— Да с утра проспим, пока встанем, пока дойдем — клев уйдет. С ночи пойдем — в 4 утра будем уже тупить в водную гладь водоема.
Родители, в принципе понимали, что мужчина — это случайно выживший мальчик и не пытались регулировать стихию бесполезными запретами. Из еды с собой мы брали хлеб. И тот для приманки. Сами питались всем, что можно было спереть на полях Родины.

Были передачи, когда человека с большим ножом выбрасывают в джунглях и он там начинает выживать. Что вам сказать. Если бы у нас был такой нож, мы бы до утра построили супермаркет и кинотеатр. Наши перочинные за 90 копеек таких возможностей не давали. В ту ночь, мы на костре запекли кукурузу и «раненного гуся», которого нашел Петя. Раненный гусь – это такой гусь на вольном выпасе, который мог попасть под машину и все равно был не жилец, поэтому подростки его ощипали и зажарили на костре, чтобы не пропадал. Чтобы не ждать пока судьба сведет машину и гуся, «раненный гусь» изготавливался с помощью палки, например. Надо понимать, что эта легенда нужна была только на случай, если в поле откуда-то возьмется взрослый человек и поинтересуется где дети взяли гуся. На моей практике ни разу не случалось такой проверки, но товарищи говорили, что случается и лучше подстраховаться.

В этот вечер в Ване почему-то проснулся Д’Артаньян. Ему было неинтересно ощипывать и жарить гуся. Ему хотелось скакать в ночи на коне за подвесками. Сначала он сообщил всей компании, что к гусю непременно нужны помидоры. Нам всем хотелось мяса, а не пасленовых, поэтому мы посоветовали заткнуться, потому что до огородной бригады далеко и никакой здоровый человек не попрется в такую даль за низкокалорийной клетчаткой. Ваня сообщил, что у него недалеко тут отара и он договорится про транспорт. В общем, что помидоры с него и чтобы гуся есть не начинали без него. Заодно, мол, возьмет и соль. Всем же известно, что олени любят соль.

Мы поржали, конечно, что Ваня просто убоялся расплаты за раненного гуся и поэтому сдриснул с места преступления. Тем не менее, через какое-то время, когда гусь уже был безнадежно пересушен, мы услышали топот копыт. Сразу скажу, приближающийся топот копыт в ночи – достаточно страшный звук. Особенно для подростка, который смотрел кино про махновцев и что-то читал про всадников Аппокалипсиса. Но, появление всадника у костра – очень эффектное появление. Стремительным галопом в наш лагерь ворвались два коня. Ваня и настоящий. Эта парочка привезла почти 10 помидор и соль. Вечер обрел какую-то изысканность и антураж. Мы, мясо, клетчатка, конь и Д’Артаньян. Было, правда, очень вкусно. Ваня сказал, что попросил коня у пастухов в отаре. После ужина, Д’Артаньян  в Ване не умер, а даже как-то окреп и поведал нам, что верхом пересек почти что миллион километров. Если брать по прямой – от села Казаклия до Сиднея и обратно, не менее 10 раз. И все это только за один день, которых было множество.

Городских у костра не было, поэтому было высказано разумное сомнение в словах бравого мушкетера. Мушкетер понимал, что дуэль на перочинных ножах недостойна гасконца, поэтому предложил доказать свои навыки неистового галопа. Мы быстро придумали маршрут – скачи до соснового бора, возьмешь шишку в доказательство, скачи до вон тех виноградников (возьмешь гронку Кардинала он растет только там), оттуда в сад (там на третьем ряду миндаль растет, сорвешь один) оттуда на норковую ферму (орех сорвешь, там растут) и обратно. Успеешь пока темно – орел. Не успеешь – балабол и неуважаемый человек. Ваня сообщил, что эти задания смешны для средневекового воина, вскочил на коня и умчался в ночь.

Мы договорились пойти искать искалеченного Ивана часа через два после рассвета, если он не вернется раньше. В ночи, кроме нашего гогота было еще много звуков – где-то лаяли собаки, перекличка ночных птиц, какой-то мужик заунывно звал коня. Звуки мужика приближались, но мы гуся уже съели и не боялись ничего. Мужик дошел до костра, пожал всем руки как взрослым (очень лестно, кстати) и спросил не видели ли мы беглого коня. Мы моментально смекнули, что у нас тут в компании был не Д’Артаньян, а Будулай, который почему-то забыл договориться с владельцами одной лошадинной силы. Поэтому сообщили, что ничего не видели и угостили человека последним помидором.

Мужчина предложил угостить нас брынзой, но совесть в нас тогда еще была и мы сказали, что от соленого у нас потом лица пухнут. Мужчина проклял пропавшего коня, политику партии, советскую систему образования, свою судьбу и поступил как женщина в ночь пятницы. То есть, пошел искать в ночи своего коня.

Сон улетучился и мы начали ставить ставки – убьют ли Ваню за угон коня или просто изобьют до полусмерти. Потом, мы решили, что надо отправить курьера с неприятным известием стоять на наиболее вероятном пути возвращения Вани. Чтобы его предупредить, что уже объявлен план перехват и надо бросать угнанного мустанга. Затем передумали, здраво рассудив, что у курьера шансов перехватить Ваню примерно столько же, сколько у одинокого пастуха в ночи. Ну и, потому что –  подумаешь, угнали коня покататься. Максимум, на пять поджопников преступление.

Но, как я и говорил, общемировая справедливость существует и действует очень эффективно. Ваня, пари выиграл. Он прискакал еще затемно. И стал орел и красава в глазах товарищей. Конь был уставшим, но очень злорадно ухмылялся. Потому что Ваня весь путь аллюром проделал без седла и здравого смысла. Поэтому у него на заднице образовался Ярак. На русском это бы звучало – на заднице у него лопнула кожа между ягодицами примерно от анального отверстия до копчика и чуть выше. Но Ярак – звучнее и лаконичнее. Городских не было, стеснительных тоже. Поэтому консилиум врачей осмотрел масштабы проблемы и сообщил, что недельки две передвижение Вани пешком будет незабываемым ощущением. Даже если прикладывать подорожник. Ваня считал это небольшой платой за ощущение полета в ночной степи.

Уже светало и мы начали закидывать свои удочки, стараясь не попасть в Ваню, который сказал, что будет ловить по пояс в воде. Ему так было комфортнее в определенных местах, а на рыбу ему плевать.

Рыбу нам распугал пастух, который нашел коня и привез таки нам брынзы. Потому что чужих детей не бывает, а брынза богата кальцием, необходимым для наших растущих организмов. Мужчина тоже не был городским, поэтому быстро связал возвращение коня и увеличение нашей компании на одного подростка.

— А ну-ка, рыболов, поди-ка сюда. – позвал он Ваню. – Поговорим про конный спорт.

— Не пойду. – отказался Ваня. – У меня тут прям клев сейчас и куча дел. Я с вами потом рыбой поделюсь.

— Ну иди, ну. – сказал пастух. – Не больно будет. Обещаю.

Ваня обладал достоинством и понимал, что если не выйдет – вся эта неприятная история дойдет до родителей в кратчайшие сроки. Потому что в селе все друг друга знают. А по жалобе взрослого отец мог бы устроить ремнем еще парочку яраков рядом с первым. Выбор между жопой и полной жопой был очевиден и нужно было решать ситуацию на месте.

— Я выйду. – сказал Ваня. – Только по жопе не бей.

— Ярак? – спросил пастух, который тоже был нифига не городским.

— Ага. – сказали мы хором. – Капец какой.

— А ну покажи? – сказал пастух.

— Вот еще. – сказал Ваня. – Лучше куда хочешь бей.

— Покажи сказал! – гавкнул пастух.

Ваня показал, не выходя из воды.

— Охнихассе… – оценил пастух. – Ладно. В расчете. Сиди в воде. Будешь идти – зайди в отару. Там дед Коська будет. Скажи, чтоб мазь дал. И больше чтоб не делал такого! Попросить нельзя разве?! Я б спал нормально, а не искал. Где был?

Ваня вкратце обрисовал маршрут путешествия, сократив его примерно в два раза.

— Мда…ушатал коня. — вздохнул пастух. – Пешком сегодня, наверное.

