Anton's Problematiques...

Конец главы 17, начало 18-ой «Разводные мосты»

2010-09-06T18:42:51Z

- Ух, ёпт, ну и ну… – не сумев как-то более вразумительно прокомментировать случившуюся ситуацию, во время последовавшего недолгого затишья в наступлении нечистой силы буркнул Гоша. – Ещё б чуток и спарринга было бы не избежать. Ты, конечно, понимаешь, кто б кого? – саркастически протянул боец, пытаясь таким образом, эдакой шуткой, вывести меня из состояния шока, ступора. А я, словно вкопанный, стоял не шевелясь, весь бледный как мел и тупо вперил взгляд в обезображенное тело афганца, валяющее в полутора метрах от нас. Я коротко кивнул, не в состоянии хоть как-то оценить тонкость Гошиного юмора. Да я толком и не слышал, не понял, о чём он, а кивнул чисто машинально.

- Ну-ну, дружище, очнись же ты! – Гоша протянул левую руку и потряс меня за плечо. – Всё нормально, ленту заправил, и теперь у нас вновь ящик свинца наготове, видишь? На всех хватит, не пройдут, демоны! – Гоша постучал ладонью по пулемёту, точно как отец, хвалящий своего сынишку за хорошие отметки в школе, нежно, но весьма по-мужски, хлопает того по спине. Я повернул голову, взглянул на тот самый «ящик свинца» и, надо сказать, начал понемногу приходить в себя.

Ещё через час даже чуть больше, в пять пятнадцать, после непрерывной обороны оконного проёма начал подходить к концу уже второй ящик патронов. Гоша выглядел уже весьма и весьма измотанным, а фонарь светил всё более и более тускло, но и оставалось-то нам продержаться ещё часа с два. Смена пулемётной ленты, которая произошла в 5:35, на этот раз не преподнесла никаких неприятных сюрпризов, а моментально была «съедена» приёмным механизмом орудия. Так что мне даже не пришлось вновь упражняться в стрельбе по живым мертвецам, благо последние позволили нам произвести замену, дав нам с минуту свободного времени. К шести часам потоки напирающих тварей начали набирать новую интенсивность. Во-первых, они, понимая, что скоро рассветёт, так или иначе вынуждены были уже начинать поиски затемнённых убежишь, коим, безусловно, являлся и наш особняк. Во-вторых, гора трупов, за эти несколько часов превратившаяся в настоящую лестницу для подъёма к окну, значительно упрощала тварям этот самый подъём. Теперь уже они чуть ли не забегали по этой горе вверх, к окну, чуть ли не по двое за раз пытаясь прорваться в дышащее в их сторону свинцом окно. Гоша, точно робот, станок, машина, без каких бы то ни было осечек выполнял свою, по истине мужскую, работу. Он убивал в минуту по четыре, пять, шесть, а то и десять афганцев, тратя на одного от одной до двух пуль. Максимум по две! Только благодаря этому мы ещё и были живы, благодаря столь экономичному расстрелу боеприпасов. Но в половину седьмого, когда небо за окном (а выходило окно именно на восток) уже начало подавать первые признаки приближающегося утра, начался настоящий ад! Было такое ощущение, что вокруг нашего оплота мы собрали какое-то невероятное количество афганцев, что будто бы они, словно чуя в буквальном смысле нужду истреблять всё живое вокруг себя, физически не могли оставить неприступный форт в покое и бежать дальше, куда глаза глядят, в поисках этого самого живого. Они всё лезли, лезли и лезли. Вероятно, они не брезговали и падалью, и жрали своих же убитых собратьев, в немереных количествах заполнявших пространство под этим самым треклятым окном. Очевидно также, что новые твари сбегались к нашему домишке со всей округе, то ли на грохотание пулемётных выстрелов, то ли на позывные, на рёв себеподобных. Скорее всего, так оно и было, что наша, теперь уже в буквальном смысле, крепость собрала вокруг себя и приняла удар от абсолютного большинства тварей, движущихся на север по ленинградскому направлению. Я был уверен, что перебив несколько сотен тварей, мы уже спасли множество людских жизней от участи быть разодранными на куски, а если ещё и выживем, то спасём и весь континент, нужно только доставить в Норвегию раздобытые высокой ценой данные! Конечно же, не мы, Гоша перебил их. Гоша уже герой, но лучше бы ему быть героем при жизни.

