Действие первое.

Явление I

Перед плетёной корзиной сидит индус Аджмир и тихо играет на пунги. Из корзины медленно поднимается дрессированная кобра Глафира, раскачиваясь в такт музыке из стороны в сторону. Махаут отряда Вася Тряпочкин беседует со слоном Вепрем, который жуёт молодые побеги араукарии и, прядая ушами, внимательно слушает хозяина.

Тряпочкин. — Вот ты, Веприк, думаешь, верно: хорошо оно человеком быть-то… Ни тебе брёвна таскать, ни от хищников отбиваться, ни от хозяина плёткой получать… Так-то оно так, брат, да не совсем. Людям порой ничуть не легше приходится, чем слонам, а иной раз даже и тяжче. То в морду дадут ни за что, ни про что, а то муки сердешные вдруг случатся — мало ли у человеков напастей каких… Да ты не грусти, слоник, на-ка вот тебе лучше вкусную булочку…

Явление II

Тряпочкин лезет в карман, и в тот же момент на сцену врывается ватага ряженых партизан. Шипя, кобра раздувает капюшон. Слон пятится назад и трубно кричит. Кривляясь и дурашливо приплясывая, озорники-партизаны беспорядочно мечутся по сцене, весело выкрикивая нестройным хором:

— Булочку, булочку! Мы имели дурочку!
— Булочка, булочка! Нас имела дурочка!

Так же неожиданно как и появились, партизаны исчезают. Всё стихает.

Явление III

Тряпочкин. — Потом дам. Ну, ну, спужался. У нас, Веприк, у человеков, то есть, так уж заведено испокон веку: поёт человек. Трудно ему — поёт, весело ему — поёт, свадьбу играет — и тогда поёт, хоронят его — сам не поёт, конечно, так друзья поют. Песня — вот какое человеку дано заведение. Это ещё от отцов пошло.

Аджмир. — От отцов отцов даже.

Тряпочкин. — И поёт, и поёт. У нас в колхозе тракторист один был. Как тоже тракторист, не совсем. Трактора у нас в колхозе отродясь не было. А тракторист был. И вот из города телефонограмма: так, мол, и так, на район тракторы пришли. Откомандируйте, мол, тракториста вашего для получения. Собрали мы нашего Ванечку, денег ему дали, мандат, крепкое слово с него взяли, чтоб доставил трактор в наилучшем виде. Спели на дорожку, ушёл. Через три дня смотрим — вернулся наш Ванечка. Весь в рваном, ремня на ём нет, сапог нет, глаза красные, усталые глаза. Где, говорим, трактор? Там, говорит, ваш трактор. Утопил я его. Делайте, хрестьяне, что положено, потому как не оправдал я вашего доверья: никакой я не тракторист, а только один раз тую машину и видел на выставке в одна тыща пятнадцатом году. И запел тонким голосочком своим арию Вольфрама из Вагнера. Что с ним делать было? Повинную голову топор не сечёт, подтянули Вагнера.

Явление IV

На сцене появляются Иван Подкова и Михай Кодряну. Мерно притоптывая и приговаривая «Чух-чух-чух, чух-чух-чух», они несут на плечах сиденье от трактора «Коммунар». На сиденье гордо восседает Лукьяниха, в мотоциклетных очках и лётчицком шлеме. Крутя перед собой воображаемый руль, она противным визгливым голосом декламирует:

— Светит месяц очень ярко, я — ударница-доярка,
Мой милёнок — гармонист и ударник-тракторист!

Сделав пару кругов по сцене, тракторная процессия со словами «Та-ра-ра, та-ра-ра, уезжают трактора» чинно удаляется восвояси.

Явление V

Тряпочкин — И ездиют, и ездиют. Хочется булочки-то, а, Веприк? Вот, на тебе, спробуй. С изюмичком, как ты и любишь, на кокосовом молочке. Этот рецепт маминька мне ещё сказывала, да я тогда не записал чегой-то. Не до пирожков нам было, Веприк, как трактор утопили-то. Вагнера допели, стали думать: ай совсем за сев в нонешнем году не браться? А как не браться, когда с городу телефонограмма за телефонограммой следуют. Требуют отчёту по горюче-смазочным изделиям, и по севу требуют, и по боронованию дай им отчёт. Вот скажи, Аджмир, что в вашем Индостане делают, когда телефонограмма есть, а ответить на неё нечем?

