сторонников, и император решил использовать это средство для установления мира. Проект представительных учреждений, который был разработан уже давно, получил шанс быть утвержденным, а перед Россией открывалась возможность изменить организацию внутренней политики, заменить постоянную конфронтацию власти и общества на цивилизованный, конституционный путь развития.

Покушение на императора 1 марта 1881 г. и его скоропостижная смерть поставили под угрозу проект Лорис-Меликова, в опубликованном манифесте о воцарении Александра III не было прописано, что новый император продолжит реформы отца, а было лишь намерение «пещись о России по завету наших предков». А.В. Адлерберг предположил, что «мученическая кончина государя, быть может…  спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала». Российское общество замерло в ожидании дальнейшего поведения Александра III: высказывалось множество предположений вплоть до объявления его сторонником конституции.

Объективную оценку личности Александра Александровича давал живший в то время во Франции русский писатель И.С. Тургенев. Несмотря на то, что он долгое время проводил за границей, переживания за Россию и искреннее желание увидеть свою великую страну цивилизованной и достойной гордости граждан, являлось постоянным лейтмотивом его произведений. Летом 1879 г.  в Париже Тургеневу довелось встретиться с цесаревичем, и свои впечатления о будущем императоре он ярко изложил позже в статье «Александр III», написанной в одной из популярных французских газет с целью создать благоприятный образ русского государя. Акцентируя внимание на положительных качествах императора, Тургенев, тем не менее, смог с присущей ему деликатностью указать и на недостатки. Так, например, он отметил, что Александр III недостаточно образован и получил преимущественно военную подготовку, упомянул о национализме императора, заранее развеял надежды сторонников конституции.

Несмотря на прохладное отношение к своей мачехе, Александр III после смерти отца позаботился о будущем ее семьи, обеспечив им ежегодное содержание, «приличествующее сану» за границей.

О твердости и жесткости решений Александра III говорят действия, предпринятые им по отношению к участникам покушения. Невзирая на лекцию В.Л. Соловьева о христианской морали, которая требовала отказа от смертной казни, призывала к помилованию, в этом вопросе он остался непреклонен. Он заявил: «Будьте покойны, с подобными предложениями ко мне не посмеет прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь». И в последующие годы царствования Александра III против радикальных слоев общества принимались самые крутые меры.

На заседании 8 марта 1881 г. император указал на тот путь дальнейшего развития, который он выбрал для страны. В качестве оппозиции проекту Лорис-Меликова он пригласил на его повторное обсуждение С.Г. Строганова и К.П. Победоносцева. Они пользовались традиционными аргументами о том, что предложения Лорис-Меликова несвоевременны, чужды русским обычаям, ограничивают абсолютные права императора. Сторонники проекта, рискуя статусом и карьерой, сделали все возможное, чтобы убедить присутствующих, и в первую очередь царя, в своевременности и крайней необходимости изменить существующий порядок разработки законов. И, надо отдать должное А.А. Абазе и Д.А. Милютину, которые смогли добиться от императора согласия на создание кабинета министров, где планировалось проводить заседания без императора, принимать решения большинством голосов и представлять их на рассмотрение государю. Разрешение  было получено 21апреля 1881 г.

Несмотря на это, император в своем письме брату Владимиру четко давал понять, что «никогда не допустит ограничения самодержавной власти». То же настроение прозвучало и в его письме Победоносцеву от 21 апреля 1881 года: «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление… Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу».

Интересно и то, как отреагировал Александр III на донесение российского посла в Германии по поводу выступления Бисмарка за «русский путь» развития и за сохранение самодержавия. На тексте донесения император сделал заметку: «Дай бог, чтобы всякий русский, особенно министры наши, поняли наше положение, как его понимает кн. Бисмарк, и не занимались бы несбыточными фантазиями и паршивым либерализмом. 29 апреля 1881 г. Александром III был объявлен манифест, провозглашавший намерение императора сохранить единовластие и обойтись тем самым без сотрудничества с обществом. Следствием манифеста стала череда последовавших отставок – министра внутренних дел, военного министра и министра финансов. Каждый из них был крупным либеральным деятелем, совершившим важные изменения в своей сфере. Лишь Лорис-Меликов явился случайным человеком в среде реформаторов и показал способность приспосабливаться к новым условиям и быть среди наиболее активных государственных деятелей, что немаловажно для чиновника.