И ушел пешком, ведя за собой коня.  

Я к чему говорил о справедливости и фокусировке зрения мирозданием. Так вот. Уже лет под 40 прошло. А Ваню никто никогда не называл ни Д’Артаньяном, ни Будулаем. А вот «Ярак Ваня» — прилипло намертво. И даже про сына его если рассказывают:

— Погоди, погоди. Какой Андрей?

— Ярак.

— Ааа.

Я, к тому моменту, впрочем, тоже не успел позавтракать. Именно поэтому и сидел в кафе в ожидании нерасторопного официанта.

— Простите, мы знакомы?

— Нет, но это не имеет значения…

— Для чего, простите,  это не имеет значения? Если вы с утра ищете знакомого человека – это объяснимо. Если незнакомого – я, пожалуй, пас. Мне не очень нравятся странные люди. Особенно, до завтрака.

— Да, но мне бы хотелось, чтобы вы мне объяснили…

— То есть, по-вашему, я пришел в это кафе не для того, чтобы позавтракать, а чтобы исполнять ваши пожелания и исполнять мечты? Не то, чтобы я был против. Просто скажите – вот вы увидели незнакомого человека, подошли к нему и сказали «Я бы хотел, чтобы вы мне вскопали огород». Какой реакции вы ждете? Мне просто интересно.

— Причем тут огород? Я бы хотел, чтобы вы объяснили свою точку зрения…

— Стоп, юноша, стоп. Кто вам вообще сказал, что огород копать тяжелее, чем что-то вам объяснять? Может начнем с легких и незначительных просьб?

— Вы должны осознавать свою ответственность…

— Здравствуйте, Людмила Федоровна. Я не сразу вас узнал.

— Я никакая вам не Людмила Федоровна, я просто…

— Что значит – вы не Людмила Федоровна? Может вы какой-то другой преподаватель?

— Нет, я не преподаватель…

— Видите? Вы мне не преподаватель и  даже не Людмила Федоровна, а пытаетесь мне внушить мысли о долге и ответственности. Кто вам сказал, что вы вправе меня улучшать? Давайте оставим все как есть – вы будете с долгом и ответственностью, а я буду на миллиард ступеней ниже вас. Согласитесь, это резонно. Зачем вам конкуренты на тесной площадке лучших людей?

— Простите. – вмешался подошедший официант. – Ваш завтрак. Молодой человек будет завтракать с вами?

— Нет. Будь я высокоморальным человеком, я бы предложил ему разделить трапезу. Но я, увы, не очень морален.

— Ужасные времена. – кивнул официант. – Полнейшая деградация общества.

— Закат цивилизации. – согласился я, разрезая котлету.

— Хотите что-нибудь? – спросил официант у незнакомца. – Или вам нравится смотреть как едят незнакомые люди?

— Это не незнакомые люди. Вы только посмотрите к чему он призывает в соцсетях. – молодой человек попытался показать что-то на экране смартфона.

— Простите меня, но я в этом заведении ни на что не буду смотреть бесплатно. – пожал плечами официант и ушел к стойке.

— Это вы писали? – юноша попытался показать мне смартфон.

— Послушайте, странный человек. – я закрылся картонкой меню от смартфона. – Вы ведь совершенно не уверены, что это писал я. И теперь пытаетесь заставить меня как-то развеять ваши сомнения. Я же, со своей стороны, абсолютно четко понимаю, что есть два варианта развития событий.  Я скажу, что это написал я и тогда вы начнете требовать у меня объяснений по тексту. Или я скажу, что это написал не я и вы начнете тут требовать доказательств, что это не я. Оба этих варианта мне, безусловно, нравятся, тем, что любое мое следующее действие будет абсолютно бессмысленным.

— Почему?

— Ну, потому что смысла пояснений по тексту вы, скорее всего не поймете. Вы же пришли поругаться, а не принять мою точку зрения. Второй вариант еще более абсурден, потому что не существует доказательств того, что я что-то не делал.

— Почему вы решили, что я не уверен в том, что это писали именно вы?

— Вы не ведете прямую видеотрансляцию. Это я считаю наиболее верным признаком вашей неуверенности.

— Вы же даже не взглянули! Откуда вы знаете о чем я говорю?

— Ах, я совершенно не любопытен. Простите.

— Вам разве не интересно?

— Совершенно верно.  Мне ни капельки не интересно.

— И все таки я думаю, что это ваш текст…

— Вы меня огорчаете прямо сейчас. Вы думаете, следовательно, вы существуете. Это портит всю картинку. Согласитесь, картинка, где я завтракаю и разговариваю с воображаемым типом значительно интереснее картинки, где я пытаюсь позавтракать и какой-то странный тип мне мешает.

— Я вызвал охрану, если что. – сообщил от стойки официант.

— Я даже не знаю, сможете ли вы выпить такое громадное количество чая. – похвалил я.

— Я просто хочу чтобы вы знали… – взорвался незнакомец.

— Опять вы о своих желаниях. – перебил я. — Не надо. Мне моего набора знаний достаточно. Я окуклюсь, пожалуй, на этом уровне познания.

— Вы будете отвечать за то, что вы несете… – закричал неизвестный, пряча телефон и отходя к выходу.

— Что вы там несете?! – закричал официант.

— Господь с вами, я ничего не несу! – закричал я в ответ.

— Я не вам! – закричал официант. – Что несет этот молодой человек?

— Истину. – сказал я. – Судя по его бесцеремонности и неуважению к личным границам, он несет истину в массы. Светлую, правильную и единственно верную.

— Как это благородно. – согласился официант. – Даже жаль, что не донес. Хотите кофе?

— Теперь ваша очередь задавать глупые вопросы? – возмутился я. — Конечно хочу.

С жандармом нам всем очень повезло, потому что, если бы не появилась жандармерия у нас, Алонсо, сына Каталины, перевели бы не к нам, а в тюрьму. Алонсо очень любил поесть и выпить, а платить за это все очень не любил. Таких жандармов не очень любят в больших городах и начинают их обвинять во всех смертных грехах. В нашей деревне за еду денег отродясь ни у кого не просили. Что уж говорить о вине. Жандарм Алонсо – был идеальным решением для усиления правопорядка в нашем населенном пункте. Во-первых, теперь он мог заниматься любимым делом безо всякого риска. Во-вторых, престарелая Каталина могла каждый день видеть своего сына и перестала всем докучать своим нытьем. В третьих, во всех нас жила уверенность, что в следующую предвыборную кампанию дона Прьето, травмы ему нанесет не какой-то там избиратель, а представитель власти.

К обеду, в камере для задержанных, в жандармерии собирались лучшие люди города.

— Алонсо. Запиши мне, пожалуйста, оскорбление представителя власти. – Мауро явно кичился тем, что избил политика.

— Вы уверены, дон Мауро? – спросил Алонсо. – У вас та драка, потом еще два оскорбления. Это уже не штраф, а реальный срок. Я буду обязан доставить вас в суд.

— Черт. Нет. Давай тогда…Что там у тебя есть на предупреждение?

— Могу предложить беспорядок перед домом, нарушение тишины в ночное время…

— Во! Пиши – нарушение тишины! – обрадовался Мауро и пошел в камеру.

— Добрый день, уважаемые! – Мауро аж светился от счастья. – Понизьте температуру на кондиционере, потому что к вам пришел не мужчина, а огонь страсти!

— Хесус-Мария. – перекрестился Рауль. – А я говорил, что когда-нибудь в этой камере начнется тюремный гомосексуализм и нам придется прятаться от жары в другом месте.

— Ну какой гомосексуализм, Рауль. Я здесь, потому что всю ночь крики моей жены мешали спать соседям. – лучезарно улыбнулся Мауро во все свои восемь зубов. – И мне плевать что вы ничего не слышали. У меня есть официальный протокол от жандармерии. Алонсо! У меня же есть протокол?

— Есть, дон Мауро. Уже оформил. – отозвался Алонсо из кабинета. – Располагайтесь там, сейчас принесу еды.

— В такую жару есть?! – вздохнул кто-то в камере.

— Оооо! – протянул Мауро. – У нас в камере гость? Кто это?

— Это мой сослуживец Томас. – отозвался Энрике. – Заехал погостить на пару дней. Знакомьтесь.