Индус Аджмир тихо играет на пунги, дрессированная кобра Глафира, раскачиваясь в такт музыке из стороны в сторону, медленно поднимается из корзины, явно направляясь к Веприку. Звучит прекрасная «Гаятри-мантра», на заднике – слайды «Достопримечательности Индии».

Глафира — В прошлой жизни мы с тобой были мужем и женой…

Вепрь — Разлучила карма нас, вновь мы встретились сейчас…

Глафира  — Мой любимый, не грусти… Как любовь нам обрести?

Вепрь — Вот фашистов лишь побьём, сразу карму обретём!

Шум, гам, та-ра-рам. Свет на сцене гаснет. А когда вновь зажигается, почти никого из предыдущих персонажей на сцене уже нету неправда, все на месте. А всё потому, что уже наступает второе шестое же явление.

Явление VI

Входит Залыгин Илья Кузьмич, 1913 г.р. Старший лейтенант, главный военштурм 3-ей эскадрильи 67-го авиационного полка. На досуге уважает домино, пиво и «Динамо». Тряпочкин подскакивает и вытягивается во фрунт, стараясь незаметно для Залыгина заправить вывернутые наизнанку карманы синих галифе с зеленой выпушкой.

Залыгин — Вольно, солдат, вольно. Всё со слоном балуешься? А чего он у тебя без хобота? Слону без хобота нельзя, слон без хобота — как «Динамо» без футболиста Соловьёва!

Тряпочкин. — Так точно, товарищ старший лейтенант! Невозможно без хоботу! Спереди у Веприка хобот, отсюда видать плохо. Прикажете обратить животную лицом? Ну, то есть хоботом, конечно.

Залыгин — Отставить, солдат, слона ворочать. Слон нам для войны придаден, а не слоноворот тут устраивать. Ты скажи лучше, Тряпочкин, не видал над собой самолётов в вышине? Вражеских или других?

Тряпочкин. — Никак нет, товарищ главный военштурм, никаких таких  лётных средств с обоих сторон не наблюдалось! /шёпотом/ Вот разве что, по спортивной части вести имеются…

Залыгин. /снизив голос, подозрительно/ — Как так, что ещё за вести такие?

Тряпочкин /улыбаясь/ — Да налупили «Динамо» столичному, как пацанам дворовым, тумаков надавали намедни…

Залыгин /бледнеет, хватается за наган/ —  Как налупили? Кто посмел?!

Тряпочкин — Дык, известно кто… «Спартак» московский и налупил, 4:0 вот сгоняли, чтоб мне не с сойти с этого места!

Звучит футбольный марш. Главный военштурм Залыгин, матерясь и тряся перед собой оружием, опрометью убегает со сцены, громко стуча сапогами.

Явление VII

Тряпочкин роется в кармане синих галифе с зеленой выпушкой, что-то достаёт оттуда.

Тряпочкин — И топают, и топают. Ну, иди-кось сюда, Глафира. Есть у меня и для тебя гостинец, как на это посмотришь? Изюмчику-то съешь, не побрезгуй, Глафирушка. От пирожка остался. Да вижу, что тебе какую другую змейку бы найти да и скушать, так нету змейки. Вот ты, Глафира, думаешь, верно: хорошо оно слоном-то быть, и человеком хорошо. В трудах время проводят, в заботах. Увидел человек слона — радость у человека на лице. Слон человечьи шаги заслышал — ну трубить, весёлый. А ну кобра попадись, разве порадуется человек? Редко какой, если только совсем дурной или индус. И слону весёлого мало. Спужается слоник. Мне из всех зверей больше всего вашего брата жалко. Ни друзей, ни товарищей, а встретил другую кобру, ложись и меряйся. Если длиннее оказался, ты ешь противницу; если короче, тебя едят. А могли бы дружиться. У людей дружба — первое дело.