Милютин – яркий представитель эпохи Великих реформ более 20 лет занимался преобразованиями в российской армии. Замена его менее опытным, менее образованным П.С. Ванновским стало большой потерей для России, так же, как и уход из министерства финансов А.А. Абазы, назначенного на эту должность меньше года назад. Вдвоем с его последователем Н.Х. Бунге они могли бы составить превосходный тандем. В одиночку Бунге пришлось гораздо сложнее: он не обладал всеми необходимыми качествами руководителя, хотя являлся отличным аналитиком и разработчиком программ и проектов; он здраво судил о задачах финансовой политики, но был лишен той особой энергии и бойцовских качеств, которые позволяли претворять проекты в жизнь. Более того, вскоре он стал объектом нападок известного журналиста М.Н. Каткова, который считал Бунге обломком либерализма предшествующего периода, чужеродным элементом в системе «истинно русских людей», которыми себя старался окружить новый император. Сохранилось трогательное заявление Александра III по этому поводу: «Есть господа, которые думают, что они русские, и никто более. Уж не воображают ли они, что я немец или чухонец? Легко им с их балаганным патриотизмом, когда они ни за что не отвечают».

В это же время было предложено уйти в отставку великому князю Константину Николаевичу, стороннику либеральных реформ и активному деятелю в таких сферах, как устройство сельского состояния и высшее законодательство страны. На смену бывшего председателя Государственного совета пришел другой дядя императора Михаил Николаевич, человек несведущий, не интересующийся законодательством и абсолютно не подготовленный к подобной работе. Главой российского флота стал великий князь Алексей Александрович.

Своими действиями Александр III показывал неприятие политики отца и нежелание работать с представителями предшественника. Это не осталось без внимания со стороны старшего поколения Романовых, и уже осенью 1882 г., собравшись в Крыму, великие князья Михаил и Константин Николаевичи отмечали нынешнее «ненормальное положение дел», «ломку» старых порядков, отказ от всего, что было сделано Александром II. Причину этого они видели в детских обидах наследника, недостатке родительского внимания. «Отсюда безотчетное желание переиначить все существующее, хотя бы только для того, чтобы возвратиться к существовавшему когда-то и уже забытому».

Назначения на государственные посты «истинно русских» порой заканчивались провалом. Так, симпатичный Александру III и потому назначенный петербургским градоначальником Н.М. Баранов, оказался плохим администратором и вскоре был выслан подальше от столицы. Недолго продержался на посту министра внутренних дел и Н.П. Игнатьев, ранее завоевав доверие императора своими панславистскими призывами, но обнаружив свое намерение созвать Земский собор в полном соответствии со славянофильской доктриной, тут же был устранен. Тем не менее, за 1881-1882 гг. вокруг Александра III сформировалось основное ядро: обер-прокурор Синода Победоносцев, возращенный новым императором к государственной деятельности Д.А. Толстой, М.Н. Островский и И.Д. Делянов.

Ситуация в обществе в первые годы царствования Александра III разительно изменилась. Современники отмечали, что «…после оживленной поры бесед на политические темы в первые же месяцы после вступления на престол Александра III наступила пора уныния, молчания, страха. Даже высокопоставленные лица опасались сказать лишнее слово». Император, получивший престол в зрелом возрасте, во многом руководствовался личными симпатиями, в то время как необходимо было соразмерять желаемое и возможное, нужное и достижимое, видеть ситуацию в перспективе, выбирать исполнителей, сообразуясь с поставленными задачами. Несомненно, Александр III обладал сильным характером, твердых убеждений и принципов, но важных для государственного деятеля качеств ему не доставало. Именно поэтому прямой и открытый характер царя так часто проявлялся в политических делах: в том случае, когда человеческие качества и убеждения совпадали с целями государственной политики, он имел успех; но там, где были необходимы компромиссы, дальновидность, разносторонность – тут его политика была обречена на провал.

