Супруга Пушкина написала, что он скончался «ночью в реанимации при невыясненных обстоятельствах». Ему было 57 лет.

Алесь Пушкин – известный белорусский живописец-нонконформист, театральный художник, перформер, арт-куратор.

Пушкина задержали 30 марта 2021 года. Через год суд приговорил его пяти годам колонии строгого режима по обвинению в разжигании вражды (часть 3 статьи 130 УК) и надругательстве над госсимволами (статья 370 УК).

На одном из заседаний суда 25 марта художник ранил себе живот в знак протеста. За это его отправили на 13 суток в карцер. Во время суда также задерживали сестру Алеся Пушкина – за то, что хотела сфотографировать брата.

Белорусскому художнику Алесю Пушкину дали 5 лет колонии. В знак протеста он порезал себе живот
Процесс по делу художника проходил в закрытом режиме. По версии следствия, Пушкин «выполнял и размещал в открытом доступе портреты пособников нацистских преступников в образе белорусских патриотов и героических личностей». Как считает следствие, художник «на постоянной основе участвовал в незаконных акциях» и надругался над госсимволами.

В частности, речь идет о картине Пушкина на выставке в «Центре городской жизни», на которой изображен участник послевоенного антисоветского движения Евгений Жихарь с автоматом на плече. Прокуратура пишет, что Жихарь во время немецкой оккупации летом 1944 года прошел обучение в спецподразделении абвера и был заброшен нацистами в Полоцкую область. «С 1946 года он возглавил отряд из бывших полицаев и других предателей, которые в течение 9 лет в Поставском районе совершали убийства милиционеров, партийных и государственных должностных лиц, поджоги административных зданий и диверсии на железной дороге».

По версии ведомства, художник Алесь Пушкин «характеризовал Жихаря как человека из белорусского сопротивления, борца с большевиками, чем прославлял и оправдывал его деяния».
В Беларуси из-за картины возбуждено дело о «реабилитации нацизма» в отношении художника и организатора выставки.

Впервые Алесь Пушкин стал фигурантом административного и уголовного дел еще во время СССР, вспоминает белорусская служба Радио Свобода. В 1988 году он получил пять суток ареста за то, что призывал людей выходить на митинг по случаю Дня поминовения предков «Дзяды».

Алесь Пушкин в День независимости БНР в 1989 году
В 1989 году 25 марта в Беларуси впервые публично праздновали День Воли [День Независимости]. Студент Театрально-художественного института Алесь Пушкин хотел провести в вузе выставку картин в стиле соц-арт, но ему не разрешили. Тогда Алесь повесил на себя два плаката и с сотней единомышленников прошел по проспекту Ленина (сейчас проспект Независимости). Идущие несли бумажного аиста и 71 воздушный шарик.

На плакате, который висел у художника на груди, была сделана надпись: «Гражданин! В этот день 71 год назад была объявлена Белорусская Народная Республика. Помни и думай об этом! Живет независимая Беларусь!». На плакате на спине был перечеркнутый красно-зеленый флаг и надпись: «Хватит «социалистической», возродим Народную Беларусь!».

Тогда Пушкина и еще 35 человек задержали. Художника приговорили к двум годам лишения свободы условно. Через два года в День Воли под звуки духового оркестра Алесь Пушкин проехал по Витебску на осле. В руках у художника был голубь, выпуская которого он произнес: «Он принесет нам свободу!»

Ровно через 10 лет, в день, когда по Конституции заканчивался первый срок президентства Александра Лукашенко, Алесь Пушкин появился у здания администрации президента с тачкой навоза, в которую вставил деревянную табличку с благодарностью первому президенту «За работу».

Художника тут же схватили, но через несколько часов отпустили под подписку о невыезде. Позже Пушкина осудили на два года лишения свободы условно.

«Сутки» художник получал перед президентскими выборами и в 2006-м, и в 2010 годах. В 2020 году во время протестов после президентских выборов он был задержан и провел несколько суток в ИВС на Окрестина.

Когда в 2021 году Алесь Пушкин узнал о своем уголовном деле, он находился в Украине, где проводил выставку. Тем не менее он вернулся в Беларусь и на следующий день был арестован. В марте 2022 года его приговорили к пяти годам лишения свободы.

Семья художника живет в деревне Бобр в Крупском районе Минской области. Сын Алеся Пушкина учится в Гродненском медицинском университете.

Как родился проект, почему в нем нет инструкции по выживанию и что в историях жертв ядерного удара поразило их больше всего – об этом создатели Nuclear Moscow рассказали Настоящему Времени на условиях анонимности.

Что такое Nuclear Moscow
— Самое главное, что мы хотели показать и о чем никто не задумывается – что будет после ядерного удара?

Мы решили не писать, какое количество тепла выделяется при взрыве атомной бомбы или как выжить при радиации. Нас не интересовали холодные данные и цифры. Эта информация несет обратную функцию, она примиряет со страшной действительностью, выглядит обезличенной. Например, из нее можно узнать, что при ядерном поражении нельзя пить воду. Вместо этого мы использовали реальные воспоминания жертв взрыва ядерной бомбы в Хиросиме.

Например, архивы с интервью 10-летней японской девочки. Она рассказывает, как после взрыва в Хиросиме приносила раненым воду – и они все скончались. После этого она до конца жизни считала себя виноватой в их смерти. Ужаснула история молодой женщины из Хиросимы, у которой был новорожденный ребенок, когда случилась атака. Она весь день кормила его грудью, и ребенок умер. А у нее последствия радиационного поражения почти не проявились. И она до сих пор считает, что это ребенок выпил весь яд из ее организма.

Или другие детские воспоминания – о женщине, чей младенец был привязан у нее за спиной. Мать не могла поверить в его смерть, подходила к каждому и спрашивала: «Посмотрите, он умер?»

Все люди, которые пережили этот кошмар, так или иначе винили себя. Это самый большой кошмар. Учитель, который не смог вытащить из горящего дома жену, и видел, как она горит заживо. Брат винил себя, что позволил сестре сесть у окна. Кто-то не дал воды ребенку, и тот умер, и человек до сих пор просит небеса, чтобы ребенок умер не от обезвоживания.

