8 октября – преставление прп. Сергия, игумена Радонежского (1392).

Феномен великого русского святого Сергия Радонежского — в полной победе над страхом и величайшей внутренней свободе. В победе над любым земным страхом и в невероятной свободе от всего, что тревожит, не дает нам быть радостными в нашей жизни.

При этом святой победитель ни в коей мере не был борцом в привычном понимании — борцом «с язвами общества» или хотя бы просто с несовершенством жизни. Больше того, он не был даже обличителем, как другие святые монахи, например, основатель Киево-Печерской лавры Феодосий. Но внутренняя свобода — результат победы над страхом, у святого была так велика, внутренняя гармония и радостное восприятие бытия были в нем настолько сильны, что это не только покоряло самых властительных современников скромного монаха, но и простиралось через толщу веков, порождая сонм последователей. Кстати, не в одной России.

Богословский журнал Orthodox Word за 1997 год опубликовал историю про то, как американский турист, серьезно увлекающийся буддизмом, любопытства ради посетил Троице-Сергиеву лавру. Став впоследствии монахом Адрианом, бывший адепт восточных практик так описывал свои ощущения:

«Впервые приложился я к мощам святого. И в этих «мертвых костях», казалось, было больше жизни, чем во всей южной Калифорнии».

На молитве с прп. Сергием. Худ. Е. Н. Ефошкин

К сожалению, биография святого — неважно, будут ли это жития, написанные его знаменитым учеником святым Епифанием Премудрым (конец XIV века), или же исследования профессора Голубинского (1909 год), — сегодня часто воспринимается скептически. Ум, привыкший переоценивать рациональную сторону жизни, спотыкается на первом же описании чуда, произошедшего со святым, когда тот был еще ребенком, и чтение с досадой отбрасывается. Нас ли, привыкших к череде все новых достижений науки и техники, мгновенно коммуницирующих с любой точкой света, удивлять историями про то, как святой Сергий, находясь в монастыре, за многие километры от Куликова поля, провидел ход битвы? Или как святой воскресил испустившего дух подростка? Реанимация-то уже давно обыденность!

Американский политик и публицист Патрик Бьюкенен называет наш век эпохой десакрализации — когда и технический прогресс, и кинематограф, с его ненасытностью к новым трюкам, обесценивают чудо как сверхъестественное явление, нарушающее законы природы. Кого сейчас поразишь рассказом о том, как из-под руки Сергия Радонежского забил чистейший родник — сюжет не раз эксплуатировался в голливудских фильмах разного пошиба, про мистические видения святого я вообще молчу. Да что там наш Сергий Радонежский! Вон Питер Джексон, режиссер «Властелина колец», умудрился хапнуть целую Армию мертвых из Библии, и ничего. И то верно: куда там ветхозаветному пророку Иезекиилю, по слову Божьему воскресившему поле мертвецов, когда есть красавец на роль Арагорна, а эффектное зрелище явно в кассу! Голливудские продюсеры — народец проворный: и Библию, и жития всех святых они давно прошнорили на предмет какого-либо еще неосвоенного киноиндустрией дива.

Вот и получается, что чудеса, выставленные на первый план жизнеописателями святых, с тем чтобы впечатлить читателя, привлечь его внимание, сегодняшнюю публику от святого только отторгают. И это несправедливо. Хотя бы потому, что для самих святых чудеса никогда не были не только самоцелью, но даже и чем-то значимым: Сергий Радонежский не просто настаивал на сокрытии фактов творимых чудес. Он запрещал очевидцам распространяться о них под страхом смерти.

Художник Сергей Кириллов. Преподобный Сергий Радонежский

Поэтому, рассказывая о святом Сергии, чудеса внешние, видимые, мы обойдем молчанием.

Что касается праведности святого, о которой также преобильно сообщается в житиях, то и тут засада: в праведность верится с еще большим трудом, чем в чудеса. Только по обратной причине. Если с чудесами вокруг явный перебор, то праведность — увы! — днем с огнем не сыщешь. А раз так, то и читать про эту неуловимую материю — зря напрягаться. В итоге выходит, что манера изложения, вдохновляющая наших прадедов, для нас становится непреодолимой — непреодолимой стеной между нашим великим предком и нами. Поэтому давайте поговорим о вещах, нам близких, о чудесах внутренних и потому глазу невидимых. О том, как святой Сергий Радонежский, смиренный монах в залатанной рясе, двух влиятельных князей мирил.

Дело было в 1385 году. По разные стороны кровавого стояния два княжества. Два князя. Два единоверца. Два соплеменника. Два ближайших соседа (может, слово «ближайший» здесь ключевое?). Два представления, как жить и каким быть государству. Один народ. Одна вера. Одна общая вражда. Князь Московский Дмитрий Донской и князь Рязанский Олег. Сейчас уже сложно докопаться до корней раздора, слишком велико нагромождение последующих кровавых разборок, да и междоусобицы тогда были делом обычным. Только к 1385 году Москва, «некогда скромная, честная кротостью, — по образному выражению Бориса Зайцева, — уже катилась в истории как снежный ком, росла, наматывая на себя соседей». Рязань не наматывалась. Рязань с Москвой еще воевала. Причем как! Используя ослабление Москвы после нашествия Тохтамыша, захватила Коломну, разграбив ее, а потом перебила москвичей под Пересвитском (сейчас Луховицкий район).

Дмитрий Донской, терпя поражения и от орды, и от соседа, решает послать в Рязань послов с выкупом за пленных и просьбой о мире. Послы возвращаются ни с чем. И тогда Дмитрий Донской обращается за помощью к тому, в ком он нашел опору перед Куликовской битвой. К смиренному и скоромному настоятелю монастыря Сергию Радонежскому. И старец идет. Причем в прямом смысле слова. Пешком. «Семидесятилетними ногами по грязям и бездорожью русской осени, верст двести!» (Б. Зайцев).

Фрагмент мозаики «Преподобный Сергий Радонежский примиряет благоверных князей Димитрия Донского и Олега Рязанского» на западном фасаде Сергиевской церкви в Троицком Рязанском монастыре

Деталь номер один: Дмитрий Донской молит Сергия Радонежского стать миротворцем с лета, но святой медлит пару месяцев — до Рождественского поста. Хоть и ясно, что летом дорога легче, зато в пост сердце открыто для покаяния, а значит, и для принятия Божьей воли.

Деталь номер два: старец из Радонежа в это посольство не берет с собой дорогих подарков, вообще ничего не берет. Всегда в одной залатанной одежде черноризца, он уже многие десятилетия свободен — от вещей и ценностей нашего мира.

Деталь номер три: отправляется святой в долгий путь, лесами и по вражеской земле абсолютно бесстрашно, и тут даже не стоит гадать, какие опасности могли подстерегать немолодого человека на таком пути. Но, видно, святой ощущает себя защищенным некой великой силой, уповает на нее, причастен к ней.

Мы не знаем точных слов, сказанных святым рязанскому князю Олегу.

Летопись сообщает: «Преподобный игумен Сергий, старец чудный, тихими и кроткими словесы… беседовал с ним (князем Олегом) о пользе душевной и о мире, и о любви. Князь же великий Олег преложи свирепство свое на кротость и утишись, и укротись, и умились вельми душою, устыде бо столь свята мужа, и взял с Великим Князем Дмитрием Иванычем вечный мир и любовь в род и род».

Кстати, информация к размышлению. Телеги к 1385 году уже были изобретены. Да и Дмитрий Донской, преклоняющийся перед смирением святого и его невероятной внутренней силой, не моргнув, предоставил бы столь важному послу самые совершенные средства передвижения. Как вы думаете, почему Сергий прошел этот путь от скромной кельи молитвенника до княжьих покоев, от вражды до мира, от разрозненных княжеств до единого государства, пешком? Небольшая подсказка: вы обратили внимание, что слова «смирение», «усмирять», «мирить» и выражение «мир в сердце» — одного корня?

Мария Городова

На анонсе: Павел Рыженко. Преподобный Сергий Радонежский

Источник

6 октября Церковь празднует зачатие Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

«И когда пришел Он в храм и учил, приступили к Нему первосвященники и старейшины народа и сказали: какой властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал такую власть?» (Мф. 21:23-27)…

Святые отцы обращают наше внимание на дар духовной рассудительности, который являет Господь в Своем ответе первосвященникам. Рассудительность – дар, мало известный сегодня, но Сам Господь учит нас ему. Он смотрит прямо в сердце Своих совопросников, и знает, что смысл их ответа – в лицемерной попытке самооправдания.

Как часто мы приходим ко Господу, исполненные самооправдания, и удивляемся, когда Он в Своей бесконечной премудрости показывает, где мы находимся…

Рассказывает протоиерей Александр Шаргунов.

Если бы первосвященники и старейшины народа со смирением принимали Его чудеса и силу, которой Он совершал их, не было бы нужды задавать этот вопрос. Хорошо всем облеченным властью спрашивать себя: «Кто дал нам такую власть?»

Христос часто свидетельствовал словом и делом, что Он пришел от Бога, но для учителей Израиля этого оказывается недостаточно.

С каким надмением они вопрошают: «Кто дал Тебе такую власть?» Разве может у Него быть какая-то власть, если Он не получил ее от них?

Их цель – уловить и погубить Его.

Если бы Он ничего не ответил, они сказали бы народу, что это – молчаливое признание восхищения не принадлежащей Ему власти. Если бы Он указал на власть Бога, они, как и раньше, потребовали бы от Него знамения с небес или обвинили бы Его в богохульстве.

Христос отвечает на вопрос первосвященников вопросом, давая им возможность самим дать ответ.

Он спрашивает их о крещении Иоанновом – откуда оно было, с небес или от человеков. Если они ответят на Его вопрос, то получат ответ и на свой.

Они могли бы сказать – вопреки своей совести, – что крещение Иоанново было от людей, и это выглядело бы убедительным, потому что «Иоанн не сотворил никакого чуда» (Ин. 10, 41). Но в таком случае, как они могут объяснить, что Христос совершил много чудес?

А если они скажут, что крещение Иоанново было с небес, то и ответ на вопрос о власти Христа будет также очевиден – ибо Иоанн свидетельствовал о Христе.

Иудеи – в явном замешательстве. «Они же рассуждали между собой». Разумеется, не о том, как найти истину, а о том, как выставить себя в выгодном свете перед людьми. Они боятся потерять доверие народа, ибо если они признают, что крещение Иоанново было от Бога, то Христос, а за Ним и весь народ, скажут: «Почему же вы не поверили ему?»

Они боятся за собственную безопасность, потому что объявить, что крещение Иоанново было от человеков, – значит вызвать на себя гнев народа, «ибо все почитают Иоанна за пророка».

У тех, о ком они говорили: «этот народ невежда в законе, проклят он» (Ин. 7, 41), оказывается, может быть большее познание Бога, чем у них, ученых богословов.

Мы говорим, народ – хранитель благочестия, и знаем из истории, какую ревность может являть верующий народ в отстаивании чистоты православия и хранении церковных святынь.

Первосвященники и старейшины уклоняются от открытого отвержения истины – не из-за страха Божия, а исключительно из-за страха перед народом. Сколь многие отступники от правды явили бы еще большее нечестие, если бы только осмелились!

«И сказали в ответ Иисусу: не знаем». И это звучит как «и знать не желаем». Они не хотели исповедать то, что они знали, и не смогли признаться в своем лукавстве. Говоря «не знаем», они лгали, потому что знали, что крещение Иоанново было от Бога.

«И Я вам не скажу, какою властью это делаю», – говорит им Христос. Для чего им было знать о природе Христовой власти, если истина и правда для них не имели значения?

Те, кто не дорожит правдой, которая им открыта, в неправедности своей отвергнут большую правду, которую они как будто ищут. Возьмите талант от закопавших его в землю. Кто не желает прозреть, тому не будет дано прозрения.

Святые отцы обращают также наше внимание на дар духовной рассудительности, который являет Господь в этом Своем ответе первосвященникам. Рассудительность – дар, мало известный сегодня, но Сам Господь учит нас ему. Он смотрит прямо в сердце Своих совопросников, и знает, что смысл их ответа – в лицемерной попытке самооправдания. Как часто мы приходим ко Господу, исполненные самооправдания, и удивляемся, когда Он в Своей бесконечной премудрости показывает, где мы находимся.

Каковы побуждения первосвященников и старцев? Они не на стороне Бога, они и не заодно с так называемым общественным мнением. Единственное, что их заботит – их собственная репутация. Что же отвечает Господь таким людям? Он спокойно являет им Свою высшую власть, в глубины которой никто не может проникнуть. «И Я не скажу вам».

Может быть, первое, о чем нам следовало бы задуматься, когда мы слышим такой ответ, – имеет ли какое-либо отношение наш вопрос к той жизни, которую предлагает нам Господь.

С какой легкостью мы иногда думаем, что Царство Божие принадлежит нам по праву!

Подобно книжникам и фарисеям, и второму сыну из притчи о званых потрудиться в Христовом винограднике (Мф. 21:30), мы говорим правильные слова, механически повторяя то, что напечатано в наших молитвословах. Но Бог ждет не ответа наших уст, но ответ нашего сердца.

Надо, чтобы слова истины и правды проникли к нам в сердце, и мы приняли от Господа дар рассудительности, веры и покаяния.