В окне ни на секунду не переставали появляться безобразные тела, а тем временем третья, последняя лента патронов подходила к концу. Гоша заметно нервничал, то и тело окидывая взглядом ящик с патронами. Всерьёз заволновался и я, пересчитав беглым взором то, чем мы ещё располагали. Три гранаты, девять рожков к АКМ, четыре пистолета и по три полных обоймы к каждому, лампа… В шесть сорок восемь мы уже утопали в гильзах, которые заполнили всё вокруг. Грохотание выстрелов перемешивалось с высоким звоном сыплющихся на пол гильз. Такая канонада просто сводила с ума, грани между реальностью и ощущением пребывания в ужасном аду из какой-нибудь мистической компьютерной игры готовы были в одночасье размыться, заставив нас потерять волю. Но ведь оставалось ещё совсем немного! Совсем чуть-чуть, продержаться бы, а там уже солнышко испепелит нехристь почище любого крупнокалиберного орудия. Последние двадцать пулемётных выстрелов прозвучали в шесть пятьдесят девять. «Лампу!», – что было мочи проорал Гоша, и я врубил нашу ультрафиолетовую спасительницу и надежду. Блёклый, весьма неинтенсивный свет разлился перед нами. Тем временем в комнате вновь собралось с десятка полтора чудовищь, столпившихся прямо у дверного проёма. Они ревели на разный лад не в состоянии пока переступить сжигающую их несовершенную кожу ультрафиолетовую границу. Мы с Гошей стояли напротив, в каких-то четырёх метрах, почти лицом к лицу с хищными бестиями, которые невероятно сильно действовали на психику свои леденящим кровь видом, воем и рёвом, впавшими мутными глазами, полугнилыми ртами с редкими зубами и хищным оскалом. Свет лампы мерцал, готовый в любую секунду позволить афганцам сорваться с мест и со всей своей свирепостью несколькими десятками изорвать нас до неузнаваемости, а затем сожрать. Гоша, не выпуская автомат из правой руки, левой взял из вещмешка на полу гранату. Посмотрел на меня. Но я лишь бормотал что-то невнятное себе под нос и не мог собрать мысли в кулак, чтобы хоть как-то вразумительно отреагировать на его то ли вопрос, то ли предупреждение. Он выдернул чеку и швырнул гранату поверх голов афганцев вглубь комнаты. В последнюю секунду я сообразил заткнуть ладонями уши и открыть рот. Взрыв. Меня снова впечатало спиной в стену. Автомат из рук я не выпустил. Два афганца, стоявших непосредственно у дверного проёма, взрывной волной были брошены прямо на нас. Но Гоша был уже тут как тут: в двух тварей он выпусти половину рожка, обеим точно в голову. Из глубины комнаты, очухавшись от взрыва, начали подаваться на нас ещё два-три выживших мертвеца. Я не выдержал и тоже, правда более беспорядочно, начал поливать их очередями из своего АКМ. Получилось! Двоих я угрохал самолично, третьего же, изрешечённого мной в торс, прибил точным выстрелом в голову ветеран. После я поднёс всё более тускнеющую лампу на метр вперёд, поближе к двери. Новые бестии, начавшие наполнять комнату, с рёвами отступали назад по мере «давления» на них ультрафиолетом. Вновь комнатка была битком заполнена смрадными телами. Успел посмотреть на часы: семь часов четырнадцать минут. Небо на горизонте, просматривавшемся сквозь ужасные тела, уже совсем посветлело. Лампа же стала моргать, уже на одну-две секунды стирая невидимую границу. Монстры, чуть подаваясь вперёд, тут же, в момент, когда лампа вновь окатывала их нетерпимым светом, отскакивали назад, при этом истошно ревя во всю глотку. «Назад!» – взревел уже Гоша. Я отпрыгнул на два шага назад и прижался к стене. Вторая из трёх оставшихся гранат влетела в проём. Взрыв. Ошмётки плоти вылетели из двери, а за ними выскочил афганец. Двумя свинцовыми потоками из дул моего и Гошиного автоматов он, а за ним и ещё двое были отправлены на тот свет. Всё! Первый луч солнца в семь двадцать одну блеснул, попав в окно, ознаменовав собой конец ада! За окном мы слышали множественные истошные вопли в азарте осады нашей крепости не успевших убежать восвояси афганцев, сгорающих живьём. В маленькой, а также в большой комнатах первого этажа находилось ещё с десяток бестий. Лампа погасла окончательно. Гоша, заменивший за считанные секунды, в течение которых я поливал проём свинцом, уже четвертый рожок, точными выстрелами размозжил последни четыре головы тварей, в отчаянии и безвыходности одновременно, расталкивая друг друга, ломанулись на нас. Всё было кончено. В окно больше никто не лез, да и не смог бы этого сделать. Мы победили. Из большой комнаты, окно которой точно также выходило на восток, доносились предсмертные вопли, истошные крики бестий, которые были не в состоянии укрыться от проникающих в голый оконный проём лучей утреннего солнца. Они больше не представляли для нас никакой угрозы, и им было уготовано сдохнуть через несколько минут, изжаренным благословенным светом самой большой звезды Солнечной системы, которая и породила на Земле хаос из-за того электромагнитного излучения 2012-ого года со всеми вытекающими последствиями. Но победа эта была ровно десять-одинадцать часов, пока светило вновь не зайдёт, прокатившись по небу, уже за противоположный горизонт, и вновь на Земле не воцариться тьма и не повыползают из своих нор кошмарные отродья…