И между этими архивными данными и воспоминаниями очевидцев мы поставили реальные высказывания российских политиков, которые бахвалятся размерами ракет, слова президента, который говорит: «Вы грешники, вы это заслужили. А мы, мученики, попадем в рай». Это полное обесценивание и чужой, и своей жизней. Состояние критического упадка, когда понимание того, что самое главное – это жизнь, полностью обнулилось.

Как появился этот проект
— Проект начался еще до войны. Последние три года нас начало сильно волновать то, что мы видели по телевизору: разговоры политиков о том, что они готовы сбросить на каких-то врагов ядерную бомбу, Жириновский, который каждый эфир обещал кого-то взорвать. Мы заметили, что люди как будто перестали бояться ядерного оружия. Такое ощущение, что все просто забыли о последствиях подобных действий. Всеми овладела какая-то инфантильная уверенность, что ракеты полетят только в одну сторону, как будто мы обладаем авторским правом на ракеты, не понимая, что будет ответный удар. Нас стало пугать, что общество впало в детство, все вдруг стали трехлетними, интеллект резко опустился. В детстве человек эгоцентричный и ему кажется, что в мире все крутится вокруг него. Он плохо себя ведет, но с ним никто не смеет так же поступать. Он может забрать игрушку у другого ребенка, и его за это не должны наказывать. Такое ощущение, что 140 миллионов человек пришли в такое состояние.

Люди перестали критически осмысливать то, что говорят им по телевизору, пропала неприемлемость высказывания. Нам стало все равно, сколько мы стран разбомбим. «Давайте разбомбим Лондон», «От Нью-Йорка не останется через 20 минут ничего», «Давайте на Киев бросим» – такие заявления стали обыденными. Как будто у людей отключилась элементарная эмпатия. А там же тоже люди, там дети, большинство из нас имеют в Украине родственников.

Изначально это был просто социальный проект, мы начали делать его в декабре [2021 года]. В феврале полетели бомбы, наши товарищи из Украины продолжали работать над проектом под звуки воздушной тревоги, присылали фотографии соседних разрушенных домов.

Для чего создан Nuclear Moscow
— Мы, художники, занимались до войны коммерческими, вполне успешными проектами, зарабатывали деньги и любили свою работу. И однажды просто поняли, что должны сделать хоть что-то, чтобы начать формировать общественное мнение о том, что атомная бомба – это неприемлемо. Нельзя призывать к убийству, бомбардировкам и, конечно, использовать ядерное оружие.

Мы не верим, что наш проект заставит людей выйти на улицы. Но мы все должны по капле наполнять эту чашу терпения. И мы не знаем, в какой именно момент она переполнится. Но каждый должен делать это в меру своих – больших или малых – сил.

С нашей точки зрения, [угроза ядерным ударом] – это терроризм. Когда берут в заложники целую страну и говорят: «Если вы не дадите мне, чего я хочу, я вас всех убью».

На Ратушной площади в Вильнюсе выставлена экспозиция белорусской художницы, которая выразила в рисунках события в Беларуси после президентских выборов 2020-го.

«Беларусь: дарога да свабоды» – так называется выставка. Печальный штрих нынешнего времени: имя художницы не озвучивается в целях ее безопасности, а также безопасности ее семьи и друзей.

Работы подготовили десять белорусских скульпторов. Все композиции выполнены из разных материалов, в разных стилях, но объединяет их общая тема — природа.

Судя по комментариям в соцсетях, посетители идею оценили. «Необычно и оригинально! Нужно сходить», — писали одни. «Жуть, но и круто одновременно», — добавляли другие. «Класс, надеюсь они там приживутся», — намекали организаторам выставки третьи.

Это содержимое защищено паролем. Для его просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Пароль:

Валерий, я честно признаюсь, даже и не задумывалась, что вы белорусский художник. Часто слышу вашу фамилию и вижу работы именно тут в Москве.

Валерий Песин: Я начал ездить в Москву с 1990-х годов. Сначала, чтобы продавать работы на Арбате. Для меня по тем временам это были не маленькие деньги. Такие поездки давали мне средства к существованию. Так я познакомился с коллекционером Михаилом Алшибая (известный московский коллекционер, кардиохирург, прим. Редакции). Помню, именно на Арбате он впервые купил мои работы. А уже 10 лет назад, то есть с середины 2000-х, я понял, что мне нужно иметь свое место в Москве, чтобы встречаться с людьми, работать и хранить картины. Я ехал сюда в надежде, что подружусь с какой-нибудь галереей. Но потом оказалось, что ни одна московская галерея не в состоянии обеспечить художнику регулярный прожиточный минимум. Есть наверное исключения. Может одному, двум, трем какая-нибудь галерея Печерской и может что-то делать () или галерея «Риджина». Но это очень мало для такого большого города, для такого количества художников.

Моя живопись, как мне кажется, не попадает в два главных направления. Нет у меня социальной тематики, и эпатажем никаким я не занимаюсь. Поэтому мое искусство не назовешь актуальным, и оно не интересно галереям Винавода. В салонные галереи тоже не попадаю, так как позолоты, малахита, старательной физической работы, которую любят их клиенты, тоже не чувствуется. В итоге, так никакой галереи для себя я не нашел. Более того, я заметил, что галереи закрываются-открываются регулярно. Так было с многими галереями, с которыми я начинал дружить. Одна из моих любимых была галерея Volga. Мне так нравился ряд художников, которыми они занимались и стиль, который они пропагандировали. Хозяйка галереи, Ольга выглядела очень уверенной и успешной, но и они закрылись. Вот как-то не выживают галереи московские. Пришлось самому всеми делами заниматься, к сожалению. Есть в этом и свои плюсы, конечно. Но от этого всего очень устаешь.

Я ваши работы регулярно вижу в различных интерьерных журналах, а также передачах.

Валерий Песин: Понимаете, так забавно сложилось, что основной интерес к моим картинам именно со стороны декораторов, архитекторов, дизайнеров. Я как-то разговаривал с одним человеком. Его имя вам ничего не скажет, у него была небольшая галерея антикварного искусства. Я вопрос ему задал, может ли он назвать в Москве галерею, попадание в которую было бы мечтой для художника. Есть такие галереи в Берлине или Нью-Йорке. Если они тебя выберут, то ты можешь больше ни о чем не волноваться. Сам факт, что они тебя выбрали, говорит о том, что твоя жизнь устроена. Вот он мне сказал, что: в Москве моду на художника делает не галерея, а среда.