Иллюстрации Джеймса Тиссо

Источник

5 октября — день памяти Параскевы Дивеевской, Христа ради юродивой.

Сегодня, когда речь заходит о женщинах-юродивых, мы обычно вспоминаем Ксению Петербургскую или Матрону Московскую. А вот прожившая 120 лет и почитаемая всей Россией блаженная Параскева Дивеевская, больше известная как Паша Саровская, почему-то незаслуженно забыта. А ведь к ней прислушивались и преподобный Серафим Саровский, и Николай II. Именно она предрекла последнему русскому царю и скорое рождение долгожданного наследника, и гибель России и царской династии, и разгром Церкви, и море крови.

«Истинных юродивых мало»

Преподобный Серафим, благословивший ее на подвиг юродства, еще когда она вместе с мужем, о котором говорила: «Он такой же дурачок, как и я», пришла в Саров на богомолье, напоминал: «истинных блаженных и Христа ради юродивых бывает мало; большинство из них — бродящие по России, взявшие самопроизвольно на себя этот великий и тяжелый подвиг, порочные люди, руководимые врагом человечества. Но истинные блаженные узнаются по необъяснимой на словах чистоте и святости взора, проникающего в сердце человека, по образу их жизни и, в особенности, по неподражаемости речи, которая у всех одна».

А настоятель Суздальского Ефимьева монастыря архимандрит Серафим (Чичагов), автор «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», прекрасно знавший Пашу Саровскую, вспоминал: «От доброго взгляда ее каждый человек приходит в невыразимый восторг. Детские, добрые, светлые, глубокие и ясные глаза ее поражают настолько, что исчезает всякое сомнение в ее чистоте, праведности и высоком подвиге. Они свидетельствуют, что все странности ее — иносказательный разговор, строгие выговоры и выходки — лишь наружная оболочка, преднамеренно скрывающая величайшее смирение, кротость, любовь и сострадание. Облекаясь иногда в сарафаны, она, как превратившаяся в незлобивое дитя, любит яркие красные цвета и иногда одевает на себя несколько сарафанов сразу, как, например, когда встречает почетных гостей или в предзнаменование радости и веселия для входящего к ней лица».

Блаженная Параскева у крыльца своей келии

Почти 30 лет в пещере

А начиналась жизнь Ирины, дочери крепостных крестьян помещиков Булыгиных из села Никольского Спасского уезда Тамбовской губернии, вполне банально для конца XVIII — начала XIX века. Семнадцати лет господа выдали ее замуж, прожила она с мужем 15 лет, потом продали их господам Шмидтам. А через 5 лет Ирина овдовела. Детей у нее не было, второй раз замуж идти она наотрез отказалась, и господа оставили ее при себе экономкой.

А потом у них пропало два холста. Господа учинили настоящее следствие: приехал становой с солдатами, допрашивали экономку с пристрастием — аж уши порвали. Потом холсты нашли… А Ирина от своих «нехристей»-хозяев сбежала. Те подали в розыск и через полтора года нашли беглую в Киеве, куда она добралась Христовым именем на богомолье. Посадили ее в острог, потом этапом вернули господам. Но она опять сбежала. А когда ее вернули второй раз, она уже приняла тайный постриг с именем Параскева и получила благословение на подвиг юродства у киевских старцев.

Блаженная Паша Саровская (в центре) на крыльце с архимандритом Серафимом (Чичаговым) и келейницей монахиней Серафимой

Конечно, в дворовые она больше не годилась, и господа выгнали ее в чем была на улицу. Пять лет бродила она по селу, служа всеобщим посмешищем, а потом пропала — укрылась в Саровском лесу, вырыла себе пещерку и прожила там… почти 30 лет. Ходила иногда в Саров, в Дивеево, окрестные крестьяне и паломники приходили к ней в лес, просили молитв, давали милостыню.

Кончилось все трагично: польстившись на мифическое богатство отшельницы, на нее напали грабители и избили до полусмерти. Нашли блаженную Пашу всю в крови, она целый год болела и полностью так никогда и не оправилась. Осенью 1884 года она пришла в Дивеевский монастырь и осталась там до конца своих дней — на 31 год.

Императорская фамилия в Саровском монастыре

Блаженная предрекала гибель Романовых

В конце XIX века имя Прасковьи Ивановны было известно не только в народе, но и в придворных кругах. Многие высокопоставленные лица, посещая Дивеевский монастырь, считали своим долгом побывать у блаженной. Сохранилось много свидетельств ее прозорливости.

В 1903 году во время прославления преподобного Серафима Пашу Саровскую посетила царская семья. И блаженная предрекла им и скорое рождение наследника, и гибель России и династии.

Царь после этого не раз посылал к ней за советом. А незадолго до своей кончины блаженная часто молилась перед его портретом, предвидя его скорую мученическую смерть.

Умирала блаженная схимонахиня Параскева тяжело и долго и скончалась 5 октября (по новому стилю) 1915 года. Ей было 120 лет. Похоронили ее у алтаря Троицкого собора Серафимо-Дивеевского монастыря. А в 2004 году на торжествах, посвященных 250-летию со дня рождения преподобного Серафима Саровского, состоялось ее прославление в лике святых.

Марина Борисова

ФОМА

5 октября — память пророка Ионы (VIII до Р.Х.). Пророчества Ионы и книга с его именем очень странно смотрятся среди прочих пророческих книг — в них всё наоборот. Он говорит, вслед за пророком Наумом, о погибели Ниневии, но его пророчество очень не походит на первое. Рассказывает Андрей Десницкий.

Начать можно с имени пророка — оно означает «голубь», и эта птица имела особое значение еще в библейские времена (голубь с масличной веточкой в клюве, которого сегодня принято изображать как символ мира, вернулся к Ною после окончания потопа и так показал, что вода покидает сушу). Но весть, которую Иона должен был принести Ниневии, была вовсе не мирной. 

Иона слышит призыв Господа отправиться в Ниневию и объявить ей, что чаша Господнего терпения переполнена. Чтобы понять чувства Ионы, представим себе, что году этак в 1943-м с подобной миссией кого-нибудь отправляют в Берлин… И поэтому нет ничего удивительного, что Иона бежит от полученного задания в противоположную Ниневии сторону, на Запад, через Средиземное море в неведомый город Таршиш (скорее всего, это была финикийская колония где-то на Иберийском полуострове, самая окраина тогдашнего мира).

Но Господь насылает бурю, кораблю грозит скорая гибель… Все моряки молятся своим языческим богам и только Иона крепко спит в трюме. Не слишком-то правдоподобная версия: как уснешь в жестокий шторм, когда корабль вот-вот развалится? Может быть, это не столько физический сон, сколько духовное оцепенение: он прячется от Бога небесного, отправляется в другую страну, спускается в трюм корабля, проваливается в забытье, только бы не исполнять Его волю. Но Иону будит капитан корабля: все молятся своим богам, помолись и ты.

Молитва не помогает, буря все усиливается. Тогда моряки кидают жребий, чтобы понять, кто стал причиной бедствия. Жребий падает на Иону, он просит, чтобы его бросили в море, но они все-таки пытаются выгрести к берегу, не желая лишать жизни ни в чем перед ними не виновного человека. Но все напрасно, корабль вот-вот разобьется, и тогда они решаются исполнить просьбу Ионы. Книга здесь явно противопоставляет богобоязненность этих иноземных моряков-язычников и категорическое нежелание пророка исполнять свое предназначение.

Он оказывается в море, его глотает огромная рыба, и в ее чреве Иона проводит три дня и три ночи. Звучит этот эпизод совершенно невероятно, и многие считают, что он лишает книгу всяческого правдоподобия, но не будем пока что торопиться с выводами. Лучше вспомним, что и в Евангелии Христос говорил о «знамении Ионы пророка»: как Ионе в морскую пучину, ему предстояло спуститься в преисподнюю и на третий день подняться из нее живым и невредимым.

Только ли сроки совпадают здесь? Едва ли, особенно если учесть, что «три дня и три ночи» и «на третий день» не совсем одно и то же. Евангельское Воскресение напоминает нам и о молитве Ионы, которая тоже приведена в этой книге: это слова человека, который погиб, уничтожен и не имеет никакой надежды — но все же Господь выводит его на свет:

«Ты вверг меня в глубину, в сердце вод, в сплетенье потоков; все волны Твои и валы прошли надо мной. Сказал я, что изгнан теперь с глаз Твоих прочь, но только бы снова взглянуть на храм Твоей Святой! К ноздрям подступила вода, и бездна вокруг меня, повит травою мой лоб, я сошел к основаниям гор, навеки сомкнула земля свои врата надо мной. Но Ты выводишь меня из могилы, Господи, Боже мой!»

Так оно и вышло: Иона был выброшен на сушу и отправился проповедовать в Ниневию. И тут произошло чудо еще более удивительное, чем с рыбой:

Ниневитяне, от мала до велика, поверили Богу, объявили пост и надели рубища… По всей Ниневии объявляли указ царя и его придворных, гласивший: “Пусть не вкушает ничего ни один человек и ни одно животное, ни корова, ни овца. Пусть никто ничего не ест и даже не пьет воды. Пусть люди и животные покроются рубищем, пусть изо всех сил взывают к Богу. И пусть каждый сойдет с пути зла, откажется от насилия, которое творил прежде. Может быть, переменится Бог и пожалеет нас, отвратит от нас дыхание Своего гнева, и мы не погибнем”. Бог увидел все, что они в самом деле сошли с пути зла, сжалился и не стал причинять им того несчастья, которое обещал причинить.

Казалось бы, полный триумф? Но только не для Ионы! Ведь теперь получалось, что пророчество его не сбылось! Да, Господь простил ниневитян, но сам Иона совершенно не собирался этого делать. Он сидел неподалеку от города и ждал его гибели, а к Господу на сей раз он обратил такие слова: «Потому-то я и бросился сначала бежать в Таршиш, ведь я знал: Ты Бог благой и добрый; Твой гнев медлит, а милость Твоя велика, и зла Ты людям не желаешь. А теперь молю: возьми мою жизнь, потому что смерть мне милее жизни». Милосердие Божье — повод для самого горького отчаяния, если оно направлено на людей, которые, по мнению праведника, этого совсем не заслуживают. Казалось бы, уж кто бы говорил…

И тут Господь преподал Ионе очень важный урок. Погода стояла жаркая, ждал он гибели города долго — и Господь в одну ночь произрастил некое растение, под тенью которого Иона укрылся от палящего солнца. А на следующую ночь растение погибло, и Иона, истомившись от зноя, снова стал просить себе смерти. И Господь ответил ему:

«Ты жалеешь деревце, над которым не трудился и которого не растил, в одну ночь оно возникло и в одну ночь пропало. Так Я ли не пожалею Ниневию, город великий, в котором больше ста двадцати тысяч человек не отличают правой руки от левой, да и скота немало?»

Нет границ для милосердия Божьего, нет ничего невозможного для покаяния человека — задолго до Евангелия рассказала нам эта книга. И есть в ней еще одна важная деталь — это упоминание домашних животных. Они разделяют судьбу людей, которые их приручили, их постигают такие же несчастья и беды… но значит, и Господь тоже милует их, не желая погибели ни малейшему из сотворенных Им существ.

Немало споров возникает вокруг буквальной точности книги пророка Ионы. В ней есть немало чудес, которые кажутся невероятными: человек провел трое суток во чреве огромной рыбы и остался жив, а большое дерево, способное дать тень, выросло в одну ночь и на следующую ночь погибло. Разве такое бывает? Наверное, перед нами сказка, — говорят одни. Нет, отвечают им другие, это чудеса, а для чудес нет ничего невозможного. На то оно и чудо, чтобы нарушать законы природы.

Но главная проблема с этой книгой вовсе не в чудесах. Ниневия, столица ассирийской империи, никогда не каялась в совершенных злодеяниях и в результате погибла, как и описывал пророк Наум. Перед нами — своего рода альтернативная история (популярный ныне жанр), а говоря библейским языком — притча. А что было бы, если бы израильские пророки пришли в Ниневию и проповедовали бы там покаяние? А как бы они сами отнеслись к результату своей проповеди, если бы она «подействовала»?

И тогда получается, что это не история одного единственного человека, но своего рода размышление об исторических судьбах всего израильского народа, которому была открыта истина о Едином Боге. Он привык воспринимать Бога как свою защиту и был в этом прав — но этого мало. Израильтяне должны были донести весть о Боге до других народов и племен, даже если им и казалось, что те этого недостойны. Рассказывая о «неправильном» пророке, который все делал наоборот, эта книга указывает на те же идеи, что и другие пророческие книги, но делает это в яркой форме, в виде притчи.

А как же относиться к тому, что на нее ссылается Христос? Он тоже любил рассказывать притчи о сеятелях, виноградарях или рыбаках, о сорняках, монетах или зернах. Это были не истории о конкретных людях и предметах, но вечные истины, облеченные в форму притчи. Чтобы понимать Писание верно, не обязательно всегда понимать его строго буквально.

ФОМА

«Простите и прощены будете», учит нас притча о царе и должнике, которую мы слышим за сегодняшним Евангельским чтением. Но для многих это становится непреодолимым препятствием. Как простить, если душа горит и болит? Что делать с непреходящим чувством обиды, от которого при всем желании избавиться не удается?

