«Пророки Ветхого Завета называли идолопоклонниками тех, кто преклонялся перед тем, что они создали собственными руками. Их богами были предметы из дерева или камня. Смысл идолопоклонничества заключается в том, что человек переносит все, что он испытывает, силу любви, силу мысли, на объект вне себя. Современный человек идолопоклонник, он воспринимает себя только через вещи, через то, чем он владеет» (Эрих Фромм).
Мир вещей становится все больше, сам человек рядом с вещами становится все меньше. В 19-ом веке Ницше говорил «Бог умер», в 21-ом веке можно сказать, что человек умер, так как вещами современный человек определяет, что он есть. «Я покупаю, значит, я существую», как вещь, я подтверждаю свое существование общением с другими вещами.
Стоимость дома, мебели, автомашины, одежды, часов, компьютера, телевизора, определяют ценность индивида, формируют его общественный статус Когда человек теряет часть своего имущества, он теряет часть себя. Когда он теряет все, он теряет себя полностью. Во время экономических кризисов те, кто потерял значительную часть своего богатства, выбрасываются из окон небоскребов. Их богатство и было тем, что они есть. Самоубийство на почве экономического банкротства в этой системе культурных ценностей вполне логично, оно означает банкротство личности.
Люди воспринимали себя через вещи и раньше, но никогда в истории вещи в общественном сознании не занимали такого места, как в последние десятилетия, когда потребление превратилось в средство оценки значимости человека.
Программа воспитания человека, подчинившего всю свою жизнь работе, была, в основном, выполнена, начался следующий этап, воспитание потребителя. Экономика стала нуждаться не только в дисциплинированном работнике, безоговорочно принимающего дегуманизированную атмосферу фабрики или офиса, нужен был также не менее дисциплинированный покупатель, приобретающий все новые товары в соответствии с их появлением на рынке.
В систему воспитания потребителя включились все общественные институты прививающие определенный стиль жизни, широкий спектр желаний, культивирующие существующие и формирующие псевдопотребности. Появился термин «sophisticated consumer», опытный покупатель, покупатель-профессионал.
Перед пропагандой потребления стояла задача искоренить многовековую традицию покупать только необходимые вещи. В предшествующие эпохи материальная жизнь была бедна, поэтому этической нормой был аскетизм, ограничение материальных потребностей. До появления постиндустриального общества экономика могла предоставить только самое необходимое, и семейный бюджет строился на экономии в расходах, одежда, мебель, все предметы быта тщательно сохранялась, часто переходя от одного поколения к другому. При высокой стоимости многих новых продуктов на рынке большинство предпочитало обходиться старыми вещами.
Сегодня, по сообщению журнала «Consumer Report», индустрия предлагает 220 новых моделей автомобилей, 400 моделей видеомашин, 40 видов мыла, 35 видов головок для душа. Количество сортов мороженого доходит до 100, количество сортов сыра в продаже около 150, сортов колбасы более 50.
Индустрия производит намного больше того, что требуется для обеспеченной жизни миллионов и, чтобы продать все, что производится, нужно воспитать убеждение, что только в покупке новых и новых вещей и заключена вся радость, все счастье жизни.
Потребитель убежден, что он сам делает выбор, он сам принимает решение покупать тот или иной товар. Но уже сами затраты на рекламу, составляющие во многих случаях 50% от его стоимости, говорят о том, сколько энергии и таланта вкладывается в процесс убеждения потребителя.
Декларация Независимости в 18 веке говорила о главной цели человеческой жизни, поиске счастья, а сегодня счастье определяется тем, как много вы можете покупать. Общенациональный поиск счастья вынуждает даже тех, кто не способен покупать из-за низкого уровня дохода, брать займы у банка, влезать во все новые и новые долги по кредитным картам.
Фантаст Роберт Шекли в одном из своих рассказов, «Nothing for Something», показывает человека, подписавшего с дьяволом, агентом по продажам, контракт по которому ему предлагалась вечная жизнь и неограниченный кредит, на который он мог приобрести мраморный дворец, одежду, украшения, множество слуг.
Много лет он наслаждался своим богатством и в один прекрасный день получил счет, по которому должен отработать по контракту. 10 тысяч лет рабом в каменоломнях за пользование дворцом, 25 тысяч лет за пиры рабом на галерах и 50 тысяч лет рабом на плантациях за все остальное. Впереди у него вечность.
Современный человек также подписывает негласный контракт, это контракт не с дьяволом, это контракт с обществом, контракт, обязывающий его работать и потреблять. И впереди у него вся жизнь, в течение которой он должен безостановочно работать для того, чтобы покупать.
Царь Мидас, фигура греческого мифа, был наказан за жадность, получив от богов «подарок»: все, к чему он прикасался, превращалось в золото. В золото превращалась и еда. Мидас, обладая горами золота, умер от голода. Сегодняшний американец, выбирающий из огромного меню вещей, которыми он может обладать, в человеческих отношениях сидит на голодной диете.
Сизиф, герой древнегреческой мифологии, был осужден богами за жадность вечно поднимать камень на вершину горы. Камень каждый раз скатывался вниз, к подножью. Задача Сизифа была столь же непосильной, сколь и бессмысленной. Бесцельной, как и сама жадность, за которую он был осужден. Сизиф, бесконечно поднимая камень на вершину горы, осознавал это как наказание.
Сегодняшний потребитель, чью жадность ко все новым и новым вещам искусно возбуждает широко разветвленная и психологически совершенная пропаганда потребления, не ощущает себя жертвой, по сути выполняя роль Сизифа.
«Человек должен усвоить идею, что счастье это возможность приобретать множество новых вещей. Он должен совершенствовать, обогащать свою личность, расширяя свои способности в их употреблении. Чем больше вещей он потребляет, тем богаче он становится как личность. Если член общества перестает покупать, он останавливается в своем развитии, в глазах окружающих он утрачивает свою ценность как личность, кроме того, он становится асоциальным элементом. Если он перестает покупать, он останавливает экономическое развитие страны». ( Бодрийяр).
Но, разумеется, не забота об экономическом развитии страны движет потребительское общество, в качестве потребителя каждый получает важнейшую в жизни человека ценностьм, уважение к себе. «Простой рабочий, внезапно отмытый от тотального презрения… обнаруживает, что в качестве потребителя с ним со впечатляющей вежливостью обращаются как с важной персоной». Р. Барт
Принцип потребительской культуры все положительные качества связаны с новым, все, что есть негативного в жизни, это старое, старое мешает нам жить и должно быть выброшено на помойку.
Для того чтобы новые товары покупались, в то время как старые приобретения еще вполне функциональны, нужно было придать вещам новое качество, общественный статус. Покупателем, определяющим ценность вещи ее пользой и функциональностью трудно манипулировать, а подсознательными рефлексами культуры обращающими внимание покупателя, прежде всего, на статус вещи манипулировать можно.
Реклама продает не саму вещь, а ее образ в статусной шкале, и он важнее качества и функциональности самих вещей. Каждая модель автомашины, холодильника, часов, одежды привязана к определенному социальному статусу. Владение старой моделью показатель несостоятельности владельца, его низкого общественного положения.
Потребитель не покупает конкретную вещь, он покупает статус вещи. Он приобретает не добротную автомашину, а Мерседес, Порше, Роллс-Ройс, не отличные часы а Картье, Ролекс.
В индустриальной экономике происходила, по словам Фромма, подмена «бытия» на «обладание», в постиндустриальном происходит подмена обладания вещами на обладание образами вещей. Вещи становятся частью виртуального мира, в котором физическое обладание вещью сменяется обладанием образом вещи вызывающим такую богатую эмоциональную реакцию, которую сама по себе вещь дать не может.
Приобретение подростком автомашины недаром называют его первым романом, это первый опыт любовного чувства. Самые яркие жизненные впечатления девушки обычно связывают не столько с первой любовью, сколько с первыми бриллиантами или норковой шубой. Вещи абсорбируют эмоции, все меньше эмоций остается для полноценного общения, вещи могут принести больше радостей, чем общение с людьми. Как говорила героиня Мэрилин Монро в фильме «Как выйти замуж за миллионера», «бриллианты лучший друг девушки», или, как заявляет реклама виски Chivas Regal, «у вас нет друга ближе, чем Chivas Regal».
Поэтому, когда отдельный человек решает, куда вложить свою эмоциональную и интеллектуальную энергию в человеческие отношения или в общение с вещами то ответ заранее предопределен. Дилемма «вещи — люди» решается в пользу вещей.
Количество часов, проведенных в процессе покупок, общения с автомобилем, с компьютером, телевизором, игральным автоматом, намного больше часов общения с другими людьми. Раньше самое большое эмоциональное волнение приносили человеческие отношения, искусство, сегодня вещи, общение с ними дает полноценное ощущение жизни.
Русский иммигрант, философ Парамонов, находит подтверждение этому в своем персональном опыте: «Я давно уже понял, что покупать дом на Лонг-Айленде интереснее, чем читать Томаса Манна, Я знаю, о чем говорю: я делал и то, и другое». И эту позицию иммигранта из Советской России можно понять, жизнь в состоянии унизительной материальной нищеты советского прошлого невозможно компенсировать высокими духовными ценностями.
Американский социолог, Филлип Слатер, по-видимому, никогда не испытывал недостатка в материальном комфорте, в отличие от Парамонова, ему не с чем сравнивать. Для него покупка дома или новой автомашины привычная рутина:
«Каждый раз, когда мы покупаем новую вещь, мы испытываем ощущение эмоционального подъема, как во время встречи с новым интересным человеком, но очень скоро это чувство сменяется разочарованием. Вещь не может иметь ответного чувства. Это что-то вроде односторонней и безответной любви, которая оставляет человека в состоянии эмоционального голода. Пытаясь преодолеть чувство беззащитности, чувство бесцветности, пресности нашей жизни и внутренней пустоты, мы, надеясь, что большее количество вещей, которые мы сможем приобрести, все-таки принесет нам остро желаемое чувство благополучия и радости жизни, увеличиваем нашу продуктивность и еще глубже погружаемся в состояние безысходности».
Обладание вещами-статусами, через которые человек себя идентифицирует, которыми измеряет свою ценность в глазах общества и ближайшего окружения, вынуждает его концентрировать свои эмоции на вещах.
Потребление превратилось в основную форму культурного досуга в американском обществе, посещение молла (огромного суперсовременного рынка потребительских товаров) важнейшая форма времяпровождения. Сам процесс покупок становится актом самоутверждения, подтверждением общественной полноценности и имеет для многих терапевтический эффект это успокаивает. Тот, кто не может покупать, чувствует себя социально ущербным.
В сабербах во время уик-энда можно увидеть распродажи, (garage-sale) на газонах перед домами. Хозяева дома продают ненужные им вещи. Немало вещей продаются в том же виде в каком они были куплены, в нераскрытой магазинной упаковке. Это результат «shopping-spree», покупок совершаемых не ради необходимости, a демонстрация того, что успех достигнут, что «жизнь удалась».
Пророчество просветителя Сен-Симона «власть над людьми сменится властью над вещами» не оправдалось, власть людей над материальным миром сменилась властью вещей над миром человеческим. Во времена Сен-Симона нищета была широко распространена, и, казалось, что только материальное благополучие создаст тот фундамент, на котором строится дом, полноценная, достойная человека жизнь. Но дом построен не был, построен был только фундамент с горой вещей на нем, а сам владелец служит своим вещам, живет внутри вещевого склада и охраняет то, что смог накопить будучи при этом бездомным. Как говорит народная мудрость, «Shop until you drop», покупай, пока не упадешь от изнеможения.
«Американца окружает огромное количество вещей, облегчающих жизнь, о которых европеец может только мечтать, и в то же время весь этот материальный комфорт и вся его жизнь лишена духовного, эмоционального и эстетического содержания». (Гарольд Стирс).
Но духовное, эмоциональное, эстетическое не являются приоритетом в материалистической культуре, они не имеют массового спроса. Институты потребительского общества, прививая ценность впечатлений нового опыта, «new experience», от обладания новыми вещами, создают новую культуру жизни, в которой ценятся не качества людей, вещей, событий, а их постоянная смена. Вещи в системе потребления должны иметь короткую жизнь, после одноразового употребления выбрасываться, воплощая принцип Прогресса, Новое лучше старого.
Мир вещей, заполнивших все пространство человеческой жизни, диктует и формы отношений между людьми. Это мир, где непосредственное общение заменяется общением через вещи, посредством вещей, среди которых сам человек не больше, чем вещь среди других вещей. И, как говорит пропаганда потребления, чтобы насладиться всем богатством жизни, «больше работай, чтобы больше покупать».

