Сердце тикать перестало,

С бодуна в моей груди,

Две секунды – разве мало?

Жутко – черт меня дери!

Экстрасистолой зовется

Этот грозный призрак смерти,

Жить охота!  Гадом буду -

Пьянку брошу. Уж, поверьте!

Чу! Опять затрепетало,

Тьфу, ты, ну, ты – слава богу!

Мне не нужно собираться

В запредельную дорогу.

Может – это щитовидка?

Эндокринки  моветон?

Нет – скорее, в теле водка,

Превратилась в ацетон.

Чуть забрезжит  утром рано,

Я помоюсь  гелем пряным,

Буду я уже не пьяным,

Выпью чаю  с круасаном.

С круасаниной в желудке,

Я к «Медсервису» подъеду,

Подкопченного лосося,

Доктору вручу к обеду.

И еще дам  тысяч десять,

На обследованье сердца,

К кадиографу прильну я,

Чтоб исследовал до герца!

Скажет д-р  Одиянков:

«Сердце бьется – в самый раз,

Это – пьянка, что же ссышь ты,

Как последний пидарас»?

Мы отпразднуем победу,

Выпив водки, скушав рыбки,

Будут речи наши кротки,

Будут мысли наши прытки.

Заскучав,  возьмем мы тачку –

Прочь с больничного двора!

Затоваримся шипучкой –

И к актрисам в нумера!

Эти местные актриски

Чудно делают минет,

Буйство плоти, праздник письки,

Страху смерти – наш ответ!

Страху смерти, прозе жизни,

Не сдадимся в жуткий плен,

Постоим и не раскиснем,

Друг за друга! Член за член!

Опереточные киськи,

Стрип покажут в стиле «ню»,

Из башки уйдут все мысли,

Про сердечную хуйню.

Полудохлого лепилу,

После – к дому приведу,

Позвонивши в дверь квартиры,

От жены его сбегу.

Лягу спать в своей постельке,

Окроплю подушку слюнкой,

В полночь станет черт похмельный,

По башке кувалдой тункать.

Бомба тикать прекратила

С похмела в моей груди,

Жизнь психолога-разъёбы?

Хуй с ней! Черт меня дери!

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

На самом деле, these articles, они – ни о чем. Одни – переливание из пустого в порожнее, другие – переливание из порожнего в пустое. И не потому, что не могу молчать! Могу. Но если молчу – корежит. Если пишу – корежит, но амплитуда меньше. Поэтому – пишу. А вы читаете. О выживании в человеческих условиях.

До знакомства с этим интернет-егозой («Litwin»  от англ. “little”- мелкий +”winner”- победитель) я использовал сеть только for entertainment. Порносайты, чтоб освежить в памяти. Блог Темы Лебедева, чтоб поржать над чужой тупостью и забыть свою. «Скайп» – на халяву потрындеть с бывшими подружками. Одна в Канаде. Другая – на Аляске, с американским омоновцем (SWAT) сожительствует. И торренты, конечно же, торренты,  для скачки всякого полунелегального контента.

Материализуется  этот Mr.Litwin. Не как Коровьев, а в виде трогательного электронного letter. Предлагает заняться блогостроительством. Вести (везти?)  блог. Деньги чтоб зарабатывать, не отходя от кассы. А что? Деньги – эт харашо-о. Расслабился я, как упитанная Даная на картинке (ну и бабы этому олимпийскому коррупционеру нравились!). Лежу себе. Одна ручка под голову. Другая – гениталии для приличия прикрывает. А Женя позади меня, как Зевс-соблазнитель, в виде золотого дожжичка. Так и бренчит, так и побрякивает. Не яйцами – монетами. Он и яйцами, конечно, может. Но яйцами при мне, бывшем сексологе, понятно, бесполезно, а то и вредно для здоровья.

Соблазнил. Подсовывает мне бэушный блог. То ли «в мире интересного», то ли «британские ученые доказали, что…».  Его прежний хозяин то ли с ума сошел, то ли повесился,  то ли женился. Невелика разница. Блог-сирота. Как собака бесхозная. Да и за домен платить надо.

Решился я, это, с позволения сказать, полуживое существо реанимировать, и послал Жене несколько дурацких статей своих из местной прессы. И кое-что из необубликованного. А, да – несколько глав «Колыбельной для Давида»! Ознакомился он со всею этой ересью и забивает стрелу мне в «скайпе». После полуторачасовых разборок разводящий говорит: «Не надо вам, доктор, мертвяка изо рта в рот дышать. Мы под вас новорожденного сотворим».

Так появился этот недоносок с довольно-таки вызывающим именем «New Psychological Magazine». Имя я сам придумал. Очень мне нравилось это на слух – «нью сайколоджикел».  Некоторые  коллеги, правда, величают этого беспородного щенка «ню сайколоджикел», явно намекая на мой эксгибиокорпоцентризм. Доктор Григорий Валерьевич Казаков стал доктором Грегори, хозяином вечно голодного («аф-аф») и блудливого пса.

Это предистория. Остальное вы знаете. Блог, как блог. Не хуже, и, уж, точно, не лучше остальных. Затею с «золотым дождем» наставник мой, спустя год оставил. Ибо усёк, что сколько вокруг меня лесбинку с кинжалом в зубах, или гопака (без кинжала),  не пляши, серебряного копытца из меня не выйдет. Хоть за хвост дергай, хоть за х…, не валятся из меня монетки. Остановились на рекламе, тут справа, в баре, которая будто бы, и должна оплачивать (оплакивать?)  мое право на существование в интернет пространстве. Типа “грин кард”.

Сам Евгений, горячий харькiвский парубок. Хорош собой. Смугл. Чернобров. В меру упитан. Выраженно гетеросексуален. Не по годам умен. Пронаунс – южно-украинский. Выпускает книжки о блогосфере. Не электронныя, бумажныя. Имеет свой блог с мегаломаническим названьем «Блог-Эксперт». Вокруг его экспертного блога, этакое созвездие нас, прибложненных – «нью блог старз». Кто о кошечках пишет с фотографиями в бантиках, кто о кроликах шиншилловых, кто про утреннюю зарядку, кто о ранней профилактике педикулеза. Можно подумать, что бывает «поздняя»! Как вам? Блог о поздней профилактике педикулеза?

Я блог шефа своего читаю регулярно, пишу комментарии кошмарные. Некоторые, кто попроще, дискутируют со мной, мало кто соглашается, но большинство на меня – шикают. За веселость нрава. Я же просто люблю, чтоб всем весело было. На Ильфа и Петрова тоже в свое время шикали: «Какой может быть смех в реконструктивный период»? Не скромен. В курсе-с.

Статьи у Жени обычно конкретные, мужицкие,  заземленные, сугубо практические, не рассчитанные на обслуживание метафизических лиц. Собложники ньюблогстара (блогота!) считают меня подлизой. Так и пишут в личку: «Литвиновский подлиза»! Ну и подлиза. И что? Я же, всего лишь подшефный.

Числа шестого февраля с.г.  с целью очередного подхалимажа снисхожу на блог эксперта, отмечаюсь, собачка моя территорию метит… и….нет, вы почитайте, почитайте. Я пока подожду. А вы почитайте. И сам пост, и комментарии. Харьковчанин пишет о вечном и бесконечном… Неожиданно-с.

И тоска  на меня нашла такая жизнеутверждающая. Оптимистическая грусть. Экзистенциальная хандра. Выходит, что виртуальное пространство…никакое оно не виртуальное, а самое, что ни на есть, реальное. И смерть блога – это репетиция реальной смерти. С хором плакальщиц, отпеванием, погребением, девятым и сороковым днем. А регулярные посты блогера – жизнь. Туса. Вторая жизнь. А может быть и третья, и четвертая,  и пятая. А есть ли где-то кладбище блогов? Или крематорий. И колумбарий при нем. Хорошо б закон такой издать, чтоб, ну, если не весь блог, то хотя бы дайджестик такой сохранился, чтоб не совсем в Лету…тут не паханная целина для психолога.

После прочтения захотелось мне гульнуть. А я и гульнул. По полной. С выпивкой-девками-сушими-каннабисом… У меня в лифте реклама наклена: телефончик. Звонишь – тебе и вискарьку и ролличков. Токо травы не везут. Запас имеется.

И пока я гулял по буфету, много мыслей затейливых мне  голову завалило. Почему только похороны? И роды виртуальные проводить можно. Сообща решать: кесарить-не кесарить? И крестины. И конфирмацию. Тому, то знает, что это такое. И посвящение (инициализацию)  мальчиков в охотники. А девочек – в охотниц. И кастинг невест и женихов. Свадьбы-разводы. Пьянки-гулянки и секс, не отходя от компа. Ну… и в долину вечной охоты препровождать всем интернет-колхозом!

Выдающийся  психоделический мистик нашего времени Тимоти Лири, умирая, обещал своим читателям писать посты с того света. Чой-то не пишет…. Ау, Тим! Как там, в Замониторье?

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Обожаю их. Пауков. Вот на кого больше всего похожи умные люди!  Чем?  Паутиной. Мир велик. Паук мал. Паучьи мозги не в состоянии объять все. Вот он и плетет паутину. Создает свой мир в мире. Паутина для паука – и ареал обитания, и ловушка для еды,  и место сна, и гамак для спаривания, и работа, и любимое занятие, и жизненный путь, и способ постижения большого мира.  И чем особенно замечателен паук – он свой мир создает из себя, из слюнки, сообразно своим потребностям. Он не паникует, если какая-нибудь тварь нарушила целостность его мира. Он начинает плетение кружев сызнова. Его вообще не слышно!

Устройство паутины напоминает Вселенную, информационную сеть, систему кровообращения, нервную систему. В известном смысле, паутина – живая. Аутентичная миру. Его контурная карта.

«Пауков» в окружении моем немного. Пожалуй даже – один. Всякой насекомой пи…добратии – навалом.  Паук – единственный и неповторимый. Потому и ценен.
Паук не задает ненужных вопросов. Паук понимает, с кем имеет дело. Паук –  быстрый идентификатор. Скажи пауку, чтоб вплел в свою вязкую слюну микронную титановую нить, он вплетает. Укрепляет слабые места. Не только потому, что это я сказал. Потому, что я сказал и потому, что умно. Я иногда даю ему  для плетения золотые нити. Для красоты. И паучихе, опять же,  приятно. Он этого не делает. Считает, что не практично. Он не собирается украшать свой мир. Паучиха обойдется, а мир и так хорош. Особенно мир с паутиной. Вот против титана он не возражает. Титан – умно. Золото – лишь красиво. Он и против золота не возражает. Просто он не использует его. Молча. Без истерик и протеста. Золото может привлечь врага. Титан – нет. Он серый и не видный. Зато – прочный и мягкий. Мягкий и легкий. Это – паук. Я любуюсь пауком. Издалека. Тут главное – не трогать руками.

Одно в пауках смущает. Паук заканчивается на «к». Почему тогда  паутина не называется  паукина? Надо либо паука переименовать в паута, а паута в паука, или паутину в паукину, и все встанет на свои места. Паут не знает, что он – паут. А паук, ни сном, ни духом не ведает, что он – паук. Так вот, пока они не доперли, “who is who?”, предлагаю быстрее провести переименование. А то, как дойдет до них, кто они, такие,  есть на самом деле, всем нам это переименование обойдется втридорога. Адвокаты, суды, нарушение прав насекомых!

