Только вот незадача – никак вам сие не моглось. Такая вот приключилась с нами несуразица, или Творец позабыл (а не исключено, что просто специально позабавился), или эволюционный процесс в своей хитрой витиеватости дал сбой, но так или иначе не случилось у нас такого механизма. Механизма, который позволял бы одному сильно озабоченному по голове, а что хуже ещё бывает и по жопе, индивиду передать во всей полноте и красе свои переживания, ощущения и прочий хлам с душевными терзаниями другому индивиду, который, кстати, может быть не менее озадачен по какому-нибудь органу чем-то тяжёлым. Да что уж там, какая уж там полнота, когда толпы свежевыращенных дебилов даже имеющийся речевой аппарат могут уже использовать только на уровне

Бивиса и Батхеда, не дотягивая даже до вершин Эллочки из бессмертного философского трактата братьев Ильфа и Петрова. Для очень одарённого читателя на всякий случай поясню, что И. Ильф и Е. Петров не братья, а упоминание их в таком качестве всего лишь многомерная и сложновложенная ирония, а то я уже вижу, как вон та приличная на вид дама в мятой шляпке и прокуренном боа целится в меня увесистой каменюкой. И вообще, люди, которые не читали эстонских сказок про самодвижущегося какашку-романтика, по определению не совсем достойны критиковать автора. Вот так.

Впрочем, вернёмся. Так вот, механизма целенаправленной трансляции или на худой конец механизма регулирования частот и интенсивности самопроизвольного излучения всяких там своих душевных мерзостей у нас не наблюдается. А вот, и тут надо отметить, что со стороны Создателя (если допускать его наличие) это не менее гнусно, механизм приёма, хоть и крайне недоразвитый, но матерью природой всё-таки прикручен. Причём необходимо отметить, что прикручен он самым неудачным образом и в самом неудачном месте – ни сесть, ни лечь, после того, как напринимаешься от какого-нибудь мерзавца-идеалиста его картин тонкой душевной организации. Прямо свербит и чешется всё…

Безусловно, нужно отдать должное человеческим детёнышам – большинство из них научается благополучно глушить этот свербёж самыми разнообразными способами. Кроме них, конечно, есть и в разной степени принимающие. Да ну нет, ну что вы? Не на грудь принимающие, а всякие там флюиды человеческие. Однако, тут тоже стоит заметить, что между принимающими в себя всякую химикалию, включая просто продукты перегонки, и теми, кто принимает душевные трепетания есть весьма занятная корреляция – и те и другие из-за этого процесса долго не живут. Но не суть…

Важно то, что, как водится, в семье не без урода – находятся в человеческом сообществе отдельные умнички, которые сильно озадачиваются этими явлениями и процессами, и наперекор великому акту творения таки умудряются к недоделанному приёмнику прикрутить ещё транзисторов и ловить практически весь диапазон сторонних переживаний, чаяний и прочего мусора. И что же в результате? А в результате они загоняют себя в такую женю, что трудно и вообразить. Вот гляньте в себя, да повнимательнее. Видите сколько там пахнущего дурно? Да не отворачивайтесь, неужели так смердит? А если поднадавить вон на те штуки? Э! Вы чего брыкаетесь, так больно прям или вас сконфузило амбре источаемого из них гноя? Вот то-то и оно – нет никаких оснований полагать, что внутри кого-то будет лучше, чем у вас. А теперь представьте, что к такому своему напринимаешься такого же, а возможно и гораздо хуже, чужого. Представили? А представьте ещё, что будет, если принять подобных миазмов от нескольких братьев по оружию. Теперь представьте, как это будет от многих. А вот теперь самое интересное – представьте, что некоторые умудряются принимать эту дрянь ото всех, кто попадается на их пути и даже удалённо. Не получается представить? Ещё бы! И тут надо заметить, что в такую переделку (т.е. в перманентное состояние впитывания сторонних мирков со всеми их свойствами) попадают, как правило, самые талантливые, одарённые и вообще замечательные. Но дискомфорт (это мы мягко так всё это обзовём), возникающий в человеке из-за тонкого и содержательного восприятия сородичей, это только полбеды. Основная беда, и тут мы приближаемся к главному посылу этой заметки, заключается в том, что, научившись в себя всё это полноценно впитывать, с соответствующей интенсивностью воспринимать и сопереживать наравне с источником, уже невозможно отказаться от этого навыка или свойства. Это самый настоящий приговор, который от сих и навсегда. Конечно, это «навсегда» длится совсем недолго, ибо такое интенсивное сострадание человечеству достаточно быстро вгоняет умничку в могилу, но…

Вот тут и возникает очень простой вопрос: жить долго бесчувственной какашкой и умереть здоровеньким или иллюминировать сердцем, аки Данко? Впрочем, перед вами ведь уже стоял этот вопрос, и вы сделали свой выбор. Правда же? Да здравствует парфюмерная индустрия! Аминь…шаблон сайта интернет магазин

А теперь внимание, угарный газ поступает в кровь человека в 200 раз быстрее кислорода, в результате этого гемоглобин теряет способность переносить кислород в ткани, особенно в жизненно важные — мозг, легкие, сердце. Отравление угарным газом может произойти совсем незаметно. Тяжелейшие последствия отравления (вплоть до) могут сказаться через значительный промежуток времени. Единственной эффективной помощью при отравлении угарным газом является СВЕЖИЙ ВОЗДУХ!

Свежий воздух не продаётся в аптеке, а в ситуации с таким задымлением целых субъектов федерации экстренно доставить пострадавшего до места, где свежо, тоже не получится. Скорая? Попробуйте им сейчас позвонить, ага. И хватит ли на всех скорых? И что они смогут сделать, эти скорые?

А теперь ещё раз внимание.

