В час ночи мы вышли из дома. На улицах было пусто и все было новое, свежее и красивое. Под ногами ни намека на асфальт, как будто наступаешь в крем каталана с засахарившейся корочкой, она незаметно хрустит под ногами и ты проваливаешься в недры снежного суфле. Нетронутые техникой и шинами дороги с выпуклыми сугробами вдоль обочин, снег, застывший на деревьях, на резных деталях оград и заборов, и все это чистое и искристое, и очень тихо вокруг. Памятники в снежном коконе, который, как спецэффекты, опадает от одного удара снежком. Первые сосульки этой зимой, торжественно отломанные от навесов ларьков. В ту ночь легализовался Новый Год – показался правдоподобным и предстоящим, а не просто плодом всеобщей оптимистичной шизофрении.

Затем я заразилась наряжательством. Развесила веночки и шарики по квартире, расчуствовалась и разместила украшения даже в местах непосредственного кошачьего доступа, нарвавшись на последствия. На этом бы и успокоилась, но у меня есть одна очень изобретательная подруга, у которой на каждый жизненный случай предусмотрен серьезный, продуманный наряд. Именно на каждый конкретный случай. Она отлично ориентируется в магазинах вечерних туалетов, замысловатых закоулках с корсетами и секс-шопах. Это флюгер, который первый показывает, что, куда и откуда дует. Когда я спросила, что она наденет на Новый Год, а она начала описывать «такую-то и такую-то фигню», в которой она «уже была там-то и там-то,» я, было, подумала, что моя идея с нигде особо не засветившимся платьем и хищной бижутерией вполне хороша. Несколько дней спустя она прислала мне фото с какого-то замшелого корпоратива (а это так, ничего особенного, не день рождения бойфренда и не машстабная вечеринка на чьей-то даче) и лишила меня дара речи. Там маленькое черное платье, возведенное в абсолют, длинные черные перчатки, длинные роковые волосы, всюду ноги, руки, бедра и груди, что-то невероятное, мне кажется все коллеги женского пола ее тайно ненавидят и хотят отравить.

Стало тревожно и немного стыдно, что зуд наряжательства ограничивался квартирой, и нечистая понесла меня в магазины. Я мерила странные платья, совершенно неподходящие для предполагаемого формата отмечания. Лучше всего сидели, конечно, самые промискуитетные конструкции, щедро усыпанные блестками. Блестки были некачественные и поэтому оставались повсюду – в волосах, ушах и на изнанках коленей, и не смывались даже вечером в душе, тем самым саботируя сюрприз наряда и вызывая резонные вопросы.

А потом я первый раз в жизни разжилась коньками. Почему-то в Москве в воскресенье вечером на катках пусто. Играет совсем бесстыжее радио с реактивной русской попсой и, помимо нас двоих, работающий там мальчик учит кататься свою девочку. Больше никого нет. Я в принципе могу ездить туда-сюда и поворачивать, но не умею тормозить. Мужчина мой выделывает запредельные пируэты на раритетных коньках, выпущенных шестнадцать лет назад. Коньки на вид такой же наждачной фактуры, как модные матовые машины, а сбоку советским курсивом белым по черному написано “Динамо” – таких не увидишь в магазинах. Выходишь с катка, кажешься себе на полметра ниже ростом и в обычной своей обуви чувствуешь себя, как босиком. Еще сильно надышавшись воздуха, порозовев и наскакавшись ощущаешь себя самым здоровым и спортивным в городе. Но чрезмерный атлетизм всегда можно сбалансировать вином и выдержанными сырами перед сном.

До Нового года осталось 8 дней.

Счастье оказаться в месте, куда и не думала ехать, противоречащем моим устоявшимся требованиям к отдыху. Я люблю благословленные природой острова, где некуда спешить. Где тебя не гонит прочь с пляжа зуд от новых коллекций, которые ждут тебя в каждом магазине, и где в радиусе ста километров не расположено десятки городов, один прекрасней другого. Где нет умопомрачительной, самой лучшей в мире кухни, и сотни ресторанов, в которые ты хочешь попасть.

Где можно случайно заснуть в номере после обеда и не жалеть о том, что ты пропускаешь целый перечень уникальных, очень важных вещей. Или проснуться на пляже и, открыв глаза, первым делом увидеть море и почувствовать его запах.

Где даже задешево не хочется брать в аренду  навороченный кабриолет, потому что местные вина интересней, а твоя бухта самая красивая. В бухте, обрамленной скалами из пемзы, на которых растут крошечные сосны, на глубине десятка метров видно каждый водоросль, а вода неправдоподобно лазурного цвета.  В бухту приплывают яхты с королевско-синими парусами и на нос выходят зацелованные солнцем блондинки в белых шортах, чтобы опустить в море якорь. Приплывают и роскошные моторные яхты, с деревянной платформой возле воды, на которой можно загорать, гладя рукою море. У яхт красивые, замысловатые названия и ходят они под разными флагами. Английские, скандинавские, немецкие и восточно-европейские судна.

Можно проплыть из одной бухты в другую, совсем заброшенную, где только скалы, и волны плещутся о старую, заржавевшую лестницу на маленькой площадке, вырубленной в скале. Облокотиться на теплые, пористые камни и упиваться этими открыточными видами, пока солнце не начнет садиться.

Можно пойти в порт и облизываться на яхты. Парусные, гоночные, деревянные, моторные, катамараны. От стандартных Sunseeker’ов до игривой My Pussycat из Портсмута. Сесть на край причала и свесить ноги над водой, а под тобой соберется целый рой больших рыб, похожих на кефаль – как голуби, которые думают, что сейчас их будут кормить.

Я люблю, когда кожа пахнет солнцем. Я люблю смотреть CNN и Sky News, зарывшись в скомканные простыни и громко пародировать акценты. Я люблю обилие британцев и сопутствующих им незамысловатых бобов с беконом на завтрак. Я люблю старые пары, когда она одевается к ужину, а он незаметно хлопает ее по попе возле гриль-буфета и приносит ей уксус, которым она забыла сбрызнуть салат, при этом кланяясь, как официант в серьезном заведении. Я люблю кудрявых детей с огромными орехового цвета глазами, которые кокетливо выглядывают из-за колоны в ресторане и строят мне глазки.

Я люблю золотую от загара беременную женщину на пляже. Она как божественный, наливной персик, кругленький и гладкий, переворачивается с боку на бок или покупает у продавца фруктов кокос. Я люблю продавца фруктов, который в час дня прикатывает на пляж свою тележку и заводит свою средиземноморскую песнь про кокосы, дыньки и арбузики, причем с такой пулеметной очередью раггамаффина, которой позавидовал бы Sean Paul. К нему подходит маленькая девочка, выбирает себя дольку арбуза, протягивает ему монетку на ладошке, он улыбается и машет ей рукой, чтобы брала просто так.

Я люблю крутобедрых средиземноморских фемин с четко очерченными талиями и молочно-белых крупных англичанок, приправленных веснушками. Я люблю женщин, загорающих топлесс – и с едва-заметными штрихами шрамов под мультяшно-круглыми грудями, и семидесятилетних, и гордо сидящих на полотенцах с прямой спиной, являющих свои впечатляющие достоинства миру, и непретенциозно трясущих ими во время игры в мяч по колено в воде.

Я люблю контрастный след от купальника на попе и блестящее, гладкое, отшлифованное морем тело. Люблю стеснительно-белую кожу между пальцами загорелых ног. Люблю белые ванные отелей с их белыми полотенцами, на фоне которых ты кажешься себе невероятно, беспрецедентно черным. Люблю бунтующие и вьющиеся от соленой воды волосы, никогда толком не высыхающие.

Люблю сидеть на балконе и рассматривать отель напротив, где балконы, как пчелиные соты и на каждом своя жизнь. Вот там наверху всегда выбегает танцевать девушка, как только где-то у моря включают музыку. И сразу выходит ее суровый спутник, недовольно оглядывает окрестности и затаскивает ее обратно. За все две недели он так и не отвел ее танцевать, тиран. Несколькими балконами ниже живет женщина в возрасте и скрашивающий ее досуг мужчина-эксгибиционист. Выйдет, бывало, ночью голышом покурить, облокотившись на перильца, покрутиться, поправляя полотенца и купальники, и задом повернется и боком, покрасуется и уйдет. Направо по диагонали живет большой романтик. Он каждый вечер зажигает свечи и выкладывает романтические композиции из еды на маленьком столике, а потом в восторге фотографирует, как она пьет вино или ест. В нескольких балконах от них живет мужчина с большой надувной лодкой. Он редко показывается, но окидывает лодку таким взглядом, что становится понятно – ежедневное перемещение ее на пляж и обратно дается ему нелегко.

Я люблю игристое – ледяное, щекочущее горло своей шипучей сухостью. На балконе с хамоном и вонючими сырами. В постели с инжиром и шоколадом. В баре в центре прибрежного города в тончайших бокалах. В номере, торчащее из высыпанного в раковину льда. Да даже в аэропорту утром, на прощание, черт побери, тоже люблю.

Я люблю смешные моменты. Когда обедаешь, а за соседним столиком сидит типичная восточноевропейская семья – патриархальная, со строгим, не улыбающимся отцом, который взглядом запрещает двум сыновьям играть с солонкой, и не к месту на вальяжном побережье тщательно уложенной, молчаливой, худой женой. Я заказываю виски-торт на десерт, и мне приносят кусочек сладкого в супной тарелке и огромную бутыль виски. Ставят ее рядом со мной, открывают, глаза отца семейства за соседним столом округляются, его дети оборачиваются. Официант поливает торт виски, льет и льет – у меня в тарелке уже виски-суп. На лице отца семейства досада и негодование, он с горьким разочарованием смотрит на шарики мороженого перед собой, потом на виски-суп, потом на меня. Кажется, у него от возмущения нравами гнилого запада, в конец распустившего женщин, пульсирует вена на шее. Я всеми силами сдерживаю рвущиеся наружу раскаты ржача.

Я люблю читать на пляже глянцевые журналы, и даже статьи про пластику коленей или сосков. Когда вокруг столько радостных, смеющихся, расслабленных, влюбленных, не заморачивающихся людей, живых и настоящих, по-разному несовершенных и красивых, кажется невероятным, что кто-то где-то делает пластику сосков. Я люблю раздел моды, заляпанный солнцезащитным кремом и присыпанный песком. Там все про осень, рассматриваешь фотографии и собираешь в голове мысленный коллаж из содержимого своего шкафа, изобретаешь новые комбинации, хотя даже и не верится, что придется носить что-то, помимо вьетнамок и шорт.

Я люблю, заплыв далеко, раскинуть руки и дрейфовать на спине, закрыв глаза. Дрейфуешь и думаешь, как же я люблю жизнь.

Даже до России-матушки докатился тренд ностальгического маркетинга – тут вам и пломбир “48 копеек” от Nestle, и батарея олдскульных водок во главе с «Зеленой маркой» (граненые стаканы, деревянные ящики, принадлежности для бани в нагрузку), и весь фирменный стиль ГУМовского гастронома.

Есть знаковые товары из моего детства-юности, которые я никогда не куплю, предметы, на всю жизнь заклейменные в моем сознании как неотъемлемые и священные атрибуты прошлого. На мой взгляд, это как осквернять музейные экспонаты или расхищать гробницы. Но есть среди них и те, на которые нельзя не соблазниться. Какой простор для впаривающих их мне компаний.

Люди помнят запахи, конечно.

Есть одни духи, которыми пользовалась моя очень близкая подруга в школе. Этот запах, смешанный с куревом, потом, алкогольным амбре явочных квартир, бензинными парами попуток, жженой резиной метро, пыльной духотой школьных классов, им пахло все мое тинейджерство. Когда я сегодня вижу его в парфюмерных лавках, это кажется мне кощунственным, будто кто-то бесцеремонно разлил мои воспоминания по флаконам и это небрежное синтетическое подобие теперь дразнит меня с полки магазина. Как они могли пустить на поток мое детство? Я никогда не куплю эти духи, потому что они принадлежат другому человеку и времени, но это стопроцентная ностальгическая уловка и бесконечная вереница ассоциаций каждый раз.

Другие духи всего на год младше первых, но они такие же незабываемые. Это запах оголтелого, тревожного, многообещающего девичника загородом, когда все сидят или валяются в спальне на втором этаже, слушая Natalie Imbruglia и предвкушая перспективы вечера. Мальчики ниже тебя ростом со скобками на зубах, с которыми очень неудобно целоваться, пьяные купания, столько смешного и нелепого. И вдруг они берут и перевыпускают эти духи, и они конечно совсем не такие, от крышечки до запаха, все упрощенно и неправда. А ты их все равно как дура хочешь и получаешь. Почему? Может потому, что они первые, что понравились тебя сознательно, а не дарились старшими родственниками и застолбили себе место в твоем сознании навсегда, лишив тебя парфюмерной девственности. Вот такой инсайт. Духи-то эти в каждом временном пространстве у всех девочек по большому счету одинаковые, только отслеживай топовые продажи по годам. Это мы же, кто обливался ими на заре тинейджерства, позже скупили их при перевыпуске спустя десяток лет. Перевыпуск же не зря задумали.

Еще есть сигареты.

Первые сигареты, которые я курила в двенадцать лет, были вычурно оформленные легкие Davidoff в белой пачке с золотыми надписями. Мама одной нашей знакомой их курила, а знакомая благополучно их тырила и делилась с подругами. Позже, импозантный седой мужчина на плакатах и аксессуары для сигар в фирменном магазине никак не вязались у меня в голове с образом шкерных перекуров в подъезде. Потом я подросла и подростковая потребность самовыражаться во всем, включая курево, взяла верх. Мальчики в школе курили “Русский стиль”, с его имперскими синими с золотом упаковками. Кажется, они это делали потому, что школа была международная, и всех прилично побросало по свету, хотелось найти свое “я”, заявить что-то о себе, наверное. Я помню из того периода Chesterfield и свою ненависть к Parliament, который был горький и какой-то снобский и поэтому идеологически неправильный. В промежутках иногда баловалась дурацкими сигарилками в жестяных коробочках, наверное, помня бабушкин портсигар. Потом я решила, что я совсем крепкий орешек и курила Marlboro красные. Как ковбой Marlboro и мой папа в машине много лет назад. Ну, я очень сильная и вас всех на одном месте вертела. Мне особенно нравились Marlboro 100, которые длинные. Я даже впрок ими закупалась. Были еще сигареты выходного дня, которые после вечеринок. Когда просыпаешься в море солнечного света, после того как безбожно пил и курил всю ночь, из помещения еще не выветрилась приторность благовоний, а ты все равно такой свежий и прекрасный, как будто всплыл из средиземноморского бассейна и сразу тянешься за хозяйкиными длинными ментоловыми More. Коричневыми такими и не мерзко-тоненькими, несмотря на свою длину, а полноценными, нормальными сигаретами. Когда я восемь лет назад встретила своего мужчину, он был в самоходе и курил суровые, не-шути-мне-тут LD рабочего класса. Две серьезные красные буквы на всю пачку, я их очень уважала. Он меня уговорил с красных Marlboro на легкие бежевые, а со временем спустил меня по никотиновой лестнице Kent, от 8 грамм никотина до 1. Kent были хорошие такие сигареты, написано Kent, без загогулек и излишеств. Когда они задумали свой инопланетный ребрендинг, я уже не курила. Да и сейчас, когда поднимаю на кассах глаза на сигаретный прилавок ни одной пачки не узнать. Зацепиться не за что.