— Почему он не прикован к батарее?! И он задержан по какому поводу? Алонсо?!

— Ай, прекратите, дон Мауро. Мы ж не звери тут. Задержан до выяснения личности. – отозвался Алонсо.

— За что меня к батарее приковывать? – обиделся гость. – Я тоже приличия знаю.

— Это единственная батарея в радиусе двухсот километров. – пояснил Энрике. — Я не знаю, зачем устанавливать батарею там, где не бывает ниже двадцати градусов, но правительство считает, что батарея должны быть на всякий случай. К нам из разных деревень едут посмотреть на батарею. Некоторые доплачивают чтобы их приковали на время. Так что, это честь, Томас, а не оскорбление.

— Томас, заезжайте к нам почаще и вы обрастете весомыми и внушительными нарушениями. Драка, купание в фонтане… Мэр! Где мэр? Когда у нас будет фонтан?

— Скоро будет. У нас растут поступления от штрафов в местный бюджет. – отозвался мэр. – Я даже взял на себя уже третье нарушение правил выпаса животных, чтобы штраф был выше и хватило на фонтан.

— Вы тут прекрасно устроились! – сказал Томас. – Здесь прохладно и просторно…

— Европейский союз заботится об уголовниках. – пояснил мэр. – Поэтому тут так.

— Я даже понимаю, почему вы пишете на себя протоколы о нарушениях…

— Местные сборы и не даем закрыть жандармерию. Это какие-никакие живые деньги, ремонт, возможность подзарядить мобильный за казеный счет. – опять кивнул мэр. – А у Алонсо раскрываемость и действия по поддержанию порядка.

— Я даже предполагаю, что еда…

— Согласно постановлению муниципального совета, вино является продуктом питания – Алонсо занес дюжину бутылок вина в камеру. – А жандармерия обязана кормить задержанных. Угощайтесь, господа.

Все оживились, достали стаканы, начали разливать…

— Я только не понимаю. – сказал Томас. – А женщины у вас не задерживаются жандармерией? Или у них своя камера?

— Женщины у нас – пример для всех! – поднял стакан Мауро. – Они не нарушают ничего. Ни одного привода! За них предлагаю и выпить!

Все с удовольствием выпили.

— Нет, правда. – спросил Томас у Алонсо. – Женщины разве не хотят оказаться в этой прекрасной камере?

— Чушь, Томас. Жара, сиеста. С полудня до шести вечера наши женщины не хотят ничего. – ответил Алонсо. – Вот женитесь – увидите сами!

— Мо, как ты тут?

Это традиционный бессмысленный вопрос, на который каждый вечер надо находить разные ответы. В конце концов, у нас всех не слишком много разнообразия последние тридцать лет.

— Я у нас тут, как крик свободы – не слышен, не виден, немного запоздал,  но очень важен. – Не самая лучшая из моих шуток, но я действительно устал за сегодня.

Они смеются и рассаживаются у костра. Они, по-моему, всегда смеются – когда нужно и когда лучше было бы все-таки спрятать свои зубы. С момента, когда мы выбросили все лишнее, единственное оружие, которое мы несем – это смех, сарказм и ругань. С другой стороны, нам и отбиваться не от кого, поэтому молодые бьются между собой.  Или со мной.

— Мо! Ну, что там на завтра? – это тоже традиционный вопрос, но на него нужно отвечать одинаково.

— Глупый вопрос. Идем дальше. – Отмахнулся я.

— А во сколько? – совершенно автоматически спросил один из гостей.

— Вы знаете, если у меня спросить, чем являеся этот наш ежевечерний диалог – я не смогу точно ответить, является ли он многократно отрепетированным спектаклем или же это – начало нового религиозного обряда. И, видит Бог, я не знаю какого из этих ответов я боюсь больше. —  Я вскочил на ноги и начал ходить из стороны в сторону. – Нельзя, чтобы обряды росли из традиционной глупости. Нет, я понимаю, что все обряды растут из бессмысленных традиций, но ведь можно и по-другому! Вы понимаете?

— Понимаем, Мо. Что ты вскочил? Отдыхай, – обеспокоились молодые. – Завтра еще идти. Кстати, во сколько?

— Да, что ты будешь делать. – вздохнул  я. – Как солнце встанет, так и пойдем.

— Нее. Как солнце встанет, я не смогу. У меня дела. – Они все-таки разыгрывали свой скучный спектакль.

Странное что-то происходит со мной сегодня. Обычный спектакль, разыгранный тысячу раз до этого, вдруг, начал тяготить и бесить. Я вцепился в свой кофе и попытался уйти в свои мысли.

— Знаешь, Мо, я слышал, что по ночам идти лучше. Не так жарко. – Сценарий спектакля вдруг развалился, как фигура из песка.

Я внимательно посмотрел на молодого. Черные волосы, смуглый, умные глаза без капли веселья. Откуда-то пришло понимание, что парень уже не молод. Нет, не из тех кто вышел – тех я знал всех до одного. Наверное, родился в начале пути.

— От кого ты это слышал? – я включил свою любимую личину вредного старика. – Кто этот самый умный человек из нас?

— Это мой отец. Он говорит, что ты знаешь его. Это Маш. – Молодой испытующе посмотрел на меня.

Маш… Маш.. Мошиах? Он выходил будучи почти взрослым. Шел со светом в глазах и не отвлекаясь на то, что отвлекало многих. Сколько ему уже?

-Маш? Он жив еще? – удивился я. – Как он?

— Стар, – пожал плечами молодой. – Уже не хочет идти. Просит оставить его у первого оазиса. Говорит, что многие из тех, кто вышел, остались кто где.

— Остались. Многие решили так, — кивнул я и хлебнул кофе. – Кто-то до моря. Кто-то сразу после. Кто-то решил, что воды разомкнулись навсегда и остались собирать рыбу и строить дом из кораллов.

— Что с ними стало, Мо? – спросил очень серьезно сын Маша.

— Я не знаю. Мы же ушли, — пожал плечами я. – Может манна до сих пор достается им каждый вечер.

— А может ты договорился, чтобы им не так повезло? – молодой не отводил пытливого взора. – Чтобы никто и не думал оставаться где хочет? Так ведь тоже могло случиться?

— Не могло. – покачал головой я. – Все работает не так. Как только я захочу власти – нам станет нечего есть. Я знаю это.

— Отец говорит, что было четыре дня, когда все голодали.

Чертов Маш к старости, по-моему, стал чересчур болтлив.

— Было. Я хотел, чтобы один человек ушел. Остался в красивом месте. И еда перестала падать. Он задавал много вопросов, пока  я пил кофе. Я разозлился и думал плохое. Поэтому все стало хуже.. – объяснил  я. – И ты знаешь, что я не вру. Я бы не стал так рисковать.

— Он хотел власти?

— Он достал! Почему мы идем туда, а не сюда. Почему бы нам не остаться на пару месяцев, чтобы поспели финики. Отодвинь воду еще на метр – там красивая ракушка. Почему ты главный? Может выборы? Давай вытопчем нецензурное на вековых песках. Давай украдем курицу. Поговори, пусть завтра вместо манны падают орехи. –  Воспоминания так захватили, что я почти кричал. – Каждый день. Каждый час. Каждый месяц и год. Два десятилетия!

— Он же сам умер?  — подозрительно спросилмолодой.

— Ты с ума сошел?! – заорал я в ужасе – Ты сбрендил вообще?! Вон идите все, вон! Сопляки. Новаторы. Кто бы из вас родился бы, если бы по ночам шли, а в жару спали? Я держу вас? Встали и идите!  Молитесь, думайте, идите вперед и пусть все будет по-вашему.

Я не заметил в какой момент тяжелые ладони опустились на мои плечи.

— Мо! Ты злишься, Мо! Ты гневаешься! – кричал Сус. – Успокойся. А вы все уходите немедленно. Быстро!

Молодые в этот раз уходили молча, без привычного смеха и песен.

— Сядь, Мо. — сказал Сус. – Я подогрею твой кофе.

Я сел, пытаясь спрятать трясущиеся руки. Затем в них оказалась чашка кофе и все стало становиться таким, как обычно.

— Не спрашивай, Сус. — буркнул я после пары глотков. – Я не знаю что это.