Люди, которые десятилетиями вас цинично обворовывали вам не помогут.

Люди, которые неудачно шутят про осьминогов вам не помогут.

Люди, которые хорошо только чатятся вам не помогут.

Люди, которые взошли на крови (смотрите просто внимательнее) вам не помогут.

Люди, которые умеют только вымогать, манипулируя тухлыми курями даже не отсвечивают – они просто ничтожества.

Люди, которые скрывают медицинскую статистику вместо… Короче, они вам тоже не помогут.

А теперь ещё больше внимания. Кто вам поможет? НИКТО! Только вы сами!

Никто не посмеет воспротивиться вашей инициативе по созданию народного ополчения и добровольческих дружин. Знайте их главный секрет – ОНИ ВАС БОЯТСЯ! Смело объединяйтесь и не дайте себя удушить. Тушите пожары своими руками, ни одни руки не будут лишними. Организовывайте эвакуацию родни, друзей, соседей коллег. Принимайте беженцев и временных переселенцев даром. Помните, за помощь в такую минуту брать деньги – грех, и Богу плевать на этот грех, а вот вам с ним жить.

Да, вы совершенно правы, не надо паниковать. Надо адекватно оценивать ситуацию и действовать. Утихнут пожары, и дым рассеется, и жара сменится холодом, и голод прекратится (а вы думали последствий не будет?), и воды когда-нибудь снова будет достаточно, но… Но далеко не все доживут до этих дней, а ведь могли бы…

А когда-нибудь и Солнце раздуется в красный гигант – всё меняется и всё проходит, но те, кого вы можете спасти, хотят выжить именно сейчас.

Бонус. Люди, которые в такой трудный момент смогут вспомнить, что они народ (произношение не пренебрежительное, а гордое), станут непобедимы. Что они решат сделать, победив удушье, это уже дело истории, но СМОГУТ они сделать ВСЁ.

продажа б у автомобилей лучшие цены на сайте

- Сегодня нужно обязательно съездить на кладбище, слышишь, Вить?

- Хорошо, Жень, давай после одиннадцати. Веньке обещал модем настроить.

- Угу. Ладно.

Мы идем вдоль стройных рядов могил, пробираясь к могилке моего отца. Вдруг на соседнем ряду я вижу сгорбленную фигуру мужчины, сидящего на могильной плите с букетом цветов. Фигура показалась мне знакомой и я невольно остановилась.

- Жень, ты где?

- Иди, Вить, я догоню.

Я стояла и силилась вспомнить, откуда я знаю этого мужчину? А когда он повернулся ко мне в пол-оборота, в памяти сразу всплыла наша странная встреча.

Часть вторая.

Холодно…

Промозглый ледяной ветер недюжиной силы пронизывет до костей. Срывающийся время от времени то ли дождь то ли снег, касаясь земли, превращается в ледяную корку. Температура падает как пикирующий лайнер, лужи буквально на глазах затягиваются тонкой коркой льда.
Я иду, не разбирая дороги и не замечая холода, мимо суеты вечернего мегаполиса, иду, сжимая кулаки в карманах куртки и зло чеканя шаг.

Подонок! Значит, Вика! Так вот откуда его эти бесконечные командировки и встречи с друзьями по пятницам! Перед глазами снова и снова встает его идиотски улыбающееся лицо: “Викусик, зайка, все было чудесно, до пятницы, солнышко!”- Тьфу! В груди поднимается непреодолимое желание отдубасить первого встречного, а лучше – обожаемого муженька или его колченогую лохудру.

От хорошего толчка в левый бок меня разворачивает и с силой бросает в подмерзшую грязную лужу, рука проламывает тонкий лед, неловко задев его острый край ребром ладони. Раздается треск вырываемого из рукава ремешка. Серебристый “Форд”, так дерзко швырнувший меня на тротуар, проскакивает еще метров 5, резко берет влево и, едва не вписавшись в ограждение, скрывается во дворе дома.

“у687ас”

“Ну, козел! Как мне тебя не хватало!”

Вскакиваю, резко отталкивая подоспевшего было мне на помощь мужчину, и, задыхаясь от злости, бросаюсь в догонку обидчику. Форд с номером “у687ас” , мирно стоит на автостоянке, грустно уткнувшись мордой в бордюр. Водитель и не думает выходить. Словно раненная ворона, взъерошенная и грязная, подлетаю и яростно рву ручку дверцы водителя. Заставь меня сейчас повторить то, что я проорала тогда в ему лицо, схватив его за грудки, не повторю даже под страхом смерти, только как-то вдруг я увидела его глаза, показавшиеся мне тогда огромными. Боль и ужас переливались в них через край:

- Ее больше нет, понимаешь ты это? Нет!Нет!Нет!” – теперь уже он, схватив меня за воротник куртки, трясет, будто это я виновата в том, что ее нет. Наконец, опомнившись, он резко отдергивает руку :

- Простите…простите меня… садитесь в машину. Что случилось?

- Вы…вы меня задели, зеркалом вырвали кусок рукава и толкнули в лужу. Я порезала руку об лед.

- Извините…Понимаете…она поехала с ним…у нее был роман…я ревновал…следил…даже убить хотел…и вот…грузовик…их протаранил грузовик…пьяный водитель…я был в больнице…была еще надежда.. но сегодня мне сказали, что все кончено…

- Успокойтесь… Хотя… что я говорю? Плачьте, я не буду смотреть…

Он помолчал,а потом тихо заплакал.Я представила, что это моего мужа с его лохудрой переехал грузовик и зарыдала. Трудно сказать, сколько прошло времени: час, два или несколько минут, пока я услышала:

- Пойдемте ко мне, вам нужно умыться, почистить одежду, я Вам все возмещу.

В уютной, со вкусом оформленной квартире, царил беспорядок.