Это действительно так. У Никаса была своя среда в времена, когда начали расцветать эти рублевские поселки. У Церетелли – своя среда. И у художника Шилова тоже, потому что если посмотреть реакцию бабушки-пенсионерки на его картины, то это тоже определенная среда. Я тогда подумал: «А что? Вот огромная компания декораторов, дизайнеров – не самая ведь плохая среда?”. Жизнь так распорядилась. Когда-то много лет назад одна моя знакомая позвонила мне и сказала, что видела мою картину в журнале ElleDecor. Я купил этот журнал и там в публикации нашел в том числе и контакты этого дизайнера. Позвонил, встретились, познакомились. Есть такое место в Москве называется Школа-студия «Детали». Зашел туда и так получилось, что и директор школы была не занята делами, и настроение у нее было подходящее. И она полистала мой альбом и с этого что-то началось, показала мои альбомы своим коллегам. Постепенно круг расширился, знакомства стали переходить в дружбы … Для меня в этом нет ничего такого особо зазорного, хотя кто-то пренебрежительно скажет, что мои работы декоративны.

Я думаю, что те декораторы, с которыми вы работаете и те интерьеры, которые они делают, там может висеть и Пикассо и Миро…

Валерий Песин: Да, и такое бывает! Но есть несколько историй, которые у меня в памяти, которые меня поддерживают в жизни, благодаря которым я спокоен. Для примера, я как-то спросил у немецкого галериста, интересно, кто там мои картины покупает? Он сказал: «Хорошо, Валера. Я расскажу один пример. Вот представь себе, напротив Гамбурга в море есть небольшой остров. На этом острове стоит старый костел. В этом старом костеле служит старенький органист. И вот он купил одну твою картинку за недорого.» Понимаете, сознание того, что есть и остров, и костел, и органист, у которого моя картинка?! Честно говоря, меня это очень греет.

А как-то я участвовал в передвижной выставке в Швеции. Были тогда дни Беларуси в Швеции, культура Белоруссии и Швеции, что-то такое. В том числе сделали мою персональную выставку. На этой выставке шведка купила мою картинку в подарок своему мужу. Она этого мужа прикатила на каталке со сломанной ногой, потому что он альпинист и где-то там в горах сломал ногу. Проходит год, два, и вот я, будучи в Бремене встречаю ее на Ратушной площади! Она учительница, привезла своих детей на экскурсию в Бремен на пароме. Мы обнимаемся и я чувствую – у меня слезы подступают! Я не знаю, чем еще можно измерить успех жизненный, жизненную удачливость, сказать, что жизнь сложилась. Вот именно такими моментами, мне кажется. Эти невидимые такие линии, которыми ты связан с огромным количеством людей по всему миру… Мне это нравится.

Да, конечно, отношение к картинам не такое, как, скажем, в музее. Есть, например, мои картины в Белорусском национальном музее. Они стоят себе. Время от времени достают их на какие-то выставки. Конечно, в музее мои работы не заплесневеют, не испортятся, их не выбросят, но есть ощущение какого-то кладбища, честно говоря.

А так, когда картина висит в чьем-то доме… Возникает образ какого-то такого набоковского детства. Представляется дом, где на диване сидит какой-то мальчишка. У отца в библиотеке, например, таскает книжки с полки, разглядывает. И перед ним моя картинка. Я не хочу сказать, что она его развивает или облагораживает, но каким-то образом она живет. Это приятно.

А с какого времени вас начали покупать в коллекции белорусских музеев?

Валерий Песин: Не сильно давно. Наверное это со всеми происходит, когда, после определенного возраста, художник становится, что называется, классиком уже в силу накопленной инерционной массы. Но мне забавно наблюдать за процессом канонизации людей, которые в 80-е считались неформалами, авангардистами и свободными художниками. А сегодня появился интерес к их исследованию специалистами.

Это немного меня смешит, потому что я помню те времена, я помню тех людей. Я с ними дружил, я помню, откуда происходило то, что мы делали. Мы были молодыми, нам хотелось «выпендриться», заявить о себе. И все. То есть у меня в памяти, вспоминая о тех временах, осталось легкомыслие и веселье. А сейчас какие-то исследования пишутся, вспоминаются чуть ли не дословные наши фразы и высказывания. Это забавляет, потому что сам продукт, который тогда делался, был очень низкого качества, на мой взгляд.

Да собственно говоря, мне не хочется никого обижать, но и московский продукт, я считаю, невысокого качества. Я очень люблю питерских художников тех времен, а из московских выделяю для себя немногих, среди них Анатолий Слепышев, как пример. Или Марлен Шпиндлер. Каким-то образом его наследие попало в галерею Нади Брыкиной, и они стали его пропагандировать. А так, только пару коллекционеров его знали. Меня он потряс совершенно. Никакие эти Лианозовские группировки (творческое объединение московских художников-авангардистов 50-70х гг. прим. Редакции), Рабины и так далее вообще не сравнятся с ним. Фамилий художников, которых уважаю и могу оценить достойно я могу назвать много, но так чтобы дыхание перехватило и комок в горле, как это было с Ван Гогом, Матиссом или с какими-то другими художниками, вот такого в Москве не было. Ну вот может Владимир Яковлев. Я его просто обожаю. Забавно, мы на эти темы много с Алшибая разговариваем, но у нас разное отношение и подходы. Он – коллекционер, я – художник. И что очень важно- он москвич и помнит ту жизнь, дух того времени.

В самом деле, многих начинают канонизировать уже в силу того, что они смогли зафиксировать определенную эпоху. Это становится определяющим.

Валерий Песин: Наверное, но это уже культурологический, социологический подход. Я для себя субъективно определяю, кто мне нравится, а к кому я равнодушен. С другой стороны, возможно об этом вообще мне не стоит говорить, потому что я “понаехавший’?