Перед новым годом одна кондитерская королева затеяла ребрендинг на своей фабрике. Когда-то фабрика славилась на 1/5 земной суши, после – зачахла, стала выпускать не шоколад, а труднорастворимые во рту, жирно-слащавые холодные какашки.  Решено было все переделать, улучшить, модернизировать, поделить, сменить юридический адрес. За именем она обратилась ко мне.

Красивая  баба!  Бабочка. Махаон. Лет ей, тридцать семь, думаю. Вызывает у меня при появлении своем грязноватые фантазии. В отсутствии – нет. В ее отсутствие грязные фантазии вызывают другие бабочки. Какие фантазии? Например…эта красивая бабочка перелетает с цветка на цветок, и вдруг, для себя самой и для меня неожиданно садится  на  ….ку   моего  …я,   лапками её щекочет, и крылышками, так,  приятно обдувает. Щекочет, да обдувает, обдувает, да щекочет. “Бабочка на х…” – трогательно-то, как…, пронзительнее, чем “яблоки на снегу”.
«Ну, – думаю, – отчего даме не помочь? Надо же за гнусные фантазии свои расплатиться. Она не добровольная участница сих нечистых мероприятий. Вынуждена в моих мечтах приземляться куда ни попадя…

- Чем, Олинька, – спрашиваю, – будет заниматься твоя часть кондитерского холдинга?
- Ориентироваться, Грилерич,  будем на очень среднего потребителя,  с не очень тугим кошельком. Карамели леденцовые, типа, «Взлетных», «Театральных», «Барбариса» и «Дюшеса». Помадки и пастилки. Все в лучших совковых традициях. В стиле советского ретро. Недельку хватит на раздумья, Григорий Валерьевич?
- Не-а, Лёль, мне десять минут хватит. Перезвоню.
Думаю. Никаких «Ландринъ» и «Монпасье»! Никакого советского «арт нуво». Нужен фольклор.  Перезваниваю через восемь с половиной минут. Откашливаюсь перед выступлением, произношу:

- Предлагаю тебе назвать твою кондитерскую фабрику «Дунькина радость»!
- ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! !
- Чего молчишь? Конфеты такие раньше по восемьдесят копеек за кило были, «карамель крыжовник” назывались». На крыжовник, правда, они были похожи, как Зюганов на Хилари Клинтон, ну.. такие круглые, белые. С грязно-зелеными полосками. Снаружи –  в сахаре. А внутри – повидло, на солидол похожее.  Эти карамельки народ наш в недобрые советские времена разнообразно пользовал. И пироги-разборники с ними пекли, и вместо сахара вприкуску под чаек, вся страна великая хрумкала, а особо отважные гнали из них первоклассную  самогонку! И стал величать простой народ народные конфекты ети – «дунькиной радостью». Авторство этого термина никто не оспаривал, стало быть,  автор – и есть народ. Поскольку на двадцать копеек она, эта «Дунька», была дешевле сахару, то стала она всеобщей любимицей. И название «Дунькина радость» – что ни на есть архетипическое, и, сулит, оно вам Ольга Михална, баснословную прибыль.

- Я их помню….

Участница грязных фантазий обещала подумать. Ой, бля! Она будет думать! Нет бы ей, как паучихе, ниточку из сверхлегкого и сверхпрочного сплава, р-раз, в сеточку-то вплести…она думать неделю будет…не понимает, видать, с кем дело-то имеет. Она замужем была, раз восемь. То есть, при выборе мужьев не заморачивалась так. А тут…она думать будет…

Отказалась она от услуг моих. Через неделю. Вежливо. С книксенами и реверансами.

- Очень, – говорит, Григорий Валерьевич, название эпатирующее….

Чем оно, уж, такое эпатирующее? Ну, ладно, назовет она свою сахаропердильню какой-нибудь «Сладкоежкой». Хер на нее. Не хочешь Титана – не бери. Найдутся те, кто воспользуется. «Дунькина радость» – этот тест на эволюцию. А в отместку – не будешь больше сидеть на  ….ю моем. «Ландринъ» твою мать!

Марина, стрекоза, хозяйка мужской парикмахерской, никак не могла заманить себе клиентов в пиджаках от Версаче. Клиент шел, в-основном, в турецких свитерочках.  Я тогда еще посещал ее салон.  Вы же помните меня волосатого? Волосы густы-и, кудрявы-и.

Я оглянулся вокруг. Ее подопечные парикмахерши были явными любительницами легких углеводов. Дунькиной радости. Лет по двадцать пять-тридцать, но в комплекции Карлсона. Это лечится. Конечно, есть любители похлопать и таких пышнотелых по попке, приговаривая «моя свининка».

- Слушай, Марин, я в Стокгольме постригал свою бороду в дорогой куафёрне, где парикмахерши были «топлисс». Почему бы и тебе не поступить также? Клиент пойдет!

«Вызывающе, как-то» – произносит стрекоза.

Затем – бунт парикмахерш. Они не хотели спортзала. Они не хотели никому показывать свои сиськи. Только мужьям. Или любовникам. Жадины! Зачем иметь роскошные сиськи и никому, кроме этих двух их не показывать? Муж давно, уж, насытился ими и его интересуют совсем другие сиськи. Любовник – скоро насытится. Не жадничай, женщина, отдай свой бюст той, которая сможет выжать из него максимум пользы. Мандавошки!

Участвовал в предвыборной президентской кампании местного розлива. В гонке участвовали мой подопечный (кузнечик)  и нынешний глава республики – А.А.Волков. Я предложил по городу разместить гигантские баннеры, где мой кандидат в обнимку с моим же стокилограммовым псом-кавказцем. Внизу подпись: «Я и мой волкодав». Безо всяких там: «Голосуйте за…».
Мой кандидат громко смеялся надо мной. Потом проиграл. Кузнечика съела не лягушка. Волк. Теперь не смеется. Пьет. Горькую. Я думаю, он смеялся б меньше, предложи я ему сфотографироваться с мариниными парикмахершами топлисс…

Эти и другие случаи я уже описывал подробно в своих прежних статьях. Сегодня вспомнилось и удивило: «Почему не жрут? Еда-то какая. Не сосиськи в тесте! Сам бы ел! Да я и ем. Только еды много и делюсь».

Паук меня ценит. Я ему еще идейку подкину. Прочной паутинки тебе, паучок. С днем рождения, мохнатенький!

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Особенно «имеют»  так называемые «близкие». Самые близкие. Ну…самые-самые-самые.  С которыми живете на одной территории, в одной норе, или – делите ложе. «Имение» близкими – трудно контролировать. Вроде, просто делишься с ними радостями-горестями, кофий по утрам пьешь, спишь, а тебя – «имеют».

Итак, деньги.  Деньги. Деньги. Деньги. Денег, как известно, никогда не бывает слишком мало. Даже – если их много. Отсутствие дензнаков, безусловно, делает нас несчастными. Их наличие, или изобилие,  счастья не приносит. Иллюзию счастья создают лишь мечты о богатстве. Помните: «Если б у меня был миллион долларов, я одевался бы, как Гарри Купер». Никто, уж, давно не помнит, кто такой этот Гарри, и как он одевался, но все хотят одеваться именно так. Уверяю вас, независимо от того, рубль у вас в кармане, или целый их миллиард, вы также страдаете от кариеса, геморроя и неразделенного чувства. Материальное благополучие, как источник счастья – профанация, на котором, тем не менее, кое-кто пытается заработать, находясь в процессе поиска счастья через бабло.

Я  пишу целенаправленно, ну…для очень среднего класса. Класса, что с первых петухов (жаворонки) и до последнего соловья (совы), грезит о несметных сокровищах, которые так и остаются мечтами. То есть, крапаю применительно к психологии именно среднего класса. Самого счастливого, хоть и иллюзорно. Если вы меня читаете, и писанина эта  где-то, как-то, чем-то в организме вашем откликается – вы и есть тот  самый класс. Если вместо отклика – отрыжка, сексуальное возбуждение, скука (эквивалент сексуального возбуждения),  или классовая ненависть – скорее вы представитель высшего класса, или, напротив – бомж. Ибо к этим маргинальным сословиям должна быть применена совершенно другая психология. В первом случае – психология небожителя. Во-втором – раздача милостыни. На нашу, человеческую психологию они не ведутся.

Дорогие мои середнячки, не думайте, что я не пробовал понять психологии нищего, пробовал. Но не понял. И был ими же, нищими, послан (http://na her.com – вирусов нет, херов – тоже).  Вернувшись из, бесполезной, в-общем,  ссылки,  я немедля приступил к освоению  целины примитивной психологии  мурен, пираний и акул  империализма, хорошо утрамбованной колесами «майбахов». И тоже не фига не понял.

Есть у меня   знакомый московский олигарх. Самый настоящий. Денег – не только куры, даже страусы не клюют.  А познакомились мы  с ним, когда он олигархом-то еще и не был. Был он московской  голытьбой-задротой. Медведковской задротой. Инженеришко сраный. Кватирка о паре комнат – дрянь, мышки и тараканы. Один раз даже видели крысу, жравшую жирный резиновый смеситель на кухне. Не забыли еще, резиновые смесители? Зелененькие такие? Два крана бронзовые из стены, меж ними шланг с дырочкой перекинут. У вас тоже такой был? У меня был, только голубой.

Кухонька, ой, не могу,  2 на 2 м, вечно крошки на липком линолеуме, шелуха луковая! Плита газовая, будто вся в жирных лишайниках. Капустой вареной вечно воняет! Жена – хабалка, чей возраст можно определить лишь по годовым кольцам. Сильно разжиревшая после родов двойняшками. С сальным перманентом на башке, все время заспанная, в подушечных перьях, и в ситцевом засморканном халатике, из-под которого  небрежно выглядывает  что-то несвежее. То ли ночная сорочка из ацетата, то ли,  какое другое нечистое исподнее. Плюшкин-Плюшкиным!  А – тапочки-шлепанцы – фиаско сексапильности! Не к столу будут помянуты. А!  Вы не за столом? Ну-у, тогда слушайте. Или все же не стоит? Ладно, нашим домашним тапочкам я посвящу когда-нибудь целый пост. Так знаков,  тыщ на сорок, без пробелов.

Две комнаты, площадь которых стремится к бесконечно малой величине. ГДР-овская мебель с отслаивающимся шпоном. Так немцы мстили нам за разделение Германии. Санузел типа «Гавана», с вечно протекающим унитазом, в ржавых коралловых наростах и трещинах. Унитаз  был должен давно уж развалиться, не выдержав ежедневных артналетов и бомбардировок, но продолжал нести свой незавидный крест, благодаря  клею  БФ-2. Зеркало над умывальником, словно подернутое инеем: в мелких брызгах болгарской зубной пасты «Поморин» – результат экстенсивной чистки зубов.

В одной из комнат не уставая, рычала и стонала парализованная теща-гипербулик, в  смертельном оргазме,  уж много лет,  «имеющая» всех домочадцев, в обнимку с эмалированным судном. В некоторых местах судно пооткололось и поотбилось, но, в-целом – вполне приличное, себе, судно, отлично исполняющее свою благородную роль. Теща – единственная форма недвижимости.  А  эти двойняшки золотушные! Не орут – визжат-заходятся,  без перерывов на антракт и буфет.