Меньше всего я помню и скучаю по еде и напиткам.

Сколько было выпито страшных дешевых вин, среди которых мы забавно искали “Сухое”. Жуткий напиток водка тоже школьных лет дело, когда за весь день съел один Сникерс на двоих и как выпил десять шотов подряд. Ой-ой-ой. У нас в школе еще каждый день недели делали на первую маленькую перемену разные перекусы – по-моему, в среду был заветный день, когда делали сырные лепешки. Все стремились выскользнуть с урока пораньше, занимали очередь и брали на всех эти лепешек, пышущих жаром, масляных, к которым прилипали салфетки. Я не помню их вкуса, но я помню их знаковость. Вряд ли я бы купила их сейчас, но это веха. Еще я помню похмельные Дошираки, способные вернуть к жизни любой организм. Ну и пельмени, конечно. Пельмени на всех вечеринках, еще до пельменного разнообразия двухтысячных, огромные кастрюли пельменей в ночи с лучшей подругой, пельмени на дачах, пельмени на завтрак, обед и ужин, пельмени с маслом, и сметаной, и голышом. Встречались и шашлыки, конечно же, покупные, в полубессознательном состоянии пожаренные. Они заглатывались по-волчьи, с аппетитом, который бывает только у отрывающихся по полной на природе. Из всего этого мракобесия я бы только их повторила бы, несмотря на всю их примитивность.

Что касается одежды, то она кажется сейчас смешной и трогательной. Песочные штаны с карманами, кеды на огромных платформах, диджейские сумки, позже клешеные джинсы и спортивные штаны на кнопках. Десяток лет слишком мало, чтобы мода повторялась и очаровывала.

А если речь идет о музыке — я всегда ваш клиент. У кого что не забывается.

Честно говоря, “в шоке” даже не начинает описывать мои впечатления от перевода интересовавшего меня отрывка. С современными книгами, переведенными с английского на русский, я ранее не сталкивалась. Мне искренне, до горечи жаль людей незнающих языка и вынужденных жить с такими вот интерпретациями художественных и не только произведений. Это архигрустно и архигнусно одновременно. Я полагала, что для книг официально выходящих в печать, подразумевается определенный контроль качества, редакторы там какие-нибудь, профессионалы. Вообще мне казалось, что если человек занимается переводами, он хотя бы понимает, о чем идет речь в тексте, который переводит.

Например, вот текст:

“Realize, as the long hot days freakishly repeat themselves, one after the other, that whatever I am doing I really think I ought to be doing something else. It comes from the same feeling family as the one which periodically makes me think that just because you live in central London you should be out at the RSC/Albert Hall/Tower of London/Royal Academy/Madame Tussauds, instead of hanging around in bars enjoying yourself.”

Перевод:

“Пока длинные жаркие дни мерзко повторяются, один за другим, я начинаю понимать: чем бы я ни занималась, на самом деле мне кажется, что должна я заниматься чем то другим. Это очень похоже на чувство семьи, которое периодически заставляет людей считать, будто только из за того, что они живут в центре Лондона, они должны ходить в Королевский научный центр/Альберт Холл/Тауэр/Королевскую академию/музей Мадам Тюссо, вместо того чтобы шляться по барам и наслаждаться жизнью.”

Помимо того, что можно сломать мозг, вчитываясь в обороты вышеприведенного параграфа на русском языке, “long hot days freakishly repeat themselves” могут быть какими-нибудь “бесконечными жаркими днями, пугающими похожими друг на друга”, но откуда взялось “мерзко”? Ну а шедевр “чувство семьи” это жемчужина на дне языкового океана, не меньше. Надо как минимум удалиться из профессии, если не застрелиться, коли ты не в состоянии понять элементарных фраз вроде “это чувство сродни ощущению…”.

“Citron pressé” переведено как “цитрусовый сок”. Мне кажется, слепая макака-олигофрен перевела бы лучше. Поисковик с полпинка прояснит, что речь идет о домашнем (не покупном то есть, а смешанном на месте) лимонаде. Хорошо хоть цитрусовый сок, а не кефир или текила санрайз.

“Fire escape” в тексте это “крыша”, несмотря на то, что в жизни – пожарная лестница. Стиль не то, что исковеркан, он бесцеремонно осквернен – “freak incident” переводится, как “досадная случайность”. Изменена тональность, а, как следствие, и суть, ведь речь идет о современном сленге, а не о советском учебнике семидесятых годов прошлого века.

Но ничто не предвещало, что предложение:

“It is not the thing to go out courting malignant growths any more so what should you do?”

на русском будет звучать так:

“Сейчас уже никто не дышит свежим воздухом, пропалывая заодно сорняки в саду. Так что же нам делать?”

А ведь истинный смысл таков: “Жариться на солнце до злокачественных опухолей уже немодно, так что же тогда делать?”

“But to my way of thinking, to actually get to sleep you’d have to know what the next day would be hot as well, and the one after that, and that enough hot days lay in store in your lifetime to do all conceivable hot-day activities in a calm and measured manner with no sense of urgency whatsoever.”

“Но все же, на мой взгляд, для того, чтобы заснуть со спокойной душой, ты должен быть уверен, что следующий день тоже будет жарким, да и последующий – и все эти жаркие дни лежат у тебя в запасе на всю жизнь, и ты успеешь совершить все мыслимые летние действия неторопливо, размеренно, без всякой спешки.”

Лежат себе дни в запасе, в стопочку сложенные, и летних действий громадьё многообещающе маячит на горизонте.

“Fat chance” трактуется как “у нас мало шансов”. Опять же таки, любой словарь скажет вам, что это значит “закатай губу обратно” или вроде того.

И это только на одной вордовской странице столько перлов.

fuck-up

Переведено с английского на русский:

сущ., груб.

1) о человеке

а) идиот, бестолочь, дурак несчастный; безрукий, никчемный неудачник

Syn:

bungler, blunderer

б) тж. перен. больной, дебил, калека (о человеке с умственными или физическими недостатками)

в) наркоман, нарколыга; торчок хренов (о наркомане)

2) путаница, неразбериха, полный бардак

Syn:

disaster, mess I 1., muddle 1.

3) позорный провал, полный облом

(из Яндекс.Словарей)

Ну и пассаж про солнце, в его незапятнанной первозданности:

“Realize, as the long hot days freakishly repeat themselves, one after the other, that whatever I am doing I really think I ought to be doing something else. It comes from the same feeling family as the one which periodically makes you think that just because you live in central London you should be out at the RSC/Albert Hall/ Tower of London/Royal Academy/Madame Tussauds, instead of hanging around in bars enjoying yourself.

The more the sun shines the more obvious it seems that others are making fuller, better use of it elsewhere: possibly at some giant softball game to which everyone is invited except me; possibly alone with their lover in a rustic glade by waterfalls where Bambis graze, or at some large public celebratory event, probably including the Queen Mother and one or more of the football tenors, to mark the exquisite summer which I am failing to get the best out of. Maybe it is our climatic past that is to blame. Maybe we do not yet have the mentality to deal with a sun and cloudless blue sky, which is anything other than a freak incident. The instinct to panic, run out of the office, take most of your clothes off and lie panting on the fire escape is still too strong.

But there, too, is confusion. It is not the thing to go out courting malignant growths any more so what should you do? A shady barbecue, perhaps? Starve your friends while you tamper with fire for hours then poison them with burnt yet still quivering slices of underdone suckling pig? Or organize picnics in the park and end up with all the women scraping squashed gobbets of mozzarella off tinfoil and yelling at children with ozone asthma attacks; while the men swig warm white wine in the fierce midday sun, staring at the nearby softball games with left-out shame.

Envy summer life on the Continent, where men in smart lightweight suits and designer sunglasses glide around calmly in smart air-conditioned cars, maybe stopping for a citron pressé in a shady pavement café in an ancient square, totally cool about the sun and ignoring it because they know for a fact that it will still be shining at the weekend, when they can go and lie quietly on the yacht.

Feel certain this has been factor behind our waning national confidence ever since we started to travel and notice it. I suppose things might change. More and more tables are on pavements. Diners are managing to sit calmly at them, only occasionally remembering the sun and turning their faces to it with closed eyes, breaking into huge excited grins at passer-by – ‘Look, look, we’re enjoying a refreshing drink in a pavement cafe, we can do it too’ – their expressions of angst merely brief and fleeting which say, ‘Ought we to be at an outdoor performance of A Midsummer Night’s Dream?’

Somewhere at the back of my mind is a new-born, tremulous notion that maybe Daniel is right: what you are supposed to do when it’s hot is go to sleep under a tree or watch cricket with the curtains drawn. But to my way of thinking, to actually get to sleep you’d have to know that the next day would be hot as well, and the one after that, and that enough hot days lay in store in your lifetime to do all conceivable hot-day activities in a calm and measured manner with no sense of urgency whatsoever. Fat chance.”

Helen Fielding, “Bridget Jones’ Diary” (1996)

Первый и самый главный это ‘Allo ‘Allo! (1982 – 1992), который в середине девяностых вовсю повторяли по BBC. Цитатами из него исписана половина моих школьных альбомов, а мама до сих пор с полпинка может выдавать основные реплики персонажей. Не знаю, почему я не делала этого раньше, но недавно я скачала торрент с ним и даже заставила своего мужчину посмотреть одну серию. Мужчина деловой и занятой и вообще упоминание его и слова “сериал” в одном предложении невообразимо. Однако теперь, возвращаясь домой, вместо “Здравствуй, дорогая” он говорит “Ну что, скачалось?” и мы не можем отлипнуть от экрана до глубокой ночи. Приходится ограничивать себя всеми способами, так как сезоны качаются очень медленно. Каждый день посылаю лучи счастья и здоровья замечательным людям, разместившим все это дело в сети. Никогда не думала, что когда-нибудь еще его увижу, тем более в России.

Действие происходит во время второй мировой войны в вымышленном сонном французском городке. Основной герой – владелец кафе, который пытается угодить всем – и военным-нацистам, и членами движения французского сопротивления и вообще не прогореть как заведение. Хотя ситком британский и все говорят на английском, имеет место гениальное передразнивание акцентов. Французы говорят с очень сильным французским акцентом, немцы с немецким и так далее. При этом сбитые немцами британские летчики (которых, к слову, владелец кафе прячет на чердаке в спальне своей тещи) говорят на гипертрофированном до коликов напыщенном английском высших классов британского общества, который еще и оглушительно громкий, и другие персонажи их не понимают. Есть шпион союзников, англичанин, маскирующийся под французского жандарма, который якобы знает французский, но хреново, что транслируется в его макабрической речи (вместо “Call the owner of the café, I wish to speak with him” получается ”Kill ze owner of ze keefee, I wish to spook with ‘im”). Причем прототипом для этого персонажа послужил британский премьер министр из семидесятых Эдвард Хит, который знал французский, но говорил на нем так, что у слушающих стремительно вяли уши.

Персонажей можно перечислять бесконечно, потому что каждый из них это продуманный до мелочей шедевр. Я знаю, что это может звучать странно и даже кощунственно, но нацистские военные совершенно очаровательные ребята. Полковника-коменданта города играет русский по происхождению актер, сын русского генерала Семеновского полка, чья семья покинула Россию в 1924 году. Есть и арийская снежная королева-секретарь и офицеры Гестапо в черных кожаных плащах с характерной хромотой и нежный и трогательный голубой лейтенант, безответно влюбленный во владельца кафе. Владелец же кафе, при всем своем лишнем весе, приличном возрасте и растущей лысине, сводит с ума официанток, с которыми постоянно случаются сцены страсти в кладовых и сушильном шкафу. Ну а все члены движения французского сопротивления – девушки в бежевых тренчкотах, белых носочках и кокетливых беретиках.

Сюжет часто вращается вокруг способов возвращения на родину сбитых британских летчиков или же судьбы похищенной немцами бесценной картины вымышленного автора Ван Кломпа под названием “Падшая Мадонна с большими сисечками”, которую они планируют продать после войны. Однако Гитлер в Берлине прознал про картину и был бы не прочь подарить ее Еве, поэтому прислал в городок пару офицеров Гестапо, которые пытаются ее найти. Шпионское радио, по которому владелец кафе общается с союзниками в Лондоне расположено под кроватью тещи на чердаке. При входящем сигнале у кровати начинают мигать набалдашники, что приводит тещу в панический ужас.

Это густой, вкусный, нажористый фарс в самом чистом и аппетитном виде. Я не помню ни одного ситкома, над которым я бы столько смеялась вслух. Это первый телевизионный продукт, который посмел посмотреть на войну в комедийном свете и смеялся над всеми, не щадя живота. Да что и говорить, если после этого сериала британской авиации пришлось сделать официальный выговор своим пилотам, потому что те постоянно третировали французских диспетчеров фразами из него.

Вторая судьбоносная эпопея – Absolutely Fabulous (1992 – 2005), про двух теток среднего возраста, которые непрерывно пьют, курят, употребляют вещества, помешаны на моде и светскости и вообще обворожительно аутичны. Его я смотрела тоже в середине девяностых и еще не пересматривала. Он ничуть не бабский, это вам не какой-нибудь фригидный Секс в Большом Городе, а тяжелая артиллерия и ничего святого. Одна из теток пухленькая владелица никому не нужного пиар агентства, другая – скукожившаяся от времени бывшая модель и нимфоманка. С первой проживает пресная дочь-сухарь, которая постоянно что-то зубрит и нудно осуждает похождения этой парочки, которая жжет так, что невозможно не влюбиться. Все эти BAFTA, Emmy и прочие регалии не зря градом сыпались на этот опус.

У англичан есть бесценный комедийный дар, они умеют не скатываться в пошлость и туалетный юмор, при этом переходя все мыслимые и немыслимые грани разумного. Американские сериалы это прилизанные персонажи – причесанные, подкачанные, белозубые, либо же безобразно и безыскусно преувеличенные. Это неизбежная политкорректность, отравляющая все вокруг и примитивная шаблонность сюжетов и диалогов. Максимум, что зацепило меня из американского за последние годы это Weeds (2005 – ). Сюжет таков – приличная молодая белая вдова из престижного пригорода торгует травой. Он едкий, саркастичный, со всеми необходимыми оскорблениями, аморальностью и солью с перцем, которые обеспечивают хорошее шоу. То есть, когда круто все, от заглавной песни до самых второстепенных персонажей и сцен секса главной героини с горячими наркобаронами.

UPDATE: Я всмотрелась в The Wire и должна сказать, что это круто. Совсем не комедия, но очень реалистично и интересно, сюжет проработан ювелирно (жизнь в городе Балтимор глазами наркоторговцев и полицейских). Саундтрэк тоже ублажает слух. Хожу после просмотра по дому в развалочку, руки по карманам и быкую на непонятном диалекте – пробирает до костей, даже сны на тему снятся.