Автор: michaelgofman

В данной работе предлагаем открыть богатый и сложный кафкианский мир через одного из его центральных персонажей. В общем, мы начнем наш путь вместе с обитателем этого мира – Йозефом К.

Но сначала представим нашего героя, отвечая на вопрос «Кто такой Йозеф К.?» Йозеф К. является сотрудником одного из банков Праги. Мы ничего не знаем и никогда не узнаем ничего о его прошлом; это, как мы увидим, весьма присуще тому, как Кафка представляет главного персонажа. Начиная наше знакомство с Йозефом К., мы замечаем, что его жизнь проходит равномерно, без резких виражей, на работе в банке, где он как рыба в воде. Вскоре этот серый, рутинный ритм его существования неожиданно прерывается. Причиной этому – банальный, на первый взгляд, банальное событие, которое описывается в нескольких словах, тех же, которые описывают нашу первую встречу с персонажем: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест» [1]. Будучи уверенным в собственной невиновности, он пытается быстро уладить это досадное и нелепое дело, но это, хоть и речь идет о чем-то банальном, нельзя осуществить, не влезая в запутанную петлю гнусной судебной бюрократии Праги времен австро-венгерской монархии. Это дело, которое с логической точки зрения казалось в шляпе, всё больше и больше рассыпается постольку, поскольку обвиняемый тонет безвозвратно в гуще темной и разветвленной судебной организации. Год спустя двое неизвестных появляются у дома Йозефа К. чтобы исполнить решение, вынесенное на судебном заседании, о котором он не мог знать. Оказавшись у заброшенного пустыря, в довольно кафкианской атмосфере фантасмагории и реализма, ужаса и иронии, главный герой продолжает спрашивать себя, не желая признавать того, что сам процесс подходит к концу:

«Может быть, все хотели помочь? Может быть, забыты еще какие-нибудь аргументы? Несомненно, такие аргументы существовали, и, хотя логика непоколебима, но против человека, который хочет жить, и она устоять не может. Где судья, которого он ни разу не видел? Где высокий суд, куда он так и не попал? К. поднял руки и развел ладони.» [2]

Но один из палачей уже положил конец жизни Йозефа К., вонзив дважды нож мясника в его сердце. И только тогда Йозеф К. смог осознать бесчеловечный характер своей смерти, хоть и не зная причину этой смерти. Возможно потому, что он никогда не смог осознать бесчеловечный характер своей собственной жизни.

«Потухшими глазами К.  видел, как оба господина у самого его лица, прильнув щекой к щеке, наблюдали за развязкой.
— Как собака, — сказал он так, как будто этому позору суждено было пережить его.» [3]

И с этими словами, которыми заканчивается сам роман, мы покидаем нашего героя, умирающего смертью, которую он представлял недостойной того существования, которое считал настоящим.

Произведение, в котором развертывается этот странный сюжет, называется «Процесс». И, действительно, весь роман нам показывает процесс над обвиняемым, что начинается с обвинения, о котором он никогда так и не узнает и которое считает необоснованным, потом предстает перед исполнением приговора, пройдя долгие, нескончаемые и таинственные ступеньки судебного механизма. Но сам судебный процесс не изображается объективно в романе, разве что отражается в главном герое через его возрастающую тревогу и печаль, через бесчисленные шаги и повороты его судьбы.  Само произведение поэтому является также ходом, траекторией жизни начиная с банального события, которая постепенно набирает все более таинственное и драматическое значение, и заканчивается в ужасном измерении смерти. Роман прослеживает движение между двумя событиями: одно из них несущественное – необоснованное задержание, что является скорее следствием ошибки – и смерть обвиняемого, значение которой главный герой похоже пытается спасти от банальности сравнивая её со смертью собаки. Между этими двумя событиями – задержание Йозефа К. и исполнение главного приговора – есть обязательная связь, непрерывная связь, которую Йозеф К. никогда не признает. Именно оттуда его смелые попытки остановить невидимую судебную машину, которая своими невидимыми шагами подготавливает его смерть.

«Процесс» — произведение единого измерения, одномерное. Поэтому стоило бы сказать, что реальный главный герой романа не сколько Йозеф К., сколько сам судебный процесс. На самом деле, всё, что мы встречаем на страницах романа, существует только в отношении к этому единственному измерению. И сам Йозеф К., как мы увидим, это человек, который живет на одном уровне.

Франц Кафка, автор произведения, родился 3 июля 1883 года. Он получил юридическое образование и на протяжении нескольких лет работал в страховой компании, которая занималась несчастными случаями на производстве. Но его настоящим стремлением было найти свободное время, чтобы писать. Таким образом, он ведет двойную жизнь, но из кожи вон лезет, чтобы жить той жизнью, которую считает настоящей, так этого и не достигнув.

«Поэтому я стал чиновником в обществе социального страхования. Но эти две профессии никак не могут ужиться друг с другом и допустить, чтобы я был счастлив сразу с обеими. Малейшее счастье, доставляемое одной из них, оборачивается большим несчастьем в другой. Если я вечером написал что-то хорошее, я на следующий день на службе весь горю и ничего не могу делать. Эти метания из стороны в сторону становятся все более мучительными. На службе я внешне выполняю свои обязанности, но внутренние обязанности я не выполняю, а каждая невыполненная внутренняя обязанность превращается в несчастье, и оно потом уже не покидает меня.» [4]

Это раздвоение бытия, которое сам Кафка болезненно чувствует, будет, как станет ясно потом, одним из ключевых моментов для понимания абстрактной – обескровленной – судьбы Йозефа К..

Посреди этих грустных метаний между тем, что Кафка называет внешними обязанностями и внутренними, он пишет свои одни из своих важнейших произведений: «Америка», «Превращение» и «Процесс» (последний из этих он пишет в 1914-1915 гг.). Три раза он влюбляется и избегает брака, опасаясь того, что это не позволит удовлетворить требования его литературного призвания. Эти страхи усиливаются, когда проявляется во всей её полноте его болезненная природа. С 1920 года его состояние ухудшается. В 1923 году любовь снова врывается в его жизнь, и Кафка на этот раз решается пойти дальше с уверенностью и надеждой туда, где он раньше видел только опасность его созидательному одиночеству. Но зимой 1923-1924 гг. болезнь всё больше подточило его ослабленные силы и, как итог, 3 июня 1924 года он умирает.

Произведения Кафки испытали шаткую и странную судьбу. При жизни автора было опубликовано мало произведений, при том не самые важные. В своём завещании 1921 года он указал, чтобы все его сочинения без исключения были уничтожены. Однако, не выполнив его волю, близкий друг Кафки Макс Брод понемногу издавал серию произведений писателя, среди них «Процесс», и 12 тетрадей, которые вошли в «Дневники», написанные между 1910 и 1923 годами. Публикация этих ранее неизданных текстов вскоре привлекает внимание специалистов, но, главным образом это произошло во время Второй мировой войны и после, когда его известность достигла пика, выйдя за рамки кружков исследователей творчества писателя.

Интерпретации вселенной Кафки

Как только появились его важнейшие работы, Кафка стал объектом разнообразных интерпретаций. Публикация его «Письма отцу» дало толчок психоаналитической интерпретации. Целое наследие гениального чешского автора исследовалось с точки зрения этого письма, написанного 1919 года, которое считалось большой находкой психоанализа. Мрачный, загадочный и сложный писатель ставал благодаря этому редукционистскому методу более понятным и открытым чем больше упрощалась и сужалась проблематика произведений Кафки, полностью лишенная исторического и общественного контекста. Двойственность взаимоотношений Кафки с отцом должно было объяснить всё. Эта двойственность действительно имела место быть – именно Кафка вынес её на поверхность – но она же, будучи далеко не сутью мира Кафки, в свою очередь требовала объяснения далеко за рамками схематической модели Эдипового комплекса. Неслучайно и то, что сам Кафка, возможно остерегаясь подобного упрощения, обращал внимание к ограничениям психоанализа.