— Ты думаешь, все будет опять как в Ханаане? Опять сомнение? – черные глаза сына Навина требовали ответа.

— Нет, Сус. Нет. Тех, кто был там, уж нет.  Кроме Мошиаха. Но и ему осталось мало. Очень мало. – покачал головой я.

В тишине внезапно закричали люди и заплакали плакальщицы.

—  Все. – сказал я. – Ушел последний. Это конец пути. Завтра или послезавтра дойдем.

— Мо? — тихо спросил Сус. – Он ведь сам? Откуда ты знал?

— Сам, Сус, сам. – кивнул я. – Они не злые. Я знал за четыре дня, Сус. Солнце вставало всегда в одной стороне. Это могло значит только одно.

— Конец блужданиям. – кивнул Иисус. – Выводил уже. А можно еще вопрос?

— Конечно, Сус. Не знаю, о чем ты еще не успел спросить за эти сорок лет, но давай. – последний глоток кофе был всегда особенно вкусным.

— Как ты договорился про кофе для себя? С манной мне понятно. Но кофе?

Я засмеялся. Все-таки они все неприлично молоды и глупы.

— Я без него отказывался идти, Сус. – я посмотрел в пустую чашку. – Я без  кофе никуда бы пошел. Не настолько я вас всех люблю, чтобы без  кофе вести.

• Ты же понимаешь, Иван Николаевич, что лендинг совершенно ни к черту не годится? – втолковывал человек в салатовом костюме. – Ведь упор ты почему-то делаешь на продукт.
• Конечно, на продукт! – замахал руками второй. – Помилуйте, Михаил Александрович. Продукт же в центре любого движа.
• Ну, что за вчерашний день, Иван Николаевич? Тебе ж заказали карантин. – устало убеждал Михаил Александрович. – Человек должен сидеть дома. Это основное. А суши наши ему просто помогают. Это и есть социальная ответственность, которую тебе заказывали. А ты ломишь по учебникам пятнадцатилетней давности. Хулиганства в тебе ни на грош. Креатива никакого. Взять хотя бы шрифты…
• Простите, я тут совершенно случайно услышал ваш необыкновенно интересный спор. – обратился к ним высокий человек в дорогом сером костюме и лихо заломленном на ухо берете в цвет. – То есть, вы говорите, надо дома сидеть?
• Надо! – в один голос сказали друзья.
• Какая прелесть! – захихикал высокий человек. – И маску носить, стало быть, надо?
• Ай, Воланд, не морочьте голову! – отмахнулся Берлиоз. – Не до вас сейчас. Вирус кругом.
• Не ваших ли рук, кстати, зараза новая? – подозрительно спросил Бездомный.
• Полноте, господа. Я это — деньги, алчность, порок, честолюбие. – улыбнулся платиновыми зубами Воланд. – Консервативность во главе угла. Совокупиться с мартышкой или сожрать летучую мышь – это вы сами. Я б до такого не додумался. И как со всем, что придумываете вы, работать это должно кое-как. Или никак. Человек, видите ли, смертен…
• Человек мало того, что смертен. Он внезапно смертен. – выпалил Иван Николаевич.
• Да вы обнаглели, милейший Иван Николаевич, со мной моими же фразами спорить. – возмутился Воланд.
• Я к тому, что поберечься надо. Чтоб не случилось чего. – смутился Иван Николаевич.
• Чего чтобы не случилось? Температура, скорая, бегают врачи, на телефоне волнуются друзья и родные?
• Ну да. – кивнул Иван Николаевич. – Не приведи Господь.
• А в прошлом квартале вы боялись лететь. Авиакатастрофа, лайнер падает, все в огне, страшный удар. Так ведь? – прищурился Воланд.
• Страшно же! – перекрестился Иван Николаевич.
• Да кто ж вам сказал, что вы уйдете так ярко? – изумился Воланд. – За какие заслуги?
• Ой, а то вы знаете кто как уйдет! – закричал Берлиоз и потер шею. – Только давайте без трамваев и Аннушек.
• Конечно. – кивнул Воланд. – Трамвай и Аннушка тоже ярко. На самом деле, все будет просто. В белой пижаме, с красными слониками…
• Так стоп! – остановил Берлиоз. – Это мы уже проходили. Давайте без этих глубоких проникновений. Вещайте просто так.
• Ну, просто так просто. – потер ладоши Воланд. – Вы, Иван Николаевич, проснетесь утром с ощущением что что-то не так. Будет еще раннее утро. Часов в пять утра.
• С какой эт стати? – не поверил Бездомный.
• Потому что засыпать будете с новостями. Где-то между новостями экономики и новостями спорта. Утром вам будет делать нечего. Похмелье будет умеренным. Нет, не было праздника. Выпили с соседом по стопарику. С этим…. Как его. А да. С Валерием.
• С каким Валеркой? С соседом? Да он не доживет! Он уже сейчас каждый день на рогах. С какой стати я вдруг с ним буду общаться? – возмутился Иван Николаевич.
• А с кем еще? Соседям на запущенного пьющего старика плевать. А алкаши – народ социальный. Им выпить да поболтать. Дома никого не будет. Сын будет работать в Польше. Дочь замужем в Канаде. У них родился ребенок и ваша жена уже полгода как уехала помогать. Вы один. Денег вам присылают, но вы выпиваете и оскотинились. Моетесь редко. Курите в квартире.
• Да не буду я выпивать на пенсии! – крикнул Бездомный.
• Какая пенсия? Вы же смм-щик. – поморщился Воланд. – Сначала были проекты, потом вы ждали возможности, потом вам шестьдесят и никто вас не берет даже сторожить что-нибудь. Да вы не особо и пытались. Сидели себе на шее у жены. Скандалили, требовали денег на сигареты и выпивку. Она поэтому и уехала. Ей, как и вам, семьдесят три, но в Канаде лучше. Хотя бы потому, что там вас нет. Вы встанете. Завтракать вам будет лень. Телевизор будет показывать фигню. Потом откроется магазин. Там вам сосед Степан купит чекушку, триста грамм карпатской колбасы и бутылку пива. И вы примете. Потому что родительский день и поминание. Потом подниметесь домой. Вам станет хуже. Вы подумаете, что это похмелье накрывает и выпьете пива. Облегчения не наступит. Выпьете и водки. Голова будет болеть все сильнее. Вы…
• Я позвоню в скорую! – выпалил Иван Николаевич.
• Не позвоните. Вы уже звонили им дважды на этой неделе. Пьяным. Они приезжали, смотрели на вас и уезжали. Поэтому вы пойдете к соседу Степану за таблеткой. И поговорить. Степану будет некогда. Он даст таблетку, пошутит про алкоголь и возраст и посоветует лечь. Но вам не лежится. Голова гудит как чугунный колокол. В квартире вонь. Постель грязная. Промучившись час, вы на ватных ногах опять поползете к Степану. Тот увидит, что дело плохо, вызовет скорую. Скорая будет ехать сорок минут. Все это время Степан будет шутить про то, что ваша жена наконец вздохнет спокойно. Скорая увидит, что от вас запах и не будет делать ничего. Просто повезет в больницу. По дороге вы позвоните сыну. Он отобьет звонок и пришлет смс, что не может говорить и перезвонит потом. Вы позвоните жене. Она по голосу поймет, что вы выпили и бросит трубку. В приемном покое, Иван Николаевич, вы будете мерзнуть, но к вам не будут подходить, просто говорить «Подождите..». Потом вдруг будет легкий звон и ниоткуда хлынет запах сирени.
• Какой еще сирени? – пробормотал Иван Николаевич.
• Какой сирень?! Я не понимать! – сообщил Воланд с немецким акцентом. – Я есть профессор. Иностранец.
• Началось опять. – вздохнул Берлиоз. – Сейчас еще Коровьев с котом появятся. Тьфу. Постыдный цирк, да и только. Пойдемте, Иван Николаевич. Иван Николаевич!!! Почему вы сняли маску и перчатки?! Вы с ума сошли!
• Все с ума сошли! Все! – бубнил Бездомный топча маску и перчатки ногами. – Я ей поеду! Я им не мусор!!! Пусть лучше ярко!
  Иван Николаевич, вопреки всем инструкциям накрыл лицо руками, заплакал и быстрым шагом пошел к остановке.
• Воланд! Вечно вы людей обманываете! – закричал Берлиоз.
• Полноте, Махаил Александрович! – донеслось издалека. – Когда я вам всем врал-то?