Я low maintenance девочка, как выражаются англоговорящие, эксплуатационные расходы низкие – меня не трогает мех, золото-брилльянты, всякая сложная техника и гаджеты, разве что от дорогих спортивных машин ноги подкашиваются, но и то слегка. Мой подсластитель жизни это путешествия.

Дед Мороз услышал меня и со мной наконец-то случился Рим, вишенка на моем итальянском торте, на которую я очень долго облизывалась, но все откладывала на десерт. Хотела по-настоящему его распробовать и посмаковать, а не подавиться им бездарно, кощунственно заехав на пару дней.

Шестой раз в стране и первый в столице. Каждый год ожидания стоил того.

В середине января наименьшее количество туристов, а погода не по-зимнему прекрасна. Солнце, плюс тринадцать и грозди ярко оранжевых апельсинов на деревьях вдоль тротуаров. Даже если идет дождь, город полон красок и свежести от сияющей мокрой брусчатки до насыщенно-терракотовых стен зданий. Глаз не просто отдыхает, он пьян от восторга.

Первый раз в жизни так готовилась к поездке, провела несколько вечеров, перечитывая несметное количество отзывов о спрятанных ресторанных сокровищах. В итоге взяла с собой семь листов с адресами и выдержками из описаний разных знатоков и случайных посетителей. Спасибо вам неленивые рецензенты, где бы я еще узнала, что в одном заведении надо обязательно пробовать не включенную в меню пасту с перцем и овечьим сыром, а в другом весь сок в прямом смысле слова в спагетти с морепродуктами, запеченных в пергаменте. Тем более мой спутник крайне строг кулинарно, да и я ждала от поездки гастрономических откровений, а не скучных перекусов в случайных местах, о которых на следующий день и не вспомнишь.

О самом городе трудно писать, так же как и невозможно его фотографировать. Никакой панорамный объектив, камера или штатив не передаст его таким, какой он есть. Я не снимала, потому что этому нужно посвятить все свое время, силы и воображение, либо не делать этого вообще. Фотографический макдональдс в виде цифровых мыльниц бессмыслен, лучше запечатлеть город в своей памяти, почувствовать его и погрузиться в него целиком, чем пытаться растащить его на сувениры.

Отель был возле Испанской лестницы и рано утром, часов в семь или восемь, особенно в выходные, когда все еще в рассветной дымке, влажное и сонное, ты стоишь наверху этой лестницы и у твоих ног безлюдный, завораживающий город. Я не просто сова, я филин-инвалид, который в предшествующие поездки зимние дни с трудом вставал в пять дня, но здесь я просыпалась в шесть каждое утро без будильника в абсолютной бодрости, и даже обильное игристое в ночи мне никак не мешало. На пустынной утренней площади, где голова кружится от красоты вокруг, мужчина в кроссовках разминается перед пробежкой, опираясь на античную скульптуру и невообразимо, что можно вот так бегать тут каждый день, ходить по этой брусчатке за хлебом, выгуливать собаку и не сойти с ума от счастья и удовольствия.

Уж я молчу об артишоках, сырах, прошутто, просекко и веренице других гастрономических чудес, вызывающих наркотический приход высшего разряда и моментальную зависимость. В типичном кафе, где за кофе расплачиваются у кассы, а пьют стоя за стойкой, стоит группа дорожных рабочих, громко обсуждающих сегодняшнюю газету, безупречный деловой мужчина с впечатляющим кожаным портфелем и седой дедуля в шляпе набекрень. Бариста – серьезного вида мужчины, даже слегка суровые, но стоит разговориться, и тебе поведают секреты совершенства местного кофе и попросят старшего кофейного гуру сделать тебе еще одну чашку из самой серьезной кофемашины, молча наблюдая за твоей реакцией. А ведь бариста целый день на ногах, работа у него сложная, поток людей огромный, выходной от силы один в неделю, отпуск редко, денег не так чтобы много, а он все равно добрый и открытый человек, искренне любящий и гордящейся своей работой.

Деды и бабули отдельная тема. Вот стоит бабушка лет семидесяти, сверкая изящными ножками в шикарных остромодных цветных колготках и нешуточных туфлях, и громко обсуждает с подругой витрину бутика, явно метя на яркий шарф на манекене. Или дед, стабильно заседающий за столиком у двери в полдень в одном из местных заведений и приветствующий входящих по имени, сообщая им, что сегодня бесподобно и без чего не обойтись. С белой бородой и усами, с платочком на шее, смотрит на тебя лучезарно и вежливо приподнимает свой бокал с красным – и от этого жеста весь день как от солнца озаряется. А ты всего лишь несколько раз зашел сюда пообедать, а ощущения, будто с дедом установлена глубокая кармическая связь.

В части шоппинга понятно, что он прекрасен, это не Москва где коллекции двух-трех летней давности продают как новые, в пять раз завысив цену. Но я даже не о супер-брендах, а о небольших магазинах, где каждая вещь в одном или двух размерах, а продавец даст фору многим глянцевым стилистам. В таких местах со мной обычно все происходит по одному сценарию. Стоит мне взять что-нибудь померить и выйти в этом из примерочной, как продавец оглядывает меня с ног до головы, что-то начинает усиленно тараторить и вихрем проноситься по магазину, принося ворох вещей. Я от некоторых начинаю отнекиваться, говорить, что это не совсем мое, но она непреклонна. Это мои Золушкины феи, которые всегда выискивают самые невероятные комбинации, извлекают из дальних комнат клад за кладом, заставляя меня мерить, мерить, мерить. Ну и как не поверить безупречно одетой статной женщине лет сорока, когда она сосредоточенно застегивает на тебе пальто, поправляет воротник, делает шаг назад и, придирчиво осмотрев результат своих усилий, довольно говорит “Che bella!” и гордо показывает на зеркало.

В Риме для меня все сошлось, как кусочки паззла встали на свое место. Флоренция мне кажется холодноватой и слишком каменной, Венеция сказочна, но не так многогранна и уж очень запружена туристами, Болонья очень деловая, чуть снобистская… Наверное, это как любовь, когда встретив человека ты сразу знаешь, как щелчок пальцев, что он твой, и по мере того, как узнаешь его лучше, как он говорит что-то и делает, это ощущение только подтверждается.

Люди на улицах хороши как никогда. Вообще от Италии остается ощущение, что население крупно выиграло в генетическую лотерею. Все восхищаются местными мужчинами, которые и правда очень красивы, на них приятно смотреть и видеть вокруг – так же как от архитектуры, иногда нельзя оторвать глаз от мусорщика в аэропорту (таких Арамисов не делают в северных широтах, он должен как минимум сниматься в рекламе мужских парфюмов с легкой небритостью на фоне морских пейзажей) или официанта-вылитого Каннаваро. И это самые простые обыденные люди, не напидоренные городские пижоны или околосветские бизнесмены. При этом складывается впечатление, что они не осознают собственного великолепия, от чего становятся еще неотразимей. Не могу не сказать о женщинах, которые впечатляют ничуть не меньше. Во-первых, яркость. Как правило, длинные, густые волосы. Интересные, хорошо очерченные черты лица и, конечно же, никому так не идет черная подводка для глаз, придающая взгляду томную постельную поволоку. Красивые ноги у девушек – тонкие щиколотки, стройные колени, соблазнительные икры, крутые бедра, о чем речь, если каждая вторая в сапогах на плоской подошве смотрится так, что хочется обернуться ей вслед. А если эта богиня все-таки на каблуках, то мужчины вокруг спотыкаются. И величественность. Такое впечатление, что даже тринадцатилетние римлянки так умеют нести свою персону, что сразу ясно, что это уже маленькая женщина с большим темпераментом. Местные женщины не носят вызывающей безвкусицы вроде слишком низких вырезов или высоких каблуков, но при этом излучают чистый секс.

Еще один момент это бурлящая, постоянно происходящая вокруг жизнь. Люди живут во всех возрастах и социальных категориях. Вкусно едят и пьют, обращают внимание на город и друг на друга, интересуются, идут на контакт и хотят радоваться и получать удовольствие. Вся древность, величие и ошеломляющая красота не давит, не сковывает и не дает ощущения мертвого музея, все это кипит и живет, служа людям.

Я летом писала о том, как читала в самолете книгу в трех частях, одна из которых посвящена Италии, по большей части Риму. Там у автора теория, что у каждого города есть свое слово, которым можно его емко описать. Нью-Йорк для нее это “достигать”. Рим ее итальянский знакомый уверенно характеризует словом “секс”. Это так, но, на мой взгляд, это только один аспект. Я бы охарактеризовала этот город словом “удовольствия”. От красоты, еды, людей и витающего в воздухе умения наслаждаться жизнью.

Но мне повезло и в моей жизни есть несколько замечательных женщин.

Девочка А. Это гибрид девушки с пинап-плаката и женщины-коммандос. Думая о ней, я представляю ее в шелковом пеньюаре и кокетливых заячьих ушках, а так же в резиновых сапогах, с ружьем наперевес и в лесу. Бывают такие женщины, внешне и темпераментом похожие на итальянских актрис середины прошлого века. Я иногда немного ее побаиваюсь, при ней не закривляешься, не запаясничаешь, бровью так поведет величественно, что аж слюну от страха сглатываешь. Это не мешает нам функционировать в режиме stand-up comedу, когда мы вместе – непрерывно материться, ржать и фонтанировать острым социальным комментарием. Конечно, нам приходится иногда бывать в приличном обществе. Сидим, бывало в модном баре на званном девичнике, в юбочках и улыбочках, едим суши из тирамису с ананасами, а под столом бьем друг друга ногами и ноем о том, как хочется сальных гренок с элем в огромной таре. Да и вообще практически каждая наша встреча неминуемо заканчивается в самых невообразимых кабаках, наподобие мест с живой блатной музыкой, откуда приходится спасаться бегством, когда контингент начинает приглашать танцевать. Это мой собрат по культурному бэкграунду, который знает все диснеевские полнометражки вплоть до начала девяностых, а так же весь ассортимент матерных и не очень выражений американской средней школы, которыми мы разговариваем. Если бы за содержание смс сообщений давали Букеровкую премию, она бы уже у нее была. А увидя ее на улице или в кафе, с ее походкой Софи Лорен и невозмутимым выражением лица, никогда не подумаешь, что она любит рубить двора на даче, обливаться ледяной водой на морозе и вообще надерет задницу любому.

От девочки B веет Одри Хепберн из “Завтрака у Тиффани”, Грейс Келли и русской прима-балериной начала прошлого века, даже если она сидит дома в спортивном костюме и ест баранки. Долгое время я стеснялась при ней говорить слово “жопа” и уж тем более материться, не потому что она пресная ханжа, а потому что она настолько прекрасна и безупречна. В то время как все остальные младенцы орали с пунцовыми мордами и пускали слюни, она была завернута в элегантную пеленку с безупречно отогнутым краешком, красиво улыбалась и, наверное, едва уловимо пахла духами классических серий. Человеку с таким чувством стиля и грацией сам Бог велел работать в моде, что она и делает, вызывая у нас, несравненно менее гламурных, а то и вообще работающих в офисе, священный трепет. Когда мы зовем ее в кино на фильм, только что вышедший в прокат, она отвечает, что он замечательный, но она уже была на премьере в Берлине, а сейчас на съемках в Мадриде и очень по нам соскучилась. Таких сейчас уже не делают, на ней вдоль и поперек написано “леди”, любая приличная мать семейства удавится за такую невестку. При этом это не какая-нибудь шаблонная манюня с пригоршней брендов в голове, несинхронно хлопающая ресницами в углу и выступающая приложением к своему спутнику, в этом омуте серьезный характер, необходимый хотя бы для того, чтобы пробиться в глянце. В университете ее, меня и экземпляр А называли “тремя мушкетерами”. Этих двух невозможно одновременно забронировать на утренне-дневной жранч или вечернее испитие, потому что их графики никогда не совпадают, но я не сдаюсь. Когда я с ними, невозможно поверить, что мы взрослые и живем свои взрослые жизни, делая взрослые вещи, потому что за столом все тот же смех до хрюканья и нечленораздельные громкие возгласы.

С девочкой C судьба связала меня еще в школе. Как водится, при первой встрече мы друг другу не понравились. А потом оказалось, что это чуть ли не самый важный человек моего тинейджерства, с которым связанны все воспоминания того периода. В школе она была бойцом и ураганом, принесшим в сонное, еще полудетсткое царство весь тот секс, драму и рок’н’ролл которые до ее появления отсутствовали. Даже десять лет назад она уже была маленькой роковой женщиной с лазурными глазами, золотыми волосами, но попробуй только сделай что-то не по ее – завтра не проснешься. Картинки из лета между школой и университетом, наверное, одного из самых памятных в моей жизни – она, я, в холодильнике сверху до низу красное сухое и один арбуз. Мы постоянно валяемся на подоконнике, закидывая ноги на стены, до тех пор, пока не обнаруживаем, что чинящих внизу машины мужчин с каждым днем становится все больше. Сейчас она более взрослая, более мягкая, очень элегантная, но все такая же настоящая – никакого жеманства, все всегда честно и напрямую. Уже много лет мы не живем в одной стране, а иногда и на одном континете, и не так часто созваниваемся, но от этого она не перестает быть одним из самых близких мне людей. Не бывает этих неловких разговоров о погоде и житие-бытие общих знакомых. Честность это же не просто сказать тебе, поправилась ли ты, хреново ли выглядишь и как у тебя дела в постели, это еще и признаться в том, кто ты на самом деле и чего ты хочешь. И да, в том, чтобы выбирать шторы для дома, ходить по спа и ждать любимого домой в костюме развратной горничной нет ничего такого, это даже куда более нормально, чем стремиться быть старшим менеджером говна и дыма (и сказать это вслух мы не боимся).

С девочкой D мы познакомились в университете, валяясь на партах после лекций и размышляя о природе депрессии. Не своей, а просто. В тот же вечер мы накурились и провели много часов сидя на лавке в метро и обсуждая, как все люди похожи на желтые микроволновки. Она вообще всегда расширяла свое виденье устройства мира и находилась в водовороте людей, событий и веществ. Девочка с внешностью ангела с рождественской открытки, которая при этом могла заорать на всю улицу “Прикинь, она так на меня смотрела, как будто хотела выгрызть мне клииииииитор!”, тем самым вызвав сердечные приступы у всех пешеходов старше тридцати. Из кудрявой шпаны в кедах она выросла в опасную нимфетку с кукольным лицом, которая выглядит, как будто украла у мамы красную помаду. Она обожает дразнить общественное мнение и вообще всех. Как преподаватель балетной школы, почти на пуантах, идет в своем платьице порочной Лолиты к стойке кофейни, вся выгибается, закатывает глаза, манерничает, растягивает слова и у бариста начинается лицевой тик (а может и паховый). В Москве ей быстро стало тесно и серо, и она уехала в Париж строить жизнь с одним французом, спустя неделю поссорилась с ним за ужином, вышла из ресторана и в баре через дорогу встретила другого, к которому в тот же вечер переехала. Такие истории происходят постоянно и она либо только что прилетела из Парижа, либо вот-вот улетает. Некоторые не выносят нашего общения и с криками “Я не могу больше слушать этот поток случайно сгенерированных прилагательных” уходят в другую комнату. В самом лучшем смысле этих слов, это человек анти-быт, анти-время и анти-скука, с которым можно зайтись в словесном оргазме на предмет упавшего в лужу листика или два часа спустя все еще одаривать эпитетами увиденного прохожего. Ну и конечно, кто еще будит меня ором в телефонную трубку “Я решила сниматься во французском порно, пока моя задница еще похожа на бильярдный шар!”