Попытки увидеть в произведениях Кафки религиозную проблематику мы находим в первую очередь в биографии Кафки авторства Макса Брода. Согласно с этой интерпретацией Кафка верит в абсолютный мир; существует абсолют, но вместе с этим существует и вечное непонимание между человеком и богом. Макс Брод приводит несколько эпизодов в пользу своего утверждения, и они должны были быть перекручены дабы выделить из них религиозное мировоззрение Кафки. Экзистенциалистам, кажется, лучше удается исследовать мир Кафки, им удается выделить в нём мотивы, которые впоследствии, будут резонировать в так называемой философии бытия: тема индивида, который воспринимает себя случайно «заброшенным» в мир; тема радикальной индивидуальности, равно как и одиночества, неполноценности и бессилия состояния человека, которое неизбежно переходит в отчаяние и страдание. Но, главным образом, отчетливо звучит тема, очень близкая философии экзистенциализма, отсутствия смысла или абсурдность жизни. Кафка литературно предварил то, что Хайдеггер, Сартр и Камю развивали в философском плане. А что же марксисты? Поставив Кафку в определенный историко-общественный контекст и связав его произведения с его концепцией мира, они могут прояснить то, что другим кажется загадочным. Таким образом не получится объяснить всё богатство мира Кафки, но всё же откроются возможности для того, чтобы подобное объяснение появилось. Некоторые марксисты, конечно же, видели у Кафки только выражение упадка буржуазного мира, и, обрекая этот мир, они обрекают и самого Кафку. Этим они попали в ловушку – уступив творчество Кафки буржуазии, как будто Кафку можно было поместить в узкие рамки буржуазного мира; разумеется, его произведения – особенным и гениальным способом – изображают этот разлагающийся мир, но это изображение таково, что его персонажи как будто говорят нам: вот, что люди сделали с собой; вот, как происходит дегуманизация и деградация. Также понятно, что, как мы видим, Кафка склонен воспринимать эту деградацию и дегуманизацию вне времени, абстрактно. Конечно же, достаточно будет того, что мы попытаемся найти настоящее основание, на котором держится этот мир иллюзий и кошмаров, для того, чтобы раскрыть полный потенциал критики кафкианских описаний, — критики, которая ведет к отвержению общества, порождающего таких людей, каких Кафка нам представляет в лице Йозефа К. Но вернемся к изначальному вопросу: кто такой Йозеф К.?

Йозеф К. или абстракция настоящего человека

Первое, что удивляет читателя «Процесса» — это имя его главного персонажа. Почему его фамилию нам подают в виде инициала «К.»? Читателю, незнакомому с персонажами писателя, мы можем сказать, что такой приём присущ не только «Процессу», но и другому важному роману Кафки, «Замку», где имя сокращено ещё больше, и оно теперь только «К.». Но, если мы ответим таким образом, мы только оставим вопрос в подвешенном состоянии. Давайте вспомним, что в «Процессе» все персонажи имеют привычные имена: фрау Грубах, хозяйка квартиры; фройляйн Бюрстнер, соседка по квартире; стражи, которые задерживают Йозефа К., его дядя, адвокаты, к чьим услугам он прибегает и т.д. Даже у персонажей, которые ненадолго появляются на страницах книги, есть свои имена. Только палачей Кафка иронично называет «господами», как будто подчеркивая полную отрешенность, в которой находится обвиняемый по отношению к обвинению и суду, равно как и по отношению к исполнителям приговора. Получается, что главный персонаж «Процесса», который в действительности полностью заполняет собой сюжет и практически не выпадает из него, это единственный человек, чьё имя — это просто инициал.

Кафка подталкивает нас к тому, чтобы мы помнили на протяжении всего произведения, что судьба Йозефа К. это не судьба какого-то привилегированного персонажа, это судьба любого человека. Но с другой стороны, это не человек из плоти и крови, как сказал бы Унамуно, а скорее абстракция реального человека; конкретная и живая сущность К. находится вне сетей общественных отношений, среди которых находится Йозеф К; сначала, как сотрудник банка – в целом, Кафка не раскрывает нам предыдущее измерение его бытия – и потом, как обвиняемый, превращенный в судебное дело. Кафка представляет нам этого персонажа сугубо в этом измерении. Перестав называть его полным именем и называя его буквой К, он подчеркивает абстрактный характер человеческого бытия, когда оно теряет само себя, когда реальный человек лишает и лишается собственного конкретного, живого содержания для того, чтобы превратится в абстракцию, которую можно выразить цифрой или буквой.

Этот абстрактный план главного персонажа выражается в отсутствии индивидуальных черт при описании. Нет смысла искать эти черты в «Процессе». Что мы знаем о его детстве и молодости? Ничего. Что мы знаем о жизни Йозефа К. до или вне его работы? Ничего. Мы только лишь знаем о его настоящем, но о настоящем сведенным к этим двум ипостасям: сотрудника банка и обвиняемого/судебного дела.

С такой одномерностью бытия настоящий человек беднеет. Его жизнь отображает универсальность, которая является карикатурой на настоящую универсальность, то есть, такую, где люди узнают друг друга по своей пустоте или обезличивании. Как сказал бы Гегель, это формальная или абстрактная универсальность. Несмотря на это, абстрактная сущность, которую Кафка представляет нам, не является его собственным изобретением в том смысле, что оно не имеет отношения с реальностью. Эти человеческие создания существуют в реальности; именно опираясь на нее сам Кафка взял своего персонажа, и, благодаря этому, благодаря этой верности реальному, мы без сомнения можем считать его реалистом, хотя некоторые считают по-настоящему кафкианской территорией нереальное, странное и парадоксальное. На самом деле, в реальной жизни существуют такие люди, чья жизнь настолько пуста и настолько обезличена, что она проходит на уровне абстрактной универсальности или формальной общности, в которой и живет персонаж Кафки.

Бюрократический мир Йозефа К.

Люди, которые живут на таком уровне, с последовательной потерей или искажением их реального бытия, это те люди, которые, преимущественно, живут погребенными в мире бюрократии, то есть, в мире, где скорлупа формального и абстрактного обволакивает весь личный и живой импульс. В этом мире, где рассеивается все по правде человеческие отношения, в этом безликом мире, Йозеф К. чувствует себя вольготно, поскольку он не способен понять, как сильно мир обернулся против него и остальных людей. Но в этом мире формального и формализированного образуется трещина, поначалу кажущаяся неважной, но с каждым разом все более глубокая. Йозеф К. отныне ощущает себя в опасности; защищенность, присутствовавшая в его бюрократическом мире, начинает пошатываться. Этот бюрократический мир перестает поддерживать его, и уже на весу, без опоры, его поглощает другая разновидность мира: судебная бюрократия. Йозеф К., которые уже не был по сути человеком, а скорее абстракцией человека, оказывается в невидимых сетях судебной системы, из которой ему уже не выбраться.

Мы упоминали ранее о верности Кафке реальному. И, на самом деле, чешский писатель ни больше ни меньше описал реальные человеческие отношения, свойственные капиталистическому обществу в общем, в особой форме, которую они принимают в отсталом государстве австро-венгерской монархии, современной ему. Подобные отношения, в той или иной форме, можно встретить в любой капиталистической стране, и даже в социалистической стране, по мере того, как ложное понятие централизации и демократии ослабляет связь между чиновниками и народом.

Еще Маркс указал на разъедающую роль бюрократии, критикую политическую философию Гегеля и, внутри неё, высокую роль, придаваемую Гегелем бюрократии как воплощению высоких целей государства, воплощению общих интересов. В своей «Критике гегелевской философии права» Маркс доказывал ложность этой мнимой защиты универсальности; наоборот, бюрократия, по своему мнению, стает особой целью в государстве. Цели государства она отождествляет со своими, и этим Гегель переставляет местами настоящие отношения между формальным и материальным, абстрактным и конкретным, реальным и вымышленным. «Но реальная сущность – говорит Маркс — рассматривается бюрократией сквозь призму бюрократической сущности, сквозь призму потусторонней, спиритуалистической сущности…» [5]. Именно этот способ рассмотрения конкретных человеческих взаимоотношений согласно абстрактной сущности, согласно её нереальности, именно это показывает Кафка. Подобным образом, в «Процессе», реальный человек, превращенный в судебное «дело», рассматривается как абстрактная сущность, то бишь, оставляя в стороне любые человеческие черты, которые неинтересны постольку, поскольку к нему относятся как к «судебному делу».

Маркс также отметил еще одну черту бюрократии, которая блестяще изображена в романе: её потаённость, загадку.

Йозеф К. никогда не узнает в чем его обвиняют. Ничего не знают об этом и остальные. Работники, с которыми он связался, ничего не могу сообщить ему. “ «Мы — низшие чины”, — говорят они — мы и в документах почти ничего не смыслим» [6]. Обвиняемый вопрошает, но сталкивается с непреодолимой стеной. «Какое ведомство ведет дело? Вы чиновники?» [7]. Но чиновники отвергают любое вмешательство в свои дела и всего лишь отвечают устами одного из них: «Да, вы арестованы, это верно, но больше я ничего не знаю.»[8]

Именно тайна обеспечивает крепость этой бескрайней стены. И как бы не пробивался лучик света, стена остается бесконечной.

«Ступени и ранги суда бесконечны и неизвестны даже посвященным. А все судопроизводство в общем является тайной и для низших служащих, оттого они почти никогда не могут проследить дальнейший ход тех данных, которые они обрабатывают». [9]

То, что Кафка пишет о судебной бюрократии, Маркс считал это свойственным бюрократии государства-угнетателя. «Бюрократия – пишет Маркс – имеет в своём обладании государство…». Таким образом, там, где есть частная собственность, там также есть склонность к тому, чтобы обнести стеной сферу своих владений; бюрократия ставит ограду вокруг своего имущества, закрывается сама в себе и пытается устранить всё, что, по её мнению, является незаконным вмешательством в её владения. Она никогда не открывается с внешней стороны или снизу, в то время как она всегда готова открыться сверху, тем, кто находится выше по иерархической лестнице. Отсюда происходит тайна, защита бюрократа от тех, кто хочет покусится на его священную территорию. Поэтому Маркс справедливо утверждает, что «всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство».

Кафка изображает Йозефа К. в его бесконечной и безуспешной борьбе с тем, чтобы раскрыть эту тайну, но у него никогда так и не получится выйти из этого порочного круга судебной бюрократии. Всё только укрепляет этот круг: молчание чиновников, тайные слушания, непостижимый язык свода законов, хитрость процедур и т.д. Между обвинителем и обвиняемым, между законом и конкретным поступком, тайна открывает непреодолимую пропасть, и тайна только мистифицирует отношения.

Вселенная абсурда

Утратив проницаемость, человеческие отношения стают иррациональными, нереальными и абсурдными. Понятно, почему Альбер Камю хотел увидеть в произведениях Кафки подтверждение своей философии абсурдного. Кафка, на первый взгляд, поддерживал концепцию абсурдности нашего существования, то есть, какой смысл имеет быть преследуемым и осужденным за то, чего не знаешь, и теми, кого не знаешь? Какой смысл в борьбе, которая ведёт лишь к поражению, и которая своим бессилием доказывает свою бессмысленность?

Итак, равно как мы не можем критиковать Кафку за то, что он представил нам нереальную, абстрактную и бюрократическую сущность человека, а только за то, что он представил это в безвременном и абстрактном виде, то есть, не открывая настоящего основания, которое порождает эту абстрактную сущность человека, мы также не можем критиковать Кафку за открытие человеческого бытия как бытия иррационального, абсурдного. Кафка не выдумал сам абсурдный и иррациональный характер человеческих отношений, иррациональность существует в реальной жизни. Кафка помогает увидеть эту иррациональность, показывая абсурдность тайны, абсурдность приговора, вынесенного неизвестными судьями за неизвестное преступление, равно как и абсурдную – из-за её бессилия – попытку Йозефа К. дать отпор непреодолимому натиску, которое довлеет над его бытием. Всё это абсурдно, равно как и множество действий в капиталистическом обществе: например, то, что рабочий – создатель благ –  беднеет, а тот, кто их не создаёт – капиталист – обогащается на них; то, что вещи приобретают такую власть, что устанавливают её над самими людьми и т.д.