Явление VIII

Входит Севастьянов Андрей Эдуардович, 1911 г.р. Капитан, главный военлёт 3-ей эскадрильи 67-го авиационного полка. На досуге уважает картишки, пиво и «Спартак».

Тряпочкин подскакивает и вытягивается во фрунт, стараясь незаметно для Залыгина заправить вывернутые наизнанку карманы синих галифе с зеленой выпушкой.

Севастьянов — Вольно, солдат, вольно. Всё со слоном балуешься? А чего он у тебя без хобота? Слону без хобота нельзя, слон без хобота — как «Спартак» без братьев Старостиных!

Тряпочкин. — Так точно, товарищ капитан! Невозможно без хоботу! Спереди у Веприка хобот, отсюда видать плохо. Прикажете обратить животную лицом? Ну, то есть хоботом, конечно.

Севастьянов — Отставить, солдат, слона ворочать. Слон нам для войны придаден, а не слоноворот тут устраивать. Ты скажи лучше, Тряпочкин, не видал над собой самолётов в вышине? Вражеских или других?

Тряпочкин. — Никак нет, товарищ главный военлёт, никаких таких  лётных средств с обоих сторон не наблюдалось! /шёпотом/ Вот разве что, по спортивной части вести имеются…

Севастьянов. /снизив голос, подозрительно/ — Как так, что ещё за вести такие?

Тряпочкин /улыбаясь/ — Да налупили «Спартаку» столичному, как пацанам дворовым, тумаков надавали намедни…

Севастьянов /бледнеет, хватается за наган/ — Как налупили? Кто посмел?!

Тряпочкин — Дык, известно кто… «Динамо» московское и налупило, 4:0 вот сгоняли, чтоб мне не с сойти с этого места!

Звучит футбольный марш. Главный военлёт Севастьянов, матерясь и тряся перед собой оружием, опрометью убегает со сцены, звонко цокая шпорами. Тряпочкин роется в кармане синих галифе с зеленой выпушкой, что-то достаёт оттуда.

Явление IX

Тряпочкин — И цокают, и цокают. Смотри, Аджмир, и тебе гостинец у меня нашёлся. Такой уж день выгодный. Это зёрнышко аниса, Аджмир, и не смотри, что оно невелико. Из малого зерна вырастает эвкалипт, и растёт себе тысячу лет, а может и более. Анису срок поменьше отпущен, но тут как воспитать. Воспитай это зерно, Аджмир, чтобы в нашей партизанской столовой всегда было вдосталь сопу — анисовых зёрен, тех, что запах изо рта отбивают напрочь и для желудка полезны. Что-то я прям стихами заговорил, торжественно, да так уж повелось: у нас в колхозе к анису бережное всегда отношение было. Анисовки какие маминька делала, это на всю жизнь память. Она и рецепт сказывала, да я тогда не записал чегой-то. Помню только, что на фунт сахару фунт дрожжей кладётся, а дальше не помню. Вот скажи, Аджмир, что в вашем Индостане из аниса производят? Делают и анисовку или только соп больше?

Звучит спортивная песенка из к/ф «Боксёры».

Тряпочкин — Что я говорил? У людей дружба — первое дело. Оно и напасти всякие бывают, и муки сердечные, а только дружба всё перемелет, всё преодолеет. Что, Глафира, капюшонишься? Нечего злиться, давай музыку слушать. Сыграй, Аджмир, что-то из Вагнера. Да тот же полёт Валькирий сыграй. А мы послушаем.

Индус Аджмир тихо играет на пунги полёт Валькирий. Тряпочкин, Веприк и Глафира внимательно случают.

Явление X

Внезапно на сцену, матерясь и тряся перед собой оружием, выбегают бледные от злости главный военштурм Залыгин и главный военлёт Севастьянов.

Залыгин — Ну, теперь держись, слоновий бог!