- Извините…я тут…искал…ну, не важно…я сейчас…

Кое-как почистив одежду и наскоро заштопав дыру в рукаве куртки, помывшись, я вошла на кухню. На столе стояла бутылка виски, два стакана и тарелка с бутербродами:

-Надо что-нибудь поесть – сказал он виновато.

“А он ничего”- невольно подумалось мне.

- Евгений – сказал он, поднимая свои пол-стакана,

- Евгения – ответила я.

Горячее тепло разлилось по всему телу, я как-то сразу обмякла и слезы снова закапали из глаз. То, что было потом, помню плохо. Я говорила, он говорил, мы вместе говорили, каждый о своем, сочувствовали, сопереживали, жалели…

Я проснулась в половине шестого утра. Мы спали в обнимку на узком диване, согревая друг друга, как два потерявшихся щенка.
“Телефон! Я выключила телефон!”- пронеслось в голове. Куча пропущенных звонков, пачка смс – результат ночных поисков пропавшей меня.

- Мама? Со мной все нормально. Нет-нет. Потом расскажу, все потом, мам. Пока!”

Евгений, поснувшись, засуетился:

- Сейчас я вам… за куртку..и за ущерб…

- Не нужно, Жень, вы за все заплатили втридорога.

- Ну как же…Тогда я вызову такси?

- Я уже вызвала. Спасибо Вам. На кухне на столе номер моего телефона. Звоните, если нужна помощь. Обязательно звоните.

- Хорошо. Спасибо. Я провожу Вас.

Я ехала и думала:“Пусть, пусть изменил, пусть даже ушел бы, но только бы был жив, где-то, с кем-то, но жив. Наверно, я люблю его…”
Тогда я поняла, что, как бы ни было плохо, всегда найдется тот, кому во сто крат хуже, и что ничего, ничего нет на свете ценнее человеческой жизни!

-Кто? Кто это сделал? – спросил он жестко.

Тут ее плечи задрожали под его горячими руками и обмякли. Она заплакала.

Билл оглядел разбитые банки, потеки на полках и густую темно-красную лужу на полу кладовки.

-Ваши дурацкие женские штучки Вам сейчас не помогут, Вы это понимаете?! Положение очень серьезное!

Сжав зубы, он снова властно схватил ее за ладошку, пробежал через холл, оставляя за собой красные следы от ботинок, и в гостиной осторожным, но метким движением закинул ее в угол плюшевого дивана.

-Ну?! Отвечайте!

-Ах, нет! Не спрашивайте меня, я не могу рассказать Вам всего… Не могу!- всхлипнула она и подняла на Билла большие, полные слез глаза.

- Признавайтесь, черт Вас подери, кто съел все варенье из кладовки?!

-Нет!

Было видно, что он слегка растерялся и только пристально и мрачно посмотрел на ее красивые, уже немного опухшие губы. «Почему он так пристально и нежно посмотрел на мои красивые, немного опухшие губы?» – подумала она, – «Уж не…»

-Вытрите с лица чертово варенье, – произнес он.

-О… О… Вы никогда не простите меня… Я знаю… Но я не могу открыть Вам…. – тихо бормотала она, стирая со щек слезы и варенье диванной накидкой, - Но поверьте..

-Успокойтесь, пожалуйста, – Билл сделал несколько глубоких вдохов. -Знаете,- сказал он, задумчиво поглядев в окно, - я тут, в саду, построил шалашик из душистых еловых веток, не хотите там посидеть в сумраке, обняв колени и переосмысливая прошлое? Я и сам там уединяюсь, когда ощущаю щемящую боль в груди, – в его голосе послышались нотки, от которых она приободрилась.

-О, спасибо, можно я пока завернусь в пушистый плед и посижу тут одна? У Вас ведь, наверное, есть пушистый плед? – она благодарно улыбнулась и посмотрела в его в глаза, слегка опустив ресницы.

-Да, пожалуйста, – он был невозмутим, – У меня три пушистых пледа, два их них где-то в кладовке, под слоем разлитого вишневого конфитюра, а на третьем Вы сейчас сидите.

-О..

-Кстати, почему Вы так странно одеваетесь? – спросил он, вытаскивая клетчатый плед из-под девушки и накрывая им ее. – Эта Ваша ушанка, лаковые черные сапоги, это лиловое боа…

Он заботливо подоткнул края со всех сторон.

-Я протестую против выброса углекислого газа в атмосферу, это плохо влияет на маленьких пингвинов, – ее голос звучал глухо из-под пледа, – и, потом, на больших пингвинов, – ей наконец, удалось высунуть голову наружу и вдохнуть свежего воздуха, -Какие у Вас большие сильные руки, Билл.

Билл на секунду замер в сантиметре от ее лица. Их глаза встретились.

-Да, я по утрам выполняю физические упражнения, – сказал он хрипло, и отстранился, сжав ладони в кулаки и засунув их в карманы джинсов. Затем он стремительно вышел из комнаты, и было слышно, что в гостиной он налетел на обеденный стол. Спустя пару секунд стукнула входная дверь, и кто-то побежал по гравийной дорожке в сторону шалаша.

-Какая у него тщательно выстроенная структура личности, – подумала она.

Нетерпеливая вибрация рядом. Фокусирую взгляд на плотном сгустке эмоций, чувств (раздражительная усталость, вынужденная приветливость, легкий укол интереса) – официант с дежурной улыбкой. Напрягаю связки, выпускаю чудом сохранившуюся светлую искорку, нежно скрадывающую хриплость:

– Кофе. Черный. Без сахара.

Искренняя грустинка в моей улыбке смягчает его взгляд. Парень бесшумно удаляется.