Во времена других эпох некоторые природные явления, сегодня понятные нам, казались иррациональными, и дать объяснение им, которого на тот момент, в свете здравого смысла, не существовало, было на плечах магии или религии. Но абсурдное или иррациональное не существует само по себе, кроме как тогда, когда явление не может стать частью контекста или всеобщности, которая могла бы его объяснить. Когда утверждается, что вселенная Кафки это вселенная абсурда, в какое отношение помещается абсурдное с реальным и рациональным? События, описываемые Кафкой, вызывает ряд вопросов: почему Йозеф К. поступает так, а не иначе? Почему происходит это невидимый процесс? Всё это является или кажется реальным, и, всё-таки, не имеет смысла для нас. Если мы будем пробовать найти объяснение всему происходящему на внешнем уровне, на уровне обычного действия, мы его не найдем, и отсюда проистекает абсурд. В общем, когда мы не способны дать объяснение реальным событиям здесь, в нашем мире, остается лишь сделать из абсурда абсолют, или же искать значение этих событий в мире бесконечного, трансцендентного, что и пытался сделать Макс Брод. Подобным образом, для поиска разгадки поведения Йозефа К., необходимо выйти за пределы конкретного мира, мира реального, и попытаться понять человеческий абсурд, ссылаясь на сверхчеловеческий разум. Согласно этой интерпретации, абсурдное и рациональное сосуществуют, но в двух разных мирах: один из них – человеческий, другой – божественный, трансцендентный.

Человеческое отчуждение и абсурдность

Уже почти более века назад Маркс указал на мистический, иррациональный или абсурдный характер человеческих отношений, когда они приобретают форму отношений между вещами. Он так же показал, начиная с «Экономическо-философских рукописей 1844 года», что ключ к этим отношениям нужно искать в самом человеке, в определенном виде общественных отношений. С тех пор мы знаем, что причина сущности абсурдного в человеке находится в отчуждении человека, которое возникает тогда, когда труд, являясь сутью человека, не только утверждает его, но и овеществляет или обесчеловечивает его.  Это реальное отчуждение, экономическое, выражается в сфере политических и общественных отношений как разделение конкретного человека на индивида и гражданина, ведущего двойную жизнь: жизнь публичную и приватную. Отношение между индивидом и гражданином, следовательно, имеет внешний характер. Индивид не признает себя в обществе. Когда он действует в коллективе, как часть государства, он абстрагируется от своей настоящей живой сущности. Настоящие индивидуальность и универсальность находятся в неустранимом противоречии. Решение этого противоречия находится в жертвовании одного понятия другому. Так, например, Йозеф К. жертвует своей индивидуальностью в угоду ложной или формальной универсальности его бюрократической сущности. Его бытие, следовательно, приобретает абсурдный и иррациональный характер, но корень этого стоит искать в отчуждённом мире людей.

Поэтому абсурдное и рациональное существуют не в двух отдельных мирах, — человеческое в одном, а сверхчеловеческое в другом, — а скорее в одном мире, мире человека, но на разных уровнях. Человеческий абсурд является явлением, проявлением более глубокой сущности. Абсурдное, иррациональное всего лишь маскирует скрытую рациональность, обращенную против человека, но, в конечном счете, оно существует на уровне определённых, действительных, человеческих, экономическо-общественных отношений.

Если мы обратим наш взор на нашего героя, мы увидим, что он живёт полностью отчужденной жизнью. Мы уже сказали, что такой образ жизни выражается в каждом живом человеке как разделение между публичным и личным, между общим и индивидуальным. Этот живой человек превращается в поле боя, в особенности, пока по-настоящему личное опирается уничтожению в абстрактной универсальности, то есть, пока он сопротивляется тому, чтобы принести на алтарь пустой или формальной универсальности, с которой он себя не отождествляет, его собственно человеческие качества. Процесс отчуждения достигает своего апогея тогда, когда теряется какое-нибудь осознание этого раздвоения, то есть, когда процесс овеществления зашёл настолько далеко, что полностью стирается настоящая индивидуальность. Реальная сущность человека, таким образом, состоит в абстрагировании от его настоящей сущности, в его человеческом безличии и нереальности.

Йозеф К. является воплощением высшей точки отчуждения человека. Всё это дошло до такого предела, что он уже не воспринимает свою жизнь как разделенную напополам. Он уже не замечает конфликта или разделения между личной жизнью и жизнью публичной, поскольку у него уже нет личной жизни. Его сущность ограничивается сущностью чиновника, его ничего не интересует за пределами этой сущности. Отчуждение Йозефа К. настолько глубоко, что он уже не чувствует себя ни уверенным, ни «подготовленным» к этой абстрактной, пустой, бюрократической, одним словом – отчужденной — сущности. Как человек, который обречен смотреться всю жизнь в кривое зеркало, Йозеф К. узнает себя только тогда, когда видит свое искривленное отражение. Более того, лишь проживая отчужденную жизнь, он чувствует себя в безопасности. Банк для Йозефа К. это единственная твердая почва под ногами. Поэтому, когда он сталкивается с новой и неожиданной ситуацией, как его судебный процесс, он чувствует себя слабым, неуверенным, уязвимым. Трещина в том мире, в котором он живет, в итоге приведет к тому, что почва, на которой он стоит, ускользнет из-под его ног. Йозеф К. не готов сопротивляться новой ситуации с той уверенностью, с которой он сопротивляется событиям в рамках его отчужденной жизни.

«Но в таких делах человек легко попадает впросак. Вот, например, в банке я ко всему подготовлен, там ничего подобного со мной случиться не могло бы, там у меня свой курьер, на столе стоит городской и внутренний телефон, все время заходят люди — и служащие и клиенты, да кроме того, я там все время связан с работой, во всем отдаю себе отчет, там такая история мне просто доставила бы удовольствие.» [10]

То есть, Йозеф К., как сотрудник банка, ощущает себя в своей стихии, и, таким образом, чувствует себя уверенным, и всегда «во всем отдаёт себе отчет». Именно потому, что он свел свою реальную жизнь к абстрактному, он может находится там с уверенностью и защищенностью, так как все живое, личное из этой жизни было исключено. Его жизнь стает проблематичной только тогда, когда её пошатнул незаурядный случай, затрагивающий уже не его абстрактную, бюрократическую сущность, но его сущность реальную, индивидуальную. Случай подобного рода Йозеф К. уже не может ввернуть в его абстрактно-универсальную сущность, и отсюда его горькое принятие ужасной правды: «Но в таких делах человек легко попадает впросак.» В действительности, однотонная и одномерная жизнь героя Кафки должна столкнуться с неожиданным случаем: довлеющим над ним обвинением. С этого момента Йозефу К. необходимо разделить свои силы, дабы ходить на работу и защищать самого себя. Его сущность теперь не ограничивается общим существованием в качестве сотрудника банка; что-то начинает произрастать вне этой жизни, что-то начавшееся как несущественное событие и занимающее небольшую дыру в его пустой жизни, а потом заполнив всю его жизнь. Более того, сфера жизни, в которой он чувствовал себя в безопасности, превращается в препятствие для разрешения того, чего только он сам, своей индивидуальностью, вне его банковской жизни, должен решить. Можно подумать, что раз Йозеф К. меньше тратит времени на свою работу, и все больше посвящает себя решению того, что его затрагивает лично, он начинает осознавать раздвоение его жизни, и спасается на сокровенной территории личной жизни. Но Кафка верно поступил, так как не начал искать решение – типичное для буржуазного индивидуализма – в том, чтобы только изменить планы; тут не идет речь о том, чтобы свести индивидуальное к общему или же наоборот. Йозеф К., столкнувшись с проблемой, затрагивающей только его одного, всего лишь обращает внимание на то, насколько он сильно он является заложником отчуждения. Для него общая абстрактная сфера бытия, где раскрывается его бюрократическая сущность, продолжает оставаться его подлинной жизнью, а судебный процесс ему кажется похожим на нарушение порядка вещей этой жизни, хоть и с каждым разом все более сильным. Необходимость защищаться, то есть, выйти из этого абстрактного мира, огорчает и сердит его.

«Каждый час, проведенный вне стен кабинета, был для него сплошным огорчением, хотя и служебное время он проводил уже далеко не так продуктивно, как раньше. Иногда часы тянулись в какой-то жалкой видимости настоящей работы, но тем сильнее он бывал озабочен, когда приходилось отсутствовать.» [11]

Маркс показал, что одной из форм отчуждения рабочего проявляется в акте труда, то есть, в отношении рабочего к самому себе в условиях отчужденного труда. Следовательно, работа представляется ему чем-то внешним, что умерщвляет и отрицает его, как нечто находящееся вне его природы. Отсюда и происходит его чувство недовольства, потому как это не развивает его физически и духовно. Йозеф К. проживает такую отчужденную жизнь потому, что не может вступить в по-настоящему человеческие отношения, и, в этом смысле, объективно его деятельность в банке так же чужда ему, как и труд рабочему. Однако, субъективно, не ощущая недовольства, он находит удовольствие в работе в банке, видя в ней свою настоящую жизнь.

Кафка описывает это обстоятельство, не давая нам разгадку к нему. Удовлетворение Йозефа К. своим отчуждённым бытием, когда удар по нему открывает брешь, сквозь которую он мог обрести свою личность, является по праву тем, что определит горькую судьбу его борьбы. Мир, с которым должен столкнуться Йозеф К. для него является миром противоположным тому, где он чувствует себя уверенным и защищенным. В первую очередь, это мир, где любая несправедливость дозволена, коррумпированный и продажный мир, смысл которого в том, «чтобы арестовывать невинных людей и затевать против них бессмысленный и по большей части — как, например, в моем случае — безрезультатный процесс.». Таким его видит Йозеф К.. Но он не видит, что этот мир – дух бюрократии утончается с каждым разом всё больше – является всего лишь частью того самого отчужденного мира, в котором разворачивается его жизнь банковского бюрократа. Он ведет борьбу против несправедливого мира, не порывая с абстрактным, безличным бытием, продолжая считать его настоящим. И он не только не порывает с ним, но и пытается спасти его в этой борьбе. Поэтому время, которое он потратил на защиту самого себя, по его мнению, является украденным у его основной деятельности. Отсюда происходит также то, что он ведет борьбу оставив в стороне свою абстрактную сущность, дабы вести её как не менее абстрактный индивид. Проблема в том, что бюрократ не знает другой формы общности, кроме как абстрактной, которая основывается на лишении настоящих человеческих качеств; поэтому Йозеф К. решает бороться, так как «он попал в самую гущу и должен был защищаться.» [12]

Безуспешная борьба Йозефа К.