Тут в девяностые поменялась общественно-политическая формация. Не сама конечно, по себе. Были люди, которые поменяли. И Лёшик проснулся. Окунулся. Креативных тренингов и культа успеха тогда еще не практиковали. Был прежде на страну один-единственный психотерапевт – Абрам Моисеевич Свядощ. Да и тот прославился тем лишь, что лечил вагинизм у истеричек дефлорацией гетинаксовым фаллосом.

Леша наш оказался в нужное время в нужном месте. Так случается! И Судьба, прежде вяло и вульгарно, вилявшая пред ним своим дряблым задом, с бурыми засосами от медицинских банок, вдруг повернулась  передницей  гейши-девственницы.  Профессионально сделав Алексу минет, загадочно изрекла: «Дескать, вставь мне, да поглубже».  Одуревший приятель  быстро эту японочку отоварил, лишил целомудрия и статуса неприкосновенности, и стал отовариваться у нее регулярно. Пошло-поехало! Сколько в нас потенций!

Бабу его, жену, то есть из гуманных соображений, отмыли и покрасили автомобильной нитроэмалью. Одели в ботинки от Джимми Чу. Дали сначала ключики от «короллы», потом пересадили в «лексус» (тоже, не весть, бог, что, но едет). Педальки научили  нажимать, рулем крутить, чтоб не наехала на кого. Девочкам за франки в швейцарской клинике вытравили  диатез. Тещу закопали. Правда, без особых почестей. Допускаю, что в пылу перестроечного энтузиазма  закопали живою. В основу бытия поставлена была  функциональность. Если раньше разбитая параличом Нонна Артемьевна (Леша звал ее – Нерон)  единолично упивалась своей властью, и захватывала большую часть семейного бюджета (кавинтон-церебролизин), то после предания ее, теплого еще, тела, земле-матушке, стало хорошо всем. Интерес – «четыре к одному». Почему  б и не зарыть? Вот оно – истинное личико империализма!

Квартирка-а-а…на Садовом. Дач-а-а…  Ну, где-где? На Рублево-Успенском, а где же еще-то? Домишко о колоннах в Тайланде. И еще много-много каких благ, о которых вы, середнячки, понятия не имеете, и возможно, никогда не поимеете. Ладно, не обижайтесь. Читаем дальше.

Лешик к собственному богатству привык очень скоро. Мужику, ему, с этим, легче. Привыкать. А вот боярыня его, что в жизни не рабатывала, и присно звалась «domohozyaykа», весь день-деньской,  сидела ныне в золоченом тереме, как, когда-то  в хрущевке. Ходит, Мариночка, по горенке  в шелковом халате, вручную расписанном  в стиле «онто-арт», шпуняя неповоротливую прислугу.  На дом к ней ходит малайка-педикюрша, и куафёр Эдик –  пидор, конечно, но дело своё знает. Где-какие кудельки накрутить, «мелирование», «вертикалку» и все такое.  Но до сих пор Маринка до конца  понять не может, что она – барыня. Нет, полов теперь не моет, но еду готовит для семьи, по-старинке, самолично. Думаю, боится, что прислуга провиант скоммуниздит.

Когда я изредка навещаю своих, в прошлом, понурых приятелей, княжна Мэри, со вздохом, тет-а-тет, замечает, что цены на гречку безобразно поднялись. Инфляция. И что, уж, реже приходится затовариваться в «Глобусе Гурмэ». «Оливье» готовый – аж, 800 руб. за кило! А Путин с Медведевым, бестолочи,  страну до такого состояния довели, что она, жена известного финансового воротилы, вынуждена отовариваться в жутко вонючем «Седьмом континенте»! Тихонько, чтоб, упаси бог,  не увидели знакомые, в огромных темных очках от «Прада», вынуждена добывать пропитание в «Ашане»! Как какая-нибудь собянинская секретарша. Фу! И  приятели, что арендуют у них дачу в Тайланде, не доплатили в прошлый раз, аж, 147 долларов!

Кухня у нее нынче…о! Отдельная тема. Итальянский дизайнер, специально выписанный, по случаю из Милана, расстара-ался. Выложился по-полной.  Хай-тек. Вся кухонная электроника эксклюзивная. А посуды-ы! Всякий «цептер-раптор-аллигаптор». Одна кастрюлька стоит, как крыло от F-16. Так вот Марька, варит эту самую «золотую» гречку не в нанокастрюльке, и не в специально созданной в Германии кашеварке с дизайном от «Пинифарина»,  а в …только сядьте…алюминиевом закопченном сотейнике с кривым дном и одной ручкой, выпуска никак не позже 1946 года, видимо доставшийся от прабабушки. Не так, уж, и легко быть богатой.

Теперь о детях. Девочки выучились в хорошей московской школе, после чего – пять лет в Сиднейском университете.  Не знаю, чему они там учились. По-моему кенгурам хвосты вертеть. Утконосов пугать! Вернулись в Москву и заняты теперь…поиском женихов. Несмотря на прекрасное образование, дуры,  они, те еще! Абсолютно пустые.  Толстые, как мамаша. Часами  в пробках болтающие по телефону, посещающие один спортзал с Кристиной Орбакайте. Так и язвят: «Кристиночка сегодня была не в лучшей форме. Круги под глазами»! Они  на свою форму лучше б со стороны взглянули. Не глядят, боятся, что и формы-то никакой нет, только проформа. Качаются, там, качаются, сжигают калории, а потом сразу возьмут и уметут дюжину пирожных в какой-нибудь кондитерии.

У Леши с ними контакта нет. Он понимает, что девочки избалованы, тупы и без, блядь, стержня. Несмотря на папины миллионы (а, может, мирриады?), женихи возле них не особенно пеленгуются. У вас, ребятки, ну, кто не женат, нет желания с семейкой этой породниться? Будете, как пармезан в масле кататься. По 1164 рубля за кило (пармезан).

В последний свой визит повстречал я своих приятелей (случайно?) в Елисеевском. Очень они мне обрадовались, в джип загрузили, на возражения мои плевали, на хату повезли. Покушали-мы-поели всякой диковинной снеди, да уединились с Лешиком в его кабинете. Да-а. А как вы думаете? Олигарху без кабинета – смерть лютая. Смерть позорная.  Сидим мы, височки пьем, такие, односолодовые, на торфе вареные, пятьдесят лет выдержки в бочках из-под хересу. Да-с. Сигарки курим, какие кубиночки на потных своих бедрах сворачивают. Горничная ихняя, кофейку принесла в саксонском фарфоре. Кофеек-то, у-уу, этот …какашечный…аромат такой, что на Аляске, поди,  слыхать.

Сам Лёшик, блещет в халате атласном стеганом, под халатом рубашечка голландского ситцу белоснежная, может феску ему подарить? А у меня носок в катышках, анемичный, за семнадцать рублей пара, дырявый  на большом  пальце, стирками замученный.  Сижу я, разглядываю  ноготь большого пальца за зиму потускневший. Носок дырявый, конечно, не просто указывает на уровень моего благосостояния, но кричит о вопиющей несправедливости в вопросе неравномерного распределения материальных благ! Олигарх разлюбезный издалека, так и начинает.

- Хочу, – говорит он, – дружочек Гришенька, я с тобой посоветоваться…

- Ну,-отвечаю,-советуйся,- и, глоточек, такой, в полстакана, делаю, поудобнее располагаясь в безразмерном кресле из настоящего тюленя.

- Есть у меня, доченьки-дочурочки-дурочки, и, очень мне хочется этих шалав-тусовщиц к кому-нибудь пристроить…

Тут ловлю я себя на том, что задница моя густо покрылась испариной. И приклеился я этой самой задницей к тюленю. Ганс, помнится,  к золотому гусю руками приклеился, а ваш покорный слуга жопой, к какому-то, блин, безродному  тюленю. Куда смотрят «зеленые»? «Во,- думаю,- ска-азочка. Братья Грим, поди, в гробу перевернулись. И Якоб, и Вильгельм. Синхронно. Неужто он мне этих убогих богачек, сватает? На одной предложит жениться, или на обеих сразу»?

Как представил я, что с этой Сциллой и Харибдой мне ещё совокупляться придется, обуял меня жуткий ужас. Я еще их маленькими помню, они, уж, тогда противненькие были. Засранки неописуемые! Угостили меня Леша с Марьей, конечно, отменно, но это вовсе не значит, что я, как порядочный человек должен теперь жениться на этих дебелых сиренах. Ой, я даже про носок дырявый позабыл. Финансист продолжает:

- Нет ли у тебя на примете, в твоей тайге,  деловых пацанов молодых, чтоб совершить я с ними мог сделку? Я отдаю им Люську с Веркой, свой бизнес, они ведут дела, делают мне внуков…

Тут я обмяк маленько. Ф-уу, зря напрягался. Перебздел! Якоб и Вильгельм могут быть спокойными. Земля им пухом! И тут же про себя шёпотом ехидю: «Быстро ты,  Лешенька,  края-то родные позабыл. Малую родину тайгой величать! Ма-асквич гребанный! Тайга! Да у нас, между прочим, Томас Андерс два раза был. Да Билан скоро приедет».  И спрашиваю у Хозяина наивно:

- А сам-то, сам, на что жить будешь?

Лёшик расхохотался так, что в кабинет заглянула слоноподобная горничная узнать, не надо ли чего? Я попросил воды со льдом. Воду принесли так быстро, как будто горничная заранее набрала воды в хобот, и стояла за дверью, будто знала, что мне потребуется вода. Но, вот за льдом, она точно, ходила пешком в Норвегию.

После того, как он успокоился, с очень ироническим акцентом  поведал мне  о своем бизнесе. Рассказ   пересыпал он малопонятными мне терминами из которых знакомыми были только «оффшор», «акции Газпрома» и пресловутый «доуджонс». В-целом было ясно, что для Лёши деньги – не проблема.

Как все же хорошо, что он не предложил мне жениться на цыпах этих. Я, хоть человек и таежный, но уже старый и больной. Да и слово «женитьба» вызывает во мне панический страх. Мне часто снится сон, что я с какой-то бабой пред алтарем. Поп с паникадилом, свечи, на хорах поют, всё честь-по-чести. Рядом стоит она. Одета, как гоголевская Панночка. В тот самый момент, когда я подымаю фату, чтоб поцеловать невесту, она хватает меня за яйца и вижу я, что невеста моя и в самом деле полуразложившаяся панночка, с синюшным лицом Натальи Варлей. Просыпаюсь. В холодном поту. Благодарю бога – что это всего лишь сон! Я боюсь только брака.

Алексей смотрел на меня выжидающе-вопросительно. Я многозначительно и с достоинством откашлялся:

- Подумать надо…- дребезжащее произнес я.

Представьте себе, приезжаю я к себе на Удмуртское плоскогорье и начинаю по городам и весям кликать боевым кличем женихов для этих двух принцесс. Бегите от меня, мальчики, бегите! Спасайтесь, кто может! Там еще и теща-Марина в придачу! Пока не парализованная, но такая ж ведьма, как и Нона Артемьевна, покойная ее мамаша. Не тем помянута на ночь. Не тёща – сука! С веером, китайским, по своей фазенде на Рублевке, ходит! Чио-Чио-Сан «в розлив»!

- Чего улыбаещща? – спросил Алеша, пуская в воздух клуб ароматного дыма.

- Думаю…

- Вот-думай… и не волнуйся, тебе, как свахе, хороший гонорар полагается.