Мы оба, обессиленные, свалились на пол, сели, прислонившись спинами к стене, и тупо, безвольно смотрели за принимающемся рассветом, подарившим нам ещё как минимум десять часов жизни.

Глава 18. Разводные мосты.

Мерзкий, сладко-притерный запах тлена ударил в нос. Я открыл глаза и тут же, машинально, приставил ко лбу ладонь, закрываясь от слепящего солнечного света, бьющего через окно. Гоша спал, причём очень крепко; всё его лицо было залито ярчайшем солнцем, но он даже не морщился, как будто находился в кромешной тьме. Оно и немудрено, ведь прошедшая ночь выпила все силы, физические и душевные. Я с ужасом посмотрел на часы. Сколько же мы проспали? Без десяти девять. Что-то около полутора часов. Ещё толком не понимая, что происходит, спросонья не сориентировавшись в пространстве, я принялся оглядываться по сторонам, с ужасом вспомнив об ордах афганцев, ещё каких-то полтора-два часа назад не дававших нам право со стопроцентной уверенностью говорить о завтрашнем дне. Кругом трупы. В освещённой уже не искусственным и блёклым, а что ни наесть самым настоящим ярким солнечным светом. И в этом свете взгляду открывалась ужасная, невиданно жуткая и мерзкая картина: десятки изуродованных тел дьявольских бестий и их фрагментов, буквально почерневших от мощнейшего облучения естественным ультрафиолетом, были разбросаны по всей площади комнаты. Когда я окончательно пришёл в себя после сна, меня вырвало от всего этого вида и от запаха, сравнение которому трудно было и подобрать. Проснулся Гоша, наморщил лицо и приложил руку рукавом к носу, дабы не поддаться рвотному рефлексу.

- Собираемся! – пробурчал он сквозь ткань куртки и встал с пола. Приподнялся и я, всеми силами пытаясь не поддаться вновь подступающему рвотному рефлексу. Затем мы молча, одной рукой закрывая нос, принялись поковать по рюкзакам остатки боеприпасов. Говорить мы не могли из-за тошнотворного запаха, да и не о чем было нам говорить. Мы оба думали лишь о том, как бы поскорее выбраться из этого зловещего могильника! Собрав все остатки боеприпасов и, распихав их по рюкзакам, мы взяли и тяжеленный пулемёт, оставить который в доме было бы непозволительной роскошью. Было жутко пробираться к окну, единственному выходу из здания, сквозь десятки нечеловеческих чёрных трупов. Даже чисто психологически было трудно заставить себя переступить через порог, ведь подсознательный страх того, что вдруг кто-то из тварей выжил и внезапно вскочит из груды тел, невозможно было обуздать. Трудно сравнивать, но прохождение крохотной комнаты было сродни прогулке по минному полю, не говоря уже о невыносимом запахе, уверенно пробивающимся даже из-под плотно прижатого к носу рукава левой руки; правой рукой я с одной стороны тащил пулемёт, соответственно с другой стороны его тащил Гоша. Выглянули в окно. Бог ты мой! Сколько же там было трупов! Сотни тел! Ужасная картина. Я больше всего на свете хотел теперь как можно скорее покинуть это дьявольское место. Мы, с трудом подняв пулемёт на подоконник, с силой толкнули его из окна вперёд и вниз. Тяжёлая бандура глухо плюхнулась на чёрные изуродованные тела, горкой наваленные под окном. От окна до трупов было всего-то чуть больше метра. Остальное же пространство под окном, более чем на метр вверх от земли, – убитые афганцы, эдакая трупная «лестница», выстроенная за ночь Гошиным пулемётом! Мы по очереди спрыгнули вниз и провалились ногами в это чёрное месиво. Тут уже вырвало и Гошу и меня по второму кругу, хоть я и старался не смотреть под ноги. Собрав волю в кулак, вытащили увязший в телах пулемёт и скинули его с чёрной горы на землю. Затем, торопливо подхватив его, поспешили удалиться от зловонного месива и, обогнув дом, оказались у главного входа, у Хонды, надёжно подпиравшей входную дверь и питавшей нашу ультрафиолетовую лампу, спасшую наши жизни и бережно упакованную в мой громадный по размерам рюкзак.