Переключаюсь вовнутрь. Ох, какой разброд! Я не я, меня просто нет, и не за что ухватиться в многочисленных иллюзорных образах, отражающих разные проявления. Всепоглощающая вселенская любовь, нежно трогающая каждую цветущую составляющую необъятной души. Беспредельная боль, втыкающая ядовитые иглы в самую сердцевину обнаженной сути. Радость, заполняющая все мощным потоком, громкая, щедро разбрасываемая звонкими цветными подарками всем, всем, кто рядом, кто далеко. Тихо струящаяся печаль, омывающая замшевой прохладой лелеемое одиночество. Тошнотворная похоть, жарким туманом охватывающая бесстыдное тело, жестко подавляемая холодной волей. Легкий трепет, чистый, как горный ручей, как небесная музыка, оставляющий нетронутыми влажные губы, дарящий каждому прикосновению непорочность. Насмешливый сарказм опытности. Святая вера невинности. Мутное дрожание непролитых слез в заливистом смехе. Как я живу во всем этом? Как же долго такая живу!

Много лет назад я спросила у старой цыганки, обитавшей по соседству:

– Скажи, теть Люба, почему мне так больно, когда хорошо, и хорошо, даже когда больно? Я ненормальная, да?

Она погладила меня по волосам, легонько подула на мой разгоряченный лоб и, вздохнув, припечатала:

– Не жди легкой доли, детка.

– Почему?

– Много кровей в тебе смешано, много силы даровано. И ранимость твоя глубока. И темного и светлого поровну. Темное – власть. Светлое – любовь. Но, что бы ты ни выбрала, другое будет тоже, а потому трудно достанется покой. Если сможешь найти к нему путь. Страдать будешь много.

– Но за что это мне?

– За те моменты великого счастья, которые есть у тебя и еще будут. Так чувствовать их не может почти никто. Не загуби свой дар, милая.

Я уткнулась лицом в её шершавые ладони, пахнущие полынью, дымом, ветхой усталостью и ощутила всю прелесть и горечь правды, прозвучавшей в её словах. А еще каким-то глубинным чутьем расслышала, что она готовится уйти.

– Я люблю тебя, теть Люба.

– Я знаю, детка.

Она умерла через несколько дней. А я покинула те края.

Свет, который я выбрала, привлекает многих. На мне волшебными колокольчиками виснут дети. Меня осаждают мужчины, несмотря на негармоничную внешность. Девчонки хотят подружиться со мной, поверяя сердечные тайны. Каждый оставляет во мне свой след. Кто-то лупит наотмашь отчаянием и злостью, кто-то льнет в поисках теплого утешения, кто-то радует своими удачами, редкие дарят понимание.

Темное во мне лишает сна, пугает накатами слепой ярости, колет, режет, колесует. В пестрой череде людей, встречавшихся на моем пути, я много лет не могла отыскать человека, с которым захотела бы остаться по-настоящему, который не испугался бы гремучей смеси, кувыркающейся во мне. Я распознала его, еще не зная, не смея верить, боясь надеяться. И, множа светлую красоту, зарождающуюся в глубине бедного, истерзанного сердца, я позволяю своему чувству расти. Безжалостное сознание вопит о безнадежности. Душа поет: «Пускай…» Я иду вперед извилистой тропой. Стремлюсь к любимому, но лишь отдаляюсь от него. Я безгранично счастлива. Мне мучительно больно. Я проживаю короткий отрезок Вечности – долгий путь к покою…

– Можно вызвать врача? – спросите вы в трубку слабым голосом.

– Почему Вы звоните только сейчас? – строго спросят Вас в регистратуре.

– Потому что именно сейчас мне стало совсем нехорошо, – ответите Вы.

– Вам что, справка нужна? – спросят Вас.

– Да нет, не нужна, – скажете Вы.

– А чего тогда? – спросят Вас.

– Мне врач нужен, – скажете Вы, обозревая скомканные бумажные платочки, порывающие стол двойным слоем.

«Я не могу отказать, еще двадцать минут до конца» – услышите Вы приглушенный голос, и в трубку строго скажут: «Ждите».

Спустя некоторое время Вам позвонит врач.

-Ну и что же с Вами случилось в столь поздний час? – спросит он.

-Я заболел,- ответите Вы.

-И чем же это, интересно?

-Не знаю,- скажете Вы, думая, «ну что я, собственно, отвлекаю занятых людей», и опишете свою высокую температуру, и как Вам трудно дышать, и какой у Вас насморк и как у Вас кружится голова. Вы пьете таблетки, а температура не проходит.

-Раз так, сейчас приеду и госпитализирую Вас, собирайте вещи,- скажет доктор и повесит трубку, а у вас непонятно почему возникнет нехорошее чувство под ложечкой.

В тот момент, когда врач позвонит в дверь, Вы как раз будете вытаскивать градусник из подмышки, и он, естественно, упадет и рассыпется веселыми шариками по всей ванной. Собрать ртуть Вам никто не позволит, потому что врач очень занятой человек, и ему надо быстро Вас осмотреть и послушать.

-Дышите глубже!

Спустя две минуты Вы скажете, хватаясь для устойчивости за книжную полку: - Послушайте, я больше не могу так дышать, у меня уже в глазах темно.

-А я что должен? Угадать, что ли, диагноз?

«Мне показалось, Вы его сразу по телефону угадали»,- подумаете Вы, но продолжите послушно дышать.

Затем врач напишет Вам записок секретным врачебным почерком, неохотно сообщит, что у Вас сильная простуда и покинет Вас, оставив наедине с слякотью на полу от его ботинок и ванной, полной ртутных шариков.

– Постойте, возьмите денег, у Вас же, наверное, тяжелая неблагодарная работа, – скажете Вы вслед.

– Оставьте себе на лекарства, – скажет доктор, и по его лицу Вы прочтете, что нет никакой надежды, что лекарства Вам когда-нибудь помогут.