— Давай, собирайся. Я за тобой заеду и поедем вместе.

Надо понимать, что Дмитрий настолько неохотно выходил из дома в выходные , что в энциклопедии, под словом «Недвижимость» должна была бы быть его фотография в субботу утром.

— Куда поедем? Что там небывалого происходит? Шашлыки или парад ассоциации бухгалтеров? – спросил Дмитрий. – Если что – я пропущу оба мероприятия.

— Ты новости не читаешь совсем? – удивился Александр.

— Не читаю совсем. – признался Дмитрий. – А что в новостях? Кто-то опять украл козу у мэра города и теперь все идут на демонстрацию требовать независимого расследования?

— Какая коза?! – заорал Александр. – Инопланетяне же прилетают.  

— В смысле – инопланетяне? – не понял Дмитрий. – Какие-то жители развитых стран решили навестить Кишинев?

— Да нет! Инопланетяне! Настоящие. Прилетели позавчера, говорят – привет, земляне. Сейчас спустимся, научим вас всему. Поделимся знаниями, технологиями. – протараторил Александр. – Ты там вообще чем на работе занимаешься?

— Работаю я на работе, а не по новостным сайтам шастаю.  – буркнул Дмитрий. – А на каком языке они все это сказали? В нашей стране это важно.

— На государственном! Представляешь?

— Нет, если честно. То есть, у меня было подозрение, что это какая-то мутная история, когда ты сказал, что они решили прилететь именно к нам. Ну, не могут развитые существа не понимать где садятся.  – Дмитрий отхлебнул кофе. – Но, когда ты сказал, что они на государственном обещают привести все в порядок – сомнения мои увеличились сразу. Я такое уже миллион раз слышал. Это какой-то обман.

— Ты давай там не подводи базу под свою скотскую манеру валяться в выходные. – отрезал Александр. – Ты в окно выгляни – их корабль виден невооруженным взглядом.

— Мне не виден. У меня сосед сверху себе балкончик пристроил. Я смогу увидеть инопланетян только если они на танке приедут. На большом. Выше торгового центра, который перед домом. – Дмитрий уже, в принципе, заинтересовался, но решил еще поныть. – Пусть прилетают без меня. Я в понедельник посмотрю. Не могут же они за два дня всех всему научить.

— А вдруг могут? Они ж развитые технологически и вообще. Опять же – ты пропустишь посадку и первый контакт. Чем ты планируешь заинтересовывать девушек лет через двадцать? А так бы всем рассказывал, что присутствовал.

— Да я и так могу всем рассказывать, что присутствовал. – хмыкнул Дмитрий. — Там небось толпа будет.

— Я у подъезда уже! Выходи давай. – закричал Александр.

Одно дело – отшить друзей, которые куда-то тебя зовут. И совсем другое – не выйти, когда они уже у подъезда.

— До чего ж подлая тварь. – выругался Дмитрий. – Знает меня как облупленного.

Дмитрий надолго завис у шкафа. Случай был нерядовой и одеться надо было нарядно. Он набрал Александра:

— Слуш, а как ты думаешь, какая футболка подойдет лучше – с надписью «Я вас не знаю идите нах» или с Чужим?

— Лучше всего подойдет скафандр. – гавкнул Александр. – Ты давай выходи, а то я тут уже пятый раз перепарковываюсь на чье-то место и меня вот-вот четвертуют.

— Ой, не ной там. Небось уже старушек восемь обматерил. Сейчас спущусь.

Дмитрий натянул первую попавшуюся футболку, куртку, перекрыл на всякий случай воду, газ, отключил электричество, обулся, накинул косуху, закрыл дверь на все замки и побежал вниз. Этажа с третьего слышалось Сашино раскатистое:

— Да какое твое место, баклан?! Это ж у мусоропровода, где парковаться нельзя. Сейчас человек выйдет и мы уедем.

— Это ваш друг здесь наглеет? – кинулся было к Дмитрию кто-то из соседей. – Скажите ему, что это мое место.

— Ой, иди в жопу, дурак. – ласково ответил Дмитрий и пожал соседу руку. – Поехали, Сань.

Александр оглядел Дмитрия.

— Водоканалу 50 лет. – прочитал он на футболке. – Серьезно?

— Ну да. Они ж развитые. Понимают, насколько важно наличие пресной воды. – кивнул Дмитрий. – Но, если ты против, подожди меня еще часок. Я сбегаю переоденусь.

— Не-не. – отказался Александр. — Ты прекрасен, как теплый салат с печенью. Едем. А то опоздаем и все ништяки раздадут каким-то случайным, недостойным людям.

— Трогайте, кучер. – Дмитрий сел в машину и переключил радио с новостного канала на музыкальный.

— Можем же пропустить что-то!!! – без особой, впрочем, надежды возразил Александр.

— Да. Могли бы пропустить песню Full Steam Space Machine. – кивнул Дмитрий. – Ее включают крайне редко. А где будет приземление благодетелей?

— Ну как где? – удивился Александр. – В центре города, разумеется. На площади.

— Ага. Город перекроют, парковаться негде, пробки. Они точно развитые? – спросил Дмитрий, наблюдая корабль в небе над городом.

— Они – да. Место, наверное, наши выбирали. – предположил Саня. – Вот сейчас прилетят, научат мэра и дальше будут в правильных местах приземляться. К первому прилету вменяемых где им взять?

— Это да. – согласился Дмитрий и закурил.

На площади собралась куча народа. Мэр города в своем лучшем спортивном костюме собственноручно жарил шашлыки для слабообеспеченных семей. Слабообеспеченные семьи были взволнованы событием и почти не материли мэра. Уставший оркестр играл что-то зажигательно невнятное для тех, кто успел на халявную дегустацию алкоголя.

— Чисто день города. – уважительно протянул Дмитрий. – Бесстрашный у нас все-таки народ. Вообще не боится, что развитая цивилизация решит накрыть этот праздник жизни  шквальным огнем.

— Почему ты не можешь проникнуться моментом, а? – спросил Александр. – Ведь, может быть, с завтрашнего дня все станет по-другому. Что ты будешь делать со своим вечным бурчанием, сарказмом и мизантропией?

— Ну, это я сейчас такой несовершенный. – Дмитрий с интересом наблюдал, как двое полицейских старательно отворачиваются от пьяной драки. – А прилетят инопланетяне и стану совершенно другим. Может быть даже гражданским активистом. Или, прости господи, специалистом по построению счастливой семейной жизни. Когда там уже посадка, а?

В этот момент оркестр взвыл особенно тоскливо, на сцене появился ведущий и заорал:

— Исторический момент. Только к нам. Жители и гости столицы, срыгните куда-то с площади, а то гуманоидам сесть негде.

Инопланетный корабль засверкал лампочками и сверху раздалось на чистейшем государственном:

— Давайте в сторону там. Метров на пятьдесят так все отвалите. А еще лучше на сто пятьдесят. Чтоб потом жалоб не было.

И корабль пошел вниз.

— Смотри, смотри. – зашептал Александр. – Вообще не слышно ничего. И вежливые, в общем. Фантастика!

— Сиськи. – ответил Дмитрий.

— Что сиськи? – удивился Александр.

— У них погрешность в радиусе в два раза больше, чем было объявлено в первый раз. После этого вступления я не ушел только потому, что мне интересно как у них с сиськами. – пояснил Дмитрий.

— Персоналу приготовиться к посадке. Пассажирам привести спинки кресел в вертикальное положение. – протрубили с корабля.

— По-моему, они забыли отключить матюгальник. – восхитился Дмитрий. – Ой, прости, пожалуйста. Не матюгальник а систему внешних громкоговорителей.

Корабль медленно опускался на площадь. Оркестр был духовым, поэтому не мог играть что-то торжественное. Потому что очень трудно играть на духовых инструментах с открытым от изумления ртом. Громкоговорители корабля выдали какой-то странно знакомый шум.

— Что это? Знакомое что-то…- прошептал Саня.