Девочка E мой школьный друг, с которым мы  давным-давно придумали свою мифическую страну с городами,  законами, терминами и прочим устройством, подробно законспектированным в длинных имэйлах тех лет. Любовь к философии завела ее так далеко, что она даже получила ученую степень. Впервые встретившись недавно спустя много-много лет, мы вновь пустились в разглагольствования и все кончилось натуральными рыданиями с соплями и взыванием, все из-за того, что “мы никогда больше не будем детьми”. Совершенно нормально начинать разговор в мессенджере с экзистенциальных вопросов, даже если до этого не общались месяцами. Нас связывают душевные метания о несовершенстве взрослого мира с его паскудными офисными работами, нацеленными на то, чтобы размножиться и купить большую машину и дом, но в отличие от меня, она все же воплотила в жизнь идею пойти работать на некоммерческую организацию, которая не “оптимизирует бизнес-процессы” (ненавижу), а помогает людям. Впоследствии, правда оказалось, что там такой же вертеп, как и везде, но это уже другая история. Еще сейчас мне стыдно, что в бытность своего проживания у нее в Нью-Йорке меня больше интересовали мулаты в белых майках-алкашках, чем Гуггенхайм или Метрополитен, но, в конце концов, мне было едва шестнадцать. Я пыталась загладить свою вину, как могла, сводив ее в Третьяковскую галерею и Пушкинский.

Девочку F я первый раз увидела лет в двенадцать, она стояла в чем-то коротком и замшевом посреди облезлых железок детской площадки в спальном районе и рассказывала собравшимся несмышленышам о своем отдыхе в санатории и том, какая там была “тусовка”. Потом она еще презрительно удивлялась, если кто-то не мог перечислить хотя бы десяток джангл-исполнителей. Так получилось, что мы встретились в унылом районе обитания алкашей-бывших работников ЗИЛа и их детей-наркоманов и, наверное, инстинктивно вцепились в друг друга. У нас были разные лучшие подруги и вообще друзья, мы никогда не учились вместе и даже не жили в одном дворе, но всегда шли по жизни параллельно, не упуская друг друга из виду. Эта первая модница на деревне, которая всегда была в курсе всех музыкальных событий и шокировала люмпен-контингент то ослепительно яркими клетчатыми штанами, то широченными трубами вкупе с прической-ежик, поражала меня еще и своим знанием латыни и подробными пересказами истории аргонавтов, однажды поведанной мне по телефону. Мы до сих пор шутим, что единственные “уехали из квартала” (см. «Не грози Южному Централу, попивая сок у себя в квартале«) и начинаем имэйлы к друг другу словами “здравствуй, черная женщина!”. Хотя сейчас она стала совсем европейской женщиной и живет на живописном испанском побережье, откуда иногда в недоумении шлет мне ссылки на современный русский рэп с возмущенными комментариями вроде “Что у вас там происходит?!”.

Девочка G это интеллектуал в полном смысле этого слова, с которым мы спорили до пены у рта о том, что на рекламном плакате французских вин обязательно надо помимо “Луары” писать “Франция”, потому что аудитория ни хрена не знает, что такое Луара и где это находится. Я выиграла, заставив ее опросить знакомых, которые на вопрос “Что такое Луара?” вопросительно таращили глаза. Пожалуй, знакомство с ней – это единственное полезное и замечательное, что подарили мне многочисленные смены работы. Она однажды спросила меня и моего спутника жизни, следим ли мы за театральной афишей, от чего мы от смеха чуть ли не упали со стульев (такое мы быдло). В этом нежном вопросе и тонких материях вся она. Эта фея водит меня на выставки и спектакли, приобщая к прекрасному. При это она еще фехтует и может час бежать на беговой дорожке на нормальной такой скорости и лишь слегка раскраснеться (в то время как я уже давно умерла и валяюсь в проходе). Еще она знает вьетнамский и танцует танго, уже чуть ли не профессионально, посвящая танго-лаборатории и танго-семинары, чтобы это не значило. Она замечательный, ответственный сотрудник, который искреннее радеет за дело и приходит ни свет ни заря, а уходит позже всех и фактически собственноручно рулит рекламным агентством. За кофе мы то и дело часами рассказываем друг другу ситуации и расклады из своей жизни. Иногда я чувствую себя как бородатый лесник в тулупе, с топором за поясом и папиросой в уголке рта, который встретил заблудившуюся девицу-русую-косу и ведет ее по лесу, оберегая от волков и всякой нечисти, потому что она слишком хороша для этой реальности.

Крошки, спасибо вам, что вы есть, я вас очень люблю.

Человек подвернул ногу. Нашла я в интернете адрес ближайшего травмпункта, позвонила уточнить. Женщину на том конце провода интересовало только, где прописан пострадавший. На мой вопрос о том, какое ей дело, если они по закону обязаны оказать помощь всем людям с полисом, разум ее вскипел, и мне пришлось повесить трубку. Поехали в травмпункт. Сверившись с картой, оказались толи в промзоне, толи просто в заброшенном месте с покосившимися скрипящими заборами и не горящими фонарями. Вбегаю в ворота, на территории полное опустение и странный запах. Иду на огонек на крылечке, оказывается “Патолого-анатомическое отделение” и “Судмедэкспретиза” какая-то судебная. Огибаю здание – “Морг”. Я, матерясь и чертыхаясь, пулей вылетаю обратно за ворота. По пустынной плохо освещенной улице – о чудо! – идет какая-то таджичка и говорит по мобильному. Спрашиваю у нее, подскажите, пожалуйста, где травмпункт. Она визжит что-то на своем языке, смеется, и убегает. Занятно.

К счастью, в это время из-за стены вокруг морга вылезает помятый мужик в ушанке и что-то мычит в мою сторону.

- Где трампункт-то?
- Там морг.
- Да я заметила, травмпункт-то где?
- Да там тоже где-то.
- Да где же там, там морг!
- Ну там много чего внутри, надо дальше вглубь идти.
- Что, мимо морга?
- Ну да, туда куда-то.

На машине не проедешь. Ковыляем с пострадавшим в вонючей тьме мимо патолого-анатомического отделения, проходим его. Из темноты лает собака. Чернеют здания, вдоль заборов вырисовываются теплотрубы. Я шарю глазами вокруг в поисках дырок в заборах, кусков арматуры. Дело в том, что при всей моей любви к живности, в шестнадцать лет меня покусала собака, вылетевшая откуда не возьмись, пока я шла по улице. Поэтому бездомные собаки это фобия. Ну и вообще, когда встречаешь стаю бродячих агрессивных псов ночью, прогуливаясь возле заброшенного морга, это по понятным причинам вызывает некоторый дискомфорт. Кое-как дохромали прочь, очутились посреди десятка зданий, на большинстве из которых нет ни номеров, ни опознавательных табличек. Об указателях я молчу. Пошли на свет в окне. Там не было травмпункта, но снова были собаки. Тут ногу чуть ли не подвернула я, потому что побежала на крыльцо за валяющимся там железным прутом (нервы). Звоним еще раз в гребаный травмпункт (где вы, сволочи, находитесь?).

- Девушка, мы на территории у вас тут, корпус такой-то, подскажите, пожалуйста, как к вам пройти.
- Я откуда знаю.
- Вы же там работаете, вы же как-то туда ходите.
- Я от метро хожу.
- Ну, объясните, пожалуйста, как вы ходите от метро.

Нет цензурных слов! Ворваться туда с этой арматурой, подумала я, но вежливо поблагодарила. Пошли обратно. Травмпункта нет, собаки повсюду. Дырок в заборе не видать, людей тоже, положение выглядит безнадежным. Поплелись к еще одному освещенному крыльцу. “Реанимация”. Тихо, глухо, но видно, что внутри кто-то смотрит телевизор. Начали ломиться в дверь. Нас впустили охранники, которые недовольно признались, что травмпункт это у них дальше по коридору. К вопросу о бесплатной медицине, охранники барыжат бахилами по десять рублей, без которых тебя внутрь не пускают, ну да ладно.

Сам коридор, в котором находится травмпункт, прекрасен. Скамьи, обтянутые полиэтиленом и поверх полиэтилена заляпанные кровью. Запекшееся и свежая кровь под скамьями. Огромные матерчатые тюки с чем-то мокрым и темным. Металлические кровати на колесиках с разодранными до ватных клоков матрасами. Жуткого вида кресла-каталки, в хаотичном порядке брошенные в коридоре. Ободранные дверные косяки и стены, табличке на дверях – надписи на тетрадных листах, приклеенные скотчем.

Человека, подвернувшего ногу, который с трудом ходит, послали делать рентгеновских снимок на второй этаж, а когда он с трудом докостылял обратно, с порога уточнили, чтобы он сходил еще раз и снял заодно и другой ракурс.

В круглосуточную частную клинику я тоже звонила – прием 250 евро, вызов рентгенолога в клинику (ночью он дома) еще 150, плюс перевязка, или что там понадобится, итого около 450 евро все-про-все, где-то на 19 000 рублей. Может быть я конечно нищеброд, но мне это кажется чрезмерным. Частные клиники, которыми я пользуюсь, с более гуманными расценками, по ночам не работают. Где ты, инфраструктура для среднего класса? В моем понимании сотня долларов вполне адекватная цена за обслуживание в приличном травмпункте в пределах третьего транспортного кольца. Под приличным я понимаю травмпункт, не расположенный в морге с бешенным собаками, имеющий удобный подъезд для доставки травмировавшегося, без очередей и с вежливым персоналом, в числе которого уборщица, которая регулярно моет пол. Неужели это непомерные требования?

Краткое содержание предыдущих серий: в Греции полицейский застрелил 15-ти летнего мальчика. Патрульная машина ехала по тусовочному району города, где всегда много молодежи, а мальчик и его компания прокричали ей вслед что-то в духе “Вали отсюда, не порти праздник”. Ну, может, кинули в машину бутылку или камень. Один мент вышел из машины и в упор парня застрелил. Версия мента: ему показалось, что мальчик хочет бросить в него дымовую шашку, и вообще пуля срикошетила. В последующую после убийства ночь и дни в Греции начались стихийные акции протеста, поджоги, погромы и нападения на полицейские участки, в которых участвовали в основном взбудораженные таким беспределом полиции студенты и школьники.

Как водится, убийство мальчика послужило искрой, воспламенившей уже имеющуюся груду проблем, таких как нищенское существование большинства греческих рабочих и плачевная ситуация на рынке труда, неэффективность и повальная коррумпированность структур власти, только усугубившие ситуацию реформы и так далее. Ну и соответствующая общему антуражу полиция, которая избивает людей, угрожает им, нарушает их права абсолютно безнаказанно и чувствует себя при этом отлично. Ничего не напоминает?

Меня поразило, сколько людей по всей стране вышло на улицы, какое чувство единения присутствует у молодых греков и как сплоченно и организованно они действуют. Потом я начала смотреть фотографии. Они сами за себя говорят, вот например, с сайта Boston Globe. Не поленитесь, пожалуйста, открыть их в полный размер, потому что они не влезают в тело поста целиком.

Салоники, 10 декабря 2008 года

Афины, 15 декабря 2008 года

Афины, 13 декабря 2008 года

Это же красивые, одухотворенные люди с явной печатью интеллекта на лице. Не опухшее от пива футбольное быдло с мутными глазами, не какая-то прыщавая оголтелая фашня, не жалкие рыбки гуппи на службе у любимой партии, а просто нормальные, живые, настоящие люди. И у них есть какая-то гражданская позиция, что просто ошеломляет. Живешь, живешь среди этого обрыдлого говна, которое оргазмирует от того, что работает в офисе, ездит на дерьмовых кредитных машинках и жрет свой комбикорм в строго отведенные часы и не верится, что где-то бывают такие люди в таком количестве. Сколько задавленно чиновниками людей и сам умерший пешеход еще и оказался виноват, сколько забито людей милицией, сколько угроблено врачами, всего даже и не перечислишь. И каждый из них, про которого промолчали и сделали вид, что так и надо это потеря права голоса, и вообще всех прав смолчавших. Я тоже ничего не делаю и не высовываюсь, потому что тут Россия матушка и система тебя сожрет и проглотит без отрыжки, а я еще молодая и красивая и хочу пожить и насладиться. Конечно, когда смотришь на сегодняшние события в Греции, остро чувствуешь себя трусливой тварью. У меня холодок по спине от греческой реакции – столько дней, по всей стране, все вместе.

Я против насилия. Я могу представить себя на месте человека, чей магазин или машину сожгли и это хреново. К тому же, все это сопровождается кучей паразитов, которые под шумок грабят и творят прочую мерзость. Но в целом то, что делают молодые протестующие греки правильно. По ним видно, что они еще не сгнили заживо, еще способны думать и хотят жить не просто в качестве тупого безмолвного и бесправного скота.

Греки, я горжусь вами!

Например, мне нравится попадать на деловые мероприятия простым зевакой, как недавно на мебельный салон. Подруга пригласила меня на лекцию по дизайну мебели, ну и заодно на саму международную выставку производителей предметов интерьера. Люблю это ощущение, когда находишься в самой гуще всего, но при этом сам по себе и волен праздно слоняться и спокойно наблюдать. Нет никакого давления и надобности с кем-то знакомиться и завязывать контакты, выглядеть по-взрослому и деловому, нервничать, можно просто дрейфовать себе в происходящем в свое удовольствие, с гордой пластиковой табличкой “Елена Попова – частное лицо”. Вот немецкие павильоны, с грузными всклокоченными немцами с излишним румянцем, вот суетливые, бурно жестикулирующие французы с бегающими глазами, и, конечно же, каждый норовит осчастливить тебя своими буклетами. Вот уже у тебя в руках такая гора полиграфической продукции, что когда пытаешься добраться до звонящего в сумке телефона, все роняешь, и поднимать этот ворох тебе помогают обескураживающее красивые итальянцы, под взглядом которых невозможно не краснеть. Русские павильоны с выжигающей сетчатку ампирной позолотой и экологичный скандинавский минимализм. Cкрипачка, одетая как солистка кабаре, и обступившие ее похожие на матричных Мистер Смитов менеджеры, наблюдающие за выступлением. Длинноногие промо-девочки в коротких юбках и провожающие их сосредоточенными взглядами лысеющие представители компаний, застывшие с кофейными чашками в руках. Феерические посетительницы в неизменных лаковых сапогах и леопарде и в недоумении взирающие на них иностранные женщины в элегантных шейных платках.