Вы еще какое-то время, сморкаясь и моргая слезящимися глазами, погоняетесь за шариками по всей ванной и, в расстройстве чувств, покидаете их в унитаз. Спустя какое-то время Вы обнаружите, что ни толкание ершиком, ни вычерпывание совочком, ни какание на них в течение недели и смывание по нескольку бачков не убедит ртутные шарики покинуть Ваш унитаз и проследовать дальше в канализацию. Конструкция сантехнического сооружения и свойства тяжелого жидкого металла не позволяют это сделать.

Так они и пролежат там несколько дней, весело глядя на Вас, пока Вы на них писаете после назначенного обильного питья. Когда Вы выздоровеете, Вы узнаете, что собрать их можно только шприцем.

В.М.Бехтерев говорил, что если  после разговора с врачом больному не становится легче, то это не врач. Наша система бесплатной медицинской помощи устроена так, что если в минуту тяжелого физического недуга к Вам и закрадется безумная мысль, что вы можете рассчитывать на такое облегчение, то здоровенный трехступенчатый артиллерийский снаряд системы здравоохранения быстро выбьет из Вас иллюзии, снаряд запускается прямо звонком в регистратуру.

Читать первую часть>>

Вечер пахнет кофе, спускается ласково, неторопливо, очерчивает тень вокруг горящей свечи. Остаток дня я провела с Джимом, завершив его АукцЫоновским «Фа-фа». Достигнув плавности во внутреннем ритме, выключила звук. Сижу на полу, обняв босыми ногами подсвечник, следя спокойным взглядом за мистической пляской тонкого язычка пламени, не давая оформиться мыслям, но их обрывки проникают в меня, сбивая стройную систему главного Я.

«Не разбрасывайся тем, что имеешь…» Отбила. Не хочу думать. Расслабляю пальцы, кисти, локти, спину, веки. Тихо. Слушаю себя. Во мне покой, но он неустойчив. Легкость упорхнула, выбросив тяжелый осадок. Что ж. Я предала одиночество, теперь надо платить. Сама опоила себя сладким зельем, зная, что когда-то придет горькое послевкусие. Почему же все так? Почему такая большая, нежная, ласкающая любовь, выросшая во мне, ранит того, кто для меня дороже всех на свете? Резь внутри, в моих наскоро прикрытых рваных лоскутах. Обещала не думать. Не глядя, двигаю к се6е подсвечник. Заблудившиеся пальцы касаются живого огня. Я не отдергиваю их, погружаюсь в ощущения физической боли, освобождая от стальных спиц истерзанную душу. Резко сжимаю в кулаке маленький огонек – гаснет. В темноте тишина раздвигает пространство. Полное ощущение пустоты. Легчает. Не раздеваясь, падаю на узкую кровать в кухне (в комнату не пойду). Спать.

…Шаги на лестнице. Неуверенно-суетливые. Он или не он? Скрежет ключа. Он! Горячая волна паники. Тут же морозный холод. Снова горячо. Липкий пот окутывает тело. От кончиков пальцев по рукам и ногам прокатываются волны дрожи. Сердце подпрыгивает, мелко колотится где-то в горле. Мечутся в мозгу мысли-просьбы: «Пожалуйста, пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы он никого не трогал… Пусть все будет хорошо… Пожалуйста» Скрип открываемой двери. Бух! Спутанные шаги. Одеяло на голову. «Мы все спим. Мы ничего не слышим. Пожалуйста!» Тяжелое дыхание близко, шорох, удаляющееся шарканье. Возня, чертыхание в соседней комнате, скрип дивана. «Пусть он уснет, пусть тихо спит до самого утра». Тягучее ожидание, стиснутые зубы, натянутые нервы-струны, осторожное выныривание из душной постельной норы (только лицо, чтобы дышать)…

…Коридор, отблески света в дальней комнате, грохот, вой. Бегом туда – скомканная ковровая дорожка, белое лицо-маска, кровь и слезы, «Папочка, не надо!», зловещая тень – страшная, любимая, кулачками по стене, зажмуренные до рези глаза, перевернутое зеркало внутри, трещины на стекле…

Просыпаюсь с коротким вскриком, осознаю с благодарной волной облегчения – я взрослая, это мой дом, и я здесь одна. Тишина. Безопасность. Еще бурлят кипящие брызги в груди, глубоко, так глубоко, но уже не прожигают, медленно, медленно остывают. Подушка мокрая от холодного пота, одежда тоже. Разбуженный Фенимор таращится на меня желтыми черточками глаз. Выхожу в коридор, закуриваю, открываю дверь во двор, подставляю лицо свежему ветру. Давно эта дрянь не оживала во мне. Вспыхивают в мозгу старые правила: НЕ ПЛАКАТЬ, НЕ ПРОСИТЬ, НЕ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ. Услужливая память вытаскивает из темных закоулков детский возмущенный вопль «Я не хочу жить с вами, я не могу так!» и разрезающий пространство ответ: «Выбора-то у тебя нет». Боль в отцовском взгляде, ноющая любовь-ненависть в сердце ребенка, вина, страх, щемящая жалость…

У Игоря есть выбор. Я не вынуждала его остаться. Отпустила. Пусть решает сам. Я не умею ни с кем жить – дефектная личность. Но если он вернется, я научусь не ранить. Если он вернется.

Захожу в дом, раздеваюсь, ныряю в постель. Фенчик укладывается на моей груди, сворачивается мягким клубочком. Да, дружочек, здесь болит, полечи меня.

Дни заполнены ожиданием, чаем-кофе, безвкусными перекусами, молчанием, мятыми сигаретными пачками, музыкой. Хорошо, что у меня нет телефона – не превращает нервы в провода. В один из вечеров вдруг остро ощущаю необходимость Сашиного присутствия. Вытаскиваю из шкафа чистые джинсы, натягиваю тонкий свитер, ищу туфли. Стук в окно. Я не пугаюсь, знаю, кто пришел. Бегу открывать.