— Хлопают. – скорбно ответил Дмитрий. – Они хлопают при посадке.

— Ты думаешь? – удивился Александр.

— Так, а ну сели все на места до полной остановки судна! – рявкнули громкоговорители. – Сели, я сказала! Немедленно. Сели. На. Места. Быстро!!!

— Твою мать…- открыл рот Александр.

— Пошли, Сань, к машине. Пошли. Только быстро. Пока все наверх смотрят. – дернул за руку Дмитрий.

— Чего? – не понял Александр.

— Бегом, дубина! – рявкнул Дмитрий. – Ничему хорошему они нас не научат!!

Я, допустим, это сделал, чтобы посмотреть, а как это – жить в двухместном номере с балконом, а не на раскладушке в общежитии, из которого меня выгнали еще в начале 89-го, и есть пять раз в день, а не когда придется. Доктор при взгляде на меня понимал, что вот это надо кормить, а не лечить, но был на работе и был обязан что-то прописать.

Поэтому, кроме усиленного питания, прописал кислородный коктейль. Не спрашивайте меня что это, потому что какие-то технические неполадки так и не дали мне попробовать этот чудо-напиток. В качестве заместителя, мне порекомендовали выходить на балкон и там усиленно дышать. Я так и делал, потому что за курение в комнате грозились моментально выгнать из профилактория.

И массаж. О лечебном массаже, к тому времени мне было известно только из порнофильмов. Поэтому я спросил у доктора – женщина ли у нас массажист? А то я откажусь сразу лучше.Доктор подтвердил, что это женщина и зловеще захохотал. Я был молод, поэтому не придал значения этому звоночку в Царь-Колокол, а твердо решил ходить на массаж, где безумно красивая гурия будет втирать в меня ароматические масла и благовония под песню Kiss and Say Goodbуе от группы Manhattans.

В Тот Самый День я, пунцовея от собственных мыслей, вошел в кабинет физиотерапии, где, скучая, сидел величайший борец всех времен Александр Карелин в белом халате. Ну, то есть, женщина-массажист, не была толстой или там некрасивой. Она была вполне себе симпатичной и вполне себе при фигуре. Я даже думаю, ей было лет 35 всего. Просто она была неимоверно крепкой такой. И крупной. Таких Рубенс боялся рисовать, потому что было сразу понятно, что, если не понравится, убежать не получится.

— Узун? – спросила женщина.

— Нет. Простите, я ошибся дверью. – проблеял я и попытался сорваться.

— Проходите и ложитесь! – скомандовала женщина.

Я очень хорошо бегал тогда на длинные дистанции, но сильно лажал на стометровках и всем таком, где нужна была скорость. Поэтому понял, что убежать — не вариант, разделся до плавок и лег покорно, сожалея, что не умею молиться.

— Что у нас тут? – спросила женщина у моей спины. Спина 62х килограммового дрыща предательски сообщила женщине, что у нас тут все плохо и запущено.

— Вот тут, например, плохо. – спокойно сказала женщина и выстрелила мне в спину из крупнокалиберного пистолета. Ну, то есть, она наверное ткнула пальцем в какую-то подозрительную мышцу, но ощущения были как от выстрела.

— Будем работать. – сообщила женщина и наложила на меня руки.

Я в ответ хрустнул всеми костями сразу, включая кости черепа, и попросил общий наркоз.

— Потерпите, немного. Вам еще в армию, а вы тут ноете. – презрительно бросила женщина и попыталась сломать мне ребер по пять-шесть каждой рукой.

— Без боли нет лечения! – говорила она, пытаясь оторвать мне руку.

— Тетенька, я клянусь! Я не убегу! Не ломайте мне ногу! – выл я, когда мои ноги выворачивали под каким-то совершенно непривычным мне углом.

— Ну, ну. Потерпи. Что ты как девчонка.. – приговаривала женщина, проверяя не резьбой ли крепится моя бестолковая голова к несовершенному телу.

— А что у нас с этой мышцой? Ай-ай-ай. – бормотала женщина заплетая мои мышцы в роскошную косу.Я выл и извивался как мог.

— Повернитесь. – скомандовала женщина.

— Вы что? Мне той стороной еще в гробу лежать. Пусть она останется нетронутой. – взмолился я.

— Глупости какие. Давайте, давайте. Мне еще вам ключицу надо сломать, грудную клетку и мы закончим. – женщина была неумолима.

Но она была доброй. Она помогла мне подняться и застегнула на мне рубашку. Сам я не мог, потому что, после массажа, своей я чувствовал только голову. А руки, ноги и спину я чувствовал какими-то чужими. Шел я в номер по стеночке, потому что ноги жили своей жизнью и шагали вперед и во все остальных направлениях в самые неожиданные для меня моменты. Воды смог выпить только из бутылочки, потому что в руках образовался какой-то люфт и стакан проливался еще где-то по пути.

Всего-то два дня боли и все пошло на поправку. Я начал выходить из номерa без стонов и слез. И даже мог повернуться на кровати раза два за ночь.

А на третий день в дверях появилась женщина-массажист и сказала:

— Ну чего ты? Я жду, жду. У нас же второй сеанс.

— Я не мог. Я вообще хотел повеситься, но у меня не получается узел. – честно признался я.

— Глупости какие. – фыркнула женщина. – Пойдем. Уже будет не так больно.

Второй раз действительно был попроще и я хрустел костями уже даже как-то мелодично, что ли. Третий, четвертый и пятый были уже прямо совсем хороши.

Сказать, что мне стало легче и лучше – я вряд ли скажу. В 19-то лет – оно и до массажа было, в общем, неплохо. Но тот первый массаж я, наверное, никогда не забуду.

Вот и сегодня, рекламой принесло ссылку на массажный салон и меня моментально сдуло в курилку с рабочего места.

Кто его знает, может, сейчас прям откроется дверь и милый женский голос сурово спросит:

— Узун?

— Какая страна, такая и Годзилла, – сказала Светлана Николаевна из пятой квартиры. – И мужики пошли – фигня какая-то, а не мужики. Остановить никто не может это безобразие. Небось в цивилизованных странах уже давно бы это животное усыпили, стерилизовали и пристроили бы в добрые руки.
Кто-то вызвал полицию. Наряд приехал неожиданно быстро, сделал вид, что никаких древних чудищ во дворе нет, оштрафовал всех за несанкционированное собрание и на всякий случай избил алкоголика Николая из двадцать восьмой. Николай, впрочем, был привыкший к такому обращению и пообещал, что полицейский аванс быстро вернется к ним рядом нарушений общественного порядка и кучей висяков по вандализму. Полицейские погрузились обратно в автомобиль и уехали рапортовать о ложном вызове.

— Ну что, фрилансеры, копирайтеры и прочая шваль! – вступил Змей Горыныч. – Соскучились, поди, по исконно русским героям сказок? Приуныли тут без ряда бедствий и катастроф? А я – вот он. Как был, как есть, как встарь. Поелику и надысь! Ниоткуда возьмись и ННА! Тут уже весь и даже почти не озорничаю.

— Ты чего мою машинку сжег, тварь?! – понеслась на Змея Ира, специалист по продажам из одного крупного магазина подарков. – Мне за нее платить еще два года!

Змей сделал кульбит в воздухе и дыхнул пламенем навстречу Ире.

— Своооолочь! – заорала Ира. – Только, главное, вчера сделала брови. Ты хоть знаешь сколько это стоит?!

— Ну, судя по тому, что я успел увидеть – не очень много, – загоготал Змей.

— Что за жизнь, а.. – Вздохнула Ира и пошла обратно в толпу жильцов. — Клиенты хамят, соседи хамят, сказочное чудище – и тот хам трамвайный.

— Драгоценные! – обратился к жильцам Змей – Давайте не будем тратить время, а соблюдем все традиции и я полечу себе дальше творить зло, безобразие и беспредел. Вам же лучше будет. Я
ведь и покрупнее бровей чего-нибудь могу спалить. Подъезд какой-нибудь. Опять же, обратите внимание как сильны мои лапища и хвост. У вас тут до беды, фигурально выражаясь, буквально
всего-ничего осталось. Хочу сразу предупредить – травмат не помогает. Калибр покрупнее причинит мне боль, но я смогу это пережить. А вы все не сможете. Поэтому, задохлики, вариантов
у вас нет. Придется подчиниться и выдать требуемое.