Еще, бывает, лезешь в шкаф за какой-нибудь серьезной сумкой и распаковываешь ее как только что врученный тебе подарок, потому что серьезные сумки обычно пеленают похлещи Кащеевой смерти. То есть, сумка в тряпичном мешочке, а мешочек еще в одной “сумке для сумки” и все очень нарядное и красивое и напоминает о местах, где шоппинг невероятно приятен, а его сладкое послевкусие остается с тобой еще надолго. Порывшись в своих сокровищах, резко получаешь плюс десять к карме, и уже совсем не важно, что в этом городе убогую продукцию подмосковного производства с пластмассовыми каблуками продают за триста евро.

Очень здорово ходить в кино на утренние сеансы в будни. Последний раз я смотрела таким образом “Все умрут, а я останусь”, в подобающем тематике антураже, поспав пару часов, с каким-то похмельем школьного типа, когда очень весело и все кажется немного сюрреалистическим. Со мной на заднем ряду сидел деловой дядечка в костюме и шарфе, накинутым на шею на манер банного полотенца, а-ля Михалков. Он был очень вовлечен в кино, казалось, что он пришел на фильм с целью понять своих детей-подростков. Во время сцены неуклюжего подросткого секса в канализации он так резко засасывал ноздрями воздух и так обреченно, с переживанием выдыхал его, качая головой, что хотелось его обнять и похлопать по плечу, обещая, что все будет хорошо. Судя по удрученному и крайне испуганному выражению его лица, у него дочь. А еще я летом ходила на утренний сеанс в кино в Питере, в старый кинотеатр с большой лестницей, расписными потолками, лепниной и портретами русских актеров на стенах, по-моему, это была Аврора. Там перед сеансом сделали объявление в духе “Граждане, пожалуйста, уважайте наш кинотеатр и ведите себя подобающе – не мусорите, не шумите и т.д.”. Экран был скрыт за тяжелым бархатным занавесом, который величественно распахнулся перед началом сеанса. В зале сидела пара солдат, студентки и еще несколько человек. От всего антуража было такое трогательно-волшебное ощущение попадания в прошлое, что казалось, сейчас объявят “Предлагаем вашему просмотру кинокартину под названием ‘Хэнкок’, в главных ролях чернокожий актер Уилльярд Кристофер Смит…”, либо резко включат свет и направят на присутствующих прожектор с вопросом “Почему не на работе?!”.

Иногда случаются жизнеутверждающие случаи проявления доброты. Недавно мне нужно было ехать куда-то на метро, и я была настроена определенным образом, ожидая типичного негатива. В общественном транспорте обычно наблюдается концентрация отрицательной энергии, как будто конфликт витает в воздухе и люди, как собаки, с остервенением кидаются друг на друга, стоит одному залаять. Зашла в вагон, села. Тут зашел дедуля, я встала, предложила ему свое место. Дедуля засмущался, начал отнекиваться, момент промешкался у двери, потом довольный, ворча “Сидели бы уж” присел. На что мужчина, перед которым я держалась за поручень, внезапно вскочил, кудахтая “Давайте же я уступлю вам”. Просто ‘поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз еще вернется’. Я думала в следующее мгновение все пассажиры повскакивают и, взявшись за руки, будут петь и в танце кружить по вагону. На обратном пути мама везла ребеночка в коляске в огромных наушниках, и он слушал что-то там, улыбался и жмурился от удовольствия. У меня нет близких подруг с детьми, а те матери, которых приходится видеть в общественных местах настолько раздраженные, не радостно выглядящие и лихорадочно-беспокойные, что служат ходячей антирекламой материнства. Эти же двое спокойных и улыбающихся людей были вдохновением.

Ну и прелесть случайных разговоров, конечно. Когда кассир в супермаркете не с того ни с сего робко спрашивает, что такое корень сельдерея и как его готовить. Или когда завязывается разговор с женщиной у прилавка кофейни о сортах кофе, сколько лет она сюда ходит и как мне лучше взять декаф, если я весь день хлебаю кофеин. Случайный обмен взглядами с незнакомым человеком за барной стойкой после нелепой реплики кого-то третьего лица – все эти моменты, когда в окружающих вдруг угадывается не статист, а живой и приятный человек и на душе становится так хорошо от этого.

Например, о завораживающем могильном баритоне Леонарда Коэна, который до сих пор сводит меня с ума, я случайно узнала много лет назад, сидя в розовом педикюрном кресле. В ожидании отлучившегося мастера я листала валяющиеся поблизости журналы и увидела там несколько разворотов с красивыми голыми девушками в шелках и поэтических позах, украшенных разными цитатами о любви. Такой бодиарт, тексты, написанные каллиграфическим почерком на самых соблазнительных изгибах. Большинство из цитат были не впечатляющими, но у одной мадам вдоль голени было выведено “Love’s the only engine of survival” с подписью внизу “Leonard Cohen”. Отчего то это мне так запало в душу, что в тот же день я прояснила для себя ситуацию в Интернете и купила диск в стиле best of. Потом дошло и до книг, и скачиваний и всего-всего. До сих пор получаю особое удовольствие от прослушивания его песен, желательно в одиночестве и лирическом настроении. Каждый раз как будто заново для себя открываешь какие-то истины. Ну и эта его томная грусть просто опьяняет.

Или вот – все свою сознательную жизнь, открывая новый тюбик зубной пасты, я шла с ним на кухню, доставала вилку или нож и протыкала защитную серебряную штучку, которой закупоривают пасты. Пока однажды мой мужчина не сообщил мне, что крышечку от тюбика можно перевернуть обратной стороной и имеющейся там пипочкой проткнуть защитную пленку.

Всего лишь несколько лет назад я прибывала в полной уверенности, что панды это такие маленькие мишки размером с игрушечных медведей в магазинах игрушек, которых можно взять на руки, как большого кота. В случайно зашедшем разговоре выяснилось, что они полтора метра длинной и весят более ста килограмм.

Еще я очень люблю Муфасу, папу Короля Льва, который трагически погиб, спасая сына. Однажды в ходе не первой кружки в пабе мы с подругой сошлись на том, что это самый сексуальный анимированный персонаж в истории Диснея. Он для меня навсегда остался где-то там, в детстве, на видеокассетах, в романтическом ореоле прошлого. А сегодня оказалось, что в Википедии есть целая страница, посвященная ему, где даже приведена его родословная, включая дедушку, золовку и сноху. Чертов прогресс.

Или, например, Chrysler PT Cruiser. Лет пять назад Москву наводнили эти машины и о них часто говорили тут и там. Ну “пятикрузер” и “пятикрузер”, я предполагала, что бывают и менее мощные “трехкрузеры” или какие-нибудь “двухкрузеры” и увиденный воочию автомобиль с надписью PT сзади меня очень удивил.

А вам случалось много лет жить в полной уверенности, что что-то устроено так-то и так-то, а на деле оказывалось совсем по-другому?

Злопыхатели спят и видят крах некой ненавидимой ими более богатой прослойки. В интернетах тут и там смакуют потенциальное банкротство более успешных, не понимая, что корабль не тонет избирательно. Не бывает так, чтобы верхняя палуба с первым классом отвалилась и затонула, а третий класс внизу остался себе плыть припеваючи дальше. Если корабль пойдет ко дну, плохо будет всем. И, если уж на то пошло, спасательных шлюпок не хватит как раз на ненавистников, а не на сливки общества.

Особо яркий пример злопыхания попался мне пару недель назад в топе Яндекса. Девушка написала пост о том, как изменится потребительское поведение среднего класса. Именно среднего хорошо обеспеченного класса, ничего сверхъестественного. Автор говорила о резонных вещах, вроде вместо оливкового масла станут готовить на подсолнечном, хамонами себя баловать перестанут и будут меньше тусоваться. В комментариях на нескольких ресурсах на нее вылилось порядочно яда. Поднялся и вечный вой о такой сякой несчастной стране, из-за таких вот, которые оливковым маслом пользуются и сжирают, вероятно, вместе с ним мечты всего остального населения о светлом будущем. Еще больше людей говорили о том, что никакой это не средний класс. А ведь логично предположить, что средний класс это те люди, которые в состоянии реализовать хотя бы самые базовые, элементарные ступени пирамиды потребностей Маслоу, вроде физиологических и чувства защищенности и уверенности (в том числе в собственном здоровье, которому качественные и полезные продукты вроде того же оливкового масла как бальзам на душу).

Неприятно и даже брезгливо, когда вместо того, чтобы заработать на собственную достойную жизнь либо радоваться статус-кво, люди осуждают образ жизни соседей. От этого веет болезненным упадком, совершенно неконструктивным, тупиковым и лишь отравляющим атмосферу. Хочешь прикоснуться к прелестям потреблятства – включайся в крысиные бега и если будешь бежать усердно, на стабильный середнячок уж точно заработаешь. Не хочешь подчинять свою жизнь потреблению, осуждаешь такой образ жизни – живи себе в землянке и будь счастлив. Вариантов решения и возможных комбинаций великое множество. Выбери свой путь, иди по нему и получай удовольствие.

Поражает пролетарская ненависть к чужому успеху. Если кто-то запивает зернистую икру Периньоном, вероятно он очень к этому стремился и добился, чего хотел. Не все на этом пути нарушали закон и совершали аморальные поступки, да и судья кто? Наверное, среди бросающих камни никто никогда не давал взяток гибддшникам и всю свою жизнь платил налоги с каждой копейки своих доходов, никогда не соглашаясь на черную зарплату. Какая избирательная получается мораль – мне, низкооплачиваемому Васи Пупкину можно, а ему, смевшему быть более успешным негодяю, нельзя. И почему одни люди считают, что другие люди должны оправдываться перед ними за то, что живут определенным образом? К тому же, если один смог, а другой нет, вероятно, первый в чем-то круче второго – умнее ли, изобретательней ли, дальновидней ли, удачливей, в конце концов.

Умиляют рассуждения о том, что конкретные люди “недостойны” жить так, как живут или “не сами заработали” на такой образ жизни, либо же вообще, сволочи, живут “неправильно”. О первых двух обвинениях сказать нечего – кто такой обвиняющий, чтобы кого-то судить и устанавливать правила, если предмет осуждения действует в рамках закона? Правила же для тех действий, которые законодательно не запрещены, каждый устанавливает для себя сам, ведь у каждого свои индивидуальные моральные устои. Кто-то будет очень счастлив перетрахав полсотни ухажеров в поисках того единственного, кто купит заветное авто/квартиру/что-либо еще, а кто-то и представить себя не может такого сценария развития событий – но так это просто разные люди. Оба счастливы и уверенны в том, что живут правильно. Не стесненные моральными ограничениями люди были во все времена и всегда будут. Какой психически полноценный человек будет тратить время и душевные силы, захлебываясь желчью о “неправильности” кого-то другого? Если этот человек просто живет на свете и никак вас не затрагивает – не покушается на вашу собственность или безопасность, на ваши права и свободы? Можно обвинять человека в незаконных действиях, даже не имея доказательств его вины, но как здравомыслящий человек представляешь себя на месте оклеветанного и склоняешься к презумпции невиновности. Если, конечно, рядом не стоял и всех обстоятельств непосредственно не наблюдал.

Сентенция о “неправильности” чьей-то чужой жизни вообще удивительна. Опять же таки, речь идет о людях, действующих в рамках закона. Бывает, не нравится образ жизни какого-то человека, но это же мимолетное чувство, вроде недоумения от любителей трэшовых детективов. Никто же всерьез рьяно не ненавидит любителей трэшовых детективов, не считает, что их надо расстреливать либо сажать в карцер на год с полным собранием сочинений Чехова. Я, например, не в восторге от пар секретарь в лаковых сапогах и тучный менеджер с биланкой, которые в качестве досуга пасутся в моллах и не мыслят иной жизни. Поэтому я не работаю секретарем, не ношу лаковые сапоги, не живу с тучным менеджером с биланкой и не посвящаю выходные стадному выпасу в местах скопления магазинов.

Возвращаясь к теме возникшего за последние пять-десять лет среднего класса, чье потребление и зарплаты кажутся представителям более низких слоев населения чрезмерным. Если причина этого осуждения зависть и желание жить так же, нужно лишь оторвать задницу от стула и начать действовать. Тот, кто стремится к деньгам, в итоге их получает. Если же причина осуждения идеологическая, почему бы не жить по собственным представлениям правильно и не соваться со своими крестовыми походами к другим людям, которым этого совсем не надо?

Страну колошматило весь прошлый век жутким образом. Страшные войны, многократные смены строя, в более мирное время годы дефицитов и беспросветная серость, крушение всех надежд и идеалов в девяностые, когда оказалось, что верить не во что и все было ошибкой и так далее. Пусть во многих аспектах все плохо, начиная от правосудия и заканчивая медициной, пусть коррупция, социальная незащищенность и масса других острых проблем. На этом фоне существует возможность заработать денег и жить лучше, не просто сидеть и страдать о своей судьбе, а изменить что-то, создать себе комфортные условия. Изобилие есть, и при достаточном рвении люди молодые и не очень вполне могут его добиться. Люди, стремящиеся к лучшей жизни, стали упорно работать и зарабатывать, распробовали жизнь на вкус, и им понравилось. Что, та женщина в супермаркете, что покупает яйца сорта “отборный” от свободно пасшихся куриц, виновата в том, что в девяностые все рухнуло и доживающие сегодня пенсионеры получают мизерные пенсии? Она здесь не причем и надо быть не в себе, чтобы этого не понимать.

Может быть, нынешний средний класс и позволяет себе больше своих западных собратьев, но и экономика не так давно вошла в эру потребления и в этом плане далеко не стагнирует. Если человек голоден, ему нужно наесться. Многие люди не видели ничего из того, что видят перед собой теперь, всего лишь десять лет назад. Понятно, что им и интересно и жадно и очень надо. Если насыщения в итоге не случится, то таковы их внутренние установки и потребности, и они были бы таковыми при любом их доходе.

К чему обвинять граждан страны, с которой случилось столько катаклизмов, в том, что они хотят всего лишь успеть пожить, сегодня, сейчас, пока не произошло еще чего-нибудь. И да, многим не-аскетам нравится вкусно есть, сладко спать, развлекаться и получать от жизни удовольствие, что не обязательно делает их одноклеточными. Если бы индивиды, тратящие столько энергии на кипящую бессмысленную злобу, направили ее на созидание радости в собственной жизни, всем стало бы лучше. Может быть, больше людей на улицах бы улыбались.

Жили мы далеко за пределами СНГ, и русской музыки к нам просачивалась мало. Пока мужчины были на работе, женщины слушали за рулем Таню Буланову, под песни которой в салоне машины иногда воцарялось многозначительное молчание. Моему детскому сознанию было очень жалко эту несчастливую женщину, хотя я и не до конца понимала причину ее несчастий. Тогда мне казалось, что вся Россия это вот такие кроткие женщины, грудным плачущим голосом поющие о своих страданиях.