Севастьянов — Сейчас мы тебе пенальти пробьём, без свистка арбитра!

Немая сцена. Занавес. Конец 1 действия, потому что чёта длинно получается, ну куда. Антракт, буфет, перекур, обсуждение в кулуарах пьесы и базар за жизнь /кто кого когда видел крайний раз, как все лётчики говорят/.

Продолжение следует.

— Песня пулемётчиков. Эту песню, товарищи, мы с одним пулемётчиком Красной Армии задумали ещё в 21-м написать. Кто слова знает, попрошу подпеть. Готов, Кодряну?

Кодряну легонько стукнул по калебасу, и над поляной понеслась задорная пулемётная песня.

Песня пулемётчиков

Не боимся ни зноя, ни стужи,
И смеемся врагу мы в лицо.
Нам поручена важная служба –
Отвечать пулеметным свинцом.

припев:
Охраняя покой днем и ночью,
Защищая советский народ,
«Так-так-так», — говорит пулеметчик,
«Так-так-так», — говорит пулемет.

Против вражеских пушек и стали
Мы заслоны поставим огнем,
Ведь недаром доверил нам Сталин
Нашу Родину, отчий наш дом.

припев:
И подругам черкнем пару строчек:
«Знайте, милые, враг не пройдет!»
«Так-так-так», — говорит пулеметчик,
«Так-так-так», — говорит пулемет.

На земле, в небесах и на море
Пулеметчикам рады всегда.
Ведь о нас знают сотни историй,
Пронесла их молва сквозь года.

припев:
Дай-ка, друг, прикурить огонечек,
Подымим, да и двинем вперед,
«Так-так-так», — говорит пулеметчик,
«Так-так-так», — говорит пулемет.

— В будущем, — Кувыкин протёр очки и водрузил их на нос, — думаю, наша возьмёт. Не жизнь начнётся, а сказка. Но и враг, понимаете, дремать не станет. Этого одолеем, другой найдётся. Всякому в сказку охота, верно я говорю, товарищи?

Партизаны засмеялись.

— Вот я и написал, понимаете,  фантазию. Нам на развлечение, потомкам в назидание. Кому чего непонятно, попрошу не перебивать, а все замечания на потом отложить. Усекли? Так-то ладно, приступим, что ли.

Кувыкин обвёл блестящими линзами собравшихся, переложил берестяные грамоты понадёжнее и, откашлявшись, стал их читать одну за другой.

Сценарий кинофильма

«Перевод системы гражданской обороны района с мирного на военное время»

Второе творческое объединение

Кабинет спасателей. Пётр Иваныч, слегка шевеля губами, читает газету. Врывается Николай.

— Коля, что за шум?

— Война, Пётр Иваныч.

— Война, значит. Оно к тому шло. Коля, ты это… В буфет ступай. Соли возьми, мыла там, вот это всё. Спирта набери, вдруг снадобится. Да что ты бутылку схватил, вон канистра же.

— Пётр Иваныч, колбаски взять?

— Война, Коля, не до колбаски. Тушенок возьми разных.

— Запить?

— Запить возьми. Запить в любое время.

Входит Галина, по штатному расписанию — санитар, по жизни — бухгалтер, разбитная разведёнка. Сапоги, косынка, на плече противогазная сумка. Звонко щёлкает каблуками:

— Пётр Иваныч, санитарка Галина по вашему приказанию прибыла! Какие будут приказания?

Пётр Иваныч суровеет лицом.

Дальше там такая специальная военно-санитарная сцена, которую описать слов нет, кому надо, тот и сам представит.

В это время в буфете. Коля гремит мешком, набитым тушенками. Втолковывает кассирше:

— Ты, Вер, меня не зли. Какие деньги? Война — она всё спишет.

В буфет входят двое в противогазах, кивком здороваются с Колей. Долго рассказывают Вере анекдоты через противогазную трубку. Вера хохочет.

Снова кабинет спасателей.

— Живет здесь скульптор Семеновский. Он создал незабвенный бюст Поэту дерзко-светоносному, Прославившему правду чувств.