Но что за борьбу ведет Йозеф К. против могучей судебной бюрократии, что с каждым разом сильнее обступает его? Это борьба, не переходящая словесного возражения против судебных процедур или желания дойти аж до высших чинов, которые могут благосклонно повлиять на исход дела; это безуспешная борьба, которая не может предотвратить исполнение приговора.

Кафка показывает нам бесполезность, абсурдный характер борьбы и поражение Йозефа К., ведущего эту единоличную борьбу против машины несправедливости в лице судебной бюрократии. Он полагается только на свои собственные силы, и отсюда его беспомощность. Ему неизвестна другая форма общности, кроме как формальная и пустая общность бюрократии. Следовательно, будучи неспособным объединить свои поступки в одно по-настоящему общее действие, Йозеф К. ведет безуспешную и одинокую борьбу.

Кафка показывает нам безуспешность личной борьбы, но в его понимании другого выхода нет. Для того, чтобы борьба возымела какой-либо эффект, в первую очередь необходимо было бы её направить против экономическо-социального базиса, который делает возможным как отчужденное бытие Йозефа К., так и судебную структуру, вынесшую ему приговор. Иными словами, в отчужденном мире, борьба бессмысленна, пока она не будет отталкиваться от осознания экономическо-социальных условий отчуждения, и пока она не примет характер коллективного практического действия, нацеленного на изменение этих условий.

Индивид и общность во вселенной Кафки

Кафка осознавал необходимость решения основной проблемы: проблемы отношений между индивидом и общностью. «Процесс» показывает, что он не только заметил эту проблему, но также обратил внимание на ложность некоторых попыток решить её. Чего он не увидел, и не мог увидеть согласно своему пониманию мира, так это то, что является действительным решением настолько старой проблемы, как и сам человек.

Йозеф К., с его абстрактной универсальностью, с его бюрократической сущностью, где личное поглощено общим, является воплощением человеческих отношений, где стирается настоящая индивидуальность. Описывая обезличенную жизнь Йозефа К., Кафка показывает и вместе с тем недвусмысленно осуждает эту ложную общность, свойственную, главным образом, капиталистическому обществу. Но Йозеф К., с его бесплодной личной борьбой и неспособностью влиться в настоящую общность, является также воплощением ложной индивидуальности.

Таким образом, Кафка показывает фальшивость двух одинаково односторонних позиций: позиции формальной общности, выраженной в абстрактной, бюрократической сущности Йозефа К., и позиции абстрактной индивидуальности, иначе говоря, одинокого человека, зацикленного на самом себе, выраженной в поражении Йозефа К.. Невозможно сопротивляться в одиночку абсолютному проявлению отчуждения, чем и является бюрократия. Йозеф К. своей смертью доказывает бессмысленность единоличной борьбы.

Образ Кафки, воспевающего одиночество, происходит от неуместного и притянутого за уши сближения его с Кьеркегором, что не отвечает действительности, хотя некоторые пассажи «Дневника» Кафки при свободной трактовке могут произвести подобное впечатление. В этом смысле, нельзя забывать, что Кафка также написал в этом дневнике, что «быть одному не приносит ничего кроме наказания». Кафка чувствовал необходимость настоящей общности людей, и остро критиковал нечеловеческий характер абстрактной общности, достигаемой за счет полного обезличивания. Не поставив на конкретный фундамент проблему отношений между индивидом и общностью, Кафка оставил висеть в воздухе её решение. Он видел определенное условие человека – отчуждение, власть вещей над человеком – вне исторического и социального контекста, и этим он закрыл себе путь к тому, чтобы найти общественные силы, призванные положить конец овеществлению человеческого бытия.

Этим мы не хотим сказать, что Кафка не мог познать общественное. Например, он смог уловить дегуманизирующий характер конкретных общественных отношений, капиталистических отношений. «Капитализм – писал Кафка  –  система зависимостей, идущих изнутри наружу, снаружи вовнутрь, сверху вниз и снизу вверх. Всё зависимо, всё скованно. Капитализм – состояние мира и души.» Ссылаясь на тейлоризм, работу на конвейере, он также сказал: «мы не более чем вещи, объекты, нежели живые существа».

Сочувствие Кафки угнетенным всегда заметно, как, например, к тем, чья личность при капитализме калечиться на полностью чуждой им работе. Сам Кафка пережил, как мы видим, мучение разделения между настоящей личностью и работой, которая её отрицает. С другой стороны, работая в страховой компании, он приобрел четкое понимание социальной несправедливости и поближе узнал страдания, порожденные бюрократической машиной. Однако, Кафка не видел в угнетенных ничего больше, чем людей, утопающих в боли, а не как общественную силу, способную преобразовать систему «зависимостей», где множиться страдание. Он видел в дегуманизации и порождаемой ей боли силу вне контроля людей, силу, которую люди не в силе искоренить, преобразовывая общественные отношения. Отсюда следует его скептическое отношение к революционным попыткам изменить мир.

Кафка увидел негативное, но не мог выйти за его пределы. Достаточно отвергнуть негативное, дабы увидеть всё позитивное и плодотворное в произведениях Кафки.  Для этого нужно поставить произведения Кафки в контекст реального, и тогда мы увидим, что этот иррациональный, абсурдный и несправедливый мир, описываемый ним, на самом деле существует, но в рамках исторически обусловленных человеческий отношениях. Хотя Кафка не указал ни на глубинные причины бесчеловечного мира, ни на пути его преодоления, очевидно, что его произведения, изображая этот абсурдный и бесчеловечный мир, подразумевает глубокую критику такого мира. Воспринимать произведения писателя в контексте безвременном, как апологию абсурда и иррационального в себе, разрывая все связи произведений с его реальным фундаментом, означает продолжать абстрагирование, против которого восстал сам Кафка, и, в конечном счете, означает помочь закрыть путь к решению фундаментальной кафкианской проблемы, что является также главной проблемой нашего времени: включение человека в общество, иными словами, единение настоящей общности и настоящей индивидуальности.

Примечания

[1] Франц Кафка. Процесс. Роман, Новеллы, Притчи. М., 1965, с. 67

[2] Там же, с. 310

[3] Там же, с. 310

[4] Франц Кафка. Дневники 1910-1923. Путевые дневники. Письмо отцу. Завещание. М., 2004, с. 36

[5] Карл Маркс. К критике Гегелевской философии права. https://www.marxists.org/russkij/marx/1844/philosophy_right/01.htm

[6] Франц Кафка. Процесс. Роман, Новеллы, Притчи. М., 1965, с. 72

[7] Там же, с. 78

[8] Там же.

[9] Там же, с. 191

[10] Там же, с. 87

[11] Там же, с. 278

[12] Там же, с. 198

Перевод В. Петруши по изданию Adolfo Sánchez Vázquez. Las ideas estéticas de Marx (Ensayos de estética marxista), Biblioteca Era, México, 1979

«Деньги, а не Мораль, являются главным принципом общественных отношений цивилизованной нации.” Томас Джефферсон

«День­ги низ­во­дят всех бо­гов че­ло­ве­ка с вы­со­ты и об­ра­ща­ют их в то­вар. Они, по­это­му, ли­ши­ли че­ло­ве­че­ский мир его соб­ст­вен­ной ценности.» Карл Маркс.

Когда-то говорить о деньгах считалось неприличным, тема была недостойной общественного внимания не только потому, что воспринималась как «низменная», но и потому, что не у всех они были, не для всех были достижимы. В последние десятилетия тема денег превратилась в центральную, в главную тему обсуждений, звучащую в офисах, на улице, в семье, во всех человеческих связях, во всех произведениях искусства. Экономические возможности появились у многих, деньгaми стали определяться не только покупательная способность, но и способность участвовать в экономической игре.

Кредитная система позволила даже тем, чья заработная плата покрывает только необходимые ежедневные расходы, приобретать дома, автомашины, предметы роскоши. Выходные дни большей частью посвящены приобретению всё новых вещей, Shopping превратился в форму отдыха и развлечений. Отношения между людьми всё больше стали регулироваться деньгами, и деньги заняли центральное место в шкале общественных интересов.

Деньгами стали оцениваться те сферы жизни, к которым раньше применялись другие критерии. Талант в любой сфере деятельности определяется не профессиональными достижениями, а уровнем оплаты.

Успешный врач не тот, кто помог большему количеству пациентов, а тот чей, годовой доход выше, чем у его коллег. Инженер не тем, сколько благ обществу он принёс своей работой, а тем, сколько он за неё получил. Писатель, художник, актер, режиссёр оцениваются не по значимости своих творений, а по размеру полученного гонорара.

Деньги всегда были символом жизненного успеха, но в условиях экономической демократии они больше, чем абстрактный символ общественного статуса, так как дают многие формы свободы, делают человека хозяином своей судьбы. Ими, а не сложными критериями оценки человеческой ценности прошлых эпох, определяется ценность личности.

Аристократические общества строились на иерархическом принципе — высшие классы, низшие классы, на вершине герои, личности, яркие индивидуальности, внизу безликая толпа, масса. В “правильно же построенном обществе”, говорил Базаров в «Отцах и детях», «… совершенно будет равно, глуп ли человек или умён, зол или добр.»

Деньги истинный институт демократии, демократии равенства, они отвергают оценку человека через его индивидуальные, личностные качества. В «правильном», т.е. демократическом обществе, построенном на экономике, не личность, не индивидуальность становится определяющим критерием ценности человека, иерархия создаётся экономическим статусом, она делает человека личностью в глазах других, выделяя его из безликой массы.

Деньги всегда играли огромную роль в жизни любого общества, но, степень значения денег в различных культурах была разной. В «Венецианском купце» Шекспира герой-ростовщик использует силу денег, чтобы наказать тех, кто видит в нём лишь изгоя, которым венецианские патриции пользуются в своих целях и презирают его за то «неблагородное занятие», которым он добывает средства к существованию. В период интенсивного развития капитализма, в первой трети XIX века, деньги превратились в основной инструмент роста экономики, роста капитала и их значимость начала возрастать для всех общественных классов.

В России, капиталистические формы экономики, изменявшие традиционные критерии ценности человека в глазах общества, появились позднее, чем в Европе. Но тенденция уже чувствовалась, и первым её увидел Пушкин. В «Скупом рыцаре», само название пьесы подчёркивало несоответствие жажды денег и рыцарского достоинства. В «Пиковой Даме» блестящий гвардейский офицер, аристократ, убивает старуху ради денег, угрожая ей пистолетом. Не происхождение, благородство, аристократизм или личные качества, только деньги приносят уважение общества. Имя героя, Герман (German), немец, вполне однозначно говорило, откуда эта тенденция пришла.