Простота и искренность Александра III  была заметна невооруженным глазом в кругу семьи и среди детей. В государственных делах он полагался лишь на собственное мнение и на мнения небольшого круга приближенных лиц. Для составления объективной картины действительности ему не хватало опыта, образования, способностей, но, в то же время, он отказывался созывать Совет Министров, где в его присутствии шло «столкновение мнений». Государственный совет не имел той силы, как в период правления его предшественника, и законы принимались Александром III практически единолично, даже если большинство членов совета проголосовало против утверждения какого-либо из них. Именно так были приняты законопроекты о земских начальниках и судебной контрреформе. Гораздо большим доверием пользовался у Александра III Комитет министров, где можно было легче провести любой закон в силу упрощенной процедуры обсуждения и меньшего количества участников.

Многие исследователи отмечают, что подобная картина наблюдалась и при Николае I, поскольку по своей психологии «хозяина большого поместья, отвечающего за все» они были очень похожи. В этом просматривались свои положительные стороны: Александр III был постоянно в делах, старался вникнуть во все внутренние и внешние проблемы государства, был по-хозяйски бережлив. Хорошо известна история с его штанами, которые ему постоянно чинил слуга. Увидев «большую заплатку» на его рейтузах, министр иностранных дел того времени Н.К. Гире был просто шокирован.

Все это происходило на фоне всеобщего желания использовать ничейные государственные средства в своих целях. В конце 1885 года Бунге делился с Победоносцевым: «Все требуют денег… из государственного казначейства… и для государственных нужд, и для промышленных предприятий, и для собственного благополучия… Если мы берем …с населения более, чем оно может дать, тот понятно, что мы увеличиваем только число просящих милостыню… Рвутся за деньгами и те, которым хочется весело пожить за счет казначейства». Александр III старался экономить за всех, он тяготился разросшейся свитой, расточительностью при дворе, постоянной выдачей орденов по любому поводу. Новый император, дабы уменьшить количество «высочеств» при дворе и сократить расходы на содержание царской фамилии, пошел на изменение утвержденного еще Павлом I закона. Три года ушло на разработку закона, согласно которому титул великих князей сохранялся лишь за детьми и внуками императора, правнуки становились «князьями императорской крови» с сокращением привилегий и выплат. Естественно, закон вызвал недовольство в великокняжеских кругах, но открыто выступить против императора никто не посмел.

Это один из тех законов Александра III, которые показывают, что политику его царствования нельзя оценить как серию реакционных мероприятий. Ряд мероприятий, проведенных императором, являлся развитием реформ 60-х гг. XIX в. К ним относится понижение выкупных платежей, учреждение государственных ипотечных банков, отмена подушной повинности. На этом фоне большим контрастом выглядели законы, вводившие опеку земского начальника над крестьянством, что выглядело как возрождение дореволюционной системы отношений, лишь немного модифицированной. Некоторые реформы и контрреформы Александру III не удалось осуществить: например, попытка преобразовать систему чинопроизводства не дала результата; не смог он сломать и налаженную систему в армии.

Во всех направлениях политики Александр III в первую очередь руководствовался идеей сохранения самодержавия, закрыв, таким образом, возможность конституционного развития России на долгие годы. Поэтому неудивительно, что он настаивал на судебной контрреформе. Немаловажную роль играл и ярко выраженный национализм нового императора, и сословный принцип, проповедуемый им.

Несмотря на твердость и настойчивость, присутствующие  в характере Александра III, его решимость обеспечить своей семье и стране покой и процветание, его политика складывалась тяжело и медленно. Он постоянно испытывал недовольство ходом дел и нерасторопностью министров. Отдых он получал в кругу семьи, члены которой обитали в Гатчине или в Аничковом дворце. Петербург он не любил и часто, особенно в летние месяцы, уезжал всей семьей на яхте. Крылатой стала фраза Александра III: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может  и подождать!»  И все-таки, опасаясь за безопасность своей жизни и жизни родных, он был постоянно окружен усиленной охраной, хоть и не испытывал такого ужаса от покушений, как его отец. Единственным разом, когда покушение могло оказаться успешным, был день 1 марта 1887 года.