Машина была нетронута. Да и что бестиям до железяки? Она не представляла для них никакого интереса. Да и мысль о том, что самый простой путь заполучить нас живьём, абсолютно беззащитных – это всего лишь навсего оборвать провода, выходившие из-под решётки радиатора и ныряющие в щель под дверью, не могла даже прийти в их безмозглые головы. Погрузили в багажник пулемёт, рюкзаки. Я отсоединил «усы» от аккумулятора, аккуратно свернул их и тоже отправил в багажник. Всё, больше мы ничего из нужного здесь не оставили, ничего не забыли, и можно было ехать. Куда ехать? Конечно же первым делом нам было необходимо заменить колесо с лопнувшей шиной. Нам нужно было вернуться к Транспортёру. Я и не надеялся, что заряда в аккумуляторе Хонды хватит на то, чтобы провернуть стартёр и завести машину. Естественно, так оно и было. Машина не заводилась. Но, надо отдать должное моей приверженности механической коробке передач, паниковать было рано. Единственным, но вполне работоспособным вариантом было попытаться завести двигатель «с толкача». С другой стороны, у Хонды было пробито переднее колесо, рулевое, что до предела осложняло задачу даже просто вытолкнуть машину с этой придомовой фазенды, докатить её до, хоть и разбитой, грунтовой, но дороги. Но по сравнению с испытанием, которое мы пережили ночью, вытолкать машину и завести её «с толкача» не представлялось уж таким непреодолимым препятствием на пути к выполнению миссии мирового масштаба. Хотя мои мысли были заняты теперь лишь тем, как и где мы будем искать в предстоящие часы Дашу, а совсем не идеей спасения Мира, и уж тем более не тем, как и где мы проведём в отсутствии былого обилия боеприпасов грядущую ночь. Вообще, мне кажется, что в такие моменты человек начинает мыслить совершенно иначе, нежели в повседневной жизни. Теперь, в отличие от своего обыденного образа мышления, когда я любил загодя простраивать сценарии развития событий на месяцы, а то и годы вперёд, я мыслил максимум с перспективой в один час. То есть я не задумывался уже даже о вечере, а лишь обдумывал насущные задачи: как бы сейчас нам лучше завести машину, как бы поскорее сменить лопнувшее колесо и… По логике, вместо троеточия должно быть: «где искать Дашу, куда ехать, как действовать?», но этих мыслей на тот момент в моей голове не было. И не должно было быть! Ведь как бы оно там ни было, каких бы телодвижений не требовалось бы через, скажем, час или два, но, не выполнив текущую, тупую задачу и не заведи мы машину, то грош-цена всему тому, что можно наметить для выполнения через час!