Слово на воскресное Евангелие протоиерея Константина Кобелева, настоятеля храма Покрова Божией Матери в Бутырской тюрьме в неделю восемнадцатую по Пятидесятнице..Мф., 77 зач., XVIII, 23-35.

Наставление Господа о прощении согрешившего и покаявшегося брата вызвало вопрос Петра, сколько раз прощать брату. Вопрос этот объясняется тем, что, по учению иудейских книжников, прощать можно только три раза. Желая превзойти ветхозаветную праведность и думая показаться великодушным, Петр спрашивает, достаточно ли будет прощать до семи раз. На это Христос ответил, что прощать нужно до семижды семидесяти раз, то есть прощать нужно всегда, неограниченное число раз. В пояснение этой необходимости всегдашнего, беспредельного всепрощения Господь рассказал затем притчу о милостивом царе и немилосердном должнике

Современный человек, читая притчу о царе и должнике, легшую в основу сегодняшнего Евангельского чтения, вряд ли представляет себе, о долге какого масштаба идет речь. «Приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч талантов…» В пересчете на наши деньги это порядка четырехсот миллиардов рублей. Только вдумайтесь в эту огромную цифру! Примерно так же она звучала и для слушателей Христа, внимающих притче.

Должник же, судя по всему, не сразу понимает, о какой чудовищной сумме идет речь. И царь не сразу прощает ему долг, а сначала приказал продать его, и жену его, и детей, и все, что он имел, и заплатить. Только это заставляет должника прочувствовать ужас и безвыходность своего положения, осознать, насколько он виноват перед царем. До этого момента он, закоснев в своем грехе, стоит перед государем, даже не думая ничего просить, но услышав такой страшный приказ – падает на колени, признавая свое бессилие, и умоляет о милости. На то и направлен с виду бесчеловечный приказ царя – чтобы раскрыть человеку глаза, ярко показать ему, до какой степени все безнадежно… если не царская милость.

Второй же долг, о котором идет речь в этой притче, долг товарища прощенному рабу, составляет сто динариев. Один динарий – это приблизительная дневная плата чернорабочего того времени. Если сравнивать долги между собой, то разница получится приблизительно в десять миллионов раз.

Такая чудовищная разница приведена для наглядности: вот так мы грешны перед Царем-Богом, и вот так – друг перед другом. Конечно, в притче от прощенного должника ожидалось, что и он простит того, кто должен ему. Поступит так же, как поступили с ним. Но прощенный должник поступает даже хуже, чем мог: он не просто требует долг с товарища, но требует немедленно, хотя тот его умоляет – мол, потерпи на мне, я все тебе отдам. А бывший должник, кому только что простили десять тысяч талантов, безжалостно сажает человека в тюрьму из-за ста динариев. Хоть бы сказал, мол, ну ладно, подожду еще неделю…

И у любого человека, читающего этот текст, невольно возникает мысль: ну я-то так не сделаю. Если мне простили такой огромный, невероятный долг – неужели я не прощу какие-то копейки тому, кто должен мне?

В тексте все легко и очевидно. Но в жизни не все так просто. Мы приходим в церковь на исповедь и получаем прощение всех своих грехов – нам списывают наш огромный долг.

А сами мы порой оказываемся не в состоянии простить ближнему то, в чем он провинился перед нами. Трудно встретить людей, которые не обижаются на других. И порой получается, что не то, что сто динариев – мы и одного динария не можем простить.

Но выше по тексту Евангелия Иисус, беседуя с учениками о прощении, говорит апостолу Петру, что прощать согрешившему перед тобой нужно «до семижды семидесяти раз». Получается, что прощать мы должны постоянно и бесконечно. Господь не может требовать невозможного, поэтому надо разобраться, какой смысл вкладывается в христианское прощение. Чтобы не требовать от себя невозможного, но и не потакать своим обидам.

В первую очередь надо отметить, что прощать надо человека – а не грех. Речь не идет о попущении злу. Следует быть снисходительным к согрешившему, но ни в коем случае не смиряться с самим грехом. Существует замечательная формула: люби грешника и ненавидь грех. Сам грех не нуждается в оправдании, это даже опасно: если мы перестанем осуждать грех, то и сами можем в него впасть, ибо не будем видеть в нем ничего плохого, противного и страшно.

Простить – не значит безвольно позволять человеку и дальше совершать неприглядные поступки. Прощение не имеет ничего общего с подобным попустительством. Более того, в случае, если человек упорствует в своем грехе, с ним следует разорвать общение. 

Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего; если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь.(Мф.18:15-17)

Заметим, что Христос вовсе не настаивает, чтобы мы продолжали отношения с без конца обижающим нас человеком. Не надо держать внутри себя зла и обиды против него – да, но тянуть лямку дружбы или иных близких отношений необязательно и даже вредно. Например, если муж без конца изменяет жене, то ей, внутренне простив изменника, позволяется оставить такого мужа, чтобы сохранить самое себя от разрушения. Нельзя попустительствовать греху еще и потому, что он все усугубляется и усугубляется, и привести это может к настоящей трагедии. Например, если жена без конца будет прощать мужу рукоприкладство и оставаться с ним, а он не станет менять свое поведение, то кончиться это может тем, что муж окажется в тюрьме, а жена – в могиле…

Поэтому нет необходимости натужно «дружить» с тем, кто нас без конца обижает. Прости – и отойди. Но как ощутить это внутреннее прощение? Надо мысленно предать обидчика в руки Божьи. Что такое наша обида, наша месть перед тем наказанием, которое может устроить Господь?

Но речь ни в коем случае не идет о злорадном ожидании человеческих мук. Ни в коем случае. Даже чувствуя, как все внутри кипит и болит, даже будучи не в состоянии лично простить, мы должны просить обидчику Божьего прощения. Это самое лучшее, самое высшее на пути прощения – когда мы искренне хотим, чтобы Господь был милосерд к обидевшему нас.

Наказание Господне – это не столько кара за грех, сколько вразумление человека, недаром само слово «наказание» происходит от слова «наказ». Видя, что мы сами бессильны вразумить грешника, мы вполне можем просить Божьего вразумления для него (не боли и не муки просто в отместку!), а уж Господь управит Сам, как лучше, полезнее и доходчивее для человека.

Можно привести и такое сравнение: поступать с обидчиком нужно любя, но жестко. Так, как мы поступаем с провинившимися детьми. Мы не перестаем их любить, но для их же блага наказываем их, чтобы они уяснили: так поступать нельзя. Дети, бывает, доводят своим поведением до вспышки гнева, но ни в коем случае нельзя ребенка наказывать, будучи в этой вспышке.

Раньше существовала такая замечательная воспитательная мера, как поставить ребенка в угол. Очень полезно для всех: провинившийся стоит и думает о своем нехорошем поведении, а родители тем временем успокаиваются и приходят в себя. Вот это временное разделение – очень полезно для обеих сторон. Родитель, придя в себя, не перегнет палку, не накричит, не ударит дитя. А ребенок очень хорошо чувствует разницу, когда ему сгоряча что-то наговорят – это он может пропустить мимо ушей, подумаешь, мама вспылила и забыла, — и когда ему скажут что-то спокойным тоном. Это он запомнит и прочувствует гораздо лучше.

Взрослого человека мы не можем поставить в угол. Но можем отстранить его от себя, чтобы пережить боль обиды, успокоиться – это и есть первая ступенька к прощению. Удалить от себя раздражающий и мучительный фактор, настоящую занозу.

На приходе бывают ситуации, когда кто-то из прохожан не ладит друг с другом, хотя оба – замечательные люди, но вот есть какое-то непонимание, недопонимание… Ну что поделать, не всегда получается во всеми быть в друзьях. Это было бы идеально, но люди не всегда дотягивают до идеала. Священники в таком случае советуют: не клеятся взаимоотношения – попросите друг у друга прощения ну и держитесь друг от друга подальше. И неважно, кто прав, кто виноват.

Чем навязываться друг другу и искушаться – лучше заранее убежать от греха.

Хотя, конечно, наши счеты между собой выглядят на фоне нашего долга перед Богом, как споры в детском саду. Говоря языком сегодняшней притчи, мы все должны царю огромные суммы, сотни миллиардов рублей. А между собой ругаемся и ссоримся: ты мне пять рублей должен, а я тебе всего три. Не прощу!

Откровенно говоря, я думаю, что по-настоящему мы прощать не умеем. По словам святителя Игнатия Брянчанинова, все мы в прелести. Всерьез, искренне простить, дотянуться в этом смысле до идеала, не получается. Надо признать в себе это и перестать мучить и насиловать свою душу, требуя от нее непосильного. И не надо выискивать всюду своих старых недругов, чтобы «испытать» себя – мол, простил я или нет. Во-первых, это может воспламенить старую обиду. А во вторых, это может привести еще к худшему греху: к гордости. Мол, вот я такой хороший и замечательный, прощаю всех своих обидчиков. Чтобы уберечь нас от этого, Господь может и не дать нам этого сладкого чувства прощения. Но следует сделать тот максимум, на который мы способны: не желать зла, искренне пожелать нашему недругу Божьего прощения. Достаточно сказать – вслух или мысленно – «Бог простит».

Конечно, в идеале к обидевшему нас надо испытывать любовь. Но здесь можно привести такое сравнение: представьте, что вы мчитесь в машине по прямой гладкой дороге. И вдруг решаете резко поехать назад. Если вы просто на полном ходу переключитесь на заднюю передачу – то не только не поедете назад, вы машину угробите. Сначала надо затормозить, остановиться, и только потом трогаться задним ходом в обратном направлении. Вот этот тормозной путь и остановка – и есть этапы от гнева и ненависти к прощению и обретению любви. Нам обязательно нужно успокоиться и даже пройти некий этап равнодушия, спокойствия по отношению к обидчику.

Вернемся к притче, которая так неоптимистично заканчивается для немилосердного экс-должника. Его все-таки отдали истязателям «пока не отдаст всего долга». Значит ли это, что он будет мучиться вечно – ведь покрыть свой огромный долг он не может? Здесь мы можем задуматься о милосердии царя-Господа. Может быть, Господь, видя в будущем его раскаяние, вновь сжалится и простит ему. Ведь дверь покаяния не закрыта ни для кого: даже Иуда, если бы пошел не вешаться, а просить прощения, был бы прощен. Если бы он хоть на гроб Христов пришел с покаянием, то Господь простил бы его.

Может быть, и этого немилосердного должника дожидается Божье прощение – но уже не сразу, а через вразумление.

Подготовила Дарья СИВАШЕНКОВА

Источник

29 сентября Церковь чтит память священномученика Григория Раевского, одого из многих русских священников, оболганных лжесвидетелями и осужденных по 58 «политической» статье. 29 сентября 1937 года он был расстрелян в тюрьме г. Твери.

Священномученик Григорий родился 28 сентября 1888 года в селе Завидове Тверской губернии в семье диакона Григория Раевского. Вскоре после окончания Московской Духовной семинарии Григорий Григорьевич женился на Лидии Васильевне Беляевой, дочери священника села Завидова. В 1912 году Григорий Раевский был рукоположен в сан священника и причислен к Успенскому храму этого села.

Все силы молодой священник отдавал храму и прихожанам, и его супруга стала ему помощницей в заботах о храме. Между ними во всем было полное согласие и мир. Единственное, что несколько омрачало их супружескую жизнь, это то, что у них не было детей. В 1913 году в селе почти одновременно умерли муж и жена, остались сироты — трое детей, и о. Григорий и Лидия Васильевна взяли к себе одну из девочек, Анну, которой было тогда восемь лет. Они воспитывали ее как свою, и впоследствии, когда у них в 1922 году родилась дочь Нина, они между детьми не делали никакой разницы, и сами девочки относились друг к другу как родные сестры.

Успенская церковь села Завидово

В первый раз о. Григория арестовали в 1927 году. Он был заключён в Бутырскую тюрьму и обвинён в том, что он будто бы распространял ложные слухи, но на следствии выяснилась полная невиновность священника, и власти вынуждены были через два месяца его освободить.

В конце 1929 года, одновременно с коллективизацией, началось гонение на Православную Церковь. В Завидово приехали молодые коммунисты, уполномоченные из города, чтобы помочь объединять крестьянские хозяйства в колхозы.

В субботу 8 февраля на общем сходе крестьян председатель Завидовского сельсовета объявил, что на воскресенье, 9 февраля, назначается демонстрация, призванная показать превосходство коллективного хозяйства над единоличным. Были собраны подводы, украшены красными лентами лошади, чтобы проехать по соседним деревням и показать, что завидовские крестьяне почти все вступили в колхоз.

Одна из подобных демонстраций

К назначенному времени, одиннадцати часам дня, около избы-читальни собралась незначительная группа крестьян. Организаторы демонстрации решили, что с таким количеством народа ехать нельзя, и ждали ещё два часа. Но и тогда народа не набралось. Тут кто-то из присутствующих сказал, что это потому нет народа, что все люди в храме, где идет торжественная служба.

Услышав об этом, секретарь комсомольской ячейки отрядил пойти в храм двух комсомольцев, чтобы узнать, что там происходит. Войдя, они увидели, что идёт служба и храм полон народа. Устроители демонстрации решили, что она не удалась из-за богослужения, и агитационное мероприятие было отменено.