А момент, чтобы уехать в Европу я как-то проворонил. Надо было ехать, когда мне было 25-27 лет. В те годы как раз был невероятный интерес у западных коллекционеров и галеристов к нашим художникам. И у меня тоже начались какие-то выставки в Германии, в Голландии. И если бы у меня было больше житейского опыта, я бы может и уехал, там бы и остался. Но меня никто этому не учил. Я вообще не знал, как эта система работает. И поэтому я думал, что оно все само по себе будет складываться и развиваться, а я дома смогу себе заниматься своими барышнями, романами и все такое. Но, когда, например, вижу художников, моих ровесников, которые перебрались в Европу, то понимаю, что они не намного счастливее меня. А может быть им там даже и хуже, потому что эта система арт-рынка западная очень подчиняет себе человека. Очень трудно ей противостоять. Если ты не согласен, не желаешь делать то, что нужно делать, очень легко выпасть из обоймы и вообще потеряться.

А публика, на ваш взгляд, отличается белорусская от московской и европейской?

Валерий Песин: По-моему, публика везде одинаковая. Что в Венгрии, что в Бельгии, что в Штатах, что в Белоруссии. Просто она делится на разные категории, в зависимости от отношения человека к искусству. Или критик, или художник, или просто увлеченный любитель, зритель. Публика везде одинаковая, просто в Москве или в Нью-Йорке больше определенных людей, а в Минске меньше, потому что Белоруссия – это всегда была провинция. А так, особых отличий нет.

А кроме того, ваши работы достаточно универсальные для всего человечества, для любых национальностей. В том смысле, что могут быть понятны как русскому, так и американцу.

Валерий Песин: Знаете, Катя, спасибо большое очень за эти слова, потому что для меня это очень важно. Знаете почему? Я ведь… Когда этим занимаешься, когда доходит дело до рисования картин, думаешь ведь не о том, как это будет оценено зрителями. Но я думал как-то о такой вещи. Есть замечательные пейзажи Поленова, да? С его снегами, допустим, зимние пейзажи. И я подумал: «А если этот пейзаж увидит человек из Австралии, или там из Пакистана?” Он же не прочувствует так, как мы с вами, потому что он этой снежной каши никогда не видел, не ходил по ней, не знает этого запаха. Я думал о том, как бы действительно найти знаки универсальные, какие-то символы, знаки, цвета, композиции, иероглифы. Что-то близкое всем, понимаете? Не знаю вообще возможно ли это? Но вот, например, из моих любимых художников недавно умерший Сай Твомбли. Это художник, живший в Италии, американского происхождения. Такой абстрактный экспрессионист. Он был учеником Роберта Мазервелла () и Франца Клайна (), и вот то, что делал он, для меня это и есть как раз какие-то универсалии.

А вы себя тоже абстрактным экспрессионистом считаете?

Валерий Песин: Нет, я себя никем не считаю, просто потому что для того, чтобы создать какое-то свое направление, стиль, течение, надо быть немножко гениальным художником. Я в себе таких, во-первых, сил не ощущаю, потому что я по природе не художник, не изобразитель. Вот Пикассо был стопроцентным художником Какую бы жизнь он не прожил, он все равно был бы художником. Ему не надо было какие-то интеллектуальные книги читать, ему не надо было, может быть, какими-то вещами заниматься, потому что от природы он – образец художника.

Во мне этого нет, потому что, если бы жизнь сложилась по-другому, я может быть бы не картины рисовал, а музицировал. Меня хотели в музыкальное училище сосватать преподаватели, вроде бы были способности. Но так сложилось в жизни, что начал рисовать картины. И мне это понравилось. Я этим занимаюсь до сих пор, хотя питаюсь я больше поэзией. Для меня более важна литература, нежели живопись. У меня самого нет литературного таланта, к сожалению. За стихи было бы стыдно, а за картины, скажем, не так стыдно, поэтому я и рисую. И очень часто я даже ими доволен и думаю, что что-то получилось.

Могу просто, идя по дороге в мастерскую, увидеть на сером асфальте мокрый, сухой, коричневый лист, и из этого появится серия картин. Просто потому что зацепило. Есть какие-то до сих пор продолжающиеся серии с подростковой романтикой, с какими-то детскими сюжетами. Это, наверно, из детской литературы. Часто рисую животных, но не как анималист-художник, а просто для меня каждое животное — это определенный типаж характера, даже человеческий может быть. Лиса, допустим, один типаж, один характер. Собака, дворняга, другой типаж. Чайка третий. Просто мне в формальном отношении животных нравится рисовать больше, чем людей. Вот чайка, которая у меня постоянно – это тоже какой-то образ. Я словами не могу это объяснить, потому что, как я уже сказал, литературного дара у меня нет, но это определенный образ.

Когда я говорю о поэзии, я имею в виду не литературность в сюжете, потому что я в живописи литературность очень не люблю. Когда я говорю о поэзии, я имею в виду что-то другое. Для меня поэзия – это способ перехода в другие измерения. Это обязательно наличие других измерений. Других планов. Допустим, Цветаева описывает гору в «Поэма горы», историю своих встреч со своим любимым на этой горе, но в момент чтения происходит какой-то момент, когда ты начинаешь попадать уже в другие места … Это ассоциативные вещи, это зависит от читателя, но благодаря найденному образу она создает целый космос. Для меня – это поэзия. Наличие тайны, недосказанности, понимаете? Я не знаю, происходит это или нет в моих картинах, но для меня важно оставить состояние намека, незавершенности, неопределенности. Я именно это ценю у моих любимых художников – намек. Когда дается намек, а зритель может уже отправиться куда угодно. И часто это происходит, судя по тому количеству уже проданных кому-то картин. По тому количеству людей, которые меня любят. Значит, что-то получается. Намек важен, он создает картину. Но незавершенность эта, конечно, только кажущаяся. Китайцы в классической своей живописи очень здорово разработали эти категории. На мой взгляд они, во всяком случае теоретически, самые крутые художники. Гораздо круче европейских.

Поскольку мир уже не замкнут, он единый в информационном смысле, есть возможность вдохновляться самым разным продуктом, выбирать, что тебе откуда взять, что позаимствовать, что использовать, что не использовать, что твое, что не твое.