Александр Герцен, много лет проживший в Европе, в которой тенденция уже превратилась в фундамент жизни: «Прежде хоть что-нибудь признавалось, кроме денег, так что человек и без денег, но с другими качествами, мог рассчитывать хоть на какое-то уважение. Ныне же без денег не только на уважение, но и на самоуважение нельзя иначе рассчитывать.».

Для имущих классов борьба за богатства во все времена была привычной частью жизни, но к середине XIX века интенсивность борьбы возросла — в денежные отношения стали вовлекаться «неимущие классы». В течении столетий пистолет, шпага, кинжал, яд были теми средствами, которые применялись в борьбе за богатство внутри аристократической элиты. Герман в «Пиковой Даме» использовал пистолет. Раскольников в «Преступлении и Наказании» взял топор, который он нашёл в каморке у дворника. Борьба начала приобретать всё больший накал, в её арсенал были включены все подручные средства.

Топор средство народное, и он показатель того, что в процесс погони за деньгами включились массы. С деньгами человек получает уважение, без денег он “тварь дрожащая”.

Достоевский недаром по сей день остаётся остросовременным писателем – он, как никто другой, показал возрастающую власть денег над общественным сознанием. В чём Достоевский остался человеком своего времени, так это в том, что трагедия его героя в непреодолимом противоречии между религиозной моралью и практикой жизни. Нравственная мука и есть главное наказание Раскольникова за совершённое им убийство — преступление приводит к распаду личности. Сегодня морализаторство Достоевского вызывает недоумение, в современном экономическом обществе мораль утратила своё былое значение, вместе с потерей статуса морали в общественном сознании исчезла сама дилемма мораль-деньги.

Огромный накал страстей во всех романах Достоевского, сюжеты которых строятся вокруг денег, показывал реакцию тогдашнего российского образованного класса на власть денег над жизнью людей, которая воспринималась как трагедия, так как противоречие морали и денег было неразрешимо. Российская либеральная интеллигенция видела возможность решения этой дилеммы в революционной буре, в уничтожении всей государственной структуры, все беды страны она видела в безнравственности власти.

В России государство и экономика были неотделимы. В Европе же, экономика была достаточно самостоятельна, независима от государственной структуры. Государство постепенно утрачивало свою абсолютную власть, так как экономика перестраивала всю общественную систему, экономика стала определять место человека в обществе.

Европейская литература, начиная с мольеровского «Мещанина во дворянстве», говорила о пересмотре иерархии традиционных оценок без надрыва Достоевского. Процесс разрастания статуса денег в Европе был достаточно драматичным, но он не нёс в себе трагедии, так как традиционная мораль постепенно, шаг за шагом, уступала своё место жизненному практицизму, философии выживания, характерного для низших классов, впервые в истории получивших возможность уйти от вековой нищеты.

Европейское мещанство превратилось в новый буржуазный класс, от которого стали зависеть старые хозяева жизни, аристократия, дворянство. Новые хозяева жизни создавали новую иерархию ценностей и превращались в аристократию нового времени, аристократию денежную.

В России до 1917-го года этот процесс проходил по другому. Россия использовала принципы капиталистической экономики, но власть в экономике принадлежала государству, новые формы экономики вписывались в традиционную структуру — феодальную. В феодальной системе богатства не зарабатывались, а получались, в зависимости от связей с вертикалью власти.

После 1917-го года большевики, разрушив старую феодальную систему, создали новую, которая отличалась от старой лишь по форме, и в ней жизненные блага также распределялись по принципу феодальной системы, в соответствии со статусом внутри вертикали государственной власти. Государство превратилось в единственного хозяина всей экономики, и деньги — один из главных инструментов демократии, перестали выполнять свою роль мотора социальных изменений. Россия остановилась во времени. События 1991 года вернули Россию в ряд стран, где деньгами стал определяться общественный статус, Россия «демократизировалась.» Но также, как и во всей предыдущей российской истории, новые предприниматели получают богатства из рук государства.

С момента появления капитализма в XVIII веке, культурная элита Европы осуждала процесс смены ценностей нравственных, духовных, т.е. аристократических, на мещанские, демократические, денежные. И реакция культурной элиты была понятна, она лишалась привычного заказчика, новому заказчику они были не нужны, у новых хозяев жизни  были другие интересы и другие ценности.

Традиционная культура была аристократичной, элитарной по определению, так как создавалась аристократией творческой для аристократии потомственной, родовой — владельцев богатств. Новые формы экономических отношений создавали условия,  в которых высокие, духовные ценности начали уступать своё место ценностям экономическим. Деньги превратились в цель и смысл жизни масс, так как они давали физический комфорт, свободу и общественный статус. Тем не менее, в глазах европейцев, обожествление денег в Америке перешло допустимые даже для них пределы.

Французский аристократ, маркиз Алексис Токвиль: «Я не знаю страны, где страсть к деньгам так поглощала бы все мысли и чувства людей. Обогащение, деньги, в такой степени мыслятся как самоцель, что становятся чем-то трансцендентальным и даже просто иррациональным по отношению к счастью и пользе отдельного человека…».

Чарльз Диккенс в своём романе «Мартин Чезлвит» показывает шок своего героя, англичанина, путешествующего по Америке, узнающего, к своему удивлению, что в этой демократической стране существует аристократия. Когда он спрашивает, на каких же принципах стоит американская аристократия, ему отвечают: «На уме и силе характера. Точнее, их последствии, долларах». Мартин слышит разговор бизнесменов после делового обеда: « … ему казалось, что всё  чем они озабочены, их радости, горести, надежды, всё растворяется в долларах. Люди оценивались в долларах, измерялись в долларах. Сама жизнь продавалась с аукциона, взвешивалась, смешивалась с грязью или поднималась на огромную высоту через доллары.»

Обеспеченные классы Европы видели в деньгах лишь средство для полноценной жизни, целью было счастье, которое достигалось в гармоническом слиянии человека с природой, в постижении истины, в широкой палитре чувств, эмоций, мыслей, в богатстве человеческих отношений. Жизнь, посвящённая лишь погоне за деньгами, казалась им иррациональной.

Американский философ Джордж Сантаяна объяснял, почему деньги играют такую огромную роль в США: «Американец так много говорит о долларах потому, что доллар это символ и мера измерения успеха, единственная мера, которую он имеет, чтобы оценить свой успех, свой ум и свою власть над обстоятельствами. В то же время, он относится к деньгам довольно легко. Он их делает, теряет, тратит, раздаёт с легким сердцем. Это уважение не к самим деньгам, а к количеству вообще, потому что качество трудно определимо.

Огромное внимание к числам, к количественным измерениям, к деньгам, ничто иное, как отражение демократических идеалов. Качество — понятие аристократическое, качество создаёт иерархию, лучше — хуже, а количественная оценка всех уравнивает, и, кроме того, цифры никогда не врут. Поэтому деньги превратились в единственно ясный и очевидный показатель ценности человека.»

Но Сантаяна был исключением из правила, американская культурная элита видела в обожествлении денег признак распада основ общества, деградацию вечных ценностей.

Философ Ральф Эмерсон: «Американец просто машина, добывающая доллары. Он придаток к своему имуществу.»

Генри Джеймс, классик американской литературы, бежавший от меркантильного духа Америки в Европу, где провёл большую часть своей жизни, говорил с сарказмом: «Te, кто не делает деньги, принадлежат к дегенератам, которые думают, а таким нет места в Америке.»

Противостояние общей тенденции видеть в деньгах не средство для жизни, а цель самой жизни, в начале ХХ века было достаточно широко распространено и в проповедях протестантской церкви. Tак, Уильям Нэймс, один из самых известных в то время проповедников, говорил о преимуществах бедности: «Мы презираем тех, кто избрал бедность для того, чтобы упростить своё существование и сохранить свою внутреннюю жизнь. Мы не имеем мужества признать, что идеализация бедности в течении многих веков христианской цивилизации означала свободу, свободу от мира вещей, человек оценивал себя через то, что он есть, а не через то, что он имеет.»

Но что сегодня означает осознанный выбор жизни в бедности? Он означает не только общественное презрение. Он означает, что в условиях современной цивилизации бедняк полностью отрезан от тех источников, которые и делают жизнь счастливой. Раньше говорили, что «не в деньгах счастье», что в жизни есть множество необходимых для счастья вещей, красота природы, искусство, чувства, привязывающие нас к другим людям, а их нельзя купить. Но сегодня за чистый воздух, чистую воду, за натуральные продукты, не прошедшие химическую обработку, за пребывание на природе в естественных природных условиях, нужно платить. Нужно платить также и за человеческие отношения внутри того социального круга, к которому человек хочет принадлежать. Без определённого экономического статуса вход во многие социальные круги закрыт.

Деньги стали важнее самой жизни. В журнале «Reader Digest» приводился случай, когда пяти женщинам-лаборанткам, работавшим в химико-фармацевтической фирме, предложили оплату $100,000 в год, если они будут работать с радио­активными материалами, имеющими смертельный уровень радиации. В глазах пяти работниц это была выгодная сделка. Это случай экстремальный, но он показывает, какое огромное место сегодня занимают деньги в общественном сознании, вытесняя все другие цели и ценности жизни: «Мы уже не воспринимаем мир непосредственно, наше восприятие жизни становится одномерным, так как магическая, завораживающая сила цифр, как чугунный асфальтовый каток, уплощает наши чувства.

Единственная мера жизни, денежная, исключает из нашего внимания полноценность существования во всём его многообразии и широте. Смотря на себя, на свою жизнь через абстракцию нашего банковского счёта, мы сужаем мир до замочной скважины, через которую мы можем только подглядывать за жизнью, а не жить.» Популярный журнал «Psychology Today».

Деньги, более чем когда-либо раньше, стали определять все формы человеческих отношений. Цифры денежной оценки делают отношения людей, неравные в своём качестве, т.е. в своей природной сущности, равными друг другу в абстрактной шкале измерений. Деньги виртуальная схема мира, они являются чем-то вроде географической карты, изображающей города, реки, горы точками, линиями, цифрами, а географическая карта безразлична к цветам и краскам природы, к человеческим чувствам, ко всей культуре, гуманистической цивилизации в её многомерном, качественном содержании.
Принято считать, что деньги разрушают человеческие отношения, но они также вносят в хаос спонтанных отношений, построенных на чувствах, эмоциях, импульсах, порядок, новый порядок. То качество отношений между людьми, которое вся мировая культура считала высшим выражением человеческого духа, бескорыстие, создавало огромное напряжение.