Коля читает стихи Галине, бухгалтерше-санитарке. Она в такт кивает головой: тыц… тыц… По столу звонко получается.

А Пётр Иваныч в это время склонился над картой-трёхвёрсткой. На ней чего только нет: селёдочка, картошечка, лучок.

БАБАХ! Голова санитарки укрепляется в пустой тарелке. Коля кончает читать, обращается к Петру Иванычу:

— А ну дирижаблями саданут? Как тогда?

Пётр Иваныч хрустит луковицей:

— На войне всякое бывает. Могут и аэродирижаблями. Но это вряд ли: дюже дорого аэродирижаблем. Вспомни, про Фобос говорили. 13 мильярдов, Коля. Навряд дирижаблем.

— Я раз читал в газете, что у нас есть такое оружие…

Пётр Иваныч достаёт из-под кровати бутылку шампанского вина:

— Вот оно.

— Пойду, посты проверю.

Твёрдым шагом направляется к двери и точнёхонько попадает лбом в косяк. Всюду искры, сполохи, гаснет свет.

Карта-трёхвёрстка освещает лицо Петра Иваныча зелёным тусклым заревом. Пётр Иваныч читает карту и мурчит военную песенку.

Затемнение.

Конец.

Солнце ещё не выкатило своё огромное тело над горой, а партизанский лагерь уже шумел-гудел разбуженным ульем.

— Что за ерунда? — удивленно присвистнул Кодряну. — Договорились же уйти по-тихому, а получается…

— Простите меня, это я во всём виноват… — раздался сзади тихий извиняющийся голос Соломона Каца. — Не сдержался, доложил командному составу о ваших планах — боялся, вдруг что с вами приключится…

— Вай, смотрите, опять этот джигит со своими баснями! — воскликнул Реваз Гуладзе и указал в сторону лектора, идущего в полутьме к деревянной будке-трибуне.

Громко высморкавшись в свой неизменный платок, прищурившийся лектор с трудом различил присутствующих, и медленно начал.

— Товарищи! Я тут краем уха слыхал, что некоторые наши коллеги собрались идти за мёдом… Так вот, тема нашей сегодняшней лекции — дикие пчёлы… Тема, товарищи, что и говорить — не фунт изюму… Сложная, товарищи, тема… Многоплановая… Дикие пчёлы — это вам не у Проньки на именинах…

Среди слушающих пробежал гулкий смешок, но лектор не обратил на это ни малейшего внимания.

— Всё, уходим, — еле слышно прошептал Иван Подкова, и через мгновенье партизаны растворились в пробуждающейся от ночи сельве.

У Валуевой Заводи отряд разбился на три группы. Реваз Гуладзе повёл своих бойцов по едва заметной тропинке к маисовому полю, Кодряну с товарищами, руководствуясь одним им ведомым приметам, направились вглубь сельвы, Подкова с Лукьяном сделали пару шагов к едва виднеющейся в тумане баобабовой рощице, но что-то их остановило.

— Постой, — Подкова скинул вещмешок на землю. — Быть у воды и не напиться. Где-то же у меня кружка была.

Широкая ладонь сибиряка втиснулась в узкое горлышко вещмешка. Выудив широкую алюминиевую кружку, Подкова пытливо взглянул на Лукьяна. Дед съёжился:

— Так ведь это… Я бы то оно так. Да ведь баба же моя, ну, ты её знаешь!

Подкова широко улыбнулся:

— Лей, лей. Я ещё в отряде заметил, что ты как-то боком ходишь.

Лукьян нехотя достал из-под бушлата вчерашнюю бутыль. Подкова ловко вырвал зубами пробку из листьев гуайявы и забулькал текилой. Дед облизнул пересохшие губы и покосился на кусты мимозы: её листья от аромата партизанского пойла свернулись в трубочку, так, что стала видна семейка молодых дикобразов. Колючие зверьки яростно крутили пуговки глаз, и тоже, кажется, облизывались.