Это очень здорово. Вы в силу возраста не застали советские времена, а я очень бешусь, когда я сейчас слышу чью-то ностальгию по тем временам, потому что я помню, как моя знакомая, дочь белорусского поэта, взяла и принесла Набокова. Ее папа был в командировке и привез из Европы «Защиту Лужина» Набокова. И какое это для нас было открытие! Сейчас может так и не происходят эти открытия, потому что это был и запретный плод, и Набоков с его потрясающим качеством, планкой, которую он задал. Это было такое открытие невероятное. Сейчас — пожалуйста, этого всего сколько угодно, только выбирай, что нужно, а что нет.

Если говорить о художниках, недавно открыл для себя, Евгения Антуфьева, он меня поразил. Но знаете чем? Не стилем, не только произведениями. Я в нем почувствовал новую генерацию. Та планка качества, которую он задает, такого не было в советское время. Я таких художников не знаю в прежние времена, ни одного. Честно, на мой взгляд, это уже какой-то человек мира.

Вы сказали про намек в картинах. Мне кажется, это должно быть востребовано современным человеком, иногда хочется уйти в мир искусства, скрываясь от обыденности, которая нас окружает.

Валерий Песин: Катя, это вам хочется, а, допустим, моим соседям за стенкой вовсе не хочется. Им может быть хочется уйти в гастроном за пивом. Я, честно говоря, таких людей жалею. Жалею тех людей, которые не потребляют в полную меру искусство. Люди не представляют, какого они лишаются кайфа, если он не читают Мандельштама по ночам, не слушают музыку Бриттена, не видели картин того же Де Кунинга. Я в Помпиду однажды увидел эти красные пятнышки на синем – Миро. И если человек этого не увидел в своей жизни – это огромное упущение.

Потребление искусства – это самое качественное, что может произойти с человеком.

У вас много работ на бумаге. Это подготовительные вещи или полноценные произведения?

Валерий Песин: Я на бумаге свою графику больше уважаю, чем живопись. Это как поэзия и проза, если сравнивать. На бумаге можно сделать смешение разных материалов, в бумаге нет материальности, которая есть в картине. Все-таки смотришь на картину, видишь этот раскрашенный холст. Есть материальность. В бумаге меньше этой материальности, бумага более легкая. К сожалению, обычно зритель более легкомысленно относится к работам на бумаге.

Вы сказали, что какие-то ваши вещи вам очень кажутся удачными. Поясните, когда вы считаете работу удачной?

Валерий Песин: Окончательно я никогда не доволен тем, что получается. Это неосуществимо, наверное. Недостижимо. Картина появляется сама по себе, и я в зависимости от настроения, состояния, наличия сил должен ее зафиксировать. Я никогда не воспринимал картину как некий идеальный объект, как хорошо сделанный предмет ремесла .

Конечно, это зависит от темперамента каждого художника, все по-разному начинают рисовать. Для меня картина – это возможность от нее избавиться, зафиксировать. Я отношусь к рисованию, как к некоторого рода поручению. Мне дано поручение, я должен его выполнить. Это, честно говорю… Кто-то сказал, что вот Художник разговаривает с Богом. Это просто слова, громкие и банальные. Не знаю, можно ли ими пользоваться? Мне больше нравится слово поручение. Я начинал рисовать, потому что я почувствовал это поручение, состояние. Насколько я могу это сделать в данный момент, настолько делаю. Когда чувствую, что дальше рисовать не стоит, потому что будет хуже, то прекращаю и все. И забываю об этом. На очереди уже следующая картина.

Интервью: Катя Карцева
Дата публикации: 3 февраля 2017

В экспозицию вошли несколько десятков картин известного живописца. Среди них – портреты и образы-символы, которые предстоит разгадать посетителям. Как колорист Геннадий Козел смело играет цветами – от этого картины смотрятся эффектно и оставляют яркие впечатления. Многие полотна можно увидеть только на выставке.

Под выставку в Банке Дабрабыт выделили большую часть отделения и панорамный фасад. Причем сделали так, чтобы на каждой витрине было по две картины – по одной с внешней и внутренней стороны. Приобщаться к искусству можно и днем, и ночью. Внутри арт-галереи стоят мягкие стулья и диваны – можно пообщаться на фоне полотен.

«В цифровую эпоху много места для работы банка и не нужно, но мы хотим использовать пространство в центре Минска для того, чтобы увлечь людей, показать что-то новое, заставить задуматься и отвлечься от городской суеты. И с этой задачей работы Геннадия Козела справляются прекрасно. Ведь каждая картина – это загадка, которую не так просто и разгадать. И на этом мы не остановимся – впереди у арт-галереи много новых экспозиций», – рассказывают в Банке Дабрабыт.

Выставка открыта с понедельника по пятницу с 09:00 до 20:00 и в субботу с 10:00 до 18:00. Вход свободный, обслуживаться для этого в Банке Дабрабыт необязательно. Геннадий Козел пишет картины и занимается монументальным искусством. Его работы представлены в частных коллекциях Беларуси, России, США, Великобритании, Франции и Германии. Художник умело использует разные оттенки и не боится работать с черным цветом. Картины колориста содержат спрятанные символы. 

В экспозиции І триеннале «Концепт» представлены как отдельные работы, так и цельные проекты авторов в различных жанрах и техниках изобразительного и прикладного искусства, фото, инсталляции, ассамбляжи, арт-дизайн, видео-арт, перформансы и другие художественные практики. Мы даем слово творчеству, которое чувствует себя комфортно вне традиционных классических рамок, создавая новые формы и новые смыслы. К участию были приглашены как профессиональные художники, так и студенты, а также все, кто прошел предварительный отбор Белорусского союза художников.

Сегодня искусство, отражая современную действительность, несет в себе мощный заряд скрытых смыслов – философских, социальных, иронических, иррациональных… Нередко идея опережает воплощение. Но часто художникам удается найти «золотую середину», чтобы ярко отразить глубокую и неординарную идею. И тогда уже привыкшие к «играм разума» зрители получают возможность насладиться как интеллектуальными головоломками, так и получить удовольствие от профессиональной реализации.

В І триеннале «Концепт» принимают участие около 200 авторов. Каждая из работ представляет отдельные концепты, в которых есть эксперименты с формой, пластикой, цветом, светом, игра со смыслами и содержанием. Скульптура и керамика приобретают черты арт-объектов, живопись органично становится ассамбляжем, а текстильные композиции — пластикой микс-медиа.