Моральные, этические или идеологические принципы далеки от определённости и чёткости экономических критериев, что приводило к постоянным конфликтам, взрывавшихся гражданскими войнами и войнами между странами. В экономическом обществе конфликты разрешаются большей частью мирным путём, а высокие принципы и этические нормы лишь обязательный декор, соблюдение правил приличий, за которым стоит прагматизм, экономический интерес.

Но можно ли было создать достойные условия материального существования для масс зовом сердца, непосредственным чувством, чувством справедливости и состраданием к слабым? На чувствах симпатии и антипатии, на высокой морали и этике, в конечном счёте, на бескорыстии, экономика строиться не может, и только благодаря ожесточённой борьбе эгоистических, «корыстолюбивых» интересов миллионов и взаимной эксплуатации, массы смогли получить то что они сегодня имеют.

Экономический интерес, став центральным, не вытеснил другие интересы человека, но сделал их значительно менее привлекательными, превратив количество в более важный критерий нежели качества. Объём материального богатства ценнее объёма человеческой жизни, её многокрасочной палитры эмоций, чувств, переживаний. Рациональная логика вытеснила непосредственное восприятие, но лишь развитый капитализм с его рационализмом, пронизавшим все аспекты общественной жизни, смог уничтожить унижающую нищету, в которой массы жили веками.

Америка начиналась как рыночное общество и, за почти два столетия, сумела ввести рыночные ценности во все формы человеческих отношений, она их очеловечила, если считать, что рационализм такое же органически присущее человеку качество, как спонтанность и непосредственность чувств. Деньги превратились в самый мощный инструмент рационализации всех аспектов деловой жизни и всех форм человеческих отношений, сделавшие Америку самой богатой страной мира.

Культура денежных отношений в США в течении времени приобретала всё более цивилизованные, благопристойные формы,  в их создании участвовало всё общество, все его институты. Это культура общественного договора, консенсуса, всеобщего согласия, а деньги, чётко обозначая границы конфликтных интересов, выполняют роль регулятора, жироскопа, удерживающего баланс.

Российская либеральная интеллигенция в XIX веке видела в Америке образец для подражания, но недостижимый в российских условиях, в ХХI веке, несмотря на всю антиамериканскую пропаганду, Россия внедряет американскую модель в экономике, культуре, повседневной жизни. Сегодня весь мир хочет стать Америкой, не только Европа, но и Азия пытается воспроизвести в своих национальных формах систему, показавшую свою эффективность.

Но без сложной общественной инфраструктуры, без бюрократизации, т.е. рационализации всех форм общественной жизни, развитого законодательства и воспитания норм индивидуального поведения, которые создавались в Европе и Америке в течении столетий, процесс проходит, как в Азии, так и в современной России, в атмосфере стихии бесконтрольного базара, где хозяйничает криминальный элемент вместе с представителями власти, так как нормативные инструменты развитой экономики отсутствуют. В стихии базара норм и цен не существует, есть лишь столкновение интересов в данный момент, в котором стоимость определяется лишь тем, на чьей стороне в данный момент сила.

Запад же постепенно подменял стихийность отношений межу людьми отношениями, регулируемые деньгами, законами рынка, создавал сложное законодательство и многослойную инфраструктуру общества внутри сетки взаимосвязанных экономики, культуры, пропаганды и системы образования.

На людском рынке, который в Штатах принято называть «personality market», прейскуранта цен нет, но есть общее представление о том, что сколько стоит. Несмотря на сложность определения, сколько стоят в денежном выражении человеческие чувства, те или иные формы привязанности, обязательства друг перед другом, они, тем не менее, введены в более или менее твёрдые рамки. Цены на рынке человеческих отношений выработаны практикой.

Денежные отношения обозначают точные границы и формы всех видов неопределённых и постоянно меняющихся чувств, возникающих между людьми. Брачный союз, основанный только на чувстве любви, приводит к трагедии, когда это чувство притупляется или исчезает. Материальная сторона отношений становится инструментом войны между охладевшими друг к другу супругами. Брачный контракт, оговаривающий все стороны материальных претензий, переводит неопределённость страстей и претензий, основанных на чувствах, в чёткие параметры денежных оценок.

Отношения между друзьями, ведущими общее дело, может превратиться в испепеляющую ненависть, при малейшем подозрении на невыполнение неопределённых, построенных только на чувстве симпатии друг к другу, обязательств. Эмоциональные отношения между родителями и детьми также несут в себе зёрна часто неразрешимых конфликтов.

Рыночная цивилизация сумела ввести многие формы отношений, раньше строившихся на моральных нормах, на симпатиях-антипатиях, любви-ненависти, в русло чётких экономических норм, формулируемых традицией и законом. Она ввела стихию человеческих отношений в русло математически рассчитанного, рационального порядка, в котором бескорыстие, построенное на чувствах, эмоциях, выглядят безнадёжным атавизмом, лишь напоминанием об уходящей или ушедшей в прошлое иррациональной эпохе.

Старую, уходящую цивилизацию было принято называть гуманистической, так как в ней человек, Human, был мерой всех вещей, сегодня мерой всех вещей и самого человека стали деньги.

Автор: michaelgofman

А что чувствовала я?Мне казалось, что умираю и я.  Как это? А это самое простое, что я могла чувствовать.  Сначала это была маленькая дыра внутри меня. Дыра была из-за не понимания происходящего , вчера человека ты обнимал. А сегодня тебе говорят, что его не стало. Вы в это с самого начала поверите? Или будете думать, что это глупая шутка?? Вот и я изначально не понимала, а дыра росла. После пришло отрицание, что это не мой близкий человек.  Я не узнавала человека, который был для меня моей жизнью. Дыра была уже на половину меня. И третья стадия была, когда пришло осознание и пустота.  И от меня ничего не осталось, дыра была не на половину, не была она уже маленькой, она была мной.  Сплошное черное пятно, а что может быть хуже? Только  осознание неизбежности всей ситуации.

Но, если такие чувства испытывала я , то какие чувства испытывал человек во время смерти?? Сколько длиться этот момент.  Кто сможет найти ответы на эти вопросы ? Я прочитав кучу информации в интернете пришла к выводу, что смерть это мгновение. Мгновение которое уже не вернуть.Смерть  это как моргнуть глазом.

Автор: AleNaBoRoV

Ключевым творением писателя без каких-либо колебаний можно назвать мистический сборник «Зов Ктулху». Он состоит из восемнадцати рассказов разного объема: от пары страниц до полноценных новелл. По большому счету, этот сборник состоит из классических для творчества Лавкрафта рассказов, которые, во многом, и олицетворяют весь его литературный опыт. Ну и ведущим рассказом, конечно же, является одноименная история «Зов Ктулху», название которой как раз и значится на обложке книги.

Стивен Кинг назвал Лавкрафта темным принцем историй ужасов двадцатого века. Как по мне – очень меткое изречение! Но мне бы хотелось сфокусироваться на детали – современный мастер ужаса назвал своего вдохновителя принцем, отнюдь не королем. И если посмотреть на творчество Лавкрафта в совокупности, этому можно найти объяснение: некоторые рассказы писателя утомительно предсказуемы и очевидны, зачастую читатель с высокой долей вероятности предсказывает последующие события рассказа, но даже при таком раскладе – дочитывает до конца. Как бы там ни было, но Лавкрафта читают, и часто – с упоением! Возможно, в этом и заключается его особая литературная формула: будучи атеистом, он старался сочинять ужасы, ни коем образом не связанные с религиозной основой, поэтому его «монстры» и «чудовища» происходят из глубокой древности, из пучин времени и космоса, когда человечество еще даже не существовало.

О чем писал Лавкрафт?

Не смотря на все обилие написанного, большинство рассказов Лавкрафта можно четко структурировать по следующему шаблону:

• Некто обнаруживает нечто странное;
• С кем-то происходят ужасные события;
• Некто пытается узнать больше о случившемся;
• Этот некто узнает больше и начинает жалеть об этом;
• Этот некто сходит с ума или погибает. А иногда – и то, и другое.

Этот сценарий действительно повторяется во многих его рассказах. А для большего эффекта ужаса и мистерии – нечто нехорошее должно случиться с невинным или беззащитным человеком. В тех историях, когда действующий персонаж целенаправленно ищет нечто Злое и Древнее, или пытается раскрыть секреты сверхъестественного, к ним по умолчанию трудно пробудить в себе более сильное чувство сопереживания. А если эти ужасы происходят с людьми без видимой на то причины, такая история практически наверняка произведет куда более глубинное потрясение. Эту истину Лавкрафт усвоил «на отлично»!

Как писал Лавкрафт?

Основной период творчества Лавкрафта выпал на 20-ые и 30-ые годы прошлого века. Разумеется, с тех пор утекло много времени, а язык успел претерпеть коренных изменений, причем речь идет не конкретно об английском, русском или каком-либо другом, а о языке как универсальном инструменте изречения! Но в отношении Лавкрафта складывается ощущение, что он намеренно извлекает старинные изречения и обороты, тем самым демонстрируя свой словарный запас, при этом довольно трудно понять, излишними ли являются эти изречения, или все-таки уместными. Тем не менее, такой своеобразный тезаурус писателя формирует его уникальный стиль, ни с кем не сравнимый и в то же время отличный от остальных.

Иными словами, от языка Лавкрафта можно точно также заскучать, как и от содержания его рассказов, но для кого-то такая форма вполне может оказаться истинным источником эстетического удовольствия!

К несчастью для самого Лавкрафта, неприятности и злоключения наблюдались не только в его творчестве, но и жизни. Он прожил слишком мало, чтобы успеть насладиться этим миром, хотя и наслаждаться ему вряд ли приходилось! Прожив в нищете и страшных болезнях, Говард Лавкрафт так и не ощутил литературного признания при жизни, однако оставил богатое наследие потомкам, которое послужило вдохновением для многочисленных творений этого жанра.

Ну и напоследок хотелось бы сказать следующее. То, как Лавкрафт формулировал свои идеи, можно понять, прочитав вступительный абзац из рассказа «Зов Ктулху»:

«Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния. Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; однако настанет день и объединение разрозненных доселе обрывков знания откроет перед нами такие ужасающие виды реальной действительности, что мы либо потеряем рассудок от увиденного, либо постараемся скрыться от этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья».

Лично мне хотелось бы дожить до дня объединения этих разрозненных обрывков, чтобы постигнуть те ужасающие виды реальной действительности.