Среди внутренних событий крупным бедствием был голод 1891 года, который очень тяжело перенес самодержец, ведь десять лет назад улучшение положения крестьян являлось одной из главных задач, им определенных. Другое бедствие, по мнению специалистов, так и не осознанное императором, — это конфликтные взаимоотношения правительственной политики и российской интеллигенции: запрет на свободу собраний, невозможность создания библиотек и научных обществ, жесткая цензура – все предпринятые им меры буквально загнали в оппозицию всю интеллигенцию страны. Контраст был особенно заметен после периода великих реформ Александра II, когда вся интеллектуальная Россия сочла своим долгом принять участие в преобразованиях.

А вот внешнюю политику Александра III можно назвать успешной: в период его царствования не было ни одной войны, хотя конфликты с другими странами, несомненно, были. Учитывая прямолинейный и твердый характер императора, можно гордиться тем, что он смог избежать вооруженных столкновений с Англией, Австро-Венгрией, Германией. Он самостоятельно занимался межгосударственными делами, делая зачастую весьма откровенные и грубые выпады. Недаром сотрудники МИД постоянно испытывали неловкость от прямоты царя и старались подальше припрятать документы с его резолюциями, грозящими вызвать международный скандал. Однако в качестве противовеса в характере Александра III неизменно присутствовали здравый смысл, неприятие войны и знание ее истинной кровавой цены.

Один из самых горячих почитателей Александра III министр финансов С.Ю. Витте считал, что в конце концов император пришел бы к выводу о необходимости либеральных преобразований. Однако проверить это возможности так и не представилось: в октябре 1894 года после продолжительной болезни Александр III скончался, оставив огромную державу своему старшему сыну, которого считал не готовым (есть в этом некая историческая ирония) к государственной деятельности.

Рекомендуемая литература

Чернуха В.Г. Александр III //ВИ. 1992. №10. С. 46-65.

Бенуа А.А. Мои воспоминания. Кн. I-III., М., 1990.

Мещерский В.П. Мои воспоминания. Ч. 2. (1865-1881 гг.). 2-е издание. М., 2003.

Милютин Д.А. Дневник. Т.1-2. 1947, 1949.

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря. Т.2. М., 1966.

Перетц Е.А. Дневник (1880-1883). М.-Л., 1927.

В.А. Татаринов был выходцем из старинной дворянской семьи, сыном майора Александра Ильича Татаринова (около 1780-1821 гг.) и Надежды Петровны Бутеневой (1792-1868 гг.).  Родился и первый год жизни он провел в родительском имении селе Голоперово Переславского уезда Владимирской губернии (ныне Переславского района Ярославской области).

Первоначальное образование Татаринов получил в Благородном пансионе при Московском университете и 1834 году окончил его с отличием.  Д.А. Милютин, знакомый с ним с детства именно по московскому пансиону, позже отмечал в своих дневниках: «…я всегда уважал в нем добросовестность, усидчивость в работе, аккуратность…»[2]. Свою службу В.А. Татаринов начал годом позднее — с начальной должности в канцелярии Государственного контроля.

По воспоминаниям современников, Татаринов был сильной и волевой личностью, обладающей несомненным талантом. Он отличался блестящим умом, образованностью и энергией, а также обладал редкой интуицией и умением быстро оценивать людей: буквально минутного личного разговора ему оказывалось совершенно достаточно, чтобы составить себе достаточное представление о способностях и характере данного лица[3].

Благодаря всем перечисленным выше качествам, за 23 года примерной службы он приобрел значительный практический опыт и прошел одну за другой почти все ступени бюрократической послужной лестницы.

Уже в 1842 г. Валериан Алексеевич был командирован во II отдел Собственной Его Величества канцелярии для составления контрольных правил и законов, а в 1850 г. назначен вице-директором канцелярии государственного контроля и правителем дел комитета по составлению ревизионного устава.  В 1852 г. его назначили генерал-контролером департамента гражданских отчетов и председателем особой комиссии для исследования растраты сумм комитета 18 августа 1814 года.

В конце 1855 г. с подачи генерала Н.Н. Анненкова, который в то время занимал должность государственного контролера, статский советник В.А. Татаринов в числе прочих чиновников, включая М.Х. Рейтерна, был командирован за границу для изучения устройства контрольной части в других государствах. «Этому счастливому распоряжению, — по мнению Д.А. Милютина, — обязана Россия совершившимся коренным преобразованием нашей системы сметной, кассовой и отчетности». Он считал, что «Анненков приготовил себе преемника, оказавшего важную услугу нашим финансам»[4].