Итак, я поставил нейтральную передачу, и мы с Гошей что было мочи навалились на Хонду, понемногу сдвигая её от крыльца назад, чтобы затем развернуть её «лицом» к Ленинградке и выкатить наконец на грунтовую дорогу. Машина неохотно поддавалась. Мы, обливаясь потом, через десять минут сумели-таки по крохам развернуть и дотолкать автомобиль до дороги. Потом, собрав в кулак волю и преодолевая невероятно обострившееся от свежего воздуха, чувство голода и усталости, принялись ускорять машину до необходимой для старта двигателя «с толкоча» скорости. Полторы тонны едва ли развивали скорость пешехода по разбитой грунтовке, да в добавок и со спущенной шиной. Но вот небольшой уклон дороги вниз, то есть спуск. Мы разбежались на сколько это было возможно быстро, и я, на ходу заскочив в машину, наспех воткнул первую передачу и отпустил сцепление. Хонда дёрнулась, и из-под крышки копота приятно заклокотал двигатель, а из выхлопной трубы чуть доносился запах выхлопных газов. Гоша залез внутрь. Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Через семь минут мы уже подъезжали к укромно припрятанному между домиков Транспортёру. Мы вышли из машины, но двигатель глушить я не стал, чтобы аккумулятор успел наверняка зарядиться от генератора. Открыли Транспортёр, вытащили запаску. Я уже было принялся откручивать баллонным ключом болты с лопнувшего колеса, как вдруг мы с Гошей оба, совершенно отчётливо услышали из правого домика какие-то звуки. Глухой удар, ещё один. Потом какое-то звяканье, несколько шагов… Замерев на месте от столь неожиданного поворота событий, мы переглянулись, синхронно приложив указательные пальцы к губам и прошипев «Тс-сс!».

Продолжение следует.

Продожение главы «Ад»

2010-09-06T18:44:02Z

Предыдущее…

- Странно, – прошептал я, – а в большой комнате они не кучкуются что ли?

- Да хрен же их знает, собак! – не успел Гоша ответить, как в тот же момент мы услышали звонкий металлический удар, как раз из большой комнаты. Я оцепенел от страха, сердце куда-то провалилось.

– Фонарь! – закричал Гоша, и я пронзил вязкий как патока мрак лучом яркого света. В проёме было пусто. Я выдохнул. Через секунду из соседней комнаты послышалась уже какая-то возня, затем снова удар о металлическую дверь. Было ясно одно: афганцы, истреблённые нами в малой комнате, не сообразили-таки и не убрали металлическую арматуру, которая блокировала открытие двери между комнатами. В принципе, мы и не думали, что они способны на это. Эти препарированные труппы не были «запрограммированы» на какое-либо коллективное мышление, не были обучены ничему, кроме банального истребления всего живого вокруг себя, кроме себеподобных. Таким образом, стало совсем ясно, что единственным входом снаружи в особняк было и оставалось то самое окно малой комнаты, ровно напротив которого мы и сидели. И, прав был Гоша, теперь нам оставалось лишь продержаться до первых лучей солнца, не давая нечисти проникать в это самое окно. Я посмотрел на часы: два часа двадцать две минуты. Оставалось ждать, ждать довольно долго, беспокойно, пребывая в постоянном страхе. Чтобы в очередной раз укрепиться в мысли о хорошем исходе предстоящего противостояния, я окинул взглядом ящик с патронами, Калашниковы, гранаты, лежавшие между Гошей и мной. Конечно, такой арсенал внушал уверенность, сказать нечего. Через некоторое время я немного расслабился. В физическом смысле; ведь последние полчаса все мои мышцы были напряжены, натянуты как струны. Любой шорох, даже пощёлкивание остывающего металла, – дула пулемёта, – заставлял всё тело съёживаться в страхе. Но теперь немножко «отпустило». Заставив себя убедиться в мысли, что наш единственный источник угрозы – это окно напротив, и что никак по-другому афганцам до нас не добраться, я присел рядом с Гошей, положил автомат рядом с собой и расслабил мышцы. Трудно в это поверить, но тогда мне стало действительно хорошо, опять же таки в физическом отношении. Ещё бы, после всего, что успело произойти, я сидел расслабленный, можно сказать, отдыхал. Но продлилась моя «нирвана» совсем недолго. Уже в два сорок три прямо за окном вновь пронзительно заверещала бестия, очевидно, почуяв, что внутри сидит добыча. Гошина команда «фонарь», и я моментально нажал на кнопку. Луч осветил оконный проём в десятке метров от нас. Почти зелёная, грязная от запёкшейся крови, рука, нет, лапа, зацепилась за край проёма снаружи. Через долю секунды, подтянувшееся на мощных руках тело уже почти перевалилось с улицы в маленькую комнату. Ветеран далёкой афганской войны сработал безупречно: буквально два невероятно метких пулемётных выстрела в клочья разорвали голову с редкими чёрными сальными волосами, беззубым ртом и почти сгнившим, ввалившимся носом, – то, что я успел разглядеть в световом пучке за ту долю секунды.