В храме в тот день собралось около шестисот человек и больше половины было причастников. Молебен служил протоиерей Григорий Раевский, литургию — священник Николай Дмитров. Пока о. Григорий служил молебен, о. Николай исповедовал причастников, когда о. Николай стал служить литургию, исповедовать стал о. Григорий. Из-за того, что было столько причастников, служба затянулась до трёх часов дня.

Одного этого факта было для ОГПУ достаточно, чтобы уже на следующий день начать расследование с целью непременно арестовать хотя бы одного из священников. Прежде всего сотрудники ОГПУ выяснили, что наибольшим авторитетом и любовью у прихожан и вообще жителей Завидова и окрестных деревень пользуется о. Григорий. И началось расследование его церковной деятельности. Были вызваны комсомольцы, члены бригады по коллективизации, председатель Завидовского сельсовета и местный работник политпросвета (избач). Вот некоторые из показаний, которые они дали: «Раевского хорошо знаю. Последний зачастую говорит проповеди в церкви, в особенности в престольные праздники, в Троицу, Петров день, в Успенье и Михайлов день. Начинает проповедь на тему праздника и кончает: «Время, верующие, теперь пришло тяжелое, отец с сыном, брат с братом не уживаются вместе и восстают друг на друга. Идет сейчас гонение на религию». Кроме того, также Раевский говорил, то есть сопоставлял евангельское учение с настоящим моментом: «Почему отец с сыном не уживаются? Так как отец верит в Бога, а сын нет». И призывал верующих ещё сильнее веровать в Бога и не поддаваться вражьему учению».

«Попы наши завидовские очень хитрые и умные по-своему. Для того чтобы не отобрали у них церковь, они собирали среди крестьян деревень подписи, дескать, собрав большое количество подписей, можем отстоять от возможного отбора церковь».

«Демонстрация была сорвана благодаря поповской и кулацкой агитации. По имеющимся сведениям, священник Григорий Раевский в церкви произнес проповедь. Привел пример: «Братья, когда тонет корабль, то команда спасается, но капитан должен погибнуть». Из слов Раевского видно, что он до тех пор будет бороться с советской властью, пока не погибнет. А поэтому считаю дальнейшее пребывание попов в Завидове безусловно опасным для строительства коллективизации».

В самый день ареста о. Григория, 14 августа 1930 года, ОГПУ вызвало на допрос председателя сельсовета, который высказал свое категорическое суждение о необходимости ареста священника: «В декабре 1929 года Раевский приходил ко мне в сельсовет за разрешением на хождение по домам для совершения Рождественского служения. Тогда я, как председатель, ему не разрешил, и он сказал, что ваша задача задушить религию… К Раевскому часто приезжают неизвестно откуда священники и под видом службы проводят какие-то совещания. Я полагаю, что Раевский является первым контрреволюционером, который организовывает массу при помощи церкви».

Местный избач показал: «Священник села Завидова Раевский действительно является организатором масс на срыв всех мероприятий партии и советской власти».

Из верующих ОГПУ вызвало старосту храма, который, отвечая на вопросы следователя, не предполагал, что они задаются с единственной целью арестовать священника, и не стал читать протокол допроса, то, как записал следователь его показания: «Я церковным старостой нашей завидовской церкви был примерно двенадцать лет… Своих священников, Раевского и Дмитрова, хорошо знаю. Больше всего говорит проповеди благочинный Григорий Григорьевич Раевский. Он говорит проповеди в престольные праздники, на Троицу, Ильин день, Успенье, Михайлов день. В эти дни в церкви бывает очень много народа. Любимые его проповеди — о блудном сыне, о страданиях Иисуса Христа. Заканчивал призывом к верующим, чтобы они своих детей воспитывали в духе Божьем, остерегались антихриста и дьявольского учения, не верили ему и не поддавались обману, ибо рассуждение о том, что Бога нет, исходит из уст злого человека… Проповедь священника Григория Раевского настолько действовала, что многие, выходя из церкви, плакали».

14 августа сотрудники ОГПУ пришли с обыском и арестовали священника. До того времени у о. Григория уже несколько раз были обыски, кончавшиеся конфискацией и без того скудного имущества. Когда-то они с матушкой имели хозяйство, держали кур, корову, был сад, огород, в доме стояла фисгармония. К тридцатому году ничего не осталось, все было конфисковано как уплата налога, включая фисгармонию, которую взял местный клуб. У о. Григория остались лишь небольшой шкаф с посудой, сундук и узкие деревенские половички. Сотрудники ОГПУ в очередной раз перевернули все вещи в поисках ценностей, хотели обыскать постель дочери священника, которая во время обыска безмятежно спала, но другая дочь, Анна, не позволила тревожить ребенка, и те отступились.

Тверская тюрьма, 1930-е годы

Первое время после ареста о. Григория держали в Завидове, а потом под конвоем отправили в Тверскую тюрьму. Вызвали для допроса о. Николая Дмитрова и спросили об арестованном священнике. Отец Николай, хорошо зная лукавство гонителей, настоял на том, чтобы записать ответ собственноручно:

— Священник Григорий Григорьевич Раевский ничего против советской власти не проявлял и недовольства мне не высказывал.

— За что же и когда он подвергался аресту? — спросил следователь.

— Аресту он подвергался Клинскими органами, просидел он шестьдесят два дня; возвратившись, за что сидел, не сказал. Больше мне ничего о нём не известно. Какие еще слова он говорит в проповедях, кроме хороших, мне не известно.

Снова вызвали в ОГПУ старосту храма. То, что был арестован столь уважаемый священник, поразило его. Увидев, как ОГПУ расправляется с невиновными и ищет лишь повода, чтобы закрыть храм, он ответил:

— Я служу церковным старостой более десяти лет и знаю священника Раевского как человека, который не стоит ни за, ни против советской власти. Затрагивает ли Раевский в проповедях вопросы политики, я не знаю, так как приходится все время стоять за свечным ящиком. Церковь наша большая, и все, что он говорит, мне не слышно. По приходу мне с ним ходить не случалось, и как он ведет себя среди крестьян, мне не известно.

21 августа вызвали на допрос о. Григория. На вопросы следователя он ответил:

— Проповеди в прошлом году в церкви говорил редко, иногда в двунадесятые праздники, в текущем году я проповеди говорил постом. Проповеди были чисто религиозного содержания, я политики не касался и даже намёков не делал… Против коллективизации никогда не выступал. 9 февраля 1930 года участия в организации торжественного служения в церкви не принимал и не служил, а прибыл в церковь в девять часов утра и стал служить молебны после утрени. В это время народу было около шестисот человек, из них исповедников было около трехсот человек. Меня удивляет по настоящее время, чем вызвано такое посещение церкви… В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю. Больше показать ничего не имею и считаю показания на меня ложью «.

5 января 1931 года Тройка ОГПУ приговорила священника к пяти годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. Отца Григория отправили на каторжные работы, на строительство Беломорско-Балтийского канала в Вологодскую область, неподалеку от города Вычегды. Теперь между близкими осталась только письменная связь и редкие свидания; на одно из них Лидия Васильевна поехала вместе с дочерью Ниной, которой было тогда десять лет. Их поселили за пределами лагеря в большом сером бараке; о. Григорий приходил к ним на свидания вечером после работы и каждый раз приносил свой паёк — налитую в глубокую миску похлебку.

Протоиерей Григорий Раевский, Беломорско-Балтийский лагерь, 1933 год

Отца Григория освободили из заключения в начале 1934 года, и он вернулся в Завидово и стал служить в храме. Жить было трудно, он продал дом колхозу, а сам жил с семьёй сначала в доме о. Николая Дмитрова, а потом снял квартиру у одной доброй женщины неподалёку от храма. Впоследствии, когда дочь Нина осталась одна, то проданный еще при родителях дом дал ей возможность получить образование в школе, так как колхоз в течение нескольких лет выплачивал сироте небольшими суммами за этот дом.

12 мая 1935 года от скоротечной чахотки умерла супруга о. Григория. В конце зимы, придя в храм во время уборки, она пожалела труд убиравших, разулась, оттого простудилась и через три месяца скончалась. Дочь Нина осталась на попечении отца и крестного, священника Николая Дмитрова. Первые четыре класса она училась в Завидове, но в пятый класс её не взяли из-за того, что она дочь священника, и она снова поступила в четвертый, окончила его, но её снова не приняли в пятый, и она поступила в школу в соседнем селе в Спас-Заулке — это была уже Московская область. Пятый и шестой класс Нина проучилась там, а седьмой оканчивала снова в Завидове. Семь классов она окончила весной 1937 года. Училась она хорошо, и о. Григорий, просмотрев аттестат, похвалил ее и сказал: «Дочка, надо учиться обязательно, я не знаю, что со мной будет, но ты обязательно учись». Она исполнила завет отца, окончила полиграфический институт, занимала большую должность, но никогда не скрывала, что её отец священник. И молитвами отца-мученика Господь управлял её путь во благое, она никогда и ни в чем не чувствовала, что чем-то обделена из-за того, что у неё отец — священник гонимой Церкви.

Отец Григорий был нрава кроткого, открытого, никогда ни на кого не повышал голоса, не исключая и дочь, даже когда она показывала свое непослушание. Захочет она пойти к соседской девочке, своей подружке, под двунадесятый праздник или в воскресенье, а о. Григорий скажет:

— Нет, ты никуда не пойдешь сегодня.

— Папа, я пойду, — скажет дочь.

— Нет, ты никуда не пойдешь.

— А я пойду.

— Нет, не пойдешь.

— Нет, пойду.

И он тогда скажет:

— Ну, иди.

Но так скажет, что она уже никуда не пойдет, а только ждёт удобного момента, чтобы попросить прощения.

Летом 1936 года председатель областной комиссии по культам предложил благочинному Завидовского района собрать духовенство и обсудить проект сталинской конституции. Из священников пришли только двое, и одним из них был о. Григорий. Уяснив, что именно позвали его обсуждать, о. Григорий от обсуждения отказался, сказав, что поскольку он лишен как священник гражданских прав, то и обсуждать проект конституции не может. На этом собрание трёх священников закончилось, и никто бы о нём не помянул, если бы через год не нахлынули новые гонения.

Демонстрация, посвящённая принятию Сталинской конституции, декабрь 1936 года

Отец Григорий был арестован 30 июля 1937 года. В то время, когда сотрудники НКВД пришли к нему в дом, он был в лесу, куда часто ходил собирать грибы и ягоды. Вернулся он домой, а здесь в очередной раз идет обыск, но брать было нечего, взяли лишь письмо священника Александра Преображенского, которого, после выхода того из заключения, приютил о. Григорий. Отец Александр писал ему: «Вас искренне и сердечно, дорогой батюшка, благодарю за Вашу помощь и приют; не забуду никогда Вашего доброго, братского отношения и отзывчивости».

На следующий день после ареста следователь Завидовского НКВД Шевелев допросил священника.

— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении? — спросил он.

— Виновным в предъявленном мне обвинении себя не признаю, так как я никакой агитации, направленной на опошление, как вы утверждаете, мероприятий советской власти и партии, среди населения не проводил, — ответил священник.

— Скажите, как часто в церкви села Завидова вы или Дмитров произносите проповеди?

— Я лично говорил проповеди Великим постом с половины марта по 1 мая 1937 года.

— Расскажите, о чем вы говорили в своих проповедях верующим?

— В проповедях я говорил о значении исповеди, приготовлении к ней и о причащении.

— Скажите, какие вы проводили сборы среди верующих, на какие цели и сколько собрали средств?

— Сборы проводятся церковным старостой путем хождения с тарелкой; из общих сборов церковный совет или староста передают мне, я в свою очередь пересылаю по назначению — архиерею на содержание патриархии, епархиального управления, на приготовление мира.

— Расскажите о составе церковного совета церкви села Завидова.

— Членов церковного совета я не знаю, знаю только председателя церковного совета — церковного старосту Василия Григорьевича Голенкова, уроженца села Завидова.

Основания для обвинения, как часто бывало в подобных случаях, не находилось, и тогда стали вызывать на допрос прихожан. Среди других вызвали и старосту храма Василия Голенкова.

— Скажите, вы знаете Григория Григорьевича Раевского? — спросил следователь.

— Григория Григорьевича Раевского, священника церкви села Завидова, я знаю лет двадцать. Встречался с ним в церкви, на улице, иногда он бывал у меня дома, пили чай.

— Скажите, о чём вы разговаривали с Раевским при встречах?

— Мы с ним разговаривали о жизни, говорили о делах общины верующих. По вопросу посещения верующими церкви Раевский говорил, что люди верующие и желающие посещать церковь не могут прийти, так как связаны с работой в колхозе, а если бы был выходной день в воскресенье, молящихся было бы больше. Кроме того, Раевский говорил мне, что нужно веровать в Бога и надеяться на Бога.

— Скажите, как часто Раевский произносил проповеди в церкви и что он говорил в своих проповедях?

— Проповеди в церкви Раевский говорил нечасто, в проповедях он говорил о значении праздника, а также говорил, что нужно веровать в Бога и надеяться на Бога.

Стали вызывать на допросы соседей священника, но и они показали, что хорошо знают о. Григория как человека лояльного к государственной власти. Была вызвана жена благочинного о. Сергия Мазурова, которую следователь спросил:

— Скажите, какие вам известны факты контрреволюционных высказываний Раевского?