Мужчины слушали местного посольского барда, повествующего об интригах под “раскинувшимся посольским шатром”. Посольство было неприятным местом со своей сложной экосистемой, куда меня возили раз в три месяца в тщетных попытках дать мне русское образование, которые прекратились после третьего класса русской школы. По понятным причинам посольский бард вызывал у меня ассоциации лишь с мучением меня падежами русского языка и поэтому мне не нравился. Как я понимаю, папе он тоже не нравился, поскольку его грустный монолог единожды прозвучал в папиной машине, и больше я его там не слышала. Единственным русским певцом, которого слушал в машине папа, был Высоцкий, из которого мне запомнилось про “кровь на снегу и пятна красные флажков” и лающих до рвоты псов. Хотя глубинный смысл этой песни и не был мне тогда понятен, всякие собачки-кошечки-птички всегда меня пробирали. К примеру, где-то в этот же период я принесла домой выпавшего из окна птенца сороки, который благополучно прожил у нас два месяца, по непонятным причинам скончавшись в первый день школы, поэтому судьба волков не могла меня не взволновать.

Еще папа слушал в машине Patricia Kaas, Vaya Con Dios и Chis Rea. Patricia Kaas, прокуренным голосом певшая о танцах на столах в кабаках и том, как она спит на гитаре своего парня, нравилась мне гораздо больше Тани Булановой. Vaya Con Dios, кого я долгое время считала женщиной по имени Vaya с фамилией Con Dios, в последствии оказалась бельгийской группой с испанским названием “Иди себе с богом”. Там женщина тоже страдала от нехорошего с собой обращения мужчин, но делала это изящно и со вкусом, а иногда даже радовалась, как в самой известной песни группы “Nah Neh Nah”. Chris Rea подкупал своей тематикой – его волновали не только сложные отношения с противоположным полом, но и то, куда катится мир (“Road to Hell”).

Двойной сборник песен Elvis Presley я сама отрыла в музыкальном отделе. Он произвел большее впечатление, чем все вышеописанное, особенно отчего-то запомнилась песня “In the ghetto”, которую я представляла в красках.

Растущее желание слушать какую-нибудь осмысленную и проникновенную музыку совпало с переездом обратно в Москву. Я начала самостоятельно исследовать местный музыкальный ландшафт. Первые детские походы в клубы, всякие jungle вечеринки в которых я ничего не понимала. Я поверхностно перебирала разную актуальную в то время электронщину, но душа жаждала слов. И тут вышел сольник Дельфина “Не в фокусе”. Весь день я просидела на полу балкона с плеером, слушая и перематывая. Кассета месяцами не покидала магнитофон, чем неоднократно доводила маму до точки кипения. Этот альбом стал для меня таким откровением, что быстро были скуплены все Дубовые Гаайъи и Мишины Дельфины в пределах досягаемости.

Слово за словом из общения с новыми московскими друзьями выяснилось, что существует вообще-то русский рэп, где все песни со смыслом и с подачей поинтересней Дельфина. Рассказали они мне это и поставили Дерево Жизни.

Это был Биг Бэнг в моей музыкальной вселенной. Увлеченность спровоцировала интерес к другим русским исполнителям и к необъятному массиву зарубежного рэпа, причем последний предстал в совершенно новом свете (прежде познания ограничивались треками вроде Gangsta’s Paradise). Неожиданно открылся целый новый мир, как будто кто-то занавес одернул.

В это же время открылся и подземный торговый комплекс “Охотный ряд”, более известный как “Манежка”. На первых парах это было очень тусовочное, солнечное место. Тинейджеры в ярких прикидах, играющие в сокс, с рюкзаками, бумбоксами, улыбками во все лицо. Это позже, в течение последующих нескольких лет произойдет грустный процесс обыдления, превративший это место в очередной заповедник гопоты, но вначале это был оазис, куда стекались люди со всего города, с которыми на самом деле хотелось общаться.

Я десять лет назад четко помню ощущение, что город разделился на статистов и людей. Одни мрачно материализовались из приподъездных теней с вопросом про есть ли закурить и выглядели как заживо сгнившие зомби, никогда не покидающие пределы квартала, а другие были настолько живыми и интересующимися жизнью, что светились изнутри этой вдохновляющей энергией.

Музыка несла в себе целое мировоззрение, идеологию. Может быть, потому что была относительно труднодоступна и поэтому полуподпольна, романтизирована. Я не знала ни одного своего сверстника десять лет назад, который не мог предельно конкретно ответить на вопрос “Что ты слушаешь?”. Даже если это были любители других жанров, скажем, какой-нибудь сложной электроники, они все равно были возвышенные, просто из другой сказки. Не спали ночами, слушая любимые программы на 106.8, и с горящими глазами говорили об ударах в минуту. Все эти сказочные и вдохновленные слетались на тот же Манеж, как мошки на свет в открытом окне.

Вышеупомянутый русский рэп десять лет назад был гораздо более возвышенным, чем сейчас. Люди держали в голове некую идею, радели “за культуру”, переживали, с придыханием ходили на концерты и фестивали (где ты, Adidas Streetball Challenge с тысячами человек и Rap Music с интересными участниками?). Невозможно было представить, чтобы кто-то в 1998 году выступал в стиле “Dorogo & Glupo” и был встречен овациями. Люди обменивались сборниками, как чем-то драгоценным и делились впечатлениями, знали тексты наизусть и спорили об истинной сути той или иной песни. Это было очень романтично – в спальных районах, среди “пацанов”, торчков, металлистов и прочей беспросветной публики случались одухотворенные дети в широких штанах, которые жили в своем, особенном зазеркалье. Мальчики сражались с (иногда полумифическими) скинами, объединялись в идейные “кланы” и “группировки”, девочки еще не одевались, как персонажи с витрин улиц красных фонарей и были полностью погружены в музыку. Все что-то делали – пытались читать, писать, рисовать, танцевать, играли в баскетбол – жизнь кипела.

Музыка воодушевляла, объединяла, меняла что-то в жизни. Люди увлекающиеся казались трехмерными, а не плоскими, более сложными и интересными, чем те, кто не имел определенных пристрастий и у кого холодок не пробегал по спине от любимых мотивов.

Я и сейчас не представляю, как можно жить без музыки.

Я натаптываю километры, ловлю остатки осеннего солнца и у меня весь день играют в голове “Прогулки по Москве”, хотя и прошло больше десяти лет.

У меня никогда не было головокружительных амбиций, которые не давали мне спать ночами и в принципе, осознание того, что мне нужны достаточно простые вещи было всегда. В этой итоговой годовой поездке оно всегда кристаллизируется, и совершенно четко понимаешь, что нужно на самом деле так мало для того, чтобы получать удовольствие от каждой секунды в сутках. Каждая чашка кофе, каждый моллюск и каждый глоток вина совершенство само по себе. Я люблю этих красивых людей, их кухню и города, вина и машины, обувь и одежду, их вкус к жизни, умение получать от нее удовольствие. Это не выстраданная захватившая мир англосаксонская культура, где жизнь всегда маячат как перспектива в далеком завтра, в кредит, потом, когда-нибудь, никто не откладывает своих удовольствий, люди любят себя и мир вокруг. Именно любят себя, чего так не хватает многим другим нациям, в том числе моей. Все это отвратительное обслуживание, озлобленность, гадости вокруг происходят от разъедающей изнутри нелюбви к себе, невозможности принять себя и радоваться себе или стремиться переделать себя и радоваться этому, да что угодно, просто каждое утро смотреть в зеркало и думать, “Слушай, а ты мне нравишься”. Вспоминается фраза из кавера Diana Krall “You know they could never love me when they can’t even love themselves” (англ. “Понятно, что они никогда не смогут любить меня, если они даже себя не в состоянии полюбить”). Вот это калечащее, гнетущее недовольство собой толпы вокруг я не люблю в Москве, оно давит на тебя, дышит ядовитыми парами разрушения и несчастливости. Это создает озоновые дыры в моем прекрасном безоблачном небе.

В Италии я живу в простых, средненьких отелях, пользуюсь общественным транспортом, совсем без изысков. Умопомрачительное игристое стоит, ну может быть пятнадцать евро в энотеке, улыбки и байки сомелье бесценны. Все близко, реально, доступно, только протяни руку. Жизнь просто и беспечна.

Потом у меня случился отдых в Подмосковье. Чтобы люди улыбались и не отвлекали тебя от радостей расслабления на природе, нужно жить в пятизвездочном отеле-резервации, тщательно охраняемом по всему периметру, с такими ценами за номер, что даже птицы учтиво пролетают мимо, сбрасывая свои подарочки в иных местах. Платишь, по сути, откуп за “не навреди”. Там тоже испытываешь весь спектр удовольствий, но всегда осознаешь, что ты живешь в маленьком оазисе среди совсем иного ландшафта. В воздухе витает некоторая напряженность.

Даже в городе в воздухе витает некоторая напряженность. Мимо тебя на улице пробегают женщины в офисных брючках, калеча асфальт покосившимися каблуками и вокруг только этот стук “Тыц, тыц, тыц” набоек о тротуар, когда будто кто-то играет в пинг-понг у тебя в голове. Даже такая простая вещь, как каблуки. В московских каблуках есть какая-то обреченность, отчаянность. Женщины густо накрашены, волосы тяжелые под грузом лака, путаются в приклеенных ногтях, пытаясь быстро застегнуть пальто и побежать на этих каблуках в метро. Как будто они очень устали, но должны каждую секунду каждого дня продавать себя. Нет в этом удовольствия, игривости, самолюбования, есть только какая-то отрешенность, как будто это данность, как униформа.

Смотришь на все это море людей в черной верхней одежде с черными выражениями лица и начинаешь сникать. Но я люблю Москву за многослойность, из которой толпа это только верхний и поэтому самый заметный слой. А в городе каждый день творятся события, живутся разные жизни. В галереях в помещениях бывших заводов девочки в длинных цветастых шарфах разглядывают мальчиков в ярких брючках-дудочках, пока те разглядывают других мальчиков в еще более узких дудочках. В пивных пабах блондинки не первой свежести призывно вываливают на барную стойку обожженные солярием груди, и вот уже лоснящейся шее офисного работника становится тесно в вороте розовой рубашки. В ночных клубах, где от громкости музыки сотрясает солнечное сплетение, андрогинные феи в неоновых колготках танцуют, закрыв глаза, рядом с пластичными юношами в кроссовках ограниченной серии выпуска. Ночью на Садовом кольце через стеклянную стену видно, как одинокий человек бежит на беговой дорожке и слушает плейер. Кассир в ночном супермаркете проникновенно говорит мне, что фильм Alvin and the Chipmunks (англ. “Элвин и Бурундуки”) очень хорош и стоит посмотреть.

Я очень расслабленна. Просмотрела я свой блог и стало мне тошно от утилитарной струи. Советы, практичность. Я ведь ненавижу списки в стиле “10 инновационных способов завязать шнурки”, это такая гнусятина. И вместе с этим чувствую обязанность писать что-то “полезное”. В качестве самолетного чтива я брала с собой непридуманную историю женщины и ее метаний в поиске себя, из которой мне запомнился пассаж про рекламу в англосаксонском мире и в Италии. Все эти “Ведь ты этого достойна”, “Позволь себе больше” и т.д., говорящие неуверенному в себе потребителю, что он заслужил право на удовольствие, “можно”, не прокатывают в Италии, потому что люди и так знают, что могут радоваться жизни, как и когда им нравится и ничье разрешение им для этого не нужно. Автор пишет о том, что итальянцы, когда узнавали, что она приехала пожить к ним просто, потому что ей нравится страна и язык, говорили – “Здорово, наслаждайся”. Никто не говорил, “Но ведь это не практично, тебе негде говорить на итальянском” или “Вот эгоистичная скотина, какую роскошь себе позволяет”. Вот поэтому я люблю этих замечательных людей, и поэтому они всегда будут счастливы. Ура!

Однако как выяснилось далее, подруге вменяли, что она жила в Америке и училась в американском университете, а общается недостаточно “по-американски”. Это притом, что подруга не работает кроликом-аниматором в детском развлекательном центре или кассиром в Макдональдсе – случаи, в которых граничащая с шизофренией частота улыбки во все зубы, возможно, была бы уместной. Сидит себе человек в офисе, куда клиенты-то практически не заходят. Причем, готова спорить на деньги, сидит там не с лицом обиженного жизнью Пьеро.

Обсудили претензии к лицевой мимике, повозмущались. Через час приходит sms: “Из клумбы прямо у главного входа торчит лапа мертвого котенка. Я не шучу. Все ходят на него смотреть”. Подруга работает в огромном бизнес-центре класса “А” в центре города, в такой высоченной конструкции, щедро облепленной стеклом, с футуристической входной группой. У входа, среди тех самых клумб, всегда пасутся разные деловые Джоны и Иваны в дорогих плохо-сидящих костюмах, нервно пожевывающие сигареты и выкрикивающие что-то вроде “Продавайте все!” в свои ошеломляюще дорогие телефоны. В общем, в очень гламурном деловом центре, под завязку набитом очень важными западными компаниями, работает подруга. Как раз в компании, которая этим самым бизнес-центром управляет.

После приступа хохота я озадачилась тем, как молодая красивая девушка, которая много и сосредоточенно работает за компьютером и поэтому не каждую минуту улыбается во весь рот, может плохо повлиять на отношения с клиентами, в то время как при входе в здание тех самых клиентов встречают торчащие из цветников останки убиенных домашних животных.

=> Далее приведен вольный перевод статьи на тему принудительных улыбок на работе.

Автор Eddie Gibb, опубликовано в The Sunday Herald 12-го марта 2000 года.

Минздрав предупреждает: принудительные улыбки

на работе опасны для вашего здоровья

Это те люди, чей радостный голос вы слышите, дозвонившись в колл-центр. Но, как выяснил Eddie Gibb, сотрудники страдают от требований постоянно излучать благодушие. Как только часы показывают 9 утра, в наушнике Дэйвида раздается гудок. Это первый вызов из более 100 звонков, на которые ему предстоит ответить в течение смены. Дэйвид обрабатывает запросы, поступающие в крупнейшую финансовую компанию, расположенную в западной части Эдинбурга.

В среднем звонок длится три минуты. Между каждым звонком трехсекундный интервал. Недавно руководство сократило длину стандартного приветствия, с которого сотрудники колл-центра начинают разговор с дозвонившимися. “Секунды тырят,” говорит Дэйвид (имя изменено).

Но колл-центры урезают не только секунды. Работа на телефоне, которой занимается значительная часть населения центральной Шотландии, отбирает у сотрудников частичку их частной жизни, как видно из результатов исследований шотландских колл-центров. Помимо того, что телефонный оператор должен обладать необходимыми знаниями для компетентной обработки постоянно поступающих от клиентов запросов, от операторов – или “представителей клиентской службы”, как называют эту профессию работодатели – ждут еще и так называемого “эмоционального труда”.