- Привет, Нел! А мы тут с Федором забрели случайно.

- Саш, если бы ты знал, как я рада вас видеть!

- Знаю.

Время замедляется, идет по кругу, дружеским смехом заполняет пустоту. Федорова светлая улыбка освещает комнату. БГ нежно разбавляет тишину. После мы играем в покер, пьем водку и чай, курим в открытое окно, рисуем на тетрадных листах свое восприятие сложного. Около полуночи Федор сдается и мгновенно засыпает на кухонной кровати. Саша показывает замысловатые закорючки, просит разгадать.

- Не, без шифра я не могу.

Внезапно стреляет в меня вопросом:

- Где Игорь?

- Ушел.

- Надолго?

- Не знаю. Может, навсегда.

Глубокая затяжка, вопросительный взгляд.

- Саша, ему со мной плохо. Он сказал, что это трудно и что ему надо подумать.

- Да ты ему не по зубам просто. Молод еще.

- Вы ровесники.

- Я помню. Нел, он домашний мальчик, ему такая, как ты, даже присниться не могла. Его еще учить и учить.

- Это неважно. Для меня он – лучший.

- Что собираешься делать?

- Ждать.

- Долго?

- Пока не сдохну. Или не дождусь.

- Как все серьезно. Тогда пойди и верни его.

- Я не могу. Если я повисну на нем со своей болящей любовью, если навяжу себя, он все равно потом уйдет.

- Ну навязаться-то не получится, если он не захочет. Ты сама чего хочешь? Гарантий? Легкости? Так не бывает.

- Я люблю его. Не хочу, чтобы ему было плохо. Почему у меня не получается?

- Ты слишком много думаешь и этим себя держишь. Отпусти, не заморачивайся, просто чувствуй, что есть, и дай ему это почувствовать. Отдай все, возьми, что сможешь, люби в полную силу, не бойся.

- А если…

- Стоп! Нет никаких если, вдруг, потом, свободы, несвободы, правил. Он тебе нужен – скажи ему. Не захочет – не останется. Но он должен знать все. А мне пора.

- Остался бы.

- Я лучше прогуляюсь. Ты спать иди.

- Саш, я очень тебя люблю, просто как человека.

- Я тоже тебя люблю как человека. Все, пока.

- Пока.

Я проспала почти до полудня. Разбудило меня солнце, настойчиво пробивающееся в щель между шторами. В кухне пустая кровать, наспех застеленная. Ушел Федор. Ну и хорошо, не до общения мне как-то. Сегодня. Я пойду к любимому сегодня – и будь что будет. Занялась умываниями-одеваниями-расчесываниями, стараясь не прислушиваться к начинающемуся внутреннему дрожанию. Как же мне страшно! Наткнулась на Гошину книгу, повертела её в нервных пальцах. На пол спланировал белый бумажный листок. Подняла – тот день вернулся ко мне.

наносить воды сделал
вымыть посуду выполнено, кастрюлю сама отдирай
прибраться в этом бардаке вроде получилось, смотри
Ли, какой дождь ты же не взяла зонт

Ударило по глазам, рассекло грудь, иглы в ладонях, боль-боль-боль. Упала на колени, заползла в угол, уткнулась лбом в стену, замерла.

…Сумерки слизывают оцепенение, возвращают восприятие. Оно так болезненно, что я не могу находиться в покое – кружу испорченным волчком по комнате. Все! К нему! Иду быстро, быстро, лишь бы не давил этот туго скрученный узел в животе. Все равно терзает. Я тихонько скулю, время от времени жалуюсь сама себе: «больно!». Высказанное вслух, чувство чуть притупляется, и вспыхивает с новой силой. Подхожу к его дому, почему-то не могу заставить себя войти в подъезд. Ноги не слушаются, по лбу струится пот, в голове навязчивый звон. Поворачиваю обратно, снова возвращаюсь. Что за безумие? Поднимаю голову. В его окнах густая тьма. Нет дома! Вспыхивает внутри невозможная надежда: что, если… Если он вернулся? А я здесь. Разворачиваюсь и бегу. Бегу так, как никогда в жизни не бегала – еще чуть-чуть и взлечу. Останавливаюсь у подъездной дорожки, не могу отдышаться. Сейчас я заверну за угол и… Шаг, еще один. Раз, два, три, четыре, ну же!..

Спотыкающаяся фигура, кружащая между окном и дверью с неуклюжестью слепого.

- Гош?