Как в кине про коррупцию, берет клочок бумаги и пишет что-то, протягивает мне…я гляжу…от цыферек там означенных, я снова сроднился с тюленем, стал с ним единым целым. Даже ласты у меня выросли вместо рук. То есть о побеге не может быть и речи. Только плыть! На суше, мы тюлени – неповоротливы. Тюлень был балластом. Появилось чувство нехватки воздуха. Секундой позже, после цыферь я разглядел еще значок «$». Бля-а, так он мне за посредничество  ………ть  тысяч долларов предлагает! Это значит, примерно на тридцать еще умножить надо… Виски уже не помогали. Корвалолу бы. Или валокордину. Нет, лучше корвалолу. Искушение-то какое! И сердце заходится. Представляете, впервые в жизни я услышал у себя в груди экстрасистолу. Подлую, пугающюю экстрасистолу.  Прочно фиксированный тюленьей тушей и Лешиным взглядом я пробормотал:

- А в Москве, что ребятишек приличных нет?

Олигарх закатил глаза назад, потом вернул их на место, потом посмотрел на меня жалостливо, потом – свел их к переносице, как будто видел ее в первый раз в жизни, или пытался увидеть на ней что-то удивительное, после тяжело выдохнул вискарным воздухом. Все это означало только одно: ну и дундук же вы, Григорий Валерьевич!

- Милейший, – вещал он с довольно пресным выражением лица, – милейший доктор, я обращаюсь к тебе, как человеку приличному, известному мне лет тридцать. Ты не замечен в хапужничестве и поклонении золотому тельцу. Ничуть не сомневаюсь, что не буду тобой обманут. Ты ж психолог, погляди их там, анатомируй, чтоб все по-науке. Москва большая…

Тут он на пару секунд задумался, как бы осматривая нашу столицу сверху. По-орлиному. Я предполагал, что масштаб изреченного, будет грандиозным, апофеотическим, но ошибся.

-…большая помойка, и люди ее населяющие, в-основном,  говно и гандоны.

Наверное, есть у него какая-то своя, заветная, классификация москвичей, и стало любопытно, кого он считает гандоном, а кого говном. Возможно также, что есть смешанные формы – говногандоны и гандоговёшки …он перебил мои ментальные, поверхностно научные  мыслеблудия.

- В провинции есть довольно честолюбивые неглупые мальчики, которым никогда не вырваться из того, что называется комплексом провинциала. Всё, что сюда приезжает теперь – жадная,  истеричная и суетливая  шваль. Гопники! Шпана от бизнеса!!!  Я помогу твоим протеже, поговорю с ними, дам им все необходимое для работы и богатства, но за это они будут трахать, причем качественно, моих дочурок. Сам я устал от дел. Денег на мой век хватит, и еще много останется, так что, обращаюсь к тебе, доверяю…

- И сколько же тебе их, числом, подогнать? Двести…триста…?

- Да, не юродствуй. Понимаю, тебя, как интеллигента, несколько пугает мой прагматизм. Этим двум несчастным  не могу ничего оставить. Имея хорошую базу, они, тем не менее,  все просрут. Я таскал их несколько раз к себе на работу, и что? Они потом неделю обсуждали туалеты моей секретарши и тугие джинсовые попки молодых парней-программистов. Бляди! Прости, господи!

Это он о дочках своих, между прочим, а не просто о каких-то абстрактных  блядях! Имеет право.  Только я хотел вставить вопрос о доставке первого эшелона женихов на кастинг, как он сразу опередил меня:

- Пусть летят самолетом. Привыкают к ритму.  Билеты, жрачка, и проживание в столице за мой счет. У меня при конторе есть маленькая уютная гостиница. Знаешь, мне бог сыновей не дал…мой бизнес – это мой сын. Любимый. Умный ребенок. Ты же, дружище, помнишь, как мы раньше хуево жили…

Я вспомнил почему-то кухонный капустный смрад. Мне показалось, что барин сейчас заплачет. Он продолжал, но уверяю вас, безо всякого ложного пафоса:

- С нуля начинал, Гриш, много раз под дулом пистолета в девяностые, в джинсы кооперативные ссал. Подельника моего, Витюка Смоленского, помнишь…?

Витюка я не помнил. Я помнил Романа Виктюка. И решил, что Лёшин подельник-кооператор непременно должен походит на известного режиссера.

- …грохнули…тут…недалеко, ой, давно это было…и жопу Юрки Лужкова с Ленкой тогда от Николаича спас…да что говорить. Ну, что, Валерич, по рукам? Работаешь на меня?

Я увидел  лежащего на подьездном коврике  Виктюка в экзотической оправе с бабочками и  с маленькой дырочкой на виске, заклеенной запекшейся кровью. Бедный Рома! И Батурину с Юрий Михалычем увидел, а за ними гнался  по Красной площади пьяный матерящийся Ельцин, с большой гидропонной клубничиной вместо лица и седыми волосами, растущими прямо из ягоды…

- А девочки на такое согласятся? Любовь и все такое…

- Ёп-понский городовой, да кого интересует их, блять, мнение…

Возникла пауза. Мент родился. Полисмен, то есть.

- Нет, – ответил я храбро (нет, скорее – бодро, но с сожалением), – Лёш, не мое это…

- Ну-у…может передумаешь…?

Больше интереса ко мне он не проявлял. Поговорили о том-сем, и раскланялись. Я даже не опоздал на ижевский поезд. Лешин шофер с мигалой вмиг домчал меня до Каз. вокзала.

Разместившись на верхней полке душного, как казарма, вагона,  пахнущего вареными вкрутую яйцами и грязными носками,  я вырубился. На меня этот запах действует токсически.

Я не передумал. Вот, если бы я был немножко другой, даже не знаю, какой «другой», то  согласился бы. Но я не другой, а такой, какой я. Экстрасистол,  зато,  больше не было.

Скажите честно, вы ж измучены ожиданием узнать, сколько он  мне, свахе обдолбанной, предложил, а? Этого я вам никогда не скажу. Ни в жизнь. Потому, что, если скажу, вам со мной здороваться будет  – западлее-западлянского, при встрече в рожу плевать станете, и не будете читать моего блога. Зачем читать блог мудака? Человечка, который по причине собственного муд-дизма пускает мимо носа очень хорошие деньги. Да – блог мудака–бессребреника!  Конечно,  журнальчик я  для себя веду, но и для вас…маленько.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

В любом случае, переработка пустой, чаще даже – вредной породы (а где талоны на молоко?), окупается с лихвой. Так, например, этою неделею, было мне явление сразу двух киношедевров. Что я имею в виду? Многослойность повествования. Не международные награды. Нет. Количество скачиваний в торрентах. Во! Это объективный показатель того, что публика истосковалася по настоящему.

Во-первых, Звягинцевская «Елена» – пять с плюсом! Не артхаус, не псевдоинтеллектуальное занудство, а очень простая история, драма…нет, трагедия, что случаются гораздо чаще, чем принято полагать. Два Актера. Всего-то! Но какие! К Звягинцеву я всегда относися трепетно. Но тут – Андрей превзошел самого себя и удивил. Формою, во-первых. Экак подал! Башку сносит от тишины в кадре. Хотя и сама «Елена», и «Возвращение», и, тем более, «Изгнание» – вариации на тему гоголевского «Вия». Или “Макбет”? Другими словами: на что способна фрустрированная мужчиною женщина! На все способна! Да! Все творения Андрея об одном. Как и сны каждого, отдельно взятого человека. В них прорабатывается один и тот же комплекс.

Причем с годами его фильмы теряют защищенность. В них все меньше эстетского камуфляжа. Если в «Возвращении» героиня Вдовиной (не правда ли, удачная фамилия актрисы?) уничтожает супруга через посредников-сыновей, то в «Изгнании» жена «убивает» мужа через сложную структурную манипуляцию. В «Елене» – очевидней-очевидного – женщина умерщвляет и мужа, и сына таблетками «Виагры». Мужа – сразу, сына – постепенно. Пусть помучается! Все это делается (обратите внимание!) – во имя любви. Хотя…во всех трех случаях, это не любовь, а банальная навязчивость, более всего мимикрирующая под любовь. И это – от скудоумия.

Воистину, фильмы Звягинцева лучше, чем прочие теории являют нам истинные причины демографического неравновесия. Я имею в виду продолжительность жизни мужчин и женщин. Да, уж…

Во-вторых, «Путешествие с домашними животными». Это творение 2007 года рождения, женщины-режиссера Веры Сторожевой. Шесть с плюсом! Как я мог пропустить эту фильму? Там женщина-вдова – путевой обходчик, которую дивно играет Ксения Кутепова (фамилия актрисы – “кутя”, “кутешонок”), актриса с византийским иконическим лицом и безмерным талантом. Ее героиня после потери мужа пытается эволюционировать: странно, необычно, гротескно и забавно. В конце-концов приходит к уразумению, что мужчина – это тоже домашнее животное. Корова и коза дают молоко, пес Кащей – ласку и лай. Мужик – лишь источник спермы – но ребенка не получается.

У психологов есть миф, что девочки, от коих в свое время отказались родители, вынужденные воспитываться в детском доме, впоследствии являются носителями некоего порока, не дающего им «правильно» общаться с парнями. Мне думается, и г-жа Сторожева охотно это подтверждает, что все с точностью наоборот. Детдомовки – антиЭлектры. Они не носят в себе инцестуозной фиксации на отце, и в этом смысле, вполне себе самодостаточные особы. А поскольку «лучшее – всегда враг хорошего», и «от добра добра не ищут», то наличие постоянного мужика рядом («хочу, чтобы, как у всех»), воспринимается бессознательным этих милых женщин, как деструктивная избыточность.

Им приходится либо терпеть это, либо палить по penisoid’ам (хуевидным, лат.) из ружья, либо – использовать мужика с чисто прагматической целью – от случая к случаю, как возникнет телесная потребность. А какой мужик вынесет роль домашнего питомца? Это он, мужик (Митя Дюжев), с его трогательной игрой в сельского супермена-ковбоя на железном коне: «Подай соли»…То есть, как это в доме нет хлеба?», предпочел бы, чтоб баба была коровой (телкой), козой (дурой), кошкой (ласка), или собакой («А ну, дыхни»!), но никак не наоборот. Но это уже двойная мораль, ребята!

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

В школу не ходили, хотя та была всего в двух шагах от дома. Зато весь день-деньской, пока родители на работе, носились по улице, играли в хоккей. Году в 77 я шел на новогоднюю пьянку, неся трехлитровую банку соленых помидоров, и по дороге, эти овощи, находясь в гипертоническом растворе соли – застыли в хлам! На термометре было -53. Ниже нуля. В полночь не стало хватать газа. Пельмени варили на перевернутом утюге. Кому нужно, чтобы мы постоянно жили в страхе? Мне – нет.

В акциях протеста я участие не принимал, и не из-за холода. Не люблю, когда много народа. Паникую. Да Удмуртия и раньше-то политической активностью не отличалась, а ноне и подавно.  И на выборы последние тоже не ходил. Фарса хватает и без выборов.

Но из-за политических баталий вчера остался голодный. Поехал в честь субботы с приятелями в деревню. Шашлыки, там, баня-шманя, сортир на улице, голой жопой в сугроб и прочие нехитрая провинциальная развлекуха. По дороге заехали на один сельский рыночек. Там бабушки всякое молочко, творожок, сливочки,  сметанку домашнюю торгуют. Дедушки реализуют огромных мороженных судачков и щучек, воткнутых в сугроб, как верстовые столбы.