— Летом 1936 года моему мужу как благочинному было предложено обсудить с духовенством проект сталинской конституции. Мой муж разослал повестки о явке всем священникам благочиния. По повесткам из всех явились Дмитров и Раевский. От обсуждения проекта конституции Раевский отказался, говоря, что конституция нам, священнослужителям, ничего не дает. Все доводы мужа он не принял к сведению, заявив, что, если вам это нужно, вы и обсуждайте, пишите, что вам угодно.

Прихожане и многие жители Завидова искренне любили о. Григория, и даже из тюремщиков находились те, кто ему сочувствовал. Благодаря им, он смог в течение некоторого времени передавать близким коротенькие записки. 4 августа он писал о. Николаю Дмитрову, его супруге Екатерине, дочери Нине и хозяйке квартиры Марии: «Дорогие о. Николай, Екатерина Николаевна, Нина, Мария Егоровна и прочие и прочие, все, кто мне дорог и меня помнит. Здравствуйте. Ваши любовь и память и молитвы обо мне глубоко меня трогают и дают мне силы и покой переносить испытание, которое меня ожидает. Обвинение 58—10, а в чём, пока еще не знаю; мне не представили ни одного факта — жду каждый день. Надеюсь, что вы все не оставите моей Нины и замените ей маму и отца в моё отсутствие и тем самым снимите мою тревогу о ней. Чтобы получить свидание и сдать передачу в Калинине — нужно получить разрешение у следователя Шевелева на станции Завидово или у начальника НКВД Глебова. Но это между прочим. Пока будет идти следствие — не разрешается никакой переписки».

На следующий день следователь снова допросил священника.

— Следствие располагает материалами о вашей контрреволюционной деятельности, настаивает на искренних показаниях. Скажите, намерены ли вы давать искренние показания о вашей контрреволюционной деятельности?

— Еще раз говорю, что я никакой контрреволюционной деятельностью не занимался.

— Следствие располагает материалами, что вы в целях контрреволюционной агитации опошляли законы советской республики по вопросу служителей религиозного культа. Вы говорили, что если нас задумают посадить, то посадят и найдут материалы для обвинения, несмотря ни на какие законы. Подтверждаете ли вы это?

— Смысл вопроса мне понятен и знаком, я мог сказать это только кому-либо из близких людей, но со своей стороны это высказывание контрреволюционной агитацией не считаю.

— Скажите, каковы ваши взгляды и мнения по вопросу проекта сталинской конституции?

— По вопросу обсуждения проекта сталинской конституции по предложению представителей культкомиссии Калининского облисполкома все духовенство района должно было собраться у благочинного Мазурова и обсудить проект, но явились лишь я и Дмитров. Я говорил, что, поскольку мы лишены избирательных прав, обсуждать этот проект не можем. Таким образом, вопрос остался открытым.

— Следствие располагает данными, что вы высказывали свои недовольства колхозным строем, говорили, что колхозники хотят ходить в церковь, но не могут, ибо не имеют дней отдыха.

— Это я отрицаю.

Лидия Васильевна Раевская с дочерью Ниной. 1932

В этот день он написал родным: «Дорогая Нина, долго, долго мне не придется тебе писать. На какой срок я попаду — сейчас не знаю, но придется тебе жить одной. Постарайся быть паинькой — следи за собой, грубить не надо, за своими словами следи. Учиться старайся — это тебе пригодится на всю твою жизнь. Советов как отца Николая, Екатерины Николаевны и Марии Егоровны слушайся — худого, плохого они никогда тебе не пожелают. Будь сама со всеми хороша — и к тебе все будут относиться так же. Теперь я тебе напишу, когда попаду в лагерь.

10—30 вечера. Как бы мне хотелось, дочка родная, с тобой поговорить… Вспоминаю всех вас, родных и дорогих мне: хотя я и готовился мыслью к разлуке с вами, но она всё-таки тяжела мне. Утешаю себя надеждою, что так угодно Богу, чтобы жить мне опять вдали от вас. Он, благий, посылает испытание — даст и силы перенести его…

Так что обо мне не беспокойтесь. Я предлагаю такой план свидания, когда узнается день отправки — поезда в 10—50 утра и 1 час—50 дня — Нина с кем-нибудь пусть возьмут билеты до Калинина, пусть садятся в тот же вагон, и я надеюсь, что мы будем иметь возможность говорить всю дорогу, о дне отправки вам как-нибудь сообщат. Если удастся, было бы хорошо. Отправка должна быть на днях, приходите каждый день к означенным поездам — и всё будет хорошо. А теперь простите меня, кого я чем обидел, прошу ваших молитв о мне, грешном, чтобы Господь дал силы вторично перенести испытание.

Крепко всех целую — всем мой привет и душевное спокойствие».

Незадолго перед отправкой в Тверскую тюрьму о. Григорий написал дочери: «7.8.37. 7—30 утра. Дорогая Нина, на сколько теперь придется нам с тобой расстаться, я сейчас ещё не знаю, но надеюсь — кого я просил, заменят тебе отца и мать. Старайся учиться — приложи все усилия, чтобы тебе из отличниц не выходить, слушайся, что тебе будут советовать, плохого совета из означенных лиц никто тебе не даст… Маму помни — меня не забывай… Веди себя хорошо, если я узнаю противное, мне будет очень тяжело…»

Отца Григория отправили в Тверскую тюрьму, и близким не удалось увидеться с ним, но и из тюрьмы приходили сведения, что он жив, и однажды сообщили, когда и как можно его увидеть.

Дочь Нина и матушка о. Николая, Екатерина, приехали в Тверь, добрались в указанное время до здания, в котором размещалось управление НКВД; у подъезда стояла машина для перевозки заключенных. Они остановились вдали, на противоположной стороне улицы, и видели, как из подъезда в сопровождении конвоя вышел о. Григорий. Он не глядел на другую сторону улицы, не оглядывался по сторонам и не увидел их. Это стало последним свиданием.

Прием заключенных в тюремном дворе 1930-е годы

28 сентября был день рождения о. Григория, ему исполнилось сорок девять лет. На следующий день Тройка НКВД приговорила священника к расстрелу. Протоиерей Григорий Раевский был расстрелян сразу после объявления приговора, 29 сентября 1937 года.

До сих пор среди завидовских прихожан сохраняется память о священномученике Григории — его служении, попечении о душах, его милосердии и мученической кончине. Священномученик был погребён в братской могиле на одном из кладбищ Твери; точное место погребения остается неизвестным.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Житие священномученика Григория Раевского, составленное игуменом Дамаскином (Орловским) 

Источник

Слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия. 1 Кор.(1,18).

Воздвижение Креста Господня – единственный из Двунадесятых праздников напрямую не связанный с событиями жизни Христа или Богородицы. Само обретение Креста, на котором был распят Спаситель, произошло в первой половине IV века и сопряжено с именами матери императора Константина Великого, св. Елены, а также святителя Макария Иерусалимского. Это, пожалуй, самый главный праздник почитания Креста как орудия победы над смертью, грехом, адом и самим сатаной.

После завершения Евангельского периода многие святые для христиан места и святыни на долгие годы были утрачены. Римские императоры-язычники пытались полностью уничтожить в человечестве воспоминания о священных местах, где пострадал за людей и воскрес Господь наш Иисус Христос.

Император Адриан приказал засыпать землей Голгофу и Гроб Господень и на искусственном холме поставить капище языческой богини Венеры и статую Юпитера. На это место собирались язычники и совершали идольские жертвоприношения.

Через 300 лет Промыслом Божиим великие христианские святыни – Гроб Господень и Животворящий Крест были вновь обретены христианами и открыты для поклонения.

Это произошло при равноапостольном императоре Константине Великом, первом из римских императоров, прекратившем гонения на христиан.

Константин не остался равнодушным и к поруганной язычниками «колыбели христианства» Палестине — месту земной жизни Господа Иисуса Христа, Его страданий, смерти и Воскресения.

Благоговея пред знамением Креста, Константин пожелал обрести и прославить «живоносное Древо», на котором был распят Господь.

Как воин, проливший много крови, он почитал себя недостойным совершить это самолично. Благочестивое намерение сына привела в исполнение мать Константина, царица Елена, которая с этой целью отправилась в Иерусалим.

Находясь уже в преклонном возрасте, Елена с воодушевлением устремилась на Восток. Она желала поклониться местам, по которым прошли стопы Самого Господа.

В Палестине, священной стране, где всё напоминало о «великой тайне благочестия — явлении Бога во плоти», царица Елена вела себя как простая паломница. Сняв царские одежды, в скромном одеянии она ходила по местам, связанным с земной жизнью Спасителя. Стараясь быть неузнанной, она помогала нуждающимся и раздавала щедрую милостыню.

Но главной задачей Елены на Святой Земле было исполнение предначертаний её царственного сына.

Места, освящённые евангельскими событиями, уже давно подверглись опустошению.

Язычники, ненавидя христианство, постарались изгладить самую память о них.

Самое дорогое для христианского сердца место — Гроб Господень — было засыпано мусором, а на холме, насыпанном поверх святой пещеры, построено капище языческой богине Венере.

По указанию Елены идольские капища, поставленные на священных для христиан местах, разрушались и вместо них сооружались храмы. На средства царицы был построен храм в Вифлееме — над пещерой Рождества Господня, на горе Елеонской — месте Вознесения Господня, в Гефсимании — на месте успения Пресвятой Богородицы.

Главной заботой царицы Елены было отыскание того самого Древа, на котором был некогда распят Спаситель мира.

Место сокрытия Креста Господня было неизвестно. После долгих опросов и поисков оно было указано одним евреем, по имени Иуда. По его словам, Святой Крест Господень покоился под капищем языческой богини Венеры.

Обретение Животворящего Креста Еленой в Иерусалиме. Аньоло Гадди (1380)

По приказу Елены статуя Венеры была низвергнута, а капище разрушено. На поруганном месте cвятитель Макарий Иерусалимский совершил молитву. После этого приступили к расчистке святого места. Через некоторое время все копавшие ощутили дивное благоухание, исходившее из-под земли. Это подкрепило их силы.

И вот Гроб Господень найден и расчищен. Около него, на восточной стороне, были обретены три креста. Предстояло узнать, какой из них принадлежит Христу, а какие — двум разбойникам, распятым вместе с Ним.

Открыло истину чудесное событие. В то время мимо найденных крестов проносили для погребения умершего человека. Святитель Макарий велел похоронной процессии остановиться.

По совету епископа найденные кресты стали по одному возлагать на умершего. Когда же был возложен Крест Христов, мёртвый воскрес.

Все, видевшие это чудо, возликовали. Царица Елена с благоговением поклонилась честному Древу и облобызала его.

Святитель Макарий, взяв святыню, на возвышенном месте сотворил воздвижение Креста Господня, чтобы множество верующих могли хотя бы издали поклониться Ему. Благодаря чуду многие из язычников и иудеев уверовали во Христа.

Воздвижение честного и животворящего Креста Господня совершилось в 326 году. Православная Церковь ежегодно празднует это событие 14 сентября — 27 сентября по новому стилю.

Святой Крест был положен в серебряный ковчег и хранился в храме, построенном на месте Его обретения.

В Великую Пятницу его выносили для поклонения верующих. Оставляя Иерусалим, царица Елена взяла с собой частицу живоносного Древа в дар своему сыну Константину.

Вскоре после возвращения из Иерусалима царица Елена скончалась. Святая Церковь причислила её к лику святых в чине равноапостольных и совершает её память 3 июня по новому стилю.

Так велико было значение её деяния, что весть о спасительном Кресте Господне и об истинности христианской веры облетела мир подобно апостольской проповеди.

Источник

Эти слова Иисуса означали для тех, кто их слышал тогда, примерно вот что: признай себя преступником, достойным самой мучительной казни, вынеси себе такой приговор и ступай за Мной, зная, что именно такую цену тебе и придётся за это заплатить. Так оно, в конечном итоге, и случилось с апостолами

«Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» Мф., 69 зач., XVI, 24-28.

Комментарий Андрея Десницкого.

Редко бывает так, чтобы сразу три евангелиста привели какое-то изречение Христа почти одинаково. Но именно так обстоит дело со словами Христа «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 9:23). Лука, правда, добавляет слово «ежедневно». А двое евангелистов еще и повторяют ту же мысль в категоричной форме: «кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф. 10:38); «кто не несет креста своего и идёт за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк. 14:27).

Пожалуй, трудно найти какое-то другое требование, которое Христос предъявлял бы ученикам в такой бескомпромиссной форме. Сегодня мы, конечно, помним эти слова, пересказываем притчу о том, как человек просил у Бога креста полегче, и убедился, что его крестик и есть самый легкий. Мы привычно говорим «это мой крест» о болезнях и проблемах. Для нас «нести свой крест» значит, в общем-то, терпеливо и безропотно принимать все жизненные трудности. Такой «крестоносец», в общем-то, совершенно пассивен, он просто принимает случившееся как должное. А на шее у нас висит маленький такой и очень легкий крестик.