Объехав главные европейские государства, он составил пять записок: «Государственная отчетность в Пруссии», «Государственная отчетность во Франции», «Государственная отчетность в Австрии», «Государственная отчетность в Бельгии» и «Хозяйство и отчетность военного министерства во Франции», а также единый результирующий доклад по итогам поездки[5]. Эти труды были напечатаны в 1858-1861 годах.

Император лично следил за продвижением дел и на докладе, сделанном Татариновым по возвращении, собственноручно надписал: «Читал с большим вниманием и любопытством. Искренне благодарен д.с.с. Татаринову за его добросовестность и основательность труда. Дай Бог, чтобы у нас умели извлечь из него ожидаемую мною пользу»[6].

В 1856 г. В.А. Татаринов женился на Поликсене Николаевне Гагариной (1833-1901гг.). От этого брака было рождено трое детей: сыновья Николай (1857 г.) и Алексей (1858 г.) и дочь Александра (1860 г.). Младший сын позже пошел по стопам отца и служил чиновником особых поручений при государственном контролере[7].

О личной жизни Валериана Татаринова известно очень мало, практически все усилия и энергия были направлены на государственную службу, однако в воспоминаниях современников отмечается, что в частной жизни был «чрезвычайно ласков и доступен», … а вот «в исполнении долга суров и непреклонен, хотя бы эта твердость и могла навлечь негодование влиятельных лиц…»[8].  И поэтому понятно, что «против него вооружались все мелкие самолюбия, все привыкшие распоряжаться казенным карманом, как своим собственным…»[9]. Деятельный, волевой и справедливый, он представлял собою практически и идеальный образ того, кто должен был занимать место Государственного контролера.

В 1858 г. Татаринов получил звание статс-секретаря и был назначен производителем дел комиссии, учрежденной для рассмотрения коренных начал государственной отчетности. По его мысли и на основании полученных в ходе изучения европейских финансовых систем, комиссия выработала проект составления, рассмотрения и заключения смет, введения единства кассы и установления одной независимой ревизионной инстанции — государственного контроля, с предварительной и последующей поверками отчетности.

Именно 1858 г. можно считать отправной точкой реформирования основ государственной финансовой системы России. Начиная с этого времени и до конца жизни, В.А. Татаринов активно занимается вопросом разработки правил о порядке счетоводства, отчетности и ревизии и довольно успешно внедряет их в жизнь государственных учреждений.

В конце 1858 г. Татаринов был назначен председателем специальной комиссии для устройства кассового и ревизионного порядка. В 1862 г. по его указаниям составлены были кассовые правила, которые и до сих пор остаются главной основой государственного счетоводства. 1 января 1863 г.  Татаринов был назначен исправляющим должность государственного контролера, тем самым напрямую включившись в процесс реформирования финансовой системы России.

В разгар своей государственной деятельности В.А. Татаринов скоропостижно скончался от разрыва сердца. Детям его было выдано из государственного казначейства 100 тысяч рублей, так как он не оставил своей семье никакого состояния[10]. Отпевание было совершено в Александро-Невской лавре, похоронен В.А. Татаринов на Лазаревском кладбище в Санкт-Петербурге.

Внезапная смерть Валериана Татаринова не остановила начатых им реформ в аппарате Государственного контроля. Они были продолжены и при его преемниках А.А. Абазе (1871-1874 гг.),  С.А. Грейге (1874-1878 гг.) и др. Валериан Алексеевич Татаринов вошел в российскую историю как один из главных движущих деятелей реформ Александра II и выдающийся специалист в области государственных финансов, создавший основы будущей работы Государственного контроля на весь оставшийся период его существования до февраля 1917 года.

Как отмечал в своих записках князь Д.А. Оболенский, В.А. Татаринов принадлежал к числу немногих русских людей, «с упорством и настойчивостью преследовавших во всю свою службу одну цель, для достижения которой не жалел ни труда, ни воли, ни энергии для борьбы с препятствиями… Задуманное и исполненное им преобразование контрольной части останется памятником его деятельности»[11].