«Вот, – думаю, – хорошо, по дорожке-то и отоварюсь на недельку органическими продуктами». Ихние коровы по полям-лугам гуляют. Куры по улице деревенской носятся.  Рыбоньки кистеперые в чистых ручьях-озерах пасутся. Хохлома-а!

«Откуда, – спрашиваю у старушек-вотяночек, – бабулечки, будете»? Я всегда у них спрашиваю. Иногда даже по-удмуртски с ними разговариваю.  Как умею. Не из-за скидок. Я с такими старушками никогда не торгуюсь. Я сельское житье-бытье ихнее сильно уважаю. И вообще, вотяков люблю.

«Бурановские мы» – смеются старушки. Видимо из-за моего хренового пронаунса и жуткого русского акцента смеются. С.Бураново знаменито своими бабушками на весь мир. Но эти мои бабушки не поют и не танцуют. Они встают рано, дергают коров за сиськи, в-общем живут тяжелой жизнью провинциальных крестьян.

Спрашиваю про их знаменитых односельчанок. Старушки их жалеют. Вот, мол, на старость лет, дуры, прославились. Возят их везде по заграницам, но ничего они за это не получают. Только слава и почет. А коров и прочую живность на нас оставляют! После Франций и Финляндий возвращаются именитые «Бурановские бабушки» к коровам, козам, да курам. И пашут, как все остальные.

Купил я жирного, почти коричневого творогу, сливок. Положил деньги на столик. Сказал «баджим тау» и «туш ческыт», пожелал старушкам здоровья и…(чо это меня дернуло?) голосовать в марте за Путина. Это был тест?

Видели бы вы, как рассвирепели эти благообразные бабуськи. Не сразу. Сначала посмотрели, как на полоумного, потом нехорошо засмеялись, и продукты, что я у них только что купил, но не успел в рюкзачок свой спрятать, обратно забирают. А деньги возвращают мне.

Одна, помоложе, говорит: «Ты, видать, мужик, вокще не здоров башкой. Иди, подобру-поздорову»! И между собой по-удмуртски, чой-то лопочут возмущенно. Ретируюсь задом.
Старушки, и ну, на меня кричать по-своему. Одна, которая постарше, вдогонку крикнула по-русски: «Образованный, видать, а не понимает, что за Прокорова голосовать нада».

Унес я ноги. Без творога. Ну, их, язычниц на хрен! Еще наколдуют нестоячку какую-нить. Или «сиськой»,  полуторалитровой, с замерзшим в лед, молоком, по башке дадут. Но удовольствие получил. Безо всяких соцопросов.  Глас народа – глас божий.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Нет, давайте-ка, допетривайте сами. На халяву, оно, в лучшем случае, бесполезно. А я вам, так и быть, по доброте душевной, подкину одну подсказочку. Это новый фильм, сняла который и снялась в котором моя любимая Джоди Фостер. Она такая…такая…ы-ых! А с нею вместе в фильме снялся и всеми дамами любимый «мистер брэйв харт» – Мэл Гибсон. Предупреждаю, что с первых минут вас станет преследовать чувство, что это инвариант-клон «Бойцовского клуба» Финчера. Ничуть! Может творение госпожи Фостер наведет вас на более простые и прозрачные мысли о природе меланхолии. Уверяю, если всё у нас получится, нобелевку делим на всех. Тут, главное, не жадничать. И в конце-то-концов, вас ожидает удивительно увлекательное зрелище! Вы не представляете.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

«Раньше мы снимали кино»! Теперь…  теперь, какой-нибудь понтоватый (в кого он такой, родители же приличные люди?) Федя Бондарчук, с головой даже не в форме яйца, а яйца Фаберже, вальяжно развалимшись в дизайнерском кресле от «армани» в эфире «Культуры» информирует об осуществлении своего очередного «проекта» (мега-гала-супер, возможны варианты). Как только начинаются «проекты», так заканчивается кино. Проект – это что угодно, только не кино! Пластмасса, захламление, интоксикация, уродство. Как с машинами. Одни «проекты» разваливаются сразу, на конвейере, другие…чуть позже.

Ларс фон Триер снимает кино. Все еще. Никак не угомонится!  Совершенно не заботясь о том, что его кто-то будет смотреть. Типа, для себя. Ну, для Канн. А что пальмовая веточка? Это ж не фиговый листок. Им даже срам не прикроешь.  Триеру и прикрывать-то нечего. Собственно, в бане я с ним не мылся, может и есть, что прикрыть. Но прикрывать он не собирается, оттого, что своих фильмов он не стыдится. Кино у него качественное, пусть и не для людей.

В самом начале фильма свадебный кортеж на «ройсе» не может вписаться в поворот проселочной дороги. Это он, Триер, так нескромно заявляет о себе: «Ну, не вписываюсь и не вписываюсь, а снимать все равно буду»!

Кино никто не смотрит, доходу оно не приносит. Но проблем с деньгами нет. Продюсеры Ларсика боготворят. А «селибрити», вроде Николь Кидман или Уилема Дефо, что чихать бесплатно не желают, и пока ручку не позолотишь, даже не улыбнутся, стоят в очередь к Триеру, расталкивая друг дружку ухоженными локотками, без всяких намеков на их ороговение, посылая нах …. гала-мега-супер-милионные  проекты Ридли Скотта и Кэмерона. У Триера играют за копейки. Во как надо! А почему? А потому что – уровень. Совесть кинематографа. Уровень, необходимый для того, дабы избежать абсоютного само- и взаимо обыдливания. На потребу толпы работать – штука не хитрая. И заразная, между прочим, штука, и грязная. Триер – мыло, а «мыло» (помните же?) – «критерий цивилизованности». Нашим же Федям и Бикмамбетам, бигмакам от кинематографа, приходится, при всей их амбициозности (снобоёбкости) «терпеть» Триеров, Звягинцевых, Тарковских, ибо, уничтожив (физически, морально, финансово) последних, они рискуют стать банальными и плоскими порнографами сильно-среднего пошиба.

«Меланхолия». Имя нового ребеночка Ларса фон Триера. «Меланхолия» – имя огромной холодной планеты, что вот-вот должна врезаться в Землю. «Меланхолия» – имя широко распространенной человеческой хвори, эпидемически захватывающей Землю, в которую должна вот-вот врезаться «Меланхолия». Такая, вот, скандинавская «matrioshka».

Главную героиню в фильме играет моя любимая Кирстен Данст. Правильно говорит мой приятель: «Гриша, почему тебе нравятся вотянки»? Нравятся, и всё. Не обязан ничего объяснять! Я благодарен Софии Копполе (special thanks) за то, что она вытащила Кирстен Данст из совершенно имбецильных молодежных комедий, типа «Девственниц-самоубийц» и «Убийственных красоток» (не видели? и не надо, одни названия чего стоят!). Посадила сначала на французский трон, после, правда, отправила под изобретение доктора Гильотена («Мария-Антуанетта»). Сама София Коппола взяла же, в-отличие от Феди, все лучшее у своего заслуженно титулованного папы. Генетика, так сказать, не отыгралась на еврейской девочке за отцовы достижения. Кроме того, Коппола   заставила (позволила, разрешила, убедила) Данст заиграть всеми красками своего актерского дарования и продолжать в том же духе. Данст до Антуанетты и после – две разные Данст. «До» – смазливая холодная дурочка, «зона отчуждения» какой-либо чувственности («Интервью с вампиром»), «после» – отелесенная эрогенная зона, спастически реагирующая на дуновение ветерка («Меланхолия»). Хорошо, что Коппола символически обезглавила Кирстен. Некоторым это идет на пользу.

Побывав в цепких лапках Триера, Кирстен Данст смело может идти на пенсию с годовым содержанием в двадцать пять миллионов долларов. Не по возрасту. Она в «Меланхолии» настолько хороша, что ей прощается всё! Братья мои меньшие психиатры поддержат меня, и подтвердят, что так болеть меланхолией, в контексте фильма – биполярным расстройством, не смогут даже сами меланхолики. Ее героиня, повторяю, не играет, но болеет. Представляю, чего ей это стоило! Представляю, как она, бедняжка, тяжко выходила из съемок. Все ландыши мира (черт, они, оказывается, занесены в красную книгу!) к ногам актрисы! Да побыстрее! Тем более незачем сохранять цветочки за пятнадцать минут до конца света.

Не знаю, как вы, но с первых же минут фильма, я стал ее героиней. Моментальное отождествление. Может быть, вас никогда не посещала меланхолия? Значит – вы дебил.
Меланхолия – это, когда вы не способны, хотя и грезите, вписаться на лимузине в поворот сельской дороги, когда не можете подобрать форму своему содержанию. Это должно быть что-то в форме улитки,  в форме благодатной спирали. Вам кажется, что разместив себя в ней, вы достигните момента наивысшего блаженства, вас захватит поток теплой, расслабляющей энергии, и вы, наконец, уже заснете, чтобы утром…  Но нет, вы выскакиваете, вас вытаскивает, низвергает, не пускает…

Окружающие – не монстры. Они, как могут, стараются. Но то, что они предлагают не подходит: ритуалы, ритуалы, ритуалы. Нет покоя. В голове рекламные слоганы и никто не хочет оставить вас в покое. Они говорят: «Надо принять ванну». Что вы! Какая ванна! Не станет мне лучше от вашей ванны.  Какие правила приличия? Какая еда? Не надо меня шевелить. Не надо ко мне прикасаться. Я распадусь на атомы. Все распадется на атомы. Если меня не шевелить – это пройдет. Может быть. Дайте шанс. Не сегодня. Не завтра. Но пройдет. Я могу сделать шаг…два, но три – уже выше моих сил. Я устал. Я не могу даже злиться. Злость уносит последние силы. Меланхолия – это период наивысшего самоанализа. Но другие гораздо лучше вас знают, в чем вы нуждаетесь, правда?

Но что со мной: блаженство или смерть?
Какой восторг! Какая чувств истома!

(А.Н. Островский “Снегурочка”).

Наконец-то! В землю вот-вот врежется эта самая «меланхолия»! Дивный и возбуждающий конец всему. Я уже не чувствую себя одиноким. Нас вот-вот объединит смерть. Сейчас нас всех сметет! К чертовой матери. И чертову мать (ее играет Шарлотта Рэмплинг)  тоже сметет! «Возьмемся за руки друзья»!

На «блюрейном» боксе я прочитал: жанр – фантастика, драма. Нет, последний фильм Триера – это фильм-катастрофа. Фильм о гибели. В самом начале под увертюру из «Тристана и Изольды» (переводчик даже скажет гнусавым голосом, что композитор фильма – Ричард Вагнер – поэтому смотрим с субтитрами), режиссер предлагает своеобразный компьютерный дайджест, заканчивающийся столкновением светил. А чего только стоят кадры, где главная героиня лежит в воде в подвенечном наряде с ландышами? А падающие трупики вальдшнепов? А телеграфные столбы, испускающие северное сияние? Лошади, туманы, ноги невесты, запутавшиеся в шерстяных нитках?

«Да вы, батенька, гурман».

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

К ёлкам же, как деревьям, отношусь я мелодраматически, да с тех пор, когда малюсеньким своим детским носиком еще вдыхал хвойную надежду на чудо. Теперь чудеса творю сам. Кудесю! Кудесничаю. Как половозрелая особь в середине пути, понимаю, что еловый дух никак с чудом не повязан, но где-то там, в инфантильной глубинке, в душевной кладовочке, где куча всякого ненужного сентиментального хлама, с приближением сезона ёлок, откуда-то, как пахнёт, да не одорированной КНР-овской пластмасской, а легким, чуть ощутимым лесным душком. Нет, да и ёкнет что-то детское…чую, что-то случится… удивительное. Но это про ёлки, а не про «ёлочки». Разница очевидна.