— Гляди-ка, Ваня, опередили мы остальных, утёрли носы грузину с бессарабом! — вдруг ликующе крикнул Лукьян.

— Да брось, дедуль, дикобразов, что ль, не видал? Чего с ними делать-то? Мясо жёсткое, иголки разве что Соломону пригодятся, это по его швейной части…

— Эх, Ванюша, левее бери! Да обернись ты чуток, не стой столбом!

— Ну, квебрахо-бланко вижу, альгарроба чуть поодаль…

— Как бы между ними гляди… Это же термитник, Иван! Всё, мёд наш! — заорал радостный дед и, словно тапир в брачный сезон, резво понёсся к желанной цели.

— Слышь, вражина, а как вы ваших фрау на восьмое марта поздравляете? — толкнул Подкова локтем в бок красного от работы по кухне пленного фрица.

Бросив в кастрюльку очередную порцию очищенного батата, толстый фашист вытер потное лицо клетчатым платком и задумался.

— Это есть старинный немецкий обычай, — немец пожевал толстыми губами и поднял глаза к небу. — Женщин готовит вкусный немецкий обед с клёцками и кислой капустой. Ставит на стол много-много пива. Пиво тоже немецкое, — зачем-то уточнил немец и сглотнул слюну.

— Ну, понятно, — захохотал Кодряну. — Потом вы за стол, а фрау под стол. Ничего это не немецкий обычай, а вовсе даже и молдавский!

— Михай, это же международный обычай! — раздались весёлые голоса партизан, обступивших полевую кухню. — Мужик потом на боковую, а баба — мыть посуду! Так сказать, восьмое марта в мировом масштабе, ха-ха-ха!

— Но самым главным подарком для любой фрау в Германии является праздничный медовый пряник, — продолжал немец, не обращая внимания на насмешки. — Каждый мужчина печёт его своими собственными руками и преподносит любимой в конце ужина, при зажженных свечах и хрустальном звоне бокалов…

Из помещения для мытья посуды раздался грохот, кто-то там сдавленно выругался, и грохот повторился с удвоенной силой. Подкова глубокомысленно кашлянул:

— Кажись, Лукьянихе не видать сегодня праздничного медового пряника. Лукьян, ты опять с подносами воюешь? Давай к нам, не то вовсе без подносов останемся. Вот дал Бог помощничка!

Посудомойка разразилась ещё одной серией дребезжащих ударов и партизаны с интересом уставились на дверь. Через секунду оттуда пулей вылетел дедок, бережно прижимая початую бутыль текилы к груди. Тут же заперев за собой дверь на крепкий засов, Лукьян с трудом отдышался и недоумённо уставился на бойцов.

— Хлопцы, а вы чего тут в таком количестве? Ай, случилось чего?

— Случилось, дед. Фашист дельную мысль подал. Короче завтра, чуть свет, подымаемся и идём искать мёд, — обвёл партизан взглядом Иван. — Чтоб наши фрау без подарков не остались. А с самим пряником чего-нибудь сообразим, маиса на складе много… Верно, хлопцы?

— Дело говоришь, Ваня! — поддержали усатого богатыря пифагоровцы.

Немец бросил в кастрюльку последний батат, вытер тыльной стороной ладони пот с побагровевшего лица и кашлянул:

— Абгемахт.

Потом воткнул ножик в стену и добавил:

— Свечи есть важно, очень важно для праздничный медовый пряник. Шрайбен зи рецепт, битте.

Партизаны достали «Книжки партизана», тростниковые палочки и пододвинули поближе лохань с чернилами из копринуса.

Некоторые партизаны и партизанки заплетали аккуратные косы, другие брили волосы на голове, оставляя лишь скальповый локон, третьи же просто отпускали волосы невероятной длины. Фантастические головные уборы, особенно у командного состава, могли достигать порой высоты в полтора метра. Обычно партизаны украшали себя массой красных и синих перьев и разноцветных лент, иногда уборы из перьев (часто в виде гребня) служили отличительными признаками отдельных частей и подразделений.