Проще говоря, это означает необходимость “улыбаться по телефону” – быть с клиентом чрезвычайно любезным, даже если ситуация совсем к этому не располагает. Если вы не в духе, у вас проблемы или клиент с вами груб, придется делать вид и выдавливать из себя доброжелательность, которой вы не чувствуете, в течение многих сотен еженедельных разговоров. Специализированная система ведет статистику принятых операторами звонков, а менеджеры прослушивают разговоры операторов с клиентами методом случайной выборки. По итогам такого прослушивания, менеджер выставляет оператору оценку, исходя из тона и высоты голоса оператора при разговоре. Вот вам и эмоциональный труд – вы и представить себе не можете, насколько тяжелой бывает такая работа.

“Фактически, производственный процесс синих воротничков переносят в рабочую среду белых воротничков,” говорит доктор Джодж Каллахан из Open University, проводивший подробное исследование условий труда в типичном шотландском колл-центре. “Пугает сама идея, движущая этим процессом. Они нанимают людей, чтобы те вели себя естественно, а потом учат их играть и притворяться”.

На условиях анонимности исследователи из Open University получили доступ к рядовым сотрудникам и менеджерам, что позволило им собрать наиболее полные на тот момент данные о сущности работы в колл-центрах. Несмотря на длительные процессы подбора и обучения персонала, в итоге телефонные операторы подвержены стрессу, что ведет к быстрому cгоранию на работе и большой текучке кадров. Согласно данным опроса, проведенного местным кадровым агентством в прошлом году, 40% уволившихся сотрудников заявили, что не стали бы снова работать в колл-центре. Из телефонных операторов быстро выжимают все их эмоциональные соки, а потом заменяют новыми сотрудниками.

Термин “эмоциональный труд” был введен в обиход в 1980-х американским социологом Арли Хочшильдом в ее книге “Подчиненное сердце: Коммерциализации человеческих чувств”. Книга, впервые затронувшая подобную тематику, показывает, как компании вовсю используют эмоции своих сотрудников для достижения своих корпоративных целей – ведь то, как оказываются услуги, стало настолько же важным, как и сами услуги.

В частности, Хочшильд привела в пример экипажи, обслуживающие пассажирский салон в полетах и то, как члены этих экипажей обязаны перманентно улыбаться, протягивая четырехсотое горячее с курицей. “Иногда после длительного полета я прихожу домой абсолютно изнуренная, но не могу расслабиться,” рассказала социологу одна стюардесса. “Я хихикаю, болтаю без умолку, звоню друзьям. Как будто меня никак не отпустит это чувство искусственного подъема, на котором я продержалась весь полет”.

В то время как раз шла рекламная кампания одной американской авиакомпании, в которой утверждалось, что улыбки стюардесс “не просто нарисованы” на их лицах, словно маски. Конечно же, они нарисованы, возразила Хочшильд, просто дело в том, что некоторые люди лучше умеют притворяться. “Делать вид, что ты ‘обожаешь свою работу’ становится частью работы,” утверждает социолог.

Если включить Маркса, можно рассудить, что эмоциональный труд имеет свою определенную стоимость на рынке труда, точно так же как работа водопроводчика стоит N’ое количество денег. Водопроводчики продают свои навыки по починке текущих кранов, в то время как стюардессы продают свое умение непрерывно улыбаться в течение длительного перелета. Основная разница в их работе состоит в том, что водопроводчик может весело насвистывать себе под нос, пока чинит ваш кран, но в стоимость его услуг это не входит. “Ресурсы для эмоционального труда приходится черпать в своем внутреннем ‘я’, очень личной неотъемлемой части своей индивидуальности”, заключила Хочшильд.

Теперь вместо “стюардесса”, подставьте “телефонный оператор”. Возникает вопрос – сопоставима ли оплата труда этих ‘эмоциональных работников’ с требованием постоянно улыбаться по телефону. “Не было и дня, чтобы я не ушел с работы с раскалывающейся головой,” говорит бывший сотрудник колл-центра, уволившийся в прошлом году. “Я не мог нормально спать. Не знаю, связано ли это с работой, но я постоянно думал о том, с кем и как я говорил. Если вы можете себе представить, каково это, непрестанно разговаривать в течение восьми часов, то вы явно не контролируйте свой рабочий день”.

Говорят, что улыбка ничего не стоит, но исходя из еженедельного заработка Дэйвида размером в 180 фунтов, каждая улыбочка обходится приблизительно в 30 пенсов. Исследователи вроде Каллахана начинают изучать реальную стоимость эмоционального труда. Невооруженным глазом видно, что в работе колл-центров имеются серьезные проблемы. Прецеденты масштабных забастовок телефонных операторов по всей Великобритании уже были. Лидеры профсоюзов тогда говорили о том, что дело не в зарплатах, а в “угнетающих” условиях труда.

Основной причиной недовольства операторы называли очевидно противоречающие друг другу требования к качеству обслуживания клиентов и постоянное давление обрабатывать как можно больше звонков. Удивительно, что забастовка вообще имела место быть. В колл-центрах часто работают люди, совмещающие несколько работ и матери, только что вышедшие из декрета – категории работников, традиционно не объединяющиеся в профсоюзы. Не одни колл-центры требуют, чтобы сотрудники всячески обхаживали клиентов. Стремительное развитие рынка услуг означает, что все большее количество людей обязано притворяться и демонстрировать эмоции, которых они не испытывают, на благо компании.

Каллахан пытается заострить внимание на том, что телефонные операторы находятся меж двух огней – с одной стороны требования руководства по обработке максимального количества звонков, с другой – ожиданиями клиента относительно качества обслуживания. “Требуется все больше эмоциональных усилий, работа осуществляется во все более напряженных условиях,” говорит Каллахан.

Колл-центры от других работодателей со схожими требованиями отличает тирания недремлющей системы слежения. Система позволяет менеджерам моментально и точно измерять производительность труда телефонных операторов. В прямом смысле – не спрятаться, не скрыться. Это значит никаких сидений в социальных сетях, игрушек на компьютере, болтовни с коллегами или личных звонков. Даже элементарный поход в туалет должен быть занесен в систему, используя соответствующий кодовый номер.

“Они очень тщательно следят за этими кодами,” говорит Дэйвид. “Нету практически никакой возможности отлынивать и хотя мы все (операторы) это обсуждаем, никто еще не придумал способа обмануть систему. Некоторые люди просто параноят, что недостаточно долго сидели на телефоне и раньше возвращаются с перерыва, чтобы наверстать время”.

Психологи отмечают “возможность отлынивать” как важный фактор в удовлетворенности работой. Темп работы в колл-центрах никогда не спадает – это общепризнанный ключевой стрессовой фактор. Прибавьте сюда необходимость постоянно излучать благодушие, и получается сложный и очень специфический, едва изученный феномен психологического давления на работе. “Некоторые из тех, с кем мы говорили в рамках исследования, говорили о том, что их наняли потому, что они хорошо ладят и любят работать с людьми, но требования обрабатывать сотни и сотни звонков приводят к тому, что эти сотрудники чувствуют себя несостоявшимися. Они подавлены тем, что не смогли предоставить клиенту услугу надлежащего качества”.

Чтобы удержаться в этом круговороте, операторы вынуждены выворачивать наизнанку душу и прилагать все больше эмоциональных усилий, чтобы поддерживать требуемый уровень бурлящей услужливости. В то же время, клиент начинает понимать, что извечное “Здравствуйте, чем я могу вам помочь?” – не более, чем вымученная механическая фраза.

“Мы еще увидим отрицательную реакцию со стороны клиента,” говорит Сэнди Манн, автор книги об эмоциональном труде и сложностях, связанных с необходимости постоянно прятать свои истинные эмоции. “Клиент хочет искренней дружелюбности, вынуждая сотрудника работать еще больше”.

Манн сравнивает этот процесс с тем, как играют в кино звезды первой величины, наподобие Роберта де Ниро, который прилагает большие усилия для того, чтобы вжиться в роль своего персонажа. “Проблема с таким методом в том, что вживаясь в роль идеального сотрудника, человек теряет свое истинное ‘я’ и вне работы,” добавляет автор.

На деле же работодатели во всю поощряют подавление истинной личности сотрудника в пользу наигранной “искренней услужливости”. Дэйвид говорит, что сотрудники колл-центра должны участвовать в регулярных тематических играх, например, затейливо украшать свое рабочее место или разрисовывать лица маскарадным гримом. Нет, это не опечатка.

Все это похоже на типичную уловку современного менеджмента – попытку замаскировать корпоративный конформизм под веселье и игры. Но, как говорит Дэйвид: “Вот что странно – пока ты там, это не кажется тебе необычным или ненормальным”. Что там говорили про нарисованные улыбки?

«So let me get this straight:

Serb security forces murder some dozens of Kosovars, in response to KLA terrorism: that justifies weeks of bombing troops, infrastructure, TV stations by NATO. Eventually, Kosovo gains independence.

US-trained Georgian troops invade South Ossetia, kill at least hundreds: Russia is supposed to stay out of it. South Ossetians will probably end up refugees, applauded by the West.

Doesn’t make sense to me.»

На русском:

Один из немногих внемяемых комментариев по теме –

«Погодите, это выходит, что:

Сербские службы безопасности убивают пару десятков жителей Косово в ответ на террористическую деятельность АОК (Армии освобождения Косово – албанской террористической группировки) и это оправдывает НАТО, неделями бомбящую войска, инфраструктуру, телеканалы и т.д. В конечном итоге, Косово получает независимость.

Подготовленные американцами грузинские войска вторгаются в Южную Осетию, убивая, как минимум, сотни людей и Россия должна сидеть тихо и не вмешиваться. Население Южной Осетии, вероятно, поголовно станет беженцами и все под бурные аплодисменты Запада.

Что-то у меня в голове это не укладывается.»

Faint glimpse of reason in these comments on an article in the Times. The article’s called “On the border: Georgian troops retreat, civilians flee as Red Army advances”.

Cold War, take two. Love the objective, unbiased, gloriously free Western media.

Крупицы разума в комментариях к статье в Times. Статья называется “На границе: грузинские войска отступают, мирные граждане спасаются бегством, Красная Армия наступает”.

Здравствуй, холодная война. Западные СМИ прекрасны в своей объективности, непредвзятости и торжествующей свободе слова.

“I wonder what’s the matter with the free press all around the western world. The facts say the georgian desperado Saakashvili started this mess with killing hundreds of civilians while they were asleep. In the newspapers it reads: the Russians are about to conquer peaceful Georgia”

На русском:

“Интересно, что стряслось со свободной прессой по всему западному миру. Факты говорят о том, что грузинский головорез Саакашвили заварил всю эту кашу, убив сотни мирных жителей, пока они спали ночью. А в газетах пишут: Русские завоевывают мирную Грузию”

А также:

“In 1999, during 78 days and nights of nonstop NATO bombardment of Serbia (2,300 civilians killed) there was a total «blackout» in the Western media of pro-Serb sentiment or historical argument re Kosovo or description of Serb suffering (including from depleted uranium bombs). But in S. Ossetia…”

На русском:

“В 1999, пока НАТО безостановочно в течении 78 дней и ночей бомбило Сербию (убив 2 300 мирных жителей), у западных СМИ случилась ‘временная слепота’ с тщательной цензурой любых про-сербских настроений, исторических агрументов по Косово и описаний реальных страданий сербского народа (включая последствия бомб с обедненным ураном)*. Но в Южной Осетии…”

* Обедненный уран оказывает радиоактивное и токсическое воздействие на организм человека, вызывает рак.

UPDATE сегодня же

Times подтерли «Red Army», заменив ее на «Russian Army». Удивительно.

Times change touching Cold War Era «Red Army» headline to «Russian Army». Aahh…

Слушайте и читайте Чуркина!

Стандартное московское заведение среднего пошиба это неизменное сочетание “суши, итальянская и европейская кухня”. Ну и кальян еще в придачу, как без него. Да что там среднего, наверное, такой же ассортимент стремится предложить любое Богом забытое кафе на просторах Капотни. При этом суши – это перемазанные майонезом клейкие рисовые рулоны, итальянская кухня – переваренные макароны c опасно выглядящим размороженным морским коктейлем, а европейская кухня – шашлыки из мяса неустановленного происхождения. Да здравствует прогресс и мультикультурность! Между тем, бардак в общепите вполне отражает ситуацию в стране.

Если же вам приспичит отведать русской кухни в Москве, выбор ваш невелик. Придется довольствоваться либо классическим уличным фастфудом, в котором блины поколениями жарятся на одном и том же канцерогенном масле, либо проследовать в аналогичного качества заведение, располагающее собственным помещением, вроде “Елок-Палок”. Съедобная и достоверно русская кухня обитает в ресторанах вроде “Пушкинъ”, где вольготно поесть на двоих вам вряд ли удастся менее чем на пять тысяч рублей. Есть более экономичный вариант того же ресторатора – “Бочка”, где можно откушать вдвоем за какие-нибудь три тысячи – пожалуй, единственное место среднего ценового диапазона со съедобной русской кухней.

Заведений, где можно поесть традиционной русской еды, практически нет. Это если учитывать, что салат оливье, полуфабрикатные пельмени и мясо погребенное под горой майонеза ничего общего с русской кухней не имеют. Русская кухня же на самом деле хороша и разнообразна – преимущественно рыбная, с невероятным количеством каш и похлебок, солений и пирогов, одним словом – читайте Похлебкина. Кстати, раз уж были упомянуты пироги, не могу не сделать реверанса в сторону пирожковой “Штолле” – единственного недорогого “кафе городского формата”, которое не позорит эту традиционную составляющую русской кухни. Сюда не стыдно привести человека, не знающего ничего о нашей еде, и сказать, “Попробуй”.

В целом же, есть ощущение, что само понятие русской кухни безнадежно потерянно для основной части населения. Стандартное застолье в каких-нибудь гостях – обширный стол холодных, тяжелых салатов с неизменным майонезом, с рыбными и мясными нарезками (от одного этого сочетания уже можно получить заворот кишок) и икрой. Когда гости уже сверх меры обожрались, им приходится осилить еще и адскую и губительную для желудка смесь вроде жирного мяса с картошкой. И, конечно же, заесть весь этот коктейль россыпью конфет с тортом и растворимым кофе. Аминь.

Куда же делся суп? Эта основа семьи, традиционное первое блюдо, которого существует столько разнообразных вариантов? И традиционные русские десерты – не только пироги, но и мед с вареньем, те же пряники. Я только сейчас понимаю, что это значит для дома, когда в нем пахнет свежей выпечкой. И потом – как чувствует себя желудок после салатно-майонезной оргии, отполированной крахмалом с мясом, а как после супа, легкой закуски и горячего блюда? Что называется, почувствуйте разницу.

На мой взгляд, беспросветная задница, в которую погрузилась эта страна, во многом происходит и из-за повсеместного пренебрежения к своим корням, проявляющегося, в том числе, и в полном отсутствии интереса и любви к собственной кухне. Это же замечательная традиция, психологический якорь принадлежности, определенная гордость за свою родину – вот у нас есть веками наработанные рецепты и обычаи и нам это нравится.

Говоря о традициях и обычаях, можно отойти от вопросов традиционно русской кухни и обратить внимание на условия, в которых происходит принятие пищи.