В пространстве Дворца искусства можно ознакомиться с цельными проектами отдельных авторов. Так, арт-проект «Luminarium» гродненского художника Александра Балдакова объединяет серию арт-объектов, графических композиций и пространственных структур с оптическими качествами света и его художественной трансформацией. Проект «Зависимость» витебской художницы Валентины Ляхович, реализуемый Витебским центром современного искусства, представит ее живопись и концептуальные объекты в стилистике «трэш-арт».

Некоторые проекты І триеннале «Концепт» откроются на других площадках города в формате арт-фестиваля. Партнерами Белорусского союза художников являются Национальная библиотека Беларуси, Художественная галерея Михаила Савицкого, Городская картинная галерея произведений Л.Д. Щемелева, Арт-гостинная «Высокое место».

Выставка будет работать до 19 декабря 2021.

«Иона» — так называется работа известного акциониста, которая отсылает к библейской истории пророка Ионы, проведшего три дня и три ночи во чреве кита.

Согласно творческой задаче, Михаил Гулин также трое суток будет находиться в бутафорской конструкции — «внутренностях» кита длиной восемнадцать метров. Без гаджетов и книг, без коммуникации и еды, на улице, в отрытом публичном пространстве Люблина.

И в современном контексте заточение Ионы автор предлагает трактовать как ситуацию изоляции — изоляции человека во времена пандемии, тоталитарной изоляции целой страны, в том числе.

— И также мое действие имеет отношение к тем людям, которые сейчас находятся в тюремном заключении, — согласился Михаил Гулин с естественно возникающей для беларусского зрителя коннотацией его работы. — В частности, я хотел бы посвятить эту работу Максиму Круку, художнику, сценографу, сотруднику культурного центра «Корпус», который был задержан некоторое время назад вместе с Александром Богдановым и признан политзаключенным. Максим в полной мере приложил руку к этой инсталляции, и мне хотелось бы высказать ему поддержку.

Разговор обозревателя Reform.by с художником состоялся накануне акции, которая берет старт сегодня, 28 сентября. И вопрос о предстоящем экстремальном опыте показался журналисту уместным, тем более, что конструкция «внутренностей» кита — глотка, пищевод, желудок, прямая кишка — напоминающая цветные театральные декорации, совсем не выглядит надежным убежищем.

— В принципе, я практически буду сидеть на улице, — не отрицает художник. — Конструкция — очень простая, там нет никакой защиты. Единственное, — я попросил техников сделать мне настил из пенопласта и фанеры, чтобы не сидеть совсем на голом полу. По прогнозу погоды — впереди дожди, так что, да, будет нелегко, но я надеюсь, что выдержу.

Михаил Гулин напоминает, что многие политзаключенные сейчас находятся в схожих условиях.

— Единственное, согласно творческой задаче, я буду без еды, но мой опыт длится только трое суток, — подчеркивает автор известных акций «Персональный монумент», «Я не…», «Собака лает, а караван идет» и других перформансов. — Признаюсь, что изначально моя акция была о том, способен ли сегодня человек отказаться от современных технологий — гаджетов, мобильных телефонов, социальных сетей, насколько это сложное испытание.

— Я придумал эту работу еще до пандемии, и подавался с ней на конкурс проектов для Венецианской биеннале, — рассказывает художник. — Тогда проект не прошел, но, как видим, во многом оказался пророческим. Сейчас он приобрел дополнительные коннотации: здесь и контекст изоляции в эпоху коронавируса, и экстремальный опыт политзаключенных, и изоляция Беларуси. Мы все сейчас находимся во чреве монстра, по большом счету. И сколько лет будет длиться это заточение, неизвестно.

Насколько действенными, на взгляд Михаила Гулина, являются сегодня художественные акции, в целом современное искусство? По мнению автора и куратора, у искусства сейчас большие возможности, чем у других медиумов.

— Что искусство сегодня может? Много. Например, мы все знаем перформансы Яны Шостак. Совсем недавно жест белорусской художницы повторил в Европарламенте польский актер Бертош Беленя, поместив его в другой контекст, и крик Яны пошел дальше, стал очень значимым.

Опять же, искусство может сохранять общее культурное поле. Например, Семен Мотолянец сейчас сделал выставку в центре современного искусства в Минске. Он работает в основном в России, но в то же время автора с полной уверенностью можно называть беларусским художником. Семен является частичкой культурного поля, даже не тем, что он, например, сделал определенный художественный жест, — он сохраняет это поле просто своим существованием.

Михаил Гулин считает, что сегодня работать современному художнику в Беларуси очень тяжело, даже если не невозможно.

— Если раньше могли возникнуть проблемы в случае политического высказывания, то сейчас проблемы возможны при любых раскладах. Любое произведение стало политизированным: декоративное — не декоративное, contemporary art, неважно, ты просто как на минном поле. Шаг влево, шаг вправо — и взорвешься! Совершенно невозможно сориентироваться, поэтому я для себя, своей выставочной деятельности в Беларуси, взял мораторий.

— Я не осуждаю людей, которые выставляются и что-то пытаются делать, — добавляет автор, — но я сам в этих условиях просто не понимаю, как работать.

Акционист считает, что, учитывая ситуацию, самой первой тактикой художественного сообщества в сложившихся обстоятельствах все же должно быть самосохранение.

— Сейчас самое главное выжить — артистам, художникам, журналистам, музыкантам. Потому что культуре может быть нанесен такой удар, после которого мы уже не оправимся. Если сохранимся мы, сохранится и культура, — делится он своим суждением.

Яна Шостак, Алексей Кузьмич, Надя Саяпина, Алесь Пушкин — за время белорусских протестов имена художников-акционистов, перформеров оказались на слуху, вышли из локального поля искусства. Почему акционизм оказался столь действенной практикой?

По мнению Михаила Гулина, в данном вопросе «проблема» не только в самих художниках, сколько во власти.