— Чего выдавать-то? – выдохнули жильцы.

— Явки, адреса, бабушкины рецепты форшмака, – съязвил Змей. – Самую красивую женщину, разумеется. Сказок не читали что ли? Прилетает Змей, забирает самую красивую, все свободны на
некоторое время.

— Тю! – сплюнул пикапер Анатолий. – Делов-то. Сам себе выбери и лети. Мы тут погорюем минут семь и домой пойдем. Кто его знает, кого ты там красивой считаешь? На мой профессиональный
взгляд, тут выше троечки никто не поднимается.

— Нет, юноша, нет, – покачал головой Змей, наблюдая как женщины бьют Анатолия. – Это было бы профанацией обряда. Когда я что-то беру сам – это неподчинение местного населения законным
требованиям сильного. И ужасающее неуважение. За такое с незапамятных времен полагается тотальный геноцид вас всех. С последующим глумлением. Чтобы другим было неповадно.
Поэтому наиболее разумный вариант – все-таки дань, оброк, десятина, налоги. Добровольно выдали самую красивую и спим спокойно. И времени только у меня – вечность. Поскольку я, как
есть, — сказочный герой и бессмертен, как песни Цоя. А у вас, граждане, от силы час. Поэтому советую не медлить.

— Ну что, граждане, – ответственно вступил Федор Анатольевич, председатель ассоциации жильцов. – Проблема обозначена, необходимо ее решать. Выдадим Змею женщину, а уже потом
обсудим, посовещаемся, определим процедуру и правила во избежание подобных форс- мажоров. Предлагаю товарищу Змею выдать Надежду Федоровну из третьей квартиры. Редкой,
надо сказать, красоты женщина. Красивей и не сыщешь.

Змей испуганно икнул и посмотрел на Надежду Федоровну, вредную пенсионерку из третьей квартиры.
Надежду Федоровну красивой в последний раз называла цыганка во время гадания. Лет пятнадцать назад. Поэтому Надежда Федоровна взяла самоотвод.

— Вот тебе, гад! – показала Надежда Федоровна Федору Анатольевичу собственноручно сложенный кукиш. – Не избавишься от меня, пока во дворе порядок не наведешь. Ишь какой. Красоту нашел. Тебе с этой красотой еще судиться и судиться. Ты у меня, ворюга, про мою красоту еще в тюремной самодеятельности споешь. Прыткий какой.

Змей облегченно выдохнул, и над двором бахнул красивейший салют.

— Нет, ну правда, – сказал Саня из пятнадцатой. – Какая в этой грымзе красота-то, Федор Анатольевич? Змей-то не совсем слепой. Разбирается поди. Змей — не комиссия из мэрии, тут глаза просто так не замажешь. Придется отдавать действительно красивую женщину. Например, мою Валентину. Красивее ее в нашем дворе нет никого.

В голос ахнули все жильцы. Мужчины от отваги Александра, женщины от тяжести нанесенного им всем оскорбления.

— Это очень приятно, Александр, что вы наконец прозрели, – вступила Валентина. – Я теперь даже в некотором замешательстве. Вроде как и избавиться от меня родной муж пытается, а вроде как и корону надел. Я даже и не знаю чего во мне теперь больше образовалось – радости и цветения или желанию убить вас незамедлительно.

— Нет, нет, Валентина. Вы действительно красивее всех, – нестройным хором попытались спасти Саню мужчины двора.

— Так, так, таааак, – протянули жены этих мужчин. – Красивая, значит, Валентина Санина? Как все интересно складывается. А мы у вас, значит, так… покурить вышли рядышком с красотой ее. И бока ее вам всем нравятся, и зад необъятный.

— Не необъятный, а вполне себе и симпатичный! – обиделась Валентина. – Ты роди сперва, а потом уж про зад выступай. Мужики, вон, получше вас всех разбираются в красоте.

— Ты б сама родила сперва, а потом зад отъедала, бездетная! Мы-то как раз рожали! – возмутились рожавшие.

— Ну, так вы и выглядите отвратительно, – подлил воды Саня. – Не то, что моя Валечка. Богиня же, а не женщина. Хоть и не рожала.

— Сань, ты давай не перегибай, – попросил один из мужиков. – Мужская солидарность мужской солидарностью, но нам потом со своими еще жить как-то. Наши, конечно, и вполовину не такие
змеи, как твоя, но злить их зря тоже не стоит. В общем, у меня предложение. Мужики, давайте за Валю Санину проголосуем, а своим потом скажем, что это ради их спасения и блага. И Саню спасем, и нам отмазка есть. Если Валю Змей не заберет, Сане однозначно хана. А мы потом тут в гаражах соберемся, очередь составим. Глядишь, лет за двадцать у многих все поменяется.

— Ах, вот как?! – вспыхнула одна из женщин. – Бабы! Тьфу. То есть эти… Девочки!!! Вы только поглядите, что делается. Я предлагаю проявить женскую мудрость и проголосовать таки за… Валя, ты не могла бы отвернуться, а?! Я ж не могу тебя самой красивой назвать, когда вижу эти подбородки. Ну, так вот. Я предлагаю проголосовать за Валю. Во-первых, она нам всем нахамила. Во-вторых, достаточно и во-первых. В-третьих, вы хоть понимаете, сколько у нас появляется козырей против мужского коллектива?!

— Да! – быстро смекнули женщины. – Валя – самая красивая. Особенно когда отвернулась. Господин Змей, забирайте Валентину.

— Да я чет и не знаю уже, – рассмотрел Змей Валентину. – Деньгами, может, взять лучше….

— Давайте не отходить от традиций, чудище! – ответственно заявил Федор Анатольевич. – Вы, в общем и целом, не совсем хомо сапиенц, чтобы судить стандарты красоты нашего вида. Собрание решило, что Валентина самая красивая, значит Валентина и есть. Забирайте Валентину.

— Сговорились все, да? Лишь бы избавиться… – заплакала Валентина. – Что я вам сделала-то всем? Тебе, Саня, особенно. Двадцать лет прожили же. Я ж ночами не спала…

— Ну, что ты, Валечка, что ты…. – как по команде бросились утешать женщины. – Ну, что сделаешь, если ты действительно звезда у нас? Красивая же вся… Вся вот… Прям светишься. А Змей не сильно страшнее твоего Сани. Опять же умнее, наверняка. Богаче опять же, наверняка. Ну, что ты теряешь? Ну, не съест же он тебя…

— Ну да. Столько разве съешь? – ляпнул Саня, моментально осознал и испугался.

— Пооодлеееец! Какой подлееец! – выдохнули хором женщины. – Вот видишь, Валя, видишь?!

-Ах ты… — Валентина будто окаменела.

Она испепелила взглядом Саню и твердым шагом пошла к Змею. Змей опустился на площадку и как-то съежился. Как кот, который не знает, погладить его идут или по ушам дать. Валя осмотрела Горыныча, обернулась на Саню, как бы сравнивая, сплюнула и хрипло сказала Змею:

— Ну что, земноводный? Летим?

Еще не осела пыль, поднятая крыльями Горыныча, еще были слышны откуда-то сверху крики восторга Валентины, а менеджер среднего звена Ира уже подошла к Сане.

— Мужчина, что вы делаете сегодня вечером? – спросила Ира.

— Горюю. – Мрачно ответил Саня и отправился к рюмочной.

Двор притих. Женщины завидовали Вале, мужчины – Сане. Потому что будущее у этих двоих, вдруг, стало совершенно неясным. В отличие от будущего той же Иры.