Дело, конечно, во мне. Не в других. Видите: с критикою все в порядке. Но это вовсе не значит, что веселья не хочется. Хочется. Но, модно выражаясь, «эксклюзивненького» веселья душа требует. Двадцать девятого, помнится, декабря, был зван я на очередное заседание джазового клуба «12 вольт». День предпраздничный. Не предполагал я, что народу туда, всякого, много припрется. Думал, посидим мы с Бабушкиным, бессменным и бессеребряным ижевским джаз-подвижником, послушаем через хорошие колоночки славную музычку, налакаемся вискаря, как в старые добрые времена (не «вискаря», как в старые-добрые, а «налакаемся», как когда-то), да и разойдемся, шатаючись, по домам: он – получать взъёбку от жены, я – от собственного бодуна. Впрочем, Санина жена – лучше бодуна. Во-первых, она красивая, а мое похмелье особой эстетикой похвастаться не может. Мое похмелье – оно запущенное, неубранное и пыльное, с паутиной и тенётами, как в фильме «Вий». Во-вторых, санина жена варит великолепный борщ. С похмела борща похлебать – первое дело. Со сметанкой, чавканьем и брызгами! А еще его красавица Света хорошо поет. Она профессиональная певица. Хошь в церковном хоре, хошь – попсень какую сбацает. Согласитесь, одно дело слушать хриплоголосые выговоры от собственного абстинентного синдрома, и, совсем другое, когда поутру на тебя наезжает звонкоголосая, как циркулярная пила, жинка.

Одним словом, если на чашу весов положить похмелье в одиночестве, на другую – похмелье в присутствии жены, то преследование женой, конечно перевесит. Со знаком «плюс». Ежели тебя преследует даже такой близкий человек, как супружница, то все же она, является объектом, по отношению к тебе, довольно-таки внешним, несмотря, как говорится в известной поговорке, на совместную осатанённость. От ее преследований хочется сбежать, убежать, сходить похлопать ковры. Не в плане лечебно-трудовой повинности. Запах пыли, высвобождаемый во время неистового отхуяривания ковра пластмассовой хлопалкой, отрезвляет и облагораживает. Да-с! А от похмела в одиночестве? Куда сбежишь? Куды? Ковры ж не пойдешь хлопать? Правильно, от дребезжащей укоризны похмелья без жены хочется напиться заново. Это уже называется запоем. Есть все-таки в семейной жизни определенные преимущества! Наезды постороннего лучше самонаездов.

Самобичевание – это депрессия. Замкнутость на самом себе. И преступник, и палач – в одном лице. Жена, хоть и родня – человек посторонний. Способна-таки сформировать манию преследования. Посторонний, но не потусторонний, жена, человек. Хотя…всякое бывает…. Это женское преследование мужиков по поводу приятного времяпрепровождения с бутылочкой, между прочим, является действенным сдерживающим фактором в общенациональном масштабе! Да что общенациональном! Бери выше! В планетарном, блять! Зачастую женатики позорно покидают пирушки, поле боя, так сказать, дезертируют, под вполне благовидным предлогом. На вопрос: «Куда ты? Посидим ещё», отвечают: «Да не, пойду я, а то Машка (Светка, Наташка, Нюрка, Лариска) распиздится»… А в глазах печаль… А уходить-то не охота… Так милы всем, особенно женатым мужикам, эти дивные гомосексуальные мероприятия под названием «посидеть в чисто  мужской компании». Легитимная форма педерастии. Хотя, думаю, что с легализацией педерастии должна уменьшиться алкоголизация населения. Вадика можно будет поцеловать в щечку и по-трезвому.

Но…как только я достиг «Двенадцати вольт», в обнимку с бутылкой «Black&White» 0, 75л, что приобрел по выгодной цене в 399 рублей на распродаже в «Гастрономе», обнаружил внутри клуба достаточное количество народу. Каждый пришел со «своим». На маленьком столике уместились и злополучные «Мартини», и коньяки, и всякие-неоднакие виски. Не было лишь водки, что характеризует тусующуюся публику, как интеллигентную и вполне себе рафинированную. Народец в приличном поддатии уже туда-сюда сновал по залу, кучкуясь и снова распадаясь на составляющие. Говорили о природе и погоде. Проводочках и динамиках. Заводили какие-то знакомства. Чуть флиртовали.

В клубе, как всегда, мужиков было больше, чем девчонок. Сымай-нехочу! Невесты, ау? Не там ищете. Возможно, преобладание пенисюков над непенисюхами определяется спецификой джаза. Допускаю также, что дефицит невест на подобных мероприятиях объясняется тем, что большинство дам, находящихся в постоянном поиске полового партнера, в последнем, на самом деле, вовсе не нуждаются. Ибо интересен, видимо, сам поиск. Это – как рыбалка в Норвегии, смысл которой никак не доступен славянской извилине. Поймал лосося – отпусти. Или в этом вечном архетипическом поиске половинки важно нытье, типа, мужик перевелся, всех нормальных убили в Чечне? Хотя интересно было бы узнать, как это нормальные вдруг попали в Чечню? Там, по-моему, всегда преобладали Лермонтовы и их друзья Печорины, что, спасаясь от внутренней кастрации палили сдуру в гордых, ни в чем не повинных горцев и сводили с ума провинциальных дурочек.

Действительно, а где же искать женихов, как не в джазовых клубах? Не на вечерах же «Романтика романса»! Хороший мужик там, где избранность и минимум сентиментальности. Как ни странно, традиционная женская охота действительно проистекает в тех малоперспективных зарослях, где достойной и приличной добычи не может быть по определению. Там псевдо-охоть (не псевдопохоть) новоиспеченных Диан просто-таки обречена! Да-да, важен сам процесс! Мне неоднократно приходилось в этом убеждаться на собственной шкуре (опыте). Иногда в меня влюблялись пациентки……………понимаете же, абсолютно безнадежное дело. Я ж на полном собрании сочинений Фрейда клялся, как на Библии, что с клиентурой ни-ни, никакой дружбы органами. Они это знали и потому влюблялись. Безнадежно и потому интенсивно. Чем меньше шансов – тем сладострастнее! Говорю же, важен сам процесс доставания. И потом, нас же на земле семь миллиардов! Отчего нельзя найти что-то поинтереснее язвенного провинциального докторишки?

А мужики-то в клубе на подбор! Есть, конечно, женатые…. Это, пожалуй, их единственный недостаток. Ну и что? Можно не только мужика заполучить, но и увести его у другой. Это даже интереснее. Азартнее, мать вашу! Но есть и не женатые. Я, например. Есть Леша. В банке, меж-прочим, трудится, во Францию на лыжах ездит, кататься. Да много всякого одинокого мужичья! Разведённого, холостого или просто с убеждениями. Интеллектуального, тонкого, но не ухоженного и не избалованного ежедневным супом с морковкой кружочками, тапочками с батареи и свежайшими носками под каждое утро. Есть студент, Федор…почему студента не окружить и не олелеять? Нет. Девочек все равно мало. Девочки, как всегда, не там.

Женский дефицит постепенно распаляет конкурентные чувства мужиков. В воздухе пахнет не только виски, табаком, но и адреналином самцевой конкуренции. Особый такой запашок, скажу я вам. Нервический. Женская половина, несмотря на выпитое вполне себе осознает, что случайно попала на Клондайк мужской учтивости и оазис мужицкой-же утонченности, и тотального, их же, внимания. Ну, насколько вообще можно ожидать от мужиков этих чтимых дамами качеств. Для девчонок, то были именины сердца. Виски делал парней галантными, волочащимися и остроумными. Пошлость – она от водки. Виски – продукт!

- Не пора ли начать официальное мероприятие? – уже размягченным, потому плохо слушающимся язычком возмутился я, – уже двадцать минут восьмого.

Когда по-пьяни язык вас не слушается, лучше всего изобразить презрение ко всему происходящему и разговаривать не размыкая зубов, артикулируя губами. О вас скажут после, что вы – надменный, высокомерный, «себе на уме», но никогда – что «напился».

- Нет, не пора, – грубовато ответил мне Бабушкин, глядя как-то в сторону.

Совершенно не выношу пренебрежения!

Меня, собственно, всегда возмущал факт, что пришедшие вовремя всегда вынуждены ждать опоздавших. Хорошие, аккуратные, порядочные люди вынуждены подлаживаться под засранцев с параноидным радикалом. Золото подстраивается под говно. Для чего руководителю нашего джаз-клуба нужен был кворум – не понятно, тем более, это клуб он придумал для себя и все лекции (он так называет свои пылкие выступления) он читает тоже для себя. И вообще много лет он изображает из себя полузагадочного парня. И разговаривает сам с собой.

Ну, что ж, кворум, так кворум! Пока ожидаем появления опаздывающих дегенератов, можно еще пропустить по стаканчику, закусив мандаринчиком. Так. Вот, кажется притащился последний. Начинаем.

Саша не очень-то на этот раз брежно (уже был пьян) попытался рассказать о многострадальной судьбе Сезарии Эворы, немонтажно разбавляя свое нестройное повествование музыкальными перебивочками. Его не очень-то и слушали. На меня же пение этой пожилой дамочки произвело разжижающее впечатление. Я загрустил. Опустил свою побритую головку («Лысая башка – дай пирожка»!) на нежное плечико соседки-Маргариты, вообще-то не пьющей, но в тот вечер решившей натрескаться от переизбытка музчин. Марго замурлыкала. Она была в декольте. Ей двадцать семь. Её великолепный бюст еще моложе. Когда у девочек начинается бюст? В двенадцать? Четырнадцать. Двадцать семь минус четырнадцать. Итак, я лежал на плечике милой моему уму Маргариты, и, сведя оба глаза к переносице, бесстыже пялил свои астигматичные зенки на ее тринадцатилетний бюст. Песни Эворы растрогали меня. Из левого глаза вышла слеза и окропила правую Маргошину сиську. Она не заметила падения этого жгучего секрета моего тела, ибо как раз в это время с неменьшим интересом рассматривала мою, по случаю, аккуратно подстриженную и напомаженную лысину. Я протер глаз, и – о, ужас! Из глаза, прямо в Маргаритино межбюстье выпала контактная линза. Выпала и исчезла. Я не стал пошло фантазировать – я не романтик: «Ах, как чудесно было бы быть этой самой линзою»…  Марго не заметила и этого. Кроме того, нюхая мою голову, она на ломанном русском (это – виски), пыталась знакомиться и выпить «по глоточку» с соседом Кириллом, который сидел на кожаном диване слева от меня. Её не прирученные к алкоголю микросхемы особенно заинтересовала его редкая в наших краях фамилия – Рекец.

Сквозь височный туман и бормотание Эворы я слышал их диалог. Марго спрашивала, кто ее собеседник будет по национальности? Сосед отвечал, что еврей. Надо мной они решили выпить за евреев. Почему нет? Чем евреи хуже здоровья, успехов, денег и любви? Ответ – ничем не хуже. Пытаясь звонко чокнуться пластиковыми, и, потому мягкими стаканчиками, кто-то из них отлил часть выпивки ко мне за шиворот. Что ж? Счет 1:1. Моя линза в Маргошином бюстгальтере. Её виски у меня за воротом. Жалко, что моя спина так индеферентна к выпивке. Спина не желудок. Не всасывает. Кирюша увлек Маргариту в танце и я в одиночестве растекся по дивану.