— Интересно заметить, что именно власти сделали сегодня любой жест акционизмом, — отмечает он. — Недавно в мастерской я снял белую рождественскую звезду с окна, потому что узнал про человека, которого посадили за детские рисунки. Ты надеваешь не те носки, красишь волосы не в тот цвет — и получаешь сутки за пикетирование. Мой друг рассказывал, что одного молодого человека забрали только за значок «Учеба важнее». Все! На нем не было никакой другой символики. «Учеба важнее»! Просто любой жест сегодня приравнивается к акционизму. И в этой ситуации профессиональному художнику приходиться ждать определенных условий, чтобы сделать свой проект, потому что акцией стало все.

— Но я рад, что сегодня в нашем конкретном периоде акционизм и те художники, которые выбирают его языком своего высказывания, стали явлением более широким, — констатирует наш визави.

Пока же одними из возможных и безопасных площадок для высказывания белорусских авторов становятся культурные институции и пространства городов Европейского союза.

Люблинский фестиваль искусства в публичном пространстве «Открытый город» продолжится до 15 октября. В одном из старейших и престижных форумов искусства также принимают участие восемь авторов из Беларуси. Приглашенным куратором программы тринадцатого фестиваля выступает также белорусский художник с дюссельдорфской пропиской Андрей Дурейко.

Дата завершения акции «Иона» Михаила Гулина — 30 сентября. Видеотрансляция перформанса художника будет происходить на сайте фестиваля.

Ранее Катерина Яковленко начала серию разговоров с беларусскими художниками об искусстве, где акцентировала внимание на влиянии искусства на протест. Специально для YourArt авторка поговорила с Сергеем Шабохиным о памяти, идентичности и искусстве во время перемен.

В последнее несколько лет в Украине художники обращаются к теме истории, памяти и архивов. Художник Никита Кадан назвал это историографическим поворотом. Для тебя тема памяти также важна. С чем связан этот интерес? Можно ли сказать, что этот вектор в целом интересен твоему поколению художников?

Действительно, я заворожен конструированием архивов и музейной эстетикой. Интерес к архивированию я обнаружил еще в школе, когда создавал многочисленные фан-коллекции и производил научные журналы для своего младшего брата. В академии я собрал огромную базу фильмов, а в последние два года сконструировал внушительный архив файлов из интернета о мировом современном искусстве. Многие мои произведения основаны на логике архива, глоссария и других исследовательских структур. Я также часто заимствую музейную эстетику и методологию. Тема памяти, истории, её невидимых или забытых слоев, работа с историческими документами — все это характерно для моей практики. Да, я действительно вижу этот вектор в произведениях коллег моего поколения, но если говорить о Беларуси, то не в таком заметном количестве, как например в Украине. С историей в Беларуси ещё работает Владимир Грамович, например. Фрагментарно можно также встретить высказывания непосредственно связанные с историографическим поворотом у ряда других художниц и художников моего поколения, например у Андрея Анро, Жанны Гладко, Алеси Житкевич, Леси Пчелки, Ольги Сосновской, Юры Шуста и других.

Какие материалы и формы выбираешь для подобной темы в своем искусстве?

Некоторые из циклов работ, которые я развиваю выглядят как авторский музей или архив. Чаще всего создаю инсталляции, в которые включаю найденные архивные материалы. Квази-музейный цикл «Практики подчинения» выставлялся в разных институциях, то принимая эстетику военных музеев в духе 60-х, то образ научной лаборатории, а то ритуального агентства. Часто архивы выглядят брутально, притворяясь, что они созданы дилетантами или представителями различных субкультур. Порой я экспонирую архивы незаметно, подчеркивая скрытый характер исследуемого. Для меня также важно в демонстрации архивов опираться на контексты экспозиционных условий, и менять способ их показа. Еще для эстетики многих моих архивных произведений характерен «офисный панк»: столкновение дотошности в конструировании и структурировании материалов с дешевым ксерокс-производством и хаотической брутальной образностью. Многие инсталляции включают заполненные папки или архивы, изображения и карты, состоящие из листов офисного формата.

В своем тексте «Регенерация в партизанских условиях» ты пишешь о скудном интересе к белорусскому искусству со стороны в том числе и Украины. Я с тобой соглашусь. Но ты в принципе часто приезжаешь в Украину и принимал участие в выставках, расскажи о том, как выстраивались эти связи. Как ты оцениваешь этот опыт?

Действительно, к сегодняшнему дню я лично познакомился с едва ли не большим количеством украинских коллег, чем я знаю в Беларуси (а у нас я лично знаком почти со всеми). С некоторыми украинскими художниками и кураторами я завязал дружбу, а с некоторыми уже успел посотрудничать, например с Никитой Каданом, которого ты упомянула в начале. Очень сильно тому, что я знакомлюсь с вашими представителями помогает программа Gaude Polonia в Польше, где я живу четыре года. Во время стипендии я узнаю много новых авторов. Кроме прочего, я часто бываю в Украине, выставлялся и был в резиденциях в некоторых ваших институциях. Этот опыт прекрасен, ведь вести диалог не только с беларусами крайне полезно. И я надеюсь, что между странами возникнет еще больше сотрудничества и обмена знаниями. Я уверен, что в будущем не раз буду взаимодействовать с вашими экспертами, и уже давно задумал ряд кураторских проектов с ними.

Мне также нравится твоя метафора художника как партизана. Но за этим стоит грустная история — многие художники, в том числе и ты сам, вынуждены были покинуть пределы своей страны и по сути часть белорусского искусства происходит за ее пределами. И здесь возникает вопрос того, как художник обустраивается на новом месте, о трудностях с которыми сталкивается, а также с вопросом идентичности и спектром тем, с которыми работает. Как на тебя повлиял переезд?

Метафора партизана принадлежит не мне: ее ввел Игорь Тишин и подхватил в своих проектах и манифестировал Артур Клинов. Я как раз наоборот в тексте «Регенерация в партизанских условиях», который ты вспоминаешь, агитировал за необходимость смены парадигмы тихого и скрытого партизанского движения к открытому активизму.