Также пифагоровцы разрисовывали лица яркими красками и наносили на свои тела шипами растений разнообразные татуировки. Прежде чем пустить под откос вражеский эшелон или напомнить о себе полицаям, партизаны обязательно раскрашивали друг друга жёлтой охрой или красным соком растения уруку (виха), при этом всё тело обильно натиралось салом гигантского ленивца и диким чесноком.

Партизаны часто носили в качестве украшений серьги, бусы, а также палочки, которые продевались сквозь губы и ноздри. Одежда партизан-пифагоровцев обычно ограничивалась поясом или футлярообразной плетенкой, но чтобы сбить с толку фашистов и хорошо повеселиться самим, они могли иной раз идти на задание обнажёнными.

Это было достаточно необычное зрелище — несколько десятков голых небритых мужиков с разноцветными перьями, гогоча во всю глотку, бежали по сельве, грозно размахивая топорами, палицами и копьями. Само собой разумеется, враги как огня боялись весёлых партизан с их непредсказуемыми выходками.

Разбирая продукцию Орифлэйм, я постоянно обращал внимание на адрес отгрузки: Серпухов, улица Селекая, дом такой-то. Непривычное название резало слух /а вернее, глаз/, причём с каждым разом всё больше. Что за Селекая такая? То ли дело — улица Иванова, Петрова, Сидорова. Неизвестный какой-то герой получается, явно не на слуху фамилия. В сеть решил  пока не лезть, обойтись для начала собственным воображением. А уж потом проверить. Хотя, с другой стороны — есть же в Орле улица Колпакчи, что ж не быть в Подмосковье улице Селекая.

А рисовала фантазия следующее. Селекай, Богдан Каземирович, 1894 года рождения, видный советский военачальник, уроженец Бессарабии. Кавалерист, лихой рубака /шашкой до самих *удей разрубал/, любимец женщин, балагур и гуляка, непревзойдённый мастер гармошки и пить не хмелея. Соратник и близкий друг Жукова, Рокоссовского, Мерецкова. Унтер-офицер Первой Мировой, герой Халхин-Гола, Финской кампании и ВОВ, вся грудь в орденах и медалях. Немногословен, улыбчив, лысый, кареглазый, с чёрными как смоль усами. Плотный, невысокий, характер вспыльчивый, но отходчивый.

Картинка выстроена. Захожу для подтверждения своих догадок в интернет, и нахожу там лишь следующее: «селекая» /детское произношение слова «серенькая»/, да «в селе Кая» — то есть, село такое есть, оказывается. А героя моего лихого и в помине нет, даже близко.

Как же так, в чём загвоздка? А ларчик просто открывался. Обычная опечатка в документах, а улица в Серпухове именуется Селецкая, вот и весь сказ. Обидно тут мне стало, вроде как родственника близкого потерял — прощай, удалой бессараб… Впрочем, тут же утешился: Селецкая, Валентина Семёновна. Лётчик-истребитель, командир эскадрильи женского авиационного полка, Герой Советского Союза. Но это уже совсем другая история.

Роман П.
На фото: участники Парада Победы Селекай Б. К. и Селецкая В. С.

Дед Лукьян подошёл к страусу Партизанчику, не вынимая правой руки из-за обшлага потрёпанной шинельки, в левой старик держал горбушку маисовой лепёшки.

— Что, Партизанчик, жарко? — Лукьян потрепал птицу по мохнатому крупу. Страус от удовольствия защёлкал клювом, забыв про угощение. Лукьян смотрел на садящееся за баобабовой рощей солнце, и из его глаз капали слёзы.

— Тут, брат, такое дело, — Лукьян не знал, с чего начать этот трудный разговор. — Лётчик наш… Севастьянов… Да знаешь ты его, лохматый такой. За Спартак он ещё болеет. В общем, худо дело. Сам знаешь, какая с ним беда-то вышла. Три недели… Дикобразы, гранит да слюда, вот и вся его походная еда. Лежит сейчас и стонет, а сам уже на исходе, вот что.

Страус Партизанчик молча грыз маисовую лепёшку.