Любопытную картину зафиксировал я левым глазом, ибо справа все было расплывчато. К черту линзы! Не стану до самой смерти носить ни линзы, ни очки. Первый раз принародно одел линзы, ищи, теперь ее, свищи. Свистом, конечно, линзы не вернуть… Можно, конечно, намекнуть даме, но…не стоит. Подумает, что это такой вялый способ соблазнения. Тем более, что она пользуется повышенным спросом у мужичков. Вот уже какой-то парнишка с видом молодого итальянского чернорубашечника увлек ее в танце. Вот она уже с прокурорским следаком…интересная молодая женщина…разведенка…

Интересно, думал я, кося пьяным взглядом на разнузданное веселье и танцующую Маргариту, как эти следаки и нацисты попали сюда? Или ничто человеческое роботам не чуждо? Очень даже сомнительно, чтобы их интересовал джаз. А он их и не интересует. Роботов интересует Марго. Зачем она кружится в танце с роботом? И её предыдущий муж был роботом…я хорошо знал его. Вот банкир танцует с психиатром Светой. Славная парочка! Вот кинооператор с учительницей.

Я напился. Пошел, как всегда, в таких случаях, рваный фильм. Очередь в туалет. Я в конце. Девушки в сортире задерживаются подолгу. Я оббегаю очередь, и кричу в полуприкрытую жерло туалетного предбанника: «Что так вяло, подруги»? Или: «Пожалуйста, только по маленькому». Очередь ржет. Я опять, как трахнутый клоун: хочу, чтобы всем было весело. Девушки в вечерних платьях, с заячьими ушками из новогодней мишуры, как у Бриджит Джонс, покидают  родственный их задам унитаз с раздражением. Доходит моя очередь. Во время уринации я понимаю, что накачался, что пора домой.

Бедного студента Федю, как самого молодого, гоняют до винного маркета с совершенно неподходящим названием «Север». Федя любезен. Потому, что бедный. Не отказывает. Виски льется рекой. Начинают курить уже в танцзале.

Утро. Нет похмелья. Смешно. Линзу не жалко. Посылаю студенту Федору смс-ку: «Как дела, собутыльничек»? Промахиваюсь. Смс-ка попадает его маме, моей старой доброй знакомой. Мама перезванивает мне и рассказывает, что Федя пришел вчера домой в состоянии пьяного изумления и помаде. На вопрос, где это он так славно расслабился, Федя ответствовал, что пил со мной. Прикрылся моим честным именем. Как и многие другие мамы Танюша постановила: «Ну…раз с Григорием Валерьевичем…ладно»! Слышите, ребята, со мной можно всё! Все мамы это знают.

31-го я поздравлял матушку. Маменька моя, несмотря на «за восемдесят», встречала собственноручно приготовленными яствами и традиционным в Новый год «Наполеоном» по рецепту еще моей прабабушки. С родительницей мы «раздавили» полторашку игристого брюта «J.P. Chanet». Матушка смеялась и умоляла только не включать телевизора. Она не желала провести эту ночь с Киркоровым, Галкиным или, что, уж, согласитесь, вообще, ни в какие ворота, с Басковым. Она до сих пор очень уверенная в себе женщина, если в этом возрасте еще так разборчива в связях. Да и у всех у нас в этом смысле выбор не большой. Мы с ней чирикали под Челентано образца 1987 года на канале «Время».

Второго, с моей давней знакомой В., что приехала погостить на историческую родину из далекой и теплой страны,  поехали в гости к моему однокласснику Боре. В. моложе меня на двенадцать лет. Она врач. Раз в год приезжает навестить стареньких родителей. Ее мама – преподаватель литературы на пенсии. Она была моей любимой учительницей. Папа – бывш. военный инженер с неспокойным паркинсоном и бредом ревности.

Боря – человек, с которым я просидел почти десять лет за одной партою в школе. Боря у меня списывал все, что было можно. Такое ощущение, что в школе я учился за него и за себя. Теперь он провинциальный политик и олигарх. Мы лет двадцать не общались. Годков пять назад я Бориску снова выручил: в авиакатастрофе погибла его старшая дочь. Я лечил Борину жену. От тяжелой депрессии. Дама вернулась к жизни. Боря был благодарен и щедр. Иногда я уезжаю на его дачу в глухом-преглухом лесу. Лечу свои мизантропические кризы. Там мне очень хорошо. Особенно люблю слушать краснознаменный (краснофлажечный, конечно) хор волков. Издалека, разумеется. Волчий вой – лучшее средство от человеконенавистничества.

На Бориной фазенде ждал меня сюрприз. Вы не поверите! Огромный верблюд Гоша (полное имя – Горбатый). Казахские бизнес-партнеры подарили Гошу на юбилей Бориса. Моя подружка В. отродясь вблизи не видела верблюдов, как и я. Самые ближайшие от нее верблюды живут в Австралии. Она только улыбнулась. Опасности, исходящей от исполина, не почуяла.

Дамы на кухне возились с праздничным ужином. Джентльмены расположились у камина, с дорогущим вискарем в стаканах олд фешн и сигарами из Домениканы. Меня, как вы понимаете, потащило-поперло, к кораблю пустыни. Гоша жил у Борика уже полгода в лесу. К нему был приставлен человек с женой, из соседней деревни, что одновременно сторожили Борину лесную заимку и ухаживали за тварью.

Для профилактики волков верблюду выстроили верблюжатник из сибирской лиственницы с обогревом на случай холода, а чтоб он не очень скучал, к нему временно подселили двух не юных уже орловок, которых мой приятель-одноклассник спас за пятнадцать минут до забоя на колбасу. Они бывшему хозяину стали не нужны и он отправил двух кобылиц на переработку.

Не то, чтобы Борис был отпетым гринписовцем, но в их доме с детства всегда были собаки, кошки и прочие выкормыши Фавна.

Днем, когда было не холодно, Гоша с подружками, которые, на первый взгляд его не очень интересовали, прогуливался в огромном загоне на улице. Смотрел по сторонам, что-нибудь жевал.

Я прилип к верблюду. Меня звали в теплый уютный дом попробовать шотландского виски 40-летней выдержки, которые я никогда сам себе, возможно, не куплю. Дамы требовали, чтоб я немедля проследовал на кухню, выступив в качестве кулинарного консультанта по фокачче. На всякий случай, если у вас проблемы с фокаччо – звоните! Верблюд был гораздо интереснее. Он был похож на Пушкина. Юыл похож на «наше всё», больше, чем Безруков. Верблюд был вылитый Александр Сергеевич! А огромные черные горбы! А ноги. Не ноги – ножищи! Точеные, крепкие и изящные, надежно удерживающие туловище исполина, и, одновременно позволяющие передвигаться с такой грацией и чувством собственного достоинства, что, куды вам? Мои ноги по сравнению с верблюжьими – ниточки.

Весь вечер, пока хмельные гости продолжали встречу Нового, 2012 года, я выбегал на улицу, кормил казахского пришельца и его довольно депрессивных подружек яблоками, морковками, капустами, хлебом с солью. Пару раз со мной выходила В., но в отличие от меня, она не стала Гошиным фэном, напротив – она с некоторым, как мне тогда показалось, доброжелательным сарказмом, наблюдала за нашими верблюжьми нежностями. Как я гладил этого великана по курчавой голове, которую тот был вынужден для этого специально наклонять низко-низко, как он нежно брал из моей ладони киви и медленно, но многозначительно жевал сей тропический деликатес, который, вероятно, казался ему вкуснее верблюжьей колючки. Но глаза…его глаза. Я вспомнил роман Казандзакиса «Последнее искушение Христа», где Иисус говорит Иуде о том, что бог – в глазах муравья. И в глазах верблюда тоже. Это уже не от Казандзакиса, это от меня. Вся глубь вселенной сосредоточена была в его мягких мудрых глазах.

Благодаря верблюду я в тот вечер не напился. Не пел песен. Не орал. Не базлал. Не показывал честной публике своего истинного личика. Фейерверки, понятно, не приветствовались. Зачем лишний раз смущать скотинку?

Гости заночевали. Кто-то из любителей экзотики ходил в баню. «По-черному». Хотя в доме была и по-белому, и по-инфракрасному, и по-финскому. Нам с В. отвели маленький уютный флигелек. В связи с верблюдом, похожим на классика, перед укладыванием в постельку с милой моей спутницей, отчего-то мне вспомнилось:

И потом хмельные гости,

На кровать слоновой кости,

Уложили молодых,

И оставили одних.

В. довольно осторожно отметила, что от меня тащит верблюдом. Запах верблюда даме явно не по вкусу. Или ей не милы мои лобзания с животным? Поверьте, от верблюда вовсе не «тащит», а пахнет очень хорошо, лучше даже, чем от морозной собаки. Не стал ничего доказывать. Потащился в душ. Неистово мылся каким-то жутко-тропическим душистым гелем, назло набрызгал под мышки какого-то мерзкого дезика с Мэтью Макконахи на этикетке, чтоб от меня не пахло фермером, чтоб от меня даже мной не пахло, чтоб духу моего в этой уютной опочиваленке не было, пусть пахнет Мэтью Макконахи! «Вас тут и не пахло». Вся ночь прошла как-то назло…наверное, я в постели был не учтив…схематичен. Если подле вас, да еще в темноте, лежит женщина, красивая, умная и при этом не одетая, вы должны что-то делать. Я и делал… но это, был все-таки, не совсем я, или совсем не я, возможно, это был Мэтью Макконахи. Я же не мог дождаться утра, чтобы выскользнуть, из-под лоскутного теплого одеяла, отлынить от совместного пробуждения.  В стойле меня ждало чудо…

Утром, часу в десятом, когда госпожа В., новозеландская подданная, очухалась, то не обнаружила себя в моих хорошо дезодорированных с вечеру подмышках. Гостеприимные мои подмышки, вместе с нежнейшими объятиями, покинули ее часа два тому назад. И уже были применены в отношении представителя иного вида. Мы были оба рады друг дружке. Я чуял, что очень нравлюсь верблюдику. Не знаю чем, может быть тем, что я тоже верблюд. Верблюд заполнил и заполонил меня. Я стал жить его интересами.

Борины гости неспешно просыпались с легкого бодунца, пили минералку, кофе, выходили во двор затянуться сигаркою. Местные полуолигархи интересовались, ложился ли я спать, или всю ночь бдел возле степного красавца? Я слышал за спиной своей плосковатые шутки насчет моей сексуальной ориентации.

Потом был ланч с шашлыками. Кто был не за рулем, пил еще и прекрасный розовый брют, по-моему испанский. Потом гости стали рассаживаться по своим джипам. Ко мне подошел Боря и спросил, надолго ли я собираюсь оккупировать его дом. Я ответил, что дней на пять-шесть-семь. У В. на одиннадцатое билет до Москвы. Боря спросил меня, справлюсь ли я с его живностью, если он своего камергера с женой отпустит в небольшой отпуск?

- В смысле. Убирать говно после лошадей и верблюда?

- Ну… и кормить, конечно. Гриш, ты не обижайся, просто вчера я видел, как ты воспылал к горбатому. Хорош?