Мелодично-ласковый вечер. Сижу на полу у камина, бездумно разглядывая огненные всполохи, жадно обволакивающие беспомощные поленья. Сужаюсь до одной маленькой точки и отдаюсь во власть всеобщего природного потока. Не испытываю потребности выделить себя в мире, хочу затеряться искрой, пылинкой, кварком, осуществиться заново, вырасти из малого, с каждой новой клеточкой приобретая силу, ту первобытную силу, что есть в каждом из нас, часто неузнаваемая и невостребованная в цивилизованном существовании, в искусственном комфорте. Мне мешает переполненность, я доверху набита проявлениями, что оставляли во мне окружающие. Слишком долго не давала себе передышки, слишком сильно открылась для входящего, забывая, не успевая освободиться. Любовь обнажает, ведь знала это. Не рассыпаться. Здесь самое место для возрождения, но я не одна. Человек, что привез меня сюда, вызывает доверие своей внутренней силой и равновесием. Но как знать, что за реакцию вызовут у него мои метаморфозы? Таюсь, держу контроль, не выпускаю негатив, разбавляю его потихоньку остатками тепла, слушаю тишину.
Дом маленький – кухня, комната и мансарда. Уютно и неброско. Удивила ванная. Я даже спросила хозяина, зачем она здесь.
- Для удобства.
- Это дикое место, – сказала я. – Удобства вносят диссонанс в общую картину.
- Удобства создают хотя бы минимум комфорта. Все равно вода только холодная.
Повозился в кухне, позвал:
- Идите ужинать.
- Спасибо, что-то не хочется.
- Вы весь день ничего не ели.
- Потому что не голодна.
Не стал настаивать. Мне нравится его немногословность и какое-то прозрачное присутствие: никаких лишних жестов, легкие шаги, тихое дыхание. Принес постель сверху, не бросил – положил на диван.
- Будете спать здесь. Я пойду наверх.
- Вы мне не представились.
- Вы мне тоже.
- Я еще не знаю, как захочу называться.
- Я сам Вас назову.
- Договорились.
Собрал бумаги на столе, сложил аккуратной стопочкой.
Во мне мечутся, бурлят темные волны, грозят излиться мутным потоком. Надо выйти, нельзя, чтобы это случилось. Не в этом уютном жилище.
- Я покурю на улице.
Стараясь скрыть торопливость, облачаюсь в куртку, медленно прикрываю за собой дверь. Вдыхаю холодный воздух, погружаюсь в темноту, иду к озеру. Во мне беснуется вселенская истерика – плохо. Хочется встать на колени и выть по-волчьи во всю силу прокуренных легких. Скорее чувствую, чем вижу, как обрывается край берега, окутываюсь этой несравнимой смесью запахов земли и воды – вязкой сырости. Поднимаю голову – небо беззвездное, темное, глухое. От черного зияния кружится голова. Расставляю ноги, проверяя устойчивость, концентрирую напряжение, готовясь выбросить его в чернильную воду. Подрагивают мышцы, обостряется восприятие. Резкий выдох, обваливающаяся комьями земля, падение, вопль, обжигающий холод воды, глубина, погружение с головой. Срабатывают инстинкты – вверх-вверх-вверх – выныриваю, отплевываюсь, дышу. Барахтаюсь в ледяной воде, пытаюсь нащупать дно. Надо же – так глубоко у самого берега. Пару тяжелых гребков немного в сторону – становлюсь на ноги. Выбираюсь на берег, иду к дому, не обращая внимания на стекающие с меня ручьи, даже тяжести мокрой одежды не чувствую. Неожиданно передо мной возникает темный силуэт.
- Какого черта… О! Быстро в дом!
Властно сжимает мою руку, втаскивает меня на террасу. Я пытаюсь на ходу освободиться от куртки, он открывает ногой дверь, бросает зло:
- Раздевайся!
Стремительно перемещается: кухня-комната-ванная-комната. Несет полотенце, набрасывает мне на голову:
- Вытри волосы!
Стаскивает с меня ботинки, джинсы, (“Подними руки!”) свитер, майку. Подталкивает к дивану.
- Все снимай и заворачивайся в одеяло!
Снова исчезает в кухне. Я машинально повинуюсь, сворачиваюсь клубком, укутываюсь. Он приносит початую бутылку водки, садится на край дивана.
- Давайте я Вас разотру.
- Не надо, – шепчу деревянными губами.
- Тогда выпейте.
- Нет.
Становится на колени, грубоватым жестом высвобождает мою ногу из самодельного гнезда, растирает ступню, потом другую, натягивает шерстяные носки (и где их только взял?) Я ничего не чувствую, не успеваю замечать его действий, вижу лишь отдельные фрагменты. Бросает мне свитер:
- Наденьте.
Исчезает из поля зрения. На меня волнами накатывает дрожь. Не могу попасть в рукава. Он помогает мне, я вижу, как он это делает, но не чувствую прикосновений. Протягивает мне кружку с чем-то горячим, я мотаю головой, показываю пляшущие руки. Он усаживает меня, кладет подушку под спину, укутывает, поит. Исчезает, появляется, снова исчезает. Я колочусь накатами, все ходит ходуном.
- Не можешь согреться?