— В общем, нужен нам страусиный бульон теперь, — как в прорубь ухнул Лукьян. — Не выдюжит он, если тарелочку свежего бульон на дать ему, ни в раз организму не оправиться. А нам без Севастьянова никак нельзя, вон оно что, Партизанчик.

Диск солнца бросил на прощание яркий луч и скрылся за баобабом. Страус Партизанчик вытянул шею, провожая глазами беззаботную бабочку-ночницу: та топала ногой по батату и наблюдала после за осыпающимися листьями.

— …четыреста пятьдесят шесть… Слышь, Кодряну, возьми ведро и слетай на карьер, копни глины, а?

— Зачем? — удивился Кодряну.

— Как ты не понимаешь, — поморщился кладовщик, — Письма домой пишешь? Вот.

— Темнишь ты чего-то, — тряхнул кудлатой головой молдаванин. — А Подопригора куда с косой ушёл?

— Не сбивай со счёта, да? Четыреста пятьдесят семь, четыреста пятьдесят восемь…

Кладовщик пересчитывал маузеры, раскладывая их на столе в строгом шахматном порядке, попутно проверяя, чтобы к каждому пистолету прилагалась запасная обойма с небольшими жёлтыми патрончиками.

Визуализация Маузера MAUSER mod. 1910 (cal. 6.35) — VladiT.guns.ru

Громко высморкавшись в клетчатый батистовый платок, лектор неспешно обвёл глазами присутствующих партизан, и медленно начал.

— Товарищи! Тема нашей сегодняшней лекции — мхи и лишайники… Тема, товарищи, что и говорить — не фунт изюму… Сложная, товарищи, тема… Многоплановая… Мхи и лишайники — это вам не у Проньки на именинах…

Среди слушающих пробежал гулкий смешок, но лектор не обратил на это ни малейшего внимания.

— Товарищи! Известно, что у лишайников, в зависимости от анатомического строения различают два типа слоевищ. Первое — гомеомерное слоевище, когда водоросли разбросаны по всей толщи слоевища, и второе — гетеромерное слоевище, когда водоросли образуют в слоевище обособленный слой…

Дед Лукьян судорожно сглотнул, припомнив о прикопанной под баобабом бутыли самогона. Кодряну и Гуладзе буквально испепеляли нежными взглядами сидевшую чуть поодаль прекрасную боливийку Марию.

— Мхи же, товарищи — это отдел высших растений, насчитывающий около десяти тысяч видов. Как правило, это мелкие растения, длина которых лишь изредка превышает пятьдесят миллиметров. Исключение составляют водные мхи, некоторые из которых имеют длину более полуметра, и эпифиты, которые могут быть ещё более длинными…

Высморкавшись всё в тот же клетчатый батистовый платок, лектор налил из графина в стакан и, неторопливо выпив, по-утиному крякнул, тут же густо покраснев.

— Кхм…Товарищи! Моховидные, как и другие мохообразные, отличаются от других высших растений тем, что в их жизненном цикле гаплоидный гаметофит преобладает над диплоидным спорофитом…

— Товарищ лектор, мне тут одна девушка нравится, — не выдержал Михай. — А я ей — нет… Как быть-то?

Лектор неспешно обвёл глазами присутствующих партизан, и медленно продолжил.

— Товарищи! Вопрос, чем и насколько мужчины отличаются от женщин, всегда волновал людей. Любая древняя мифология вращается вокруг идеи противоположности и одновременно — единства, взаимопроникновения мужского и женского начал, причем мужчина чаще изображается носителем активного, социально-творческого начала, а женщина — как пассивно-природная сила…

Налив из графина в стакан, лектор снова выпил и, в очередной раз крякнув по-утиному, покраснел ещё больше.

— Сложная, товарищи, это тема… Многоплановая… Отношения полов — не фунт изюму, что и говорить… И не у Проньки… на именинах… товарищи…

Непривычно хрюкнув, лектор наклонил голову на стол, сладко вздохнул, и вскоре негромко захрапел.