Я не вижу ничего печального в эмиграции художников за границу. Переезд — это всегда часть художественного процесса и поисков, создания более расширенной сети возможностей и систем знаний. Потому-то так и важны интернациональные резиденции. Анализируя сообщество беларусов живущих в других странах, я вижу множество прогрессивного. Говоря о себе: я уехал, но при этом продолжаю непосредственно участвовать в белорусском искусстве, в том числе помогая в развитии системы. Я также не скрываю, что полон амбиций для реализации ряда важных преобразующих проектов в самой Беларуси — например, мы нацелены на создание в Минске музея современного искусства, хотим повлиять на реформы в системе образования и шире, в культурной политике. И сейчас в связи с тем, что происходит в Беларуси мы как никогда полны надежд на перемены.

Трудности переезда у меня тривиальные — бытовые вопросы, столкновение с бюрократией и сложности понимания местных контекстов. Но в целом переезд расширил осознание другого искусства: польского, а также того, что сейчас происходит в Берлине как наиболее заметном центре современного искусства. И сейчас я по-сути живу между странами и городами, создавая проекты в Беларуси, Польше и Германии, а также других странах, куда регулярно приглашают. Для искусства границы во многом — условность.

Рефлексией на переезд в Польшу стал цикл работ Border-Gap.

Как формируешь свою идентичность и осознаешь себя сегодня?

Я все-таки идентифицирую себя как белорусского автора, ведь мое самоощущение и костяк моих проектов неразрывно переплетены с Беларусью. Но я все чаще указываю на привязку к Польше и Берлину.

Говоря об искусстве в Беларуси, можно ли сказать, что весь период независимости страны именно андеграунд, низовое искусство формировали художественную среду?

В Беларуси с 1990-х сохранилась манера разделять искусство на официальное и неофициальное. Модель устарела, но все еще способна дать условное представление о происходящем. По сути, к официальному здесь причисляются художники-ремесленники, монументалисты, графики, скульпторы и живописцы, которые чаще всего входят в Союз художников и борются за государственные заказы, они же преподают. Практикующих актуальное искусство среди них единицы. Не официальными считаются те, кто как раз развивает актуальные стратегии в искусстве. Многие из них отучились заграницей, другие, как я, вопреки консервативному образованию через самообразование включились в систему современного искусства. Художественную среду в большей или меньшей степени формируют представители обеих групп, но прогресс в искусстве на стороне вторых, конечно.

В своем тексте ты также говоришь о проблеме провинциализма. Может ли это наоборот со временем обрести форму интереса к белорусскому искусству?

Так и происходит, текст написан в 2011 и за это время многое поменялось. За этот период и система стала крепче, и архивы подняты, и налажено больше партнерских сетей с другими странами: Польшей, Грузией, Арменией, Литвой и Германией. Сегодня во время критики глобализма и постколониализма современное искусство кипит в самых неожиданных для него точках мира, и в этом плане интерес к Беларуси также заметен. Уверен, что нынешняя революция обратила внимание на Беларусь, и прогрессивные перемены смогут сделать высказывания беларусов и деятельность наших культурных институций и экспертов более видимыми в мире.

В Беларуси, как и в Украине, существует проблема преемственности между поколениями. Как ты для себя выстраивал ориентиры, кто был твоим кругом?

Ну сообщество в белорусском современном искусстве сравнительно узкое, все если не общаются друг с другом, то как минимум в курсе о практиках коллег. В этом плане у нас вполне можно проследить волны преемственности, даже если довольно косвенной. От опыта УНОВИС к витебским абстракционистам и концептуалистам, от Израиля Басова к Сергею Кирющенко, от Людмилы Русовой к Ирине Ануфриевой и так далее. Сети преемственности существуют. Я и сам нелегально преподавал в Академии искусств, понимая, как важно поддерживать начинающих авторов. Для меня лично важным стали разговоры об искусстве с Алексеем Луневым.

Почему для тебя важно заниматься проектами Zbor и KALEKTAR?

В Минске недавно позорно был упразднен Музей современного искусства. Проект KALEKTAR был создан как раз для последовательного формирования, анализа, и публикации архивов, а в будущем создания физической коллекции современного белорусского искусства и музея. Я не раз сталкивался с тем, что эксперты белорусского искусства имеют серьезные пробелы в своих знаниях, и связанно это в первую очередь с отсутствием последовательных исследований уже проделанного опыта. Все это крайне важно для системы искусства любой страны.

Если говорить о белорусском искусстве сегодня, какие темы в первую очередь его характеризуют?

Ключевых тем множество, и как раз наш проект ZBOR пытается это анализировать. Если коротко перечислить некоторые из наиболее заметных на сегодняшний день тем и тенденций то это: интерес к урбанистике и городским тактикам; процессуальность, темпоральность, партисипаторные практики, эфимерность — тут художники вокруг фестиваля «Работай больше! Отдыхай больше!»; феминизм, телесность, сексуальность, квир, перформативность; эмпатия и инклюзивность; междисциплинарность и мультимедийность; вездесущее проникновение документальности; политический минимализм; работа с предметами и критика капитализма; постсоветское и работа с историей. Сейчас, конечно, особенно заметна протестная волна, пришло время лозунгов, активизма и рефлексий на происходящее.

Можно ли назвать твое искусство активистским?

Частично, ведь с одной стороны я всегда являлся активистом в культурной сфере. Но с другой, из 12 циклов над которыми я сейчас продолжаю работать, активистские практики непосредственно используются только в одном из них, в других циклах более опосредованно, или даже принципиально обходятся.

Какую силу сегодня в постсоветском обществе принимает искусство?

Отвечу коротко. Постсоветское пространство сейчас сильно меняется и дробится. Искусство же помогает анализировать прошлое и настоящее и формировать будущее. То есть оно непосредственно может влиять на процессы, а может игнорировать их. Но современное искусство всегда является частью демократических преобразований.

Какую роль художники сегодня играют в политическом процессе в Беларуси?

Сейчас все гражданское общество в авангарде, креативность людей опережает многих активистских художников. Как и в своих художественных практиках в революции художники выбирают разные стратегии: кто-то документирует, кто-то на баррикадах, кто-то аккумулирует ресурсы для протеста. Лично я с первого дня роста гражданской активности — как мне свойственно — собираю архив протестов. Мы с белорусских художником из Амстердама Максимом Тыминько создали сайт cultprotest.me с плакатами для протестующих. Также я курирую выставки о протестах и нахожу источники финансирования для работы наших авторов в Беларуси.

22 октября 2020
Текст
Катерина Яковленко