— Ладно, балбесы. — скажу им я — может быть не самые важные, но очень полезные слова, это, дети — А хрен с ним, пусть падает. Вот, к примеру, станешь ты министром финансов… Ты погоди ржать, у нас и не таких назначают. Вот станешь ты министром финансов. Придут к тебе журналисты и станут спрашивать, что ты думаешь по поводу курса национальной валюты. А ты им — что?
— Хрен с ним, пусть падает! — рявкнут внуки.
— Молодцы. Или, например, придет к вам жена и скажет — у нас там антресоль падает. А вы?
— Хрен с ней, пусть падает.
— Правильно. Упадет, купите новый шкаф а не будете чинить эту рухлядь каждый квартал. Или, например, попросит у вас внук скейт. Все будут — ойой, он же упадет. А вы достали денег, купили, отдали и сказали…
— Хрен с ним, пусть падает.
— Именно, дети. Или, например, у вас товарищ решил срочно жениться.
— И чо? — не поймут дети
— Да хрен с ним, пусть падает в пучину обязанностей и быта. В общем, до крайности полезная фраза. Ясно, охламоны?
— Да, дедушка. — кивнут охламоны. — Еще один момент, только. А ты, дедушка, когда понял, что эти слова очень важны и полезны. Ты был министром финансов?

— Нет, дети. — скажу им я — Это когда я достал завтрак из духовки, а противень давай падать. А я без футболки даже.
Отхлебну из стакана и всхлипну еле слышно.

— Следователь, давайте вы быстро ему предъявите обвинение и попьем чаю. – как-то тревожно улыбаясь сказал Генеральный Прокурор. – Большие люди просят наказать этого хулигана.  

Следователь знал, о каких людях речь.

— Ставьте чайник, господин прокурор. – улыбнулся он и отправился на допрос.

— О. Еще следователь. – обвиняемый тепло улыбнулся следователю.

— Что вы мне улыбаетесь? – взвился Следователь. – Вам смешно? А я вам хочу сказать, что ничего смешного в вашем положении нет. У нас есть показания всех участников… Вам не отвертеться! Вы виновны.

— В чем это я виновен? – еще шире улыбнулся обвиняемый. – Вы должны предъявить мне обвинение.

— Вы сорвали государственное мероприятие! Тем самым причинили ущерб государству. Это, как минимум, хулиганство.  – достаточно уверенно начал Следователь.

— Это были государственные народные гуляния. И я их не сорвал, а украсил. Я пришел к отдыхающим гражданам с оркестром. Мне полагается грамота за активное участие в плановых культурно-массовых мероприятиях. – заржал как минимум хулиган.

— Оркестр играл что-то непотребное! – продолжил Следователь.

— Это Президентский оркестр. – покачал головой обвиняемый. – Он не может играть что-то непотребное. Мы познакомились на площади после основной части. Вам следует быть осторожнее, господин Следователь, только что вы обвинили государственную комиссию по музыке и творчеству в некомпетентности. На запись, причем. Доверие вещь зыбкая, тем более к силовикам… Нет, они все достойны доверия, но нужен постоянный контроль. Поэтому предположу, что этот разговор записывается.

— Конечно, записывается. Но вы напоили оркестр!

— Я поздравил с государственным праздником людей, состоящих на государственной службе. Вы же поймите… Вот скажите — Государственное содержание этих людей более чем достойно, не правда ли?

— Безусловно. Это уровень…

— Поэтому, я никак не мог предположить, что они увлекутся бесплатным алкоголем. Зачем пить про запас людям, которые способны сами себе купить алкоголь? Так что я не ограничивал в потреблении государственных служащих. И мы вместе с ними решили поздравить граждан с праздником.

— Хорошо, допустим! Почему вы раздали им разные ноты?

— Я не музыкант, господин следователь. Мы продолжали у меня дома. Там родилась мысль сыграть для граждан.  Оркестр сообщил, что сдал все ноты после официальной части церемонимейстеру. И что оркестр не может играть без нот. Я раздал им всем все ноты, которые обнаружились в моем доме. Но их тридцать человек, а я обычный обыватель. У меня нет тридцати копий нот каждой композиции. Я раздал те, что были.

— Шесть копий государственного гимна, три копии оды Президенту, пять копий гимна Парламента, четыре копии гимна Правительства, две — гимна Премьера и десять копий народной песенки про Дурачка с Дудкой?

— Я патриот и интересуюсь национальной культурой.  – кивнул обвиняемый. – У меня не было других нот.

— Вы не могли не осознавать, какая какофония получится!

— Почему? Я не музыкант, а обыватель. И на мой взгляд получился чудный танцевальный микс. Ну, уже ближе к площади. Когда мы выходили из дома – все звучало хуже. Но мы собрались, сыгрались, и все стало лучше. Нам очень помогли сочувствующие граждане, которые задали ритм ладошками и радостными криками. Радость переполняла всех, и мы несли ее всем гражданам на площади.

— Это несанкционированное собрание в общественных местах! – выпалил следователь.

— Это организованное шествие к официальному месту празднования, явка на которое была объявлена обязательной. Вы ведь не станете спорить с указом Правительства?

— Не стану. Но вы… Вы пели! – выпалил Следователь.

— Да? – удивился обвиняемый. – Я бы не назвал это пением. Скорее декламацией. Но это рвалась наружу радость по поводу государственного праздника. Это неподсудно, как мне кажется.

— Но вы раздали слова всем желающим! – продолжил Следователь.

— Да. Я решил, что будет неправильно, если все будут петь или декламировать разное. В этом плане я полностью солидарен с нашим Правительством.

— То есть, вы приготовили слова песни заранее?

— Конечно. Я распечатал пять сотен копий. Не всем хватило, но там еще была ссылка на слова, и граждане могли скачать это все на смартфоны.

— А вот вы и попались! – обрадовался Следователь. – Согласно закону о Песнях, нельзя исполнять композиции, которые не прошли утверждение в госкомиссии по официальным текстам.

— Я помнил об этом законе. Поэтому озаботился тем, чтобы у всех были заверенные тексты. Это не совсем песня, это заголовки новостей с государственного информационного портала, которые подходили по размеру и рифме. Они утверждаются той же комиссией. Так говорится на сайте.

— То есть, вы ничего такого не сделали? Это не вы сделали так, чтобы на площади оказалась куча пьяных людей, которые пляшут и орут заголовки официальных новостей под микс государственных гимнов и народных песен?!

— Я бы, Следователь, не стал бы столь пренебрежительно отзываться о манере празднования, утвержденной нашим мудрым правительством. И люди на площади очень тепло нас приняли  и поддержали.

— Это быдло всегда…

— Вы же не о правительстве сейчас?

— Нет, я про…

— Чудно, чудно. Про людей на государственных народных гуляниях? Вы уверены?,

— Прекратите! Я не про них, а про вас!

— Следователь, вы же умный человек. Что вы напишете в обвинительном заключении?

— Вы издевательски…. Вы планомерно выставили официальные новости… Вы смешали…. Вы не имеете права искажать государственные мелодии!

— Никто не искажал, следователь. Каждый из музыкантов играл свою партию безошибочно. Это же президентский оркестр! Что вы несете?!

— Вы заставили танцевать  политическую элиту под это безо….

— Видите? Не нужно использовать слово «безобразие» для официальных новостей и государственных гимнов. Мы никого не можем заставить танцевать. Мы же не министерство церемониальных и праздничных танцев. Мы танцевали сами.

— И смеялись!

— Да. Это праздник! Мы танцевали и смеялись.

— Вы понимаете, что элита… Наше мудрое правительство…. Что они — очень умные и культурные люди?! Что им понятно, насколько дикий микс и издевательство вы привели на площать. Но они еще очень коммуникабельны и на стороне народа. И не могут не танцевать и не смеяться там, где народ танцует и смеется?! Вы понимаете, что им пришлось пережить?! Насколько это оскорбительно для мыслящего человека?!

— Следователь…

— Заткнитесь! Вы выставили лучших людей какими-то трахнутыми клоунами!

— Следователь…

— Я сказал — молчать! Они обязаны были смеяться и радоваться под новости! Танцевать прилюдно!

— Следователь!

— Молчать! – заорал Следователь.

— Я молчу! – покачал головой обвиняемый.

— А кто это говорит тогда!

— Отдел внутреннего контроля, Следователь. Вы арестованы! – на плечо Следователя легла чья-то крепкая ладонь.

— За что?

— Закон о лояльности. Нельзя критиковать официальные мелодии и тексты. Безобразие, какофония, умным людям оскорбительно радоваться под новости… Вы в своем уме?! Пройдемте.

Щелкнули наручники. Следователя вывели из комнаты для допросов.

— Двенадцать. – улыбнулся обвиняемый. – Еще восемь следователей и принесут Грамоту.