Картина Джеймса Тиссо

В евангельские времена эти слова звучали совершенно иначе. Нательных крестиков никто не носил, а вот крест как орудие казни был всем прекрасно известен. Это была самая мучительная и самая позорная казнь, какую только изобрели в Средиземноморье: человека раздевали и привязывали или прибивали его руки к горизонтальному брусу, приделанному к врытому в землю вертикальному столбу. Под ногами у него была небольшая приступочка, впрочем, ноги тоже обычно прибивали к столбу гвоздями. И дальше его оставляли постепенно умирать под открытым небом, на виду у всех прохожих, беспомощного и обнаженного. Кто хотел, мог издеваться над ним, кто хотел – мог облегчить (но вместе с тем и продлить!) его страдания, поднеся к его лицу влажную губку, чтобы он смог выцедить из нее немного воды. Смерть обычно наступала через пару дней от удушья в сочетании с обезвоживанием и прочими факторами. Дело в том, что в таком зафиксированном положении грудная мускулатура человека не может совершать обычных дыхательных движений. Чтобы сделать вдох, ему надо немного приподняться на ногах. Пока человек в силах, он приподнимается так при каждом вздохе, но это дается ему всё труднее.

Фёдор Бронников. Распятые рабы. Проклятое поле 

В результате он погибает от медленного удушья, если только раньше с ним не произойдет инфаркт (как, по-видимому, случилось с Иисусом) или ему не перебьют голеней, лишив его возможности приподниматься (так римские солдаты ускорили смерть распятых с Иисусом разбойников). Если присовокупить к мучительному удушью боль он ран, невозможность размять затекшие мышцы или хотя бы согнать мух и слепней, не говоря уже о позоре – это действительно кошмарная пытка, а не просто казнь. Римляне приберегали ее для мятежных рабов и самых отвратительных преступников.

Ветхий Завет (Втор. 21:23) утверждал, что всякий, казненный через повешение на дереве, проклят – так могли поступить лишь с самым последним злодеем, в назидание другим. Да и то, Ветхий Завет требовал снять тело до окончания дня – значит, там имелась в виду быстрая казнь через повешение.

Что же значило в те времена «нести свой крест»? Столбы обычно оставались на своих местах, а вот поперечные брусы (весом в несколько десятков килограммов) осужденные обычно должны были нести к месту казни сами как знак своего унижения и подчинения. Евангелия описывают, что Иисус, обессилевший после бичевания, не смог этого сделать, и римские воины заставили потрудиться случайного прохожего (Мф. 27:32 и др.).

Слова Иисуса означали для тех, кто их слышал тогда, примерно вот что: признай себя преступником, достойным самой мучительной казни, вынеси себе такой приговор и ступай за Мной, зная, что именно такую цену тебе и придется за это заплатить. Так оно, в конечном итоге, и случилось с апостолами: они умерли мученической смертью, и многие были именно что распяты.

Это не пассивное «терпение скорбей», это призыв к самому активному и деятельному самоотречению. Человек призван заранее согласиться на самое страшное, позорное и мучительное, что только может себе представить – и если он не готов, значит, ему еще рано следовать за Иисусом. Но есть у этого призыва и еще одна сторона, которая не была понятна ученикам в момент произнесения этих слов и раскрылась перед ними позднее. Всякий царь или полководец может призвать своих верных слуг или воинов умереть за него, но здесь совсем не тот случай: первым на кресте оказался Сам Иисус. Он не просто посылает учеников на смерть, Он Сам идет на смерть ради победы над смертью, ничего не требуя ни от кого и не пытаясь Себя защитить. При этом он заранее предупреждает, куда ведет такая дорога. Он Сам идет впереди, он принимает удар на Себя (позднее Павел в своих посланиях подробно будет рассуждать о Его искупительной жертве), но кто хочет действительно встретиться с Ним, не может пройти мимо Голгофы.

В субботу 17-й седмицы по Пятидесятнице читаем фрагмент Первого послания к Коринфянам апостола Павла (1 Кор: 2: 6-9).

«Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы.

Но, как написано: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его».

Вы заметили, может быть, как удивительно замыслы Бога идут сквозь века? Апостол Павел говорит, что всё это огромное море замыслов Бога зародилось еще до начала времен. И все они — немыслимые совершенно — открываются для совершенных. Совершенные люди видят, как сквозь века, сквозь каждые отдельные жизни, начинают реализовываться великие замыслы Бога-Отца, Который был до начала времен. Замыслы, которые были сокрыты в тайне. В тайне от кого? От всех.

Это Таинство Троической жизни: никто, кроме Троицы, не знал никаких планов Бога о мире. И Бог открывает их совершенным. Раньше, например, даже высочайшие ангелы не знали, что произойдет Воплощение. Они не знали, каким образом произойдет спасение. То, что сделал Бог, было новостью для всех существ. Божье дело, оно не выводимо ни из чего. Да, пророки говорили, но они говорили, что будущее им открывалось в Духе Святом. Во всей же полноте никто не мог понять того, что им являлось. Только когда будущее стало явным, мы увидели замысел Бога.

Эта премудрость называется тайной еще по другой причине.

Святитель Феофан говорит следующее: «Тайною она называется и потому, что мы созерцаем в ней не то, что видим; но одно видим, а другому веруем. Таково свойство наших таинств. Иначе взираю на них я, иначе неверный. Слышу я, что Христос сделался рабом, и удивляюсь Его промышлению Промыслу; слышит неверный, и считает это бесчестием. Слышу я, что Христос распят и умер, и удивляюсь Его человеколюбию…; слышит это неверный, и приписывает это Его немощи и бессилию. Слыша о воскресении и восхищаюсь Его силе, он неверный называет это баснею сказкой… Слыша о крещении, он представляет одну воду; а я вижу не только видимое, но и невидимое очищение души, совершаемое Духом. Он думает, что у меня только омыто тело; а я верую, что и душа стала чистою и святою».

Слышу о крещении, и вижу, что оно обновляет меня, я рождаюсь от воды и Духа; а неверный говорит «купаетесь». Слышу о Причастии, вижу Тело и Кровь Господню, а неверный ухмыляется: «Кагорчику пришли выпить». Или как бабушки, подходя к Таинствам, богохульствуют иногда, говоря внукам своим: «Пойди, сладенького компотика попей…», — приучая человека к богохульству, фактически, с детства. Это, конечно, недопустимая вещь. Ведь это действительно тайна — тайна, которая раскрывается глазами веры.

Мы видим великие тайны Бога, которые никто бы иначе не понял. И эта тайна предопределена заранее, именно для нас, и была задумана «к нашей славе». То есть Бог заранее, как Родитель о Своих детях позаботился, чтобы самую великую тайну, когда мы повзрослеем, нам раскрыть, чтобы мы через нее достигли величайшей славы. Потому что Он дает нам не только спасение, но и славу будущего века.

Ведь мы знаем, что спасение — это не предел. Мало спастись от проклятия и смерти, важно стать еще чадом Божиим и сыном Божией Благодати, стать Богом по Благодати. Это величайшая слава, которая была предназначена от начала времен Богом Отцом для нашей славы.

Той славы, «которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы» (1 Кор. 2:8).

Курс посвящён восточносирийской христианской мистике — духовному движению, которое возникло в седьмом веке нашей эры на территории Месопотамии и Персии в рамках Церкви Востока и процветало как минимум до десятого века.

Автор курса Максим Калинин, исследователь месопотамской мистической традиции и текстов восточносирийских монахов-аскетов, преподаватель программы «Христианский Восток» в Институте классического Востока и античности (ИКВИА НИУ ВШЭ).

Что такое мистика

За пределы повседневного опыта

Здравствуйте! Меня зовут Максим Калинин. Я филолог-востоковед, и главный предмет моего интереса — арамейские языки и литература на этих языках. Об арамейских языках, я думаю, вы слышали. Часто говорят о некоем обобщенном арамейском языке как о языке Иисуса Христа. Об этом мы тоже скажем в ходе нашего курса. А сейчас я хотел бы отметить, что на одном из арамейских языков, на классическом сирийском, был создан большой корпус текстов, занимающих исключительное положение в восточнохристианской духовной культуре. Говоря об этом корпусе текстов, я буду использовать именование «восточносирийская мистика», и каждый из элементов этого именования заслуживает отдельного пояснения.

О том, что стоит за словом «восточносирийский», я подробно скажу во второй лекции курса. Сейчас лишь отмечу, что речь идет о христианских общинах, существовавших на территории современных Ирака, Ирана, Юго-Восточной Турции, Катара и некоторых других областей Ближнего Востока, а хронологически речь идет о периоде с VII по X века. Наиболее известный автор из числа тех, о которых будет идти речь, — это Исаак Сирин, святой, почитаемый в разных христианских конфессиях. Речь будет идти также о людях с такими довольно экзотично звучащими именами, как Афнимаран, Дадишо Катарский, Шимон де-Тайбуте, Иоанн Дальятский, Иосиф Хаззайа, Бехишо Камульский, Брихишо и некоторых других. Каждому из них мы уделим особое внимание.

Сейчас же я хотел бы сосредоточиться на термине «мистика», на том, что за ним стоит и почему восточносирийская мистика занимает исключительное положение в восточнохристианской духовности. Слово «мистика» этимологически связано с прилагательным μυστικός, то есть «относящийся к мистериям», особым священнодействиям, в которые посвящали ограниченный круг людей. Был особый глагол, обозначающий посвящение в мистерии, μυέω. Соответственно, со словом «мистика» ассоциируется тайна, нечто выходящее за пределы повседневного опыта.

В массовом сознании есть много развилок из этой идеи тайны, таинственности. Мистика ассоциируется с чем-то, не имеющим рационального объяснения. Когда человек не может починить прибор, он тоже может сказать, что это какая-то мистика, ему непонятно, что с этим делать. С другой стороны, этим термином называют целый жанр кинематографа и художественной литературы, и подразумевается, что речь идет о контактах с потусторонней силой и часто с нечистой силой. Есть и много других определений. Часто слово «мистика» вызывает аллергию, например, у религиозных людей, которые считают, что мистика — это что-то несовместимое с традиционной религиозностью, с религиозным благочестием.

Я хотел бы сразу дать определение этого понятия, которое будет принято в нашем курсе. Я исхожу из того, что мистика — это, во-первых, такой опыт, при котором человек ощущает свою встречу с Богом. В данном случае речь идет о монотеистической картине мира, то есть это определение так или иначе приложимо к христианству, иудаизму и исламу. Я намеренно сказал «опыт, при котором человек ощущает свою встречу с Богом». Такое определение подразумевает, что у кого-то подобный опыт вызывает доверие, у кого-то не вызывает доверия, кому-то он представляется объективным, кому-то субъективным. В любом случае опыт, подразумевающий встречу со Всевышним, в рамках этого определения будет квалифицироваться как мистический.

Во-вторых, речь идет о текстах, которые этот опыт описывают. Это немаловажно, потому что человек, претендующий на обладание подобным опытом, может о нем ничего не рассказывать, а для историко-богословской традиции важно иметь текстовые свидетельства, на которые можно было бы опираться. В связи с этим я хотел бы обратить внимание на введение Робера Бёлэ к его книге «Безвидный свет», по-прежнему основному обобщающему исследованию о восточносирийской мистической традиции. Робер Бёлэ пишет: «…Под мистическими писателями мы подразумеваем богословов-мистиков, то есть авторов, чьи сочинения не только содержат отпечаток опытного познания Бога, но рассказывают о нем и делают его объектом размышления».

В самом деле, если мы почитаем тексты христианских авторов, скажем, Иоанна Лествичника, автора знаменитой «Лествицы духовного восхождения», то в 29-й главе «Лествицы», на 29-й ступени мы увидим рассуждения о неизреченной радости будущего века. При этом эта радость описывается как нечто само собой разумеющееся. Вероятно, это описание несет отпечаток опыта, пережитого автором, но автор не счел нужным об этом опыте рассказать. Многие мои коллеги-исследователи отмечают подобные явления для разных текстов византийской и православной мистической традиции. Подразумевается наличие некоего опыта встречи с Богом, подразумевается наличие опыта познания Бога, но этот опыт остается по разным причинам неописанным.

В восточносирийской традиции для того времени, о котором я сказал, с VII по X века, мы имеем большое число текстов, связанных между собой, выступающих звеньями одной традиции, в которых опыт встречи с Богом описывается с очень высокой степенью подробности, и такая подробность описания мистического опыта уникальна для всего восточного христианства. Я люблю вспоминать о том, что Симеон, греческий мистик рубежа X-XI веков, когда стал рассказывать о видении Божественного света, о своей встрече со Христом, получил насмешливое прозвище Новый Богослов, то есть этот рассказ воспринимался как нечто несоответствующее традиции, нечто нестандартное. И сам Симеон должен был защищать свой опыт и доказывать, что он находится в полном согласии с Преданием Церкви. Этот пример показывает, что детальное рассуждение о мистическом опыте воспринималось как нечто сомнительное.