Когда немного погодя свист в ушах спал на нет, и я, потерев ладонями уши, начал слышать звуки вокруг, Гоша повернулся ко мне и заговорил:

- Полезли, сволочи. Теперь нам, Антоха, нужно работать безупречно, иначе хана. Лампу не включаем, оставим на совсем уж худой конец. Ну а пока будем кормить нелюдей свинцом и порохом.

- Да уж, – выдавил я, – будем кормить, а что делать?

Фонарь я снова погасил, и мы вновь затаились, прислушиваясь, в ожидании следующих попыток штурма нашей крепости. Штурм же этот не заставил себя долго ждать. Вскоре под окном послышались уже несколько тварей, постанывающих на разный лад, но одинаково зловеще. Они, по всей видимости, как и их предшественники «продумывали» своими безмозглыми головами, как им пробраться внутрь. Скорее всего, кто-то наиболее смекалистый из мертвецов, подтащил к окну какую-нибудь бочку или ящик, в изобилии разбросанные вокруг дома и напоминавшие о некогда затеявшемся тут капитальном ремонте. Но зайти в комнату, а уж тем более выглянуть за окно, дабы поглядеть воочию на сооружение, позволяющее тварям проникать внутрь, дотягиваясь до оконного проёма, было бы смертеподобно. Слишком уж эти бестии были проворны и подвергаться такому риску было никак нельзя. Наше счастье, что не смотря на все физические сверхспособности афганцев, мышление их было более, чем примитивным, и столпившиеся под окном твари долго соображали, как же им залезть в дом за добычей, прежде чем обнаруживали ту самую конструкцию и взбирались по ней к окну. Но, через три минуты после расстрела последней бестии, звук, издаваемый ступающим непосредственно под окном на что-то металлическое афганцем, заставил нас вновь принять боевую позицию. Я врубил фонарь, который тот час осветил в оконном проёме безобразное тело, по всей видимости, некогда принадлежащее какому-то талибу. Такой вывод я сделал из того, что за всей бронзовостью и нечеловечностью морды афганца можно было разглядеть азиатские черты лица, чёрные средней длинны волосы. Но главное – это одежда. Расстрелянная также, как и предыдущая, и свалившаяся на пол под окно туша была одета в длинную, похожую на халат, одежду. Именно такими я и запомнил талибов, когда их показывали по телевизору. Часть из них, будучи арабами-наёмниками, носили именно длинные одежды, столь присущие жителям арабских государств. Но зачем армии препарированных трупов одежда в принципе? Этим вопросом ещё при первых случаях проникновения афганцев сперва в Узбекистан, затем в Казахстан были озадачены все, так или иначе причастные к расследованию этой невиданной доселе агрессии лица. Но вывод был очевиден для всех: труппы, превращённые в идеальные машины для убийств, после препарирования снова одевали в одежды для того, чтобы в тёмное (а в иное время они и не могли представлять опасности) суток солдатам, да и гражданским тоже, было сложнее различать своих и нелюдей, что, определённо, работало. И не сосчитать, сколько было перебито мирного народа, в суматохе и панике перепутанного с нелюдями!

Вслед за этим, практически сразу начал залезать в окно следующий афганец. Но пулемёт похоронным маршем для так и не нашедших своего пристанища мертвецов чётко отбивал свою монотонную мелодию, одного за одним отправляя штурмующих окно афганцев куда им и положено, в ад! Минуты тянулись так долго, что когда я посмотрел на часы всего лишь через двадцать минут (где-то в три десять), то просто оцепенел от увиденного, ибо я был уверен, что прошло уже как минимум часа полтора… Тем временем поток голодных, жаждущих свежей человеческой плоти бестий, стремительно нарастал. Они начали лезть уже по двое за раз в неширокий оконный проём, но патронов пока хватало на всех, хотя количество гильз под ногами уже начинало вселять некоторые опасения. В основном, расстреливать появляющихся в оконном проёме афганцев удавалось ещё до того, как они успевали перевалиться внутрь комнаты. Соответственно, умерщвлённые твари падали по большей части за окно, тем самым наваливая собой ужасную кровавую труппную гору, по которой, в свою очередь, с каждой новой «ступенькой» становилось всё проще взбираться нескончаемому потоку новых, разъярённых невозможностью полакомиться живцом, афганцев. С каждой минутой наше с Гошей нервное напряжение стремительно нарастало. Я замечал, как Гоша успевал украдкой перекреститься в те короткие секунды затишья, когда, казалось, поток желающих пробраться внутрь мертвецов на миг стихал. Но не проходило и двадцати секунд, как поток нарастал с новой силой, оставляя нам всё меньше и меньше надежды на то, что нам удастся до рассвета перебить всю нечисть, непрерывно возникающую в свете фонаря в зловеще чёрном оконном проёме.