Главное в жизни ощущать. Всё вокруг. Жизнь, да разве её поймёшь? А ощутить возможно… Любовь… Её намного легче понять глухим, слепым, немым. Понятие приходит с ощущением. Всё так просто. Много слов, много рамок, втиснутых в мировосприятие, много работ, диванов, кроватей, телевизоров, развитых взглядов, убеждений о том, что всё прекрасно, рождений, смертей, законов, устоев, автомобилей, действий на благо самому себе, но со временем всё меньше ощущений. Мы растём, становимся старше, ради того, чтобы жить под копирку развитым понятиям, что хорошо, что плохо, но, что мы ощущаем? Пустоту, возникшую, как-бы ни примечательную, как-бы возникшую из вне, мы воспринимаем, как опыт прожитого, и так хочется умереть молодым, потому, что нет тех ощущений жизни, кипящей, яркой, непредсказуемой и именно в этом мы проигрываем космосу, стремящемуся к бесконечности, бурлящему и ощущающему всех нас и чувствующему нашу безграничную печаль.

Франц Кафка особенно актуален в этот день, ведь по всем нам уже давно идёт процесс, и мы каждый день защищаемся или ищем защиты от смертельного приговора. Как бы ни было это грустно, всё также абстрактно и несправедливо обвинение, но суть остаётся только в признании вины, а вина сама притягивает правосудие. В иллюзорном мире лжи и предательства, надежды и любви, лишь одна истина, всё, что у нас есть в нас самих, поэтому желаю вам искать в себе силы и чести, нести через всю жизнь тяжесть своего процесса.

Трудный вопрос

Какой трудный вопрос для человека, любимое занятие которого на протяжении жизни, начиная с раннего детства, чтение книг! Читать, перечитывать любимых авторов, в разные периоды открывая для себя новое — может ли быть занятие увлекательнее?

Книги постигают через знакомство с автором: биографией, историей жизни, когда за безликим именем на обложке раскрывается человек с радостями, болями, переживаниями, неповторимым внутренним миром. Это волнует.

Знакомство

Так случилось мое знакомство с человеком, ставшим моим настоящим другом, писателем Марком Твеном. Родители в память о себе оставили библиотеку собраний сочинений любимых авторов, в числе их был и он, создавший образы литературных героев, которых знает весь читающий мир.

Любимая книга

Моя любимая книга, которую читаю и перечитываю на протяжении жизни, написана Марком Твеном в 1867 как путевые заметки, уморительные наблюдения о путешествии на пароходе в Европу и на Святую землю, смешные и трогательные ситуации на пути Твена и друзей, возникающие при столкновении с чопорностью Старого Света и американских «новых варваров», уже мнящих себя в 20 веке!

На фоне этого легкого стеба удивительно точное и такое вкусное описание городов, мест посещения: Гибралтар, Бермудские острова или музей Лувра — гид-справочник не нужен! 

Нужна карта!

В какой-то момент я поняла — нужна карта, где буду отмечать путь следования Марка Твена и его замечательных, под стать ему, друзей. Сказано-сделано! Теперь эта карта занимает почетное место на полке рядом с собранием сочинений.

Спасибо тебе, мой друг!

Спасибо за путешествие. Когда-нибудь и я пройду этот путь с друзьями, но обещаю — ты будешь рядом: с шутками, острыми комментариями, с неутолимой жаждой познания красоты окружающего мира.

А самая лучшая книга, которую я читала в жизни, называется «Простаки за границей или Путь новых паломников», и написал ее удивительный человек, писатель и мой друг Марк Твен.

 Автор: Милла Карвонен

1. Николай Гоголь

Именно этот писатель находится в первом ряду, ведь о трагической судьбе второй части «Мертвых душ» не знает разве что младенец. Великого русского писателя всю его жизнь окружал ореол таинственности и дьявольской мистики, но сам Гоголь едва ли был готов придать огню свое творение. Но лишь до тех пор, пока один фанатично настроенный священник не убедил Гоголя в греховности его работы, которая ведет своего создателя к полной утрате пристойности. В порыве необъяснимого приступа Николай Гоголь уничтожил черновую запись, в которой содержалась вторая часть «Мертвых душ». Вряд ли это можно объяснить иначе, как бесовским проведением. К сожалению, через две недели после этого события не стало и самого писателя.

2. Джерард Мэнли Хопкинс

Английский поэт Джерард Мэнли Хопкинс был еще одной творческой личностью, чьи религиозные взгляды резко контрастировали с литературным опытом. Все началось с того, что на Великий Пост он перестал сочинять стихотворения, но позднее, будучи уже иезуитским священником, в порыве религиозных смятений он не только отрекся от стихов, но и сжег огромное количество своих ранних трудов. К сожалению, читатель так и не увидел большую часть его трудов, но как говорил Умберто Эко, великий поэт должен сжечь свои ранние стихотворения, а не пытаться их издать.

3. Джеймс Джойс

В то время как многие авторы подвластны религиозным переживаниям, которые подталкивают их к уничтожению своих произведений, существует целый ряд писателей, готовых на подобный шаг исключительно в силу своих эстетических убеждений. Например, Джеймс Джойс настолько разочаровался в своем автобиографическом романе «Герой Стивен» после 20-ти отказов, что единственно разумным применением для него оказалось придание огню. Но в этот момент, словно по велению невидимой верховной силы, на сцене возникла жена писателя – Нора – и, рискуя своим здоровьем, извлекла из пламени рукописи мужа. Позже этот черновик был существенно переработан, а итоговый вариант романа получил название «Портрет художника в юности».

4. Роберт Льюис Стивенсон

Если жена Джеймса Джойса помогла ему спасти его произведение в прямом смысле, то супруга Роберта Льюиса Стивенсона помогла своему мужу в духовном плане. На ранних этапах создания нового произведения Стивенсон нередко прибегал к помощи своей жены, а она, в свою очередь, полагала, что черновой вариант новеллы «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» была написана в «неправильном» стиле, то есть применял чрезмерно буквальный подход к аллегорическому по форме и содержанию рассказу.

Будучи больным и прикованным к постели, Стивенсон пришел в ужас от того, что его же собственная рука бросила черновик прямо в огонь. Он позвал жену и попросил принести ему пепел – все, что уцелело от рассказа. Но если в случае с Джойсом его идея частично уцелела на бумаге, то Стивенсон полностью сберег ее в своей голове. Отчасти благодаря стимулирующему воздействию лекарственных препаратов, он восстановил рукопись менее чем за неделю.

5. Отесса Мошфег

Мы уже обсудили религиозные и эстетические причины уничтожения написанных произведений, но многие ли писатели сжигали свои труды ради выживания? Есть по крайней мере один пример. Отесса Мошфег, временно покинув жизнь на Манхэттене ради уединения в старой хижине в Мэне, в одну холодную ночь осталась без дров для печи. Чтобы не умереть от холода, ей пришлось сжечь некоторые из своих работ. Возможно, это всего лишь преувеличение, и вряд ли бы писательница распрощалась с жизнью, но это конечно же редкий случай, когда автор сжигает рукописи из чувства физической необходимости. К счастью, Отессе хватило времени и вдохновения, дабы воссоздать черновой вариант, из которого родилось произведение “A Dark and Winding Road”.

Автор: EmilyaFlamel

О чем книга

Фредерик – молодой любитель энтомологии и коллекционер бабочек. На вид – обычный молодой человек, внешне опрятный, добропорядочный, по-своему щедрый. Отчасти замкнутый, но эту черту можно объяснить пробелами в образовании, которые, увы, не удалось восполнить даже в более сознательном возрасте. Вероятно, ограниченный кругозор объясняет и отсутствие страсти к жизни, некоего стремления постоянно двигаться вперед и вверх… Но все это лишь пустая болтовня – ровно до тех пор, пока он не похищает молодую студентку Миранду в самом центре Лондона. Ведь о себе он совершенно противоположного мнения – он умен и ловок, способен справиться с любой ситуацией. Однако, его социальная неадаптированность подтолкнула его к такому шагу, потому как похищение – это единственный способ завладеть человеком, который привлек его внимание. И самым ужасающим в этой истории является не факт похищения, а осведомление, будто он не делает ничего предосудительного!

В этой мрачной истории трудно не проникнуться сопереживанием по отношению к Миранде Грей. Несмотря на то, что от похитителя она может получить буквально все, что попросит, в конечном итоге ее лишили главного – свободы. Не желая гнить, словно сорванный овощ на солнце, она ведет дневник, в котором обращается к приятным и веселым воспоминаниям. Большинство из них касаются ее друзей и одного конкретного человека – некоего Г. П., в которого она влюблена до беспамятства. Даже вопреки двукратной разнице в возрасте, Г. П. для нее – воплощение мужества, жизни, нонконформизма и просто идеального героя для всего молодежного движения. Она боготворит его талант художника и прекрасно себя чувствует в его богемном образе жизни. Иными словами, загадочный Г. П. – это полная противоположность ее похитителю.

Если вы уже знакомы с творчеством Фаулза, то наверняка понимаете, что его труд вряд ли ограничится одним лишь интригующим описанием похищения человека и последующим попыткам сбежать из заточения. Подобный сценарий подойдет для голливудского фильма, но никак не для британского классика. Потому значительную часть своей книги Фаулз посвящает рассуждениям о гуманности, затрагивает неоднозначные вопросы вероисповедания и искусства. Но делает он это в свойственной для себя манере, то есть не напрямую, а посредством своих персонажей, при этом придавая каждому рассуждению особый оттенок характера этого персонажа. Миранда искренне верит в «неиспорченность» своей души, поддерживает пацифистские идеи такой же как и она молодежи, но при всем этом, она ежедневно борется с мыслью об убийстве своего похитителя, и такое столкновение противоположностей не может не вызвать в ней настоящую бурю чувств.

На обратной стороне монеты – Фредерик (он же Калибан – словно сошедший с шекспировских страниц) – абсолютная противоположность тому, что Миранда учила в школе, постигала в зрелости и впитывала посредством искусства. Бесцельность жизни Фредерика будто проявляется и в его преступлении: он похитил и запер девушку в подвале, но на этом его преступление и заканчивается. Он не жаждет сексуального насилия, он не преследует корыстных целей, требуя выкуп за свою жертву. Для него Миранда – очередная бабочка в коллекции, которую он и не собирается отпускать, только сам этого еще не понимает. А разве коллекционеры отпускают свои экспонаты!?

На протяжении всего произведения читатель наверняка ожидает deus ex machine, но это «чудесное спасение» не происходит, и тогда наступает момент разочарования. Но лично для меня это произведение ценно не благодаря своей остросюжетной идеи, а тем проблемам, которые Джон Фаулз затрагивает, пусть даже косвенно. И если выражаться точнее – более важную роль играет форма, в которую автор облачает свои философские идеи, ведь подобно шизофренику, он полноценно переходит в состояние 20-летней студентки Миранды и ее языком ведет здравые рассуждения об искусстве, а затем поселяется в теле Фредерика и языком неандертальца умело и первоклассно передает все его переживания и пространные мысли.

Именно в этом и заключается настоящий талант художника слова – посредством своего творчества отвечать на вопрос КАК, а не ЧТО. Хотя, у меня уже давно нет никаких сомнений в том, является ли Джон Фаулз настоящим художником!