Я согласился, причем, не раздумывая и сразу, с условием подробного инструктажа со стороны Жоры-камергера. Я вспомнил, как изящная жена моего приятеля Лёши в Июльском управляется одна с целым зоопарком, неужто ж я не справлюсь с двумя лошадками и верблюдом? И тут периферическим зреньем я увидел, что мадам В. вместе со всеми собирается уезжать. Она стояла на изготове в толпе раскланивающихся и расстающихся гостей со своей кожаной, очень красивой, большой сумкой, в рыже-красном, как соус болоньезе, пуховичке, виновато улыбаясь. Я подошел и с наигранным сожалением и театральным негодованием закричал, но не вслух, а про себя:

- Ты бросаешь меня, иноземка? Мы ж договорились, что проведем несколько незабываемых дней в русской глубинке, с печками-лавочками, снегами-сосенками, вениками-валеночками. Неужели ты уже соскучилась по своей новой субтропической родине, по теплу, океану? Останься. Я буду твоим теплым океаном. Захочешь тайфуна – стану тайфуном, мечтаешь о цунами, запомни же – я самое нежное и могучее цунами на свете, могу напугать, но ничего не разрушу… (тут же я лукаво подумал, что нужно написать пиесу о двоих, что не могут разобраться в своих чувствах, но продолжают совместное существование, трогают друг-дружку, занимаются любовью, но все это молча; на этом фоне будут звучать их внутренний диалог, вернее – два монолога).

Какой я все-таки пошлый!

В ответ на мои, типа, удивленные глаза и сморщенный лоб, она отвечала:

- Дело не в тебе. Звонила маме…папе стало хуже…побуду со стариками…без обид… в другой раз…

- Понятно, – промолвил я печально, с усилием увлажняя глаза, от напряжения чуть не пукнул.

Понятно. Не выдержала конкуренции с верблюдом. Это ревность. Я не стал выяснять отношений, не стал умолять, не стал доказывать, что сердце мое многомерное, и безразмерное, что всем там хватит места. И каждый будет в его пределах обласкан и обнежен, будет любим и, тем более, уважаем. Да. Не хотелось банальностей. Все всё понимают. Третий должен уйти. Поверьте, такая женщина, как она – это настоящий дар. Но верблюд…  Я так и не расспросил ее о Зеландии, о ее работе. Вчера я умеренно пил, разговаривал с верблюдом, но в постельке-то меня не было. Голливудский красавчик Макконахи кое-как любил ее.

Интересно, что на Востоке, ну, где-нибудь, в Марокко, мужчина, объясняющийся в любви, может показать даме силу чувствствств своих в верблюжачьем эквиваленте. Европейка, разумеется, начнет истерячить из-за того, что ее ум, красоту, умение радиво варганить похлебку в тандыре и походку оценивают, скажем, в сто верблюдов. Марокканка же сочтет это за величайший комплимент. Во сколько верблюдов вы оценили бы себя, милые дамы?

«Рюмку водки променял на штаны».

Представ же пред светлые очи супервайзера-инквизитора, наперед знаю, что услышу: «Что ж, ты нашел своеобразный способ бегства. Так ты уменьшаешь свою крысиную тревогу интимности. Ты хоть понимаешь это? Понимаешь, что при таком слабодифференцированном либидо, ты готов влюбиться во что угодно, только не в»…

Одним словом, как говаривал мой грузинский друг Вахо: «Гиргушти-Гиргушти, окра биче кабушти»! (Гирго-Гирго. Какой ты испорченный мальчишка!).

Все уехали. Камергер со своей бабой проинструктировали меня, как кормить, как чистить, как гулять. Оказалось, что с Готлибом (это я придумал ему имя, Горбатый – как-то само собой разумеющееся) можно гулять. У него есть своя упряжь. С инкрустацией серебром. Она была подарена казахами вместе с верблюдом.

Первые два дня я изрядно мудохался. С непривычки. Утром из теплого стойла (отапливается солярой) брата и сестер своих (не по росту) меньших вывести нада? Нада. Сена-соломы накидать, запарить лошадкам и кораблю пустыни корм-пойло с солодом, вским-разным зерном-витамином нада? Нада. Стойло почистить. То-сё. Глядь – уже полдень. Пробовал раньше вставать – темно еще. Про свою еду забывал. Но вискарь пил. Похожу-похожу – глотну. Как каникулы новогодние прошли-пролетели – не помню.

Еще с моими подопечными я гулял по лесу. Конечно, не со всеми сразу. По очереди. Упряжь на лошадок-верблюдов одеть – дело хитрое. Посмотрел в Интернете. Про лошадей – есть. Про верблюдов – в общих словах. Но…ничего, допер, как узду на Гошу одеть, а как иначе его выгуливать? Тем более, он обучен был голову свою наклонять еще на родине. С Гошей по лесной дорожке было гулять – одно удовольствие. У него ноги в снег не проваливаются, мудро устроено. Его ноги, наверное, для песка приспособлены. Вполне годились эти изящные копытца и для дислокации (военные неправильно говорят – «передислокация») в сизых предуральских сугробоах. Он шел гордо и неспешно. Иду я – идет он. Торможу – застывает и Гоша. Шел рядом с ним и разговаривал. О жизни, о горемычной судьбе своей, о женщинах и, конечно, о глобальном потеплении организма при очередном заглатывании солодового напитка. Гога не отвечал. А я все равно разговаривал. Он очень славный верблюд, этот Гоша. Интеллигентный, соблюдающий дистанцию, и не болтливый, как некоторые.

Кобылки в променаде были поартачнее, потому, в наказание, совершали его в загончике, жухло пожевывая унылое сенцо. Верблюд стал моим фаворитом. Лошадки были обижены и пытались даже заявить о нарушении своих прав. Интересно, по какому признаку? Свое относительное заточение они рассматривали, как сексуальную дискриминацию или видовую? Всем видом они показывали свое недовольство. Я не Бинго-Бонго, но вполне допускаю, что оставаясь наедине с Гошей, ворчали чем-нибудь вроде: «Понаехали тут»! Последнее относилось и к горбатому, но, в большей степени, ко мне.

«Не злитесь, лошадки, скажите спасибо, что не стали колбаской. Не то теперь бы кушал вас какой-нибудь правоверный обрезок в тюбетейке”.

Я даже расчесывал Гошу специальной щеткой. Он ничего, стоял себе, помалкивал. По-моему, ему приятно было…

Связь с внешним миром была. Мобилка. Интернет через мобилку. Народ смс-ки писал, отзванивался. С новым годом-Рождеством. Приходи в гости. Чё делаешь? Отвечал честно. Народ не верил. Верблюд? В лесу? Со мной? Странно. Каждый первый вопрос был: не «белочка» ли у меня? Каждый второй вопрос был:

- Ты катаешься на нем?

Вопрос N 2 vybil  menya is kolei! Проехаться на верблюде? Мне это даже в голову не приходило… А зачем? Оседлать экзотического пришельца? Цель? Преобладать? Зачем преобладать над тем, чем возможно и должно восхищаться? Можно гладить его по загривку, если, конечно, ему это не противно. Глядя на верблюда, я верил в бога, что создал меня. Сотворил вас, этого дивного великана, все сущее, видимое и невидимое. Я чувствовал, ощущал, можно сказать, телесно, все межмолекулярные и межпланетные связи, их надежность и хрупкость одновременно, стоило только верблюду попасть в поле моего зрения. Он порой глядел на меня как-то изподлобъя и с сожалением. Словно говорил: «Как жалко, что ты не верблюд, док, попиздели б качественно и полноценно”.

Отчего же так? Видите вы чудо. Красоту. Ну и любуйтесь себе, радуйтесь. А! Вы – прагматики! Вам одного созерцания недостаточно. Вам хочется практического применения. Поохотиться, покататься, овладеть, выебать, получить в собственность. Подзаработать на этом. А, чё, оно, просто так, что ли? Я помню, когда впервые побывал в Норвегии, вернулся с кучей прекрасных фоток. Мои знакомые разглядывали их и говорили: «Этому надо найти применение». А я не хотел применения.

Один приятель мой охотится на зайцев. Не, ну, понятно, с бабой в выходные сидеть не охота. Зайчики живут в лесу. Беленькие. Хорошенькие. А что, они просто так живут? Не-ет, надо в них пострелять. Пиф-паф, ой-ой-ой! Или стоит, себе, к примеру, Эверест-Джомолунгма. Ну и гляди на нее, радуйся, эко диво наворочано. Нет, так просто не хер этой горе стоять. А мы на нее заберемся-а-а! И, если добере-о-омся до вершины мира, посмотрим на мир с точки зрения Всевышнего, ибо иначе мы себя никак не чувствуем. Мы не чувствуем себя никак, пока всему сущему не находим практического применения. Путаем коловращение с каловращением. Не испытываем уважения к тому что было прежде нас.

Один мужик, еврей, между прочим, живущий среди австралийских аборигенов, на вопрос, как относятся к нам эти самые коренные жители Австралии, безоблачно счастливые люди, со смущением говорил, что нас, белых людей они считают довольно-таки глупыми, если не сказать «полудурками». Им кажется дико смешным наша увлеченность эксплуатацией мироздания. «Вы, белые, – говорят аборигены, не способны любоваться небом, звездами, вы летите в небо, летите к звездам, высаживаетесь на них для чего-то»…

Никто не может сказать, для чего мы летаем в космос. Что мы там хотим найти? То, что потеряли Дома? Способность к созерцательности и получения удовольствия от нее?

Верблюд – он подлинный. Настоящий. Без ужимок и прыжков.

Мое расставание с Гошей было весьма чувственным. Не стану описывать подробности: не то опять изойду слезой, размером с Новую Зеландию, а клавиатура моего «хьюлета, блядь, паккарда» не имеет защиты от наводнения. Борис ждал меня на снежном пригорке на своем белоснежном «лексусе», из которого только что вылезла смена караула – камергер со своей половиной. Судя по их затекшим моськам, отпуск в деревне они провели славно.

Верблюд наклонился ко мне, я потерся носом о его колючий нос, вдохнул его дивный запах, похожий на табачный, сказал: «Ну, будь, старый»! И пошагал прочь. Верблюд не был любителем голливудских мелодрам и разлучался со мной довольно ровно. Но, когда я садился в машину, Гоша вдруг издал такой трубный глас, что с окружающих елей и сосен вспорхнули десятки птиц и повалился снег. За несколько дней я впервые услышал его баритон.

Пока мы ехали до Воткинска, разговаривали с одноклассником о том-сем, в том числе и о верблюде. Боря рассказывал, как любят  Горбатого его внуки .

- Тебе не жаль, что он оторван от своей исторической родины?- спросил я.

- Родина? Видел бы ты, Казак, его родину. Полуразрушенный Байконур, некогда гордость советской космонавтики и вокруг него десятки беспризорных верблюдов, рыщущих по помойкам, что наши двортерьеры. Я, когда был в командировке, восхищался этими животными, вот, ребята-казахи и вручили мне одного. Поверь, ему здесь живется гораздо сытнее и безопаснее, чем на родине. К тому же…. в апреле к нему приедет подружка, трехлетняя верблюжиха. Я уж, уплатил задаток. Чтоб ему скучно не было. Так что маленькие верблюжатки когда пойдут, могу уступить. Недорого.

Нынче не выли волки.

И вот я дома. В городе. Не ждали? Кто на Горбатого, б…. ?

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!