Но мы можем перенестись на почти тысячелетие раньше, к апостолу Павлу, и видеть, что он тоже должен был защищать свой мистический опыт, ведь, как известно, Павел не был в числе учеников Христа и призвание его на апостольское служение новозаветная книга Деяний апостолов описывает как мистический опыт, как явление света, как слышание голоса Христа. Согласно книге Деяний, у этого опыта, пережитого тогда еще Савлом, будущим апостолом Павлом, были свидетели, однако в полной мере рассказать об этом опыте мог только сам Павел. В книге Деяний трижды приводится рассказ об этом опыте. Но, разумеется, к Павлу возникали вопросы: «Кто проверит подлинность твоего призвания? Как ты докажешь, что ты видел Христа, что Сам Христос послал тебя на проповедь?» Поэтому Павел должен был защищаться и говорить: «Не апостол ли я? Не видел ли я Христа?». Таким образом, мистический опыт как индивидуальный вызывал вопросы, и восточносирийская традиция, в которой разные люди, принадлежащие к одной и той же монашеской традиции, описывали свой опыт встречи с Божественным, дает описания, которые позволяют охарактеризовать или даже оценить мистический опыт в других направлениях христианства.

В самом деле, говоря о восточносирийской традиции, я подразумеваю не только отдельный культурный феномен, который достаточно экзотично звучит. Восточносирийская традиция была синтезом разных направлений, в том числе греческого богословия. Восточносирийские мистики в очень большой степени опирались на Евагрия Понтийского, Марка Подвижника, Григория Нисского и Григория Богослова, также на Макариевский корпус и на корпус Дионисия Ареопагита, которые были очень влиятельны на греческом Востоке, и эти направления они синтезировали с собственной восточносирийской традицией. И наоборот, тексты мистиков, и в первую очередь тексты Исаака Сирина, оказали влияние на христианство за пределами сирийского мира. И очень показателен тот факт, что Григорий Палама, один из самых влиятельных богословов греческого мира, систематизатор учения о Божественных энергиях, Божественных действиях, цитирует Исаака Сирина как авторитетного для себя автора.

Можно к этому добавить то, что в восточносирийской мистике соединились две крупнейшие школы грекоязычного богословия эпохи поздней античности, александрийская и антиохийская. Обо всем этом мы тоже будем говорить. Сейчас я хочу лишь обратить внимание на то, что сирийская мистика не была изолированной от других христианских традиций, ни в плане влияний, которые испытала она, ни в плане влияний, которые сама она оказала.

Максим Калинин

Можно добавить еще один факт. Многие православные знают молитву, завершающую Покаянный канон: «Владыко Христе Боже, Иже страстьми Своими страсти моя исцеливый». Это текст восточносирийского мистика Иоанна Дальятского, который попал в богослужебную традицию православной Церкви через греческий корпус Исаака Сирина, куда вошло четыре текста Иоанна Дальятского, и в том числе текст, содержащий молитву, очень близкую к молитве Покаянного канона. Эта же молитва получила распространение и на католическом Западе, притом что, наверное, меньше процента людей, которые читают эту молитву, знают о самом бытии Иоанна Дальятского.

Путь к встрече

В определении, которое я дал мистике, «опыт, при котором человек ощущает свою встречу с Богом», я хотел бы поставить ударение на слово «встреча». Встреча подразумевает разлуку. В самом деле, не всякая форма духовной жизни сопровождается осознанием или ощущением этой разлуки. Гершом Шолем — имя, которое в нашем изложении столь же важно, как и имя Робера Бёлэ. Если Робер Бёлэ описал комплексно восточносирийскую мистическую традицию, то Гершом Шолем описал еврейскую мистическую традицию. Я отмечаю немало точек соприкосновения обеих традиций, и восточносирийское христианство имело у своих истоков немало путей связи с еврейской традицией, о чем я скажу во второй лекции. Так вот, Гершом Шолем выделяет три этапа развития религиозного опыта, когда пытается определить место мистики в этом опыте.

Он делает это в предисловии к своей главной книге: «Основные течения в еврейской мистике». Первый этап — это этап до разделенности, то, что Шолем называет единством без раздвоенности, тот этап, когда человек, имеющий мифологическое сознание, весь окружающий его мир воспринимает как различные действия духовных сил. Окружающий его мир и мир Божественный для него не противопоставляются. Он не испытывает нужды во встрече, потому что он не ощущает дистанции между собой и Божеством.

Монотеистические религии в период их становления Гершом Шолем связывает с осознанием этой дистанции, и для него это второй этап духовной жизни, религиозной жизни. Для него речь идет в первую очередь о тех культурах, которые перешли от мифологического сознания к монотеизму, и в первую очередь для него это история еврейского народа, еврейской культуры.

Становление монотеизма сопровождается осознанием дистанции между Богом-Творцом и творением, и дистанция эта непреодолима. Опять же, скажем, в Ветхом Завете, в еврейской Библии мы видим разные представления о Боге. Где-то Он предстает более антропоморфным, где-то менее антропоморфным, но дистанция эта всегда подчеркивается. А уже для классического христианства, для классического иудаизма, для классического ислама Бог бесконечен, не ограничен, и дистанция эта становится еще более явной, она проговаривается в богословских системах еще более строго. Эта дистанция непреодолима уже в силу того, что Бог существует предвечно, а творение однажды получило свое бытие. Но, говорит Гершом Шолем, в молодых религиях акцент делается на откровении, которое Бог дает сообществу людей, которое Бог дает общине избранных. Бог и в иудаизме, и в христианстве, и в исламе Сам вторгается в человеческую историю и дает знать о Себе нечто. Встреча, как говорит Шолем, происходит на уровне голоса Бога, открывающего Себя, и голоса человека, взывающего к Богу.

Наконец, когда религия становится более или менее стабильной системой, включающей в себя разные предписания и представления о Боге, в сообществах возникает потребность не только пережить эту дистанцию, но и найти пути к встрече с Творцом. Путь к встрече становится возможным тогда, когда осознается дистанция. Поэтому, с точки зрения Гершома Шолема, пророков, которые претендовали на то, чтобы возвещать волю Бога непосредственно, и часто говорили от лица Бога, нельзя назвать мистиками в том смысле, в каком этот термин применяется к еврейской мистике или к христианской мистике. То, что Шолем понимает под мистикой, — это желание осознать и в той или иной степени преодолеть дистанцию, которая творение отделяет от Творца. Постулируется, что хотя эта дистанция не преодолевается онтологически, однако возможен такой опыт встречи творения и Творца, когда противопоставление субъекта и объекта, познающего и открывающего, снимается.

Это определение Шолема справедливо и для восточносирийской мистики. Мы увидим, что восточносирийское богословие с особенной настойчивостью постулировало непостижимость Бога. Бавай Великий, восточносирийский богослов, расцвет чьего творчества приходится на начало VII века, употребляет выражение «гавань неведения», в которой человек успокаивается, понимая, что Бога постичь ему невозможно. Однако та же самая восточносирийская богословская традиция говорит об откровении невидимого Бога через человека, через Иисуса Христа. Я здесь намеренно ставлю ударение на восточносирийской традиции. Именно она с особенной силой подчеркивала, что видение Бога помимо человека, помимо воплощения невозможно. С одной стороны, она предельно подчеркивает эту дистанцию, так что даже восточносирийские богословы в диалоге с мусульманскими правителями после эпохи арабских завоеваний подчеркивали, что восточносирийская традиция наиболее близка к исламу в той настойчивости, с которой непостижимость Бога, несоединимость Его с творением в ней подчеркивается. С другой стороны, осознается жажда творения увидеть Бога и то, что видение Бога все-таки возможно через лицо человека.

Внутри восточносирийской традиции, в этих системах координат возникает мощное движение, которое охватывало несколько десятков монастырей и несколько поколений авторов, которое утверждает, что преодоление этой дистанции произошло не только в один конкретный исторический момент, когда Бог явил Себя через человека, но оно возможно в личном опыте, оно повторяемо, о нем возможно рассказать, хотя его невозможно описать. С одной стороны, этот опыт предельно личный, он происходит внутри сердца человека, и восточносирийские мистики подчеркивают, что встреча происходит именно внутри. У них практически нет рассуждения об опыте, переживаемом всей общиной, это опыт всегда индивидуальный. Прототипический читатель восточносирийских мистических трактатов — это монах, пребывающий в затворе, один в келье, пребывающий в безмолвии (šelyā). И вместе с тем эти авторы претендуют на то, что этот опыт повторяемый, и они описывают его как раз с целью показать, наметить подобный путь для других людей, которые будут идти этой же дорогой.

Язык описания и язык традиции

Здесь мы приходим к еще одной важной проблеме, языку описания мистического опыта и проблеме соотношения мистического опыта и традиции той или иной общины. Тот же Гершом Шолем в предисловии к своей книге о еврейской мистике говорит, что он не признает рассуждений об абстрактной мистической религии или об абстрактном мистическом опыте, общем для всех традиций: каждый мистик и каждое мистическое движение пользуется языком той традиции, в которой этот мистик получил воспитание или это движение зародилось. Владимир Лосский, автор знаменитого «Очерка мистического богословия Восточной Церкви», говорит о том, что догматика Церкви — это мерило, которым поверяется достоверность мистического опыта.

Вместе с тем мы видим, что тексты мистиков могли перекочевывать из одной традиции в другую, из одной конфессии в другую и успешно были адаптированы, несмотря на различия в исходных богословских предпосылках. Я еще скажу о различиях между разными сирийскими Церквями. Восточносирийские мистики принадлежали к Церкви Востока. При этом Исаак Сирин, как я уже сказал, был воспринят греческой православной традицией, и не только ей. Его тексты очень активно переписывались в Сирийской ортодоксальной церкви или в так называемой Сиро-яковистской церкви. Но Церковь Востока и Сирийскую ортодоксальную церковь часто противопоставляют как несторианскую и монофизитскую, хотя не менее часто говорят и о том, что эти именования условные и требуют корректировки. Точно так же тексты мистиков Церкви Востока, Иоанна Дальятского и Иосифа Хаззайи, очень активно переписывались в Сирийской ортодоксальной церкви, и тексты Афнимарана тоже, как недавно мне с моим коллегой Александром Преображенским удалось выяснить. Тексты Шимона де-Тайбуте, или Симеона Благодатного, и Дадишо Катарского тоже вышли за пределы их родной Церкви Востока. В частности, как показал Григорий Михайлович Кессель, тексты Шимона де-Тайбуте были восприняты и православной традицией.

Таким образом, с одной стороны, богословский язык той или иной конфессии служит мерилом, пробным камнем для мистического опыта и служит средством описания этого опыта. С другой стороны, далеко не всегда получается говорить о догматике как о строгой мере, скажем так, позволяющей отделить опыт человека, воспитанного в одной традиции, от опыта человека, воспитанного в другой традиции. Корректность языка мистического опыта, возможность этого языка будет предметом нашего отдельного обсуждения.

Сирийские мистики выработали свою систему понятий для описания того опыта встречи, который они пережили. Иосиф Хаззайа даже разделяет состояния, которые могут быть описаны человеческим языком, и состояния, которые не могут быть адекватно описаны человеческим языком и описываются лишь намеками. Он четко разделяет эти состояния. Критерием для него служит «место ясности»: до места ясности состояния описываются, после места ясности не описываются. Что такое место ясности, мы тоже скажем, в лекции, посвященной созерцанию ангелов.

Часто возникали коллизии, когда даже традиционный язык мистиков для описания их опыта встречал непонимание. Например, в 787 году патриарх Церкви Востока Тимотеус (Тимофей) осудил двух восточносирийских мистиков, Иоанна Дальятского и Иосифа Хаззайю. Осуждению также подвергся Иоанн Апамейский, сирийский автор, которого принято датировать IV или V веком, и есть своя дискуссия, идет ли речь об одном и том же Иоанне Апамейском или о нескольких. Но так или иначе три мистика, двух из которых мы точно можем идентифицировать, были осуждены за разногласия с догматической позицией Церкви Востока. Сохранился текст отречения, который прочитал один из мистиков, ученик и биограф Иосифа Хаззайи Несторий Нухадрский, который написал и свое собственное «Послание о начале движения Божественной благодати», он тоже был представитель восточносирийской мистической традиции. Когда он получил от патриарха Тимофея нухадрскую кафедру (это современный Дахук в Ираке), он должен был отречься от взглядов своего учителя. В своем отречении он не называл по имени Иосифа Хаззайю. Он отрекался от некоего абстрактного мессалианства.

Мессалиане — это движение странствующих монахов, которым приписывали разные заблуждения и грехи, в частности, неподконтрольность церковной иерархии и претензию на то, чтобы увидеть Бога телесными очами. Это большая историко-религиозная проблема, идентификация свидетельств разных грекоязычных, сироязычных авторов разных веков, которые говорили об этом движении. Но так или иначе Несторию Нухадрскому предложили отречься от мессалианства, и в чине отречения явно чувствовалось, что камни бросаются в сторону восточносирийской мистической традиции. В частности, там анафематствуется представление о том, что тело Христово после воскресения стало простым и несложным духом, что оно разрешилось от сложности. Там используется слово rukkāḇā, термин, который в самом деле Иосиф Хаззайа называет, характеризуя Божественный свет, видимый через человеческую природу воскресшего Христа. Иосиф Хаззайа говорит, что этот свет dlā rukkāḇ, то есть несложный. Тело Христово после воскресения видится как преображенное, как соответствующее реальности будущего века эсхатологического, и оно для Иосифа не имеет никакой сложности.