-Эт-то не хо-холод.
Он садится рядом, обнимает меня за плечи, прижимает крепко, укачивает, как ребенка. Из меня вырываются хрипы, судорожные вздохи. Волны дрожи становятся реже, дыхание ровнее. Ненавижу свою слабость.
- Простите.
- Все хорошо, успокойся.
- Это выглядит ужасно.
- Не бери в голову.
- Вам не противно?
- Нет.
- И не страшно?
- Нисколько. Считай, что я доктор.
- Психиатр? “Перевозку” не вызовете?
- Нет. Сможешь уснуть?
- Не знаю. Побудьте со мной немного.
- Хорошо.
Мягкое оцепенение, рядом чужое тепло, чуткие руки на моих предплечьях. Проваливаюсь.
В медленном течении последующих дней я нахожу успокоение. Брожу часами между деревьями, пропитываюсь острыми осенними запахами, купаюсь в тумане. Позволяю себе не выстраивать стройных мыслей, наполняюсь ощущениями, зрительными образами в черно-бело-желто-красных тонах. Ищу первозданность, чистое восприятие, секрет природной мощи и глубины. Жить бы тут всегда. Мечты…
Я чувствую себя юной и счастливой, здоровой и свободной, не хватает лишь маленькой составляющей, последнего события для полноты моего обновленного “я”. Мне нужен дождь. Я знаю его во всех проявлениях. Приходя, он меняет образы, играет, “шаманит” вовсю. Но для меня нет тайн в его играх, мы будто из одного истока. Я восторгаюсь коротким летним ливнем – это молодой дождь, шумный и проказливый. А то бывает он косым и хлестким – это дождь сердитый. Мелкий и теплый – добрый. Но больше всего он мне нравится зрелым – долгий и плотный, с крупными каплями, старый романтик, стимулирующий творчество, пробуждающий любовь. И мила мне мелкая осенняя морось – дождь осторожный, мягко целующий обращенное к нему лицо. Жду его сейчас, любого, и знаю, что скоро откликнется – мы же друзья.
Меня интригует хозяин райских кущей. Странное у нас соседство. Мы вместе готовим, вместе едим, потом он работает, я гуляю в лесу. Коротаем вечера у камина, курим, молчим. Мы вообще разговариваем мало: он держит дистанцию, я не навязываюсь. Мне еще не удалось толком его разглядеть, весь он какой-то цельный, отдельные черты не воспринимаются. Пытаюсь настроиться на него и почувствовать, каков он внутри. Не особо пробьешься. Доброе начало, стройно выстроенная система личности, спокойная уверенность, ух ты – сильная сексуальная энергия, тщательно контролируемая. Ой, поймана за своим увлекательным занятием – ко мне обращен вопросительный взгляд. Кидаюсь в атаку:
- Док, ты чего пялишься?
- Это еще вопрос, кто на кого пялится.
Виновато улыбаюсь, отворачиваюсь – крыть нечем. Он возвращается к своим бумагам. До чего же мне нравится его невозмутимость! Теперь копаюсь в себе, пытаюсь разобраться, чем меня привлекает этот человек. Вечная игра на преодоление неприступности? Нет, обычно я не трачу силы, расставляя силки журавлям – пусть себе летают. А может, замешаны в этом мечты подростка, обнаружившего несоответствие отцовского образа представлениям о силе и значимости? (Дедушка Фрейд был бы доволен) Ай, да неважно, просто дружить с таким человеком – большая удача. На фоне вечных изломов так хочется незыблемости. Подхожу к нему, усаживаюсь рядом. Решаюсь:
- Я тебе еще не надоела?
- Ты мне не мешаешь.
- Скажи, а в городе мы будем общаться?
- Вряд ли.
- Совсем-совсем?
- Угу.
- Хм. У тебя есть семья?
- Обычно у всех кто-то есть.
- Ты хороший человек, с тобой легко. Жаль будет просто разъехаться и потеряться.
- Мы же еще не уезжаем.
- Все равно придется. И, кажется, скоро. И звонить ты мне не будешь, так?
- Наверно нет.
- Ладно. И все-таки – почему?
Встает, треплет меня по плечу.
- Заварю-ка я чаю. Ты будешь?
- Буду.
Доступа мне не дали. Что ж, значит так надо. Наши роли в жизни друг друга эпизодичны.
В воскресенье мы уезжаем. Я обхожу уже привычные места – прощаюсь, благодарю. Полощу руки в холодной озерной воде, ловлю проплывающий мимо лист, кладу его в сумку – на память.
Едем. Во мне сила и свет, и ненужное пощипывание в горле – только успела привязаться к одному месту, надо возвращаться в другое. Я чувствую, что мой доктор решает какую-то дилемму. Неожиданно для себя выпускаю то, что давно вертится на языке:
- Знаешь, Док, если я очень захочу, мы с тобой увидимся. Я не буду тебя специально искать, просто все так сойдется. Это зависит от силы желания. Правда, у меня обычно так получается. Не веришь?
- Летом я бываю здесь почти каждые выходные. Так что не нужно выдумывать сложностей.
В городе шумно, зябко, суетно. Мы прощаемся у моего дома.
- Спасибо, Док. До свиданья!
- Пока.
Как-то декабрьским вечером после работы в легких дремотных грезах я очутилась у озера с плавающими на воде желтыми листьями. Оглянулась – дом, приютивший меня когда-то, плыл в густом тумане, зыбкий, словно иллюзия. И хрипловатый голос Дока где-то надо мной:
- Ты в порядке?
Очнулась – комната, кресло, торшер, письменный стол у окна. Повинуясь какому-то едва ощутимому импульсу, вскочила, оделась, зашнуровала ботинки и выскочила на улицу. Постояла у дома, ожидая наития, понеслась к метро. Куда я собралась? Почему-то всплыло в памяти одно уютное место, бар без названия, что ж, всего одна остановка.
Приглушенный свет, ненавязчивая музыка, длинная барная стойка. Что я здесь делаю? Ладно, выпью хорошего кофе (дома, между прочим, не хуже). Оккупирую высокий стул, делаю заказ, закуриваю. Чувствую спиной – кто-то вошел, подходит ближе, ближе – я уже знаю кто. Легкий поворот головы, улыбка:
- Привет, Док!

Однако, удручает (не скажу, что удивляет) позиция большинства тех, кто с удовольствием потреблял годами поэтические формы Хантера, а в сложный для него момент: «хорошо стоять у дверного глазка и смотреть, как всем известный местный подонок в очередной раз насилует дочку соседа (конечно лучшего вашего друга) на лестничной клетке, а потом поругать время и власть, отправляясь пить компот перед сном». Уж простите мне эту метафору.

Хотя и не все проигнорировали наш призыв. Нашлось большое количество тех, кому не наплевать на собственное достоинство и самоуважение, в ситуации, которая касается каждого своей системной природой.

К делу. Без какой либо надежды на ответ в приватной переписке Galaxy Hunter опубликовал открытое письмо, адресованное менеджерам компании Mail.ru.

Мы призываем всех оставить отклик в любой форме, если вам дорога ваша совесть (касается читателей Хантера) или вы понимаете пагубность подобной практики интернет-порталов. А также разместить у себя ссылку на его открытое письмо.

Код ссылки под катом:

<a href=”http://galaxy-hunter.livejournal.com/48555.html”><strong>Galaxy Hunter опубликовал открытое письмо, адресованное менеджерам компании Mail.ru. И я протестую против произвола!</strong></a>