Сколько уж писали о совместных семейных ужинах – и что это сплачивает семью, и положительно сказывается на оценках детей в школе и благотворно влияет на их психику и т.д. Тоже самое можно сказать и о завтраках и обедах. Есть же разница между давиться йогуртом, крася ресницы, пока муж спит и совместным поеданием хотя бы элементарных гренок и яиц всмятку со свежесваренным кофе. Какое утро качественней?

Конечно, в России все еще более патриархальное общество – несмотря на то, что работают и мужчина, и женщина, среднестатистический мужчина приходит домой и ложится на диван, в то время как женщина должна готовить еду. Т.е. процесс приготовление не творческий и радостный, а скорее трудовая повинность и обслуживание другого, вполне взрослого и полноценного человека. Сама женщина может не есть вообще или съесть какое-то анорексичное попурри из моркови и салатных листьев, но она все равно стоит у плиты, чтобы кормить мужчину. В большинстве случаев щедро вымазанными в майонезе высококалорийными яствами с высоким содержанием холестерина. Отсюда нелюбовь к готовке и нежелание учиться у многих женщин.

Мне кажется, поколению двадцати-тридцати летних очень повезло в том плане, что отношения между полами меняются и вышеописанная картина уходит в прошлое. Если бы десять лет назад мне сказали, что я буду интересоваться выпечкой, разбираться в приправах и придирчиво относиться к маркам оливкового масла, я бы выдохнула этому человеку в лицо облако дыма и засмеялась. Наверное, когда с детства видишь повсеместную картину одностороннего участия женщины в приготовлении еды, это воспринимается как нечто унизительное и нежелательное. Ни одна девушка не хочет жить с вегетативным увальнем, которого надо обслуживать, обстирывать и откармливать, потому что сам он не в состоянии делать эти элементарные вещи. И если такой расклад еще бывает понятен при схеме добытчик-хранительница очага, то такой же расклад при схеме оба добытчики, но она по совместительству еще и выполняет функции персонала пятизвездочного отеля – это бред. По-моему, когда оба работают, выполнение одним человеком домашних дел, включая готовку, возможно только при наличии желания и интереса, но никак не по принуждению.

Уверена, что я бы до сих пор не знала, с какой стороны подойти к плите и владела бы только навыком приготовления яичницы, если бы от меня ожидали и требовали постоянной готовки. Когда же живешь с русской реинкарнацией Джейми Оливера, то хочешь быть лучше, учиться и радовать. И хочешь есть дома, потому что там вкуснее, чем в 95% заведений города. Наверное, так происходит во всех нормальных, сбалансированных человеческих отношениях, когда все участники дарят что-то другу, а не просто потребляют заботу другого.

Еще один момент – антураж. Это же дешево и доступно. Плюс – стол, посуда, свечи. Минус – телевизор на кухне и в столовой зоне, а желательно во всей квартире. Качество взмывает ввысь. Совместная еда это же не только процесс поглощения пищи, но и общение, что равноценно, если не более важно.

Еда вообще процесс достаточно интимный. Помню мерзкие бизнес-ланчи, когда не получаешь от еды удовольствия и не чувствуешь ее вкуса, потому что ешь ее в обществе навязанных тебе обстоятельствами людей, с которыми тебе некомфортно, говоришь о делах, вместо того, что расслабиться и думаешь о том, не прилип ли укроп к небу. Или более радужный пример – нравится мальчик в раннем тинэйджерстве, это же невозможно перед ним пожирать какой-нибудь гамбургер, из которого может капнуть пресловутый майонез и вообще. Когда рядом с ним полностью расслабляешь и спокойно истребляешь какие-нибудь куриные крылья, свисая с дивана, это прямо-таки веха доверия. Это при том, что я совсем не придерживаюсь теории “принцессы не какают”.

С другой стороны – совместный ужин это классика свиданий. Паузы в разговоре разбавляются жеванием или длительным выковыриванием из панцирей морепродуктов. Прежде всего, это шанс для людей пообщаться под прикрытием другого занятия, тема для разговоров и многое другое. Вообще, сложно переоценить социальное значение совместного принятия пищи, будь то на свиданиях, празднествах, в кругу семьи или где бы то ни было еще.

По-моему, то, чем человек питается и как он это делает, это такое же продолжение сознания, как и то, в каких условиях он живет, с кем и как общается, о чем мечтает и т.д. Ну невозможно стремиться к духовному самосовершенствованию и жрать в Макдональдсе (да, именно “жрать”).

UPDATE сегодня же

Смешной пост в ЖЖ сообществе kitchen_nax:

Кое-что о современной русской кухне.
Майский Esquire опросил экспатов (иностранцев проживающих в Москве) на предмет какая еда им кажется подлинно русской.

Ну и конечно же, The Exile – «Майонезная нация«.

На видео реликтовые бабушки, эти крупицы оставшихся москвичей, которых не спасет уже и занесение в Красную книгу, пытаются провести небольшую экскурсию по своему району, в то время как лоснящиеся опричники только что не отшвыривают их от ворот охраняемых ими уродливых новоделов с ором “здесь частная собственность”. Позже такую бабушку доведут до инфаркта, сожгут живьем в квартире или при самом “благоприятном исходе” выселят в непотребные районы за пределами города, где она благополучно быстро загнется от тоски и унижения. Параллельно безродная, не обремененная интеллектом “певица” заходится восторгом от бордельной позолоты и подделки под мрамор – “богатых интерьеров” бездарного ресторана на месте памятника архитектуры. Ее швондерно-шариковый муж молча набивает щеки, тупо глядя перед собой – собирательный образ ценителей современной архитектуры.

Директор по маркетингу какой-то девелоперской компании, с трудом связывающая слова в предложения, лепечет что-то об “инженерии” “объектов”. «Один из главных отечественных девелоперов» демонстрирует конфронтационные, вороватые манеры заключенного и юлит вокруг каждого слова.

Кто эти люди? Откуда они пришли сюда? Знают ли они хоть что-нибудь об этом городе, помимо снящейся им ночами стоимости квадратного метра в его изнасилованном историческом центре? Я не понимаю, как можно нести разрушение так массово и упорно. Откуда надо происходить, каким жалким нужно быть и насколько нужно не иметь корней, совести, и любви в сердце, чтобы так методично уничтожать. Если они так ненавидят этот город, почему не едут обратно на свои малые или какие там родины? Там наверняка поле непаханое для строительства бизнес-центров и прочих архитектурных недоразумений.

Я чувствую, что живу среди оккупантов. Была у нас в доме община по защите интересов жителей. А потом ее лидера “припугнули” так, что дети иммигрировали, а лидер больше не высовывался. А дом трещит по швам и очередные бетонные мордоры растут вокруг него как грибы после дождя.

Когда в этом видео некто архитектурный критик рассказывал о своем совместном пребывании в Венеции с главой строительного комплекса города, я поняла, что надеяться, в общем-то, не на что. Последний сокрушался, что вот сюда бы Главмосстрой и Промстрой – “мы бы тут все снесли и сделали конфетку”. Это как фильм про зомби – программа заложена и пути назад нет, разум в этих людях выключен и уже никогда не прояснится. А моим детям от города моих предков уже ничего не останется.

Мне кажется, что даже самый темный, глухой и беспробудный варвар испытает восхищение, увидев ту же Венецию, Рим, хотя бы Прагу. Весь цивилизованный мир трясется над своей стариной, воспевая и сохраняя ее. Что же останется Москве – кривые турецкие здания, высмеивающие историю этого города?

Мне было очень стыдно и больно смотреть, что группу защитников памятников старины, которые выпускают книги о разрушенных зданиях и пытаются держать этот вопрос на повестке дня по мере своих сил, создали британские журналисты. Отличные ребята, невероятно хорошо говорящие по-русски, но англичане. Неужели местные уже так одурели от потреблятства, наживы, скотского существования между офисами и Ашанами, что уже ничего не важно? Или они просто все чужие, которым все равно на город, как на отель, которым они пользуются, пока занимаются своими делами? Даже к отелю больше уважения, ему хотя бы не наносят урон во время пребывания.

Почему все эти вещи не вызывают никакого резонанса? Почему перепалка двух никчемных блядей в прямом эфире муссируется неделями, а то, что Москвы скоро не останется, совсем никого не волнует?

Я ушла в свое время из недвижимости, потому что я хочу оставаться человеком с чистой совестью, а не тварью, сыпящей терминами-паразитами и способствующей безвозвратной мутации моего родного города. Я хочу спокойно спать, зная, что я не продавала свой мозг на развес, чтобы еще одну семью силой выселили из их квартиры, избив стариков и усыпив домашних животных. И никогда я не буду восхищаться канцерогенными наростами на почве этого города, всеми этими “объектами”, “развлекательными центрами” и прочим дерьмом. Это страшно, позорно и очень грустно. И влюбленные в этот город его дети, которые были вышвырнуты на помойку – это преступление. Как могло до такого дойти?

Кукловодам этой трагедии я желаю гореть в аду, как можно скорее.

В обсуждении таких подборок слышится безутешный плач Ярославны о неоправданной дороговизне московской недвижимости, который меня всегда умиляет. Хотя бы потому, что в этих подборках всегда отсутствует самый главный необходимый для сравнения параметр – общий знаменатель. “Location, location, location!” (англ. местоположение) – мантра, которую десятилетиям повторяют западные специалисты по недвижимости. Нельзя сравнивать квартиру в центре Москвы с виллой в испанском захолустье, какой неприглядной не была бы первая и какой сказочной не казалась последняя. Потому что одна находитcя в историческом центре, в столице, в мегаполисе мирового значения, представляющим собой бурлящую экономическую воронку, в которой крутятся все деньги страны, а вторая находится в лучшем случае в уездном городе N. Добро пожаловать в реальность, квартиры в столице страны логическим образом дороже предложений на периферии. И кстати, в столице у вас тысяча и одна возможность заработать, а как обеспечивать себя, переехав в провинцию?

Ровно так же очевидно, что квартира в центре города, пусть даже в самом запущенном состоянии, естественно будет дороже квартиры на его окраине, потому что это штучный товар среди ограниченного количества предложений, в сердце всей деловой, культурной и развлекательной жизни. Квартира же на окраине находится среди однотипных многоэтажных строений нулевой архитектурной и исторической ценности и является абсолютно заменяемой аналогичными имеющимися в избытке предложениями. И это всего лишь сравнение местоположения, не учитывающее нюансов социального окружения, транспортной доступности и других влияющих на качество жизни факторов. По этой же причине нельзя сравнивать квартиру в самом центре Москвы с квартирой в лондонском Бирюлево.

Согласно исследованию Knight Frank, одной из крупнейших консалтинговых компаний в области недвижимости, и Citi Private Bank, проведенному в прошлом году, Москва занимает 11-е место в списке городов с самыми высокими ценами на недвижимость. В первой тройке Лондон, Монако и Нью-Йорк. Цены на квартиры в Токио, Париже и Риме так же выше московских. То же исследование предсказывает, что через десять лет Москва вероятно сможет соперничать с Лондоном за первое место в этом списке. В то время как перечисленные города обгоняют Москву по ценам в топовых сегментах так называемой “элитной” недвижимости, разница в ценах в средних ценовых сегментах не столь велика.

Рим выше Москвы в списке городов с самой дорогой недвижимостью всего лишь на одну позицию, находясь на 10-м месте. По информации Corriere della Sera, средняя заработная плата в Италии составляет $1 655 (около 38 910 рублей). Если учитывать, что городом с самыми высокими зарплатами в Италии является Милан, общенациональные данные можно проецировать на Рим. По свежеобнародованным данным Мосгорстата, средняя заработная плата в Москве составляет 33 441 рублей ($1 422) в месяц, что вполне сопоставимо с Римом.  В свете этого причитания о том, что в европейских мегаполисах цены на недвижимость ниже, зарплаты выше, а у нас вселенский заговор, выглядят как минимум неактуально.

Я понимаю гнетущее ощущение безнадежности, которое московские цены на недвижимость вселяют в большинство людей, а так же минимальную вероятность осилить жилье такой стоимости, не прибегая к помощи родных или ипотеки. Тем не менее, эта стоимость соответствует реалиям рынка и разговоры о ее “искусственной завышенности’ и чиновниках, которые не удосужатся ее “снизить” – утопия и аутизм. Плюс ко всему, мы имеем преимущество в виде бесплатно доставшихся нам от государства приватизированных квартир, а так же платим ничтожный по сравнению с западным миром налог на недвижимость, находящуюся в собственности (и в некоторых случаях у нас несравненно более низкие расходы на ее содержание). Все так же забывают о том, что подавляющее большинство людей в мегаполисах вроде Лондона и Нью-Йорка снимают жилье, модель, которая никак не может у нас как следует прижиться и вызывает неконтролируемый негатив арендаторов по отношению к московским арендодателям, хотя сдача жилья в наем – естественный процесс, характерный для любого крупного города.

Чтобы продемонстрировать, что я имею в виду под общим знаменателем в виде местоположения – ниже приведена скромная по метражу двушка с добротным, пригодным для жизни ремонтом в центре Москвы и ее аналоги в Лондоне и Нью-Йорке.

МОСКВА

Центр, метро Чистые пруды, ул. Мясницкая

Квартира на 8-м этаже в доме, где жил Высоцкий, с хорошим ремонтом и панорамным видом, в трех минутах ходьбы от метро. Старейший район Москвы, масса памятников архитектуры, отличная инфраструктура – деловой и культурный центр. Зеленый район, где находятся знаменитые Чистые Пруды, с сохранившейся исторической застройкой.

Жилая площадь: 33 кв.м., кухня 7 кв.м.

Цена: 11 520 000 руб. или $490 004

ЛОНДОН

East Central London, район Old Street

Двухкомнатная квартира на втором этаже, с балконом.  Находится в нескольких шагах от богемного Hoxton Square и станции метро Old Street Station, вблизи центрального делового района City. В этом районе сосредоточенна масса картинных галерей (в том числе знаменитая White Cube), а так же великое множество баров и ресторанов.

Жилая площадь: около 30 кв.м., кухня 7.7 кв.м.

Цена: £250 000 или $495 776

НЬЮ-ЙОРК

Район Upper West Side, возле знаменитого парка Central Park

Светлая двухкомнатная квартира рядом с метро, напротив Центрального парка. В здании работает швейцар (не круглосуточно). Upper West Side – престижный жилой квартал Манхэттена. Здесь находятся знаменитые Бродвей и Линкольн-центр (там, где Metropolitan Opera House).

Жилая площадь: около 34 кв.м., кухня 7.4 кв.м.
Цена: $500 000

Как видно из описаний, параметры и цены этих предложений совпадают, доказывая, что цены на московском рынке недвижимости диктуются элементарными рыночными законами спроса и предложения, и просто не могут быть ниже и не будут, как и не снижаются они во всех остальных мегаполисах такого же класса. Даже ипотечный кризис, постигший США и заставивший цены на недвижимость в среднем по стране упасть до уровня 2004 года, не повлиял на стоимость недвижимости в Нью-Йорке.

Вопросы же климата, красоты городов и прелестей жизни в них – отдельный разговор.

Читайте в моей статье о сотрудничестве с фрилансерами на cnews.ru