Мы знаем имена тех людей, которые подготовили осуждение Иосифа: это Абу Нух, ученый, переводчик, секретарь правителя Мосула, учитель Раббан Муше и Сергий, митрополит Эламский. Вот они, собственно, создали предпосылки для того осуждения, которое было инициировано патриархом Тимофеем. Мы понимаем, что все эти люди в рассуждениях о простоте тела Христова после воскресения боялись оригенизма, потому что Оригену было инкриминировано представление о простой сферовидной форме воскресшего тела Христова и всех людей, которые имеют воскреснуть в будущем веке.

Упомянутый мной Бавай Великий в своей «Книге единения» очень ехидно высмеивает это представление. Он говорит: «Кто вам сказал, что воскресшие люди будут подобны шарам? Зачем нужны эти шары? Для игры или для чего-то еще? Посмотрите, что ангелы сказали про вознесшегося Иисуса: они называют Его мужем. А разве муж имеет форму шара?». Ну и так далее. В общем, это представление высмеивалось. Был большой конфликт в Нисибинской школе, ректор которой, Хнана Адиабенский, излагал оригенистические представления, и богословы боялись обжечься снова. Но если вчитаться в тексты Иосифа Хаззайи, то он строго следует догматической схеме Церкви Востока. Для него видение Бога возможно только через лицо Христа. А то, что это лицо оказывается преображенным, то, что Божественный свет, зримый через лицо Христа, прост, не отменяет той последовательности, с которой он следует этому догматическому принципу. Здесь уже возникает вопрос о том, в какой мере за мистическими описаниями можно распознать этот богословский язык. Но об этом мы тоже скажем подробнее, когда будем говорить о роли созерцания Христа в восточносирийской мистической традиции.

Итак, мы имеем дело с большим корпусом текстов, которые говорят об этом опыте встречи очень подробно, синтезируя разные традиции, и родную восточносирийскую, и традиции, выходящие за пределы Церкви Востока. Эти тексты мы противопоставляем или отделяем их, отличаем их от тех, которые, говоря словами Робера Бёлэ, несут на себе печать мистического опыта.

Почему это важно? Почему это вдохновляет многих людей, по моему опыту? Представьте себе инопланетянина, который читает руководство по семейной жизни или по устройству быта в семье. Мне встречались священники, которые, обращаясь к будущим новобрачным, говорили: «Семейная жизнь — это труд, это усилия, приготовьтесь к скорбям, к тому, что вам предстоит притираться друг другу» и так далее. И вот когда ты слушаешь наставления, думаешь: «А где же речь идет о любви и о том, что, собственно, должно быть в основе семьи?». Ну, очевидно, любовь — это то, что остается за скобками, потому что это и так ясно людям, а вот главное — настроить их на то, что от них требуется какая-то жертва. Если представить себе инопланетянина, который читает подобные наставления, то у него может возникнуть вопрос, а зачем вообще люди идут на этот шаг, если он приносит одни только скорби, и, очевидно, без стихов о любви или других текстов, в которых говорится об опыте любви людей друг к другу, эти описания будут неполными. Восточносирийская мистика — это как стихотворения о любви, которые показывают, что же люди искали, в том числе за аскетическими ограничениями. Не все люди любят стихи, и не все современники сирийских мистиков любили подобные рассуждения о любви. Многим было достаточно сурового усилия, за которое они ожидали награды в будущем веке.

Исаак Сирин описывает монаха, который предается медитации над Священным Писанием. В дальнейшем я объясню, что я вкладываю в понятие «медитация». Исаак Сирин говорит, как другие монахи порицают его и говорят: «Нужно заниматься делом, а не вот таким блужданием в облаках». И опять же мистики встречали порицание не только от богословов, с подозрением относившихся к языку их разговора о мистическом опыте, но и от тех своих коллег, собратьев-монахов, которые считали, что искать этой радости, искать этой любви — это совершенно лишнее для духовной жизни, или то, за чем люди скрывают свою собственную лень. В этом плане мистики тоже должны были делать дисклеймер. Что Иосиф Хаззайа, что Исаак Сирин и другие представители этой традиции говорили о том, что состояния, которые они описывают, не отменяют собственного человеческого усилия и в самом деле человек может пережить соблазн, свою субъективную радость, не сопровождающуюся опытом встречи, принять за вершину опыта и решить, что усилия, или дисциплина, или верность своей церкви не нужны ему в этих обстоятельствах.

Иосиф Хаззайа разделяет тот этап, когда монах (в первую очередь это монашеская литература) выполняет определенные обязательства, социальные обязательства, в том числе перед другими насельниками монастыря, и то состояние, когда человек поднимается выше слов и выше ритуалов, описывает, как распознать это состояние. Он делает это с очень высокой степенью аккуратности, которая опять же не была оценена патриархом Тимофеем, ибо Тимофей как раз поставил в вину Иосифу Хаззайе его тезис о том, что есть состояния, в которых словесная молитва преодолевается и ритуалы оказываются более ненужными. Подобные состояния известны и из других традиций.

Опять же известно православное предание о Серафиме Саровском, который застыл, увидев Христа на литургии, и не смог далее совершать литургию в качестве дьякона. Восточносирийские мистики говорят о том, что это состояние не может быть вызвано собственной волей человека. Исаак Сирин тоже разграничивает те области, где от человека требуются усилия и дисциплина, и те области, когда опыт встречи преодолевает его собственные человеческие желания. Об этом мы скажем, когда будем говорить о разных степенях созерцания в восточносирийской мистической традиции.

Таким образом, мы видим, что за рассказом об опыте встречи, об опыте преодоления дистанции между Творцом и творением, за таким рассказом стоят разные теоретические трудности, трудности описания и трудности понимания. В нашем курсе мы расскажем подробно о том, какие категории в своих описаниях используют сирийские мистики и какие предпосылки для их интерпретации существуют.

Равенство взгляда

Сейчас я хотел бы сделать еще одну оговорку. С мистическим опытом и в том числе с опытом встречи часто связываются определенные визуальные, аудиальные переживания, определенные видения и определенные откровения, звучащие голосом. Идеалом восточносирийской мистической традиции было безо́бразное видение. Они стремились к преодолению всякой сложности, того, что они называли печатями на мыслях человека, и как раз такое преодоление считали одним из критериев достоверного опыта. То есть мистика не обязательно связана с видением, обретением каких-то описуемых образов, но мистика всегда для этой традиции связана с углублением понимания и с изменением отношения человека к окружающей его реальности, даже не к окружающей реальности, а к Богу и к Его творению. Мистический опыт всегда подразумевает перемену человека. Не случайно, как мы увидим, мистические состояния часто обозначаются в этой традиции словом šuḥlāp̄ę, то есть изменения, преображения. Речь идет не только о преображении человека здесь и сейчас, но и об изменении его внутреннего мира, об изменении его взгляда после того, как человек этот опыт пережил.

В этом плане очень характерный пример, один из моих любимых — это 38-е слово второго тома Исаака Сирина. В заголовке этого слова описывается, как Исаак Сирин пережил встречу с Божественной любовью. Это отдельная интересная тема, попытка восстановить духовную биографию сирийских мистиков. Я переводил одно из писем Исаака Сирина, сохранившееся в составе третьего тома его творений. В этом письме, в котором угадывается стиль Исаака Сирина, акцент ставится на том, что человек заслуживает прощения. Точнее, там звучит любимая мысль Исаака Сирина о том, что человек получает прощение даром. Но человек должен воздать Богу за опыт, пережитый им. Здесь не звучит столь последовательно его мысль о безусловной любви Бога к каждому творению, которая считается квинтэссенцией его богословия.

Интересно, что в надписании 38-го трактата описывается тот момент, когда Исаак Сирин этот опыт пережил, когда он стал для него не только теоретической предпосылкой или не только тем, что он извлек из своего опыта покаяния, но и той реальностью, которую он ощутил в полной мере. Видимо, тут можно говорить о нескольких этапах: с одной стороны, этап, когда ему хочется воздать Богу за Его прощение, исходя из чувства некоего долга, и тот этап, когда Божественная любовь переживается им как море, которое превосходит все его понятия и представления.

По-сирийски это надписание звучит таким образом: ʕal šarbę ˀrāzānāyę d-ṯęˀoriya d-nep̄lāṯ lęh ba-zḇan ʕal rabbūṯęh d-ʕālmā ḥaṯṯā, то есть «О таинственных предметах…». Тут звучит еще один важный для нас термин, ˀrāzānāyā. Слово ˀrāzā означает «тайна». Тут мы возвращаемся к этимологии слова «мистика». Этот термин восточносирийские авторы часто используют, обозначая и пережитый ими опыт при преодолении дистанции, и то, что стоит за каждым творением, о чем мы поговорим в лекции о естественном созерцании.

Итак: «О таинственных предметах созерцания, которое [то есть созерцание], ниспало ему однажды о величии будущего века [то есть это созерцание пришло к нему, и оно было относительно величия будущего века], w-ʕal hānnęn da-ḵyānā ʔalāhāyā w-ṭaḵsā haw da-ʕṯīḏ, то есть и о том, что относится к Божественной природе, и о том будущем чине [том будущем состоянии то есть] относящемся к будущему веку, w-ḇa-ḵnīšū reʕyānā da-np̄al ʕlawhy ʕal haw dubbārā d-ḥayyę ḥaṯṯę и, говоря в целом, умозрение [или понимание, смысл, reʕyānā], которое ниспало на него относительно оного жительства новой жизни». Итак, речь идет о том, что здесь дважды используется глагол «падать»: созерцание ниспало ему, и смысл ниспал на него относительно эсхатологической реальности, относительно тайны будущего века.

В трактате описывается, что именно он пережил в этом опыте, что он вынес, когда получил возможность свой опыт описать: «Любовью привел Он [то есть Бог] мир в бытие; любовью ведет Он его в этом его временном образе существования; любовью Он приведет его к тому чудному изменению, и любовью мир будет поглощен в этой великой тайне Того, Кто совершил все это; в любви заключается исход всей истории существования твари» – то есть в переживании будущего века он познал тайну любви, которая откроется в конечной участи всего творения и которая и предшествует творению, и сопутствует всему творению, несмотря на его многообразие и несмотря на его тяжелое состояние, каким мы находим его в нашем повседневном опыте.

«И поскольку в новом веке любовь Создателя царствует над всем разумным естеством, изумление тайнами Его, которые <тогда> откроются, пленит для Него ум разумных <существ>, которых Он сотворил для того, чтобы они наслаждались в Нем – будь то злые или добрые. С этим намерением привел Он их в бытие, хотя они сами сделали различие между злыми и добрыми – после своего прихода в бытие. Тем не менее в сознании Создателя нет первого и последнего в любви». И дальше он говорит: «И как нет в знании Создателя ни единого тварного естества, которое было бы раньше или позже, но в сознании Его извечно находится то, что Он привел в бытие, – и не так, чтобы Он одного знал раньше или позже другого, но всех их одинаково без того, чтобы кто-либо был раньше или позже, даже на одну секунду, – так нет никого впереди или позади в Его любви к ним: нет у Него вообще «больше» или «меньше»».

Итак, из этого опыта Исаак Сирин вынес понимание того, что в Боге нет неравенства, нет сложности, нет «раньше» или «позже». Эта мысль становится главным предметом в том числе его описания сосредоточения на Боге, его описания медитативного делания, которое он называет hergā, и мы тоже посвятим ему отдельную лекцию.

Для Исаака Сирина речь идет там о сосредоточении на постоянстве Божественной любви, когда ум поднимается от сложности этого мира и от многообразия судеб этого мира к единому простому Божественному замыслу. И человек из этого опыта выносит равное отношение ко всем, к добрым и к злым, к тем, кого наше повседневное сознание считает более совершенным или менее совершенным. То есть из этого опыта Исаак Сирин вынес то, что сам он называл «равенством взгляда». На каком-то этапе это равенство взгляда будет установкой, требующей усилия воли. А здесь Исаак пережил то состояние, когда это равенство открылось ему без его усилия воли. Исаак Сирин очень часто говорит о состояниях, требующих волевого движения (для молитвы, для изумления, для любви), и состояниях, в которых совершается нечто помимо воли, когда человек пребывает во всецелом изумлении (temhā), в духовной молитве или имеет искреннюю, источающуюся из его сердца любовь ко всякому творению. Пережив созерцание, которое ниспало на него, Исаак смотрит на все уже из этой перспективы, из перспективы этой любви, которая открылась ему без ограничения.

Говоря об опыте сирийской мистики, мы будем обращать внимание именно на эти изменения, на то, какая картина мира выстроилась у этих авторов после их опыта встречи, будем говорить, если угодно, о философском потенциале восточносирийской мистической традиции, о той картине мира, которую мы можем воспринять как их свидетельства и что-то изменить в своей картине мира, настроить ее определенным образом, если этот опыт мы найдем вдохновляющим.

Таким образом, восточносирийская мистика интересна не только как свидетельство о встрече, но и как опыт взгляда, который может откликаться нам спустя многие века точно так же, как он откликнулся ближайшим читателям сирийских мистиков не только в Церкви Востока, но и за ее пределами, за конфессиональными пределами и за пределами государственными. Надеюсь, что наш курс в какой-то мере позволит наметить эту картину и объяснить, почему она оказалась настолько вдохновляющей.

Остальные лекции Максима Калинина можно приобрести, пройдя по нижеприведённой ссылке

Источник