- Да сколько же их, тварей-то? – как будто откуда-то издалека сквозь пищание в ушах, доносилось до меня чертыханье Гоши, – бью-бью, никак не перебью! – матерился он. И, действительно, тварей было просто неумеренно; они всё лезли и лезли на наше уже порядком изрешечённое по периметру окно, будто орава алкоголиков на привокзальный буфет. Тем временем мы держали оборону уже около часа. Когда я в очередной раз во время небольшого, но уже более долгого затишья в натиске нечисти, перерыва взглянул на часы, было уже без четырёх четыре. «Дай нам Бог сил продержаться ещё часа три, и… Будем жить, найдём Дашу. Я чувствую, она затаилась в каком-нибудь очень надёжном убежище и ждёт нас. Да, точно ждёт, другого и быть не может!», – ни на секунду не переставая верить в сказанное, прошептал я себе под нос. И я совершенно не хотел думать о том, что эта моя надежда – лишь искусственный спасательный круг, на котором и только с помощью которого я во что бы то ни стало желал продержаться оставшиеся до рассвета жуткие часы, и что на самом деле у Даши не могло быть ни единого шанса остаться в живых, когда повсюду голодные зомби с чрезвычайно острым нюхом и невероятно голодные…

Перерыв, который в очередной раз предоставили нам живые мертвецы, к нашей огромной радости продлился чуть дольше, чем любой из предыдущих. Пулемёт стоял без работы целых пять минут, но фонарь теперь уже больше ни на секунду не переставал облизывать своим ярким языком окровавленный, изрешечённый оконный проём, откуда в любую минуту могла показаться очередная бестия. Но целых пять минут – никого. Этот факт невероятно воодушевил нас, особенно учитывая то, что один из трёх ящиков с аккуратно сложенной в него пулемётной лентой был уже практически пуст. Гоша, в своё время наскоро обучив меня нехитрой процедуре замены ленты, взял свой автомат Калашникова с полным рожком и велел мне, на сколько это возможно быстро, заменить ленту. Может быть, он сам сделал бы это куда быстрее, но это было бы явно рискованнее: оставить меня, едва умеющего стрелять из автомата, лицом к лицу с треклятым оконным проёмом. Поэтому он занял боевую стойку, а я тут же приступил к замене ленты. Делал я всё точно так же, как и во время обучения, но, как на зло, после того, как я вытащил почти дострелянную с последними несколькими патронами ленту, в принимающем механизме что-то щёлкнуло и не позволяло патрону из новой ленты лечь на своё место. Скорее всего, что-то произошло с механикой орудия из-за перегрева последнего. Я даже сильно обжёг тыльную стороны ладони, случайно коснувшись дула, поскольку был без перчаток. Но сердце заколотилось и в висках тревожно застучало, когда под окном взревел афганец, что явно предзнаменовывало, что вот-вот в проёме окна вновь появиться ужасное тело, чудо-технологиями спасённое некогда от тления.

- Что там у тебя? – быстро, нервно протараторил Гоша.

- Тут что-то… – Гоша оборвал меня на полуслове, крикнув: «Дай сюда!.. Хватай автомат, цельсь в окно!», и в мгновенье ока подскочил к пулемёту. Я с той же молниеносностью, что и Гоша, подхватил свой АКМ и, сместившись на два шага левее, расположился напротив окна. Фонарь лежал на полу, приподнятый на кирпиче таким образом, что светил прямо в окно, захватывая чуть-чуть и подоконник. В ту же секунду я увидел высовывающуюся голову кровожадной твари, рывком подтягивающейся на руках и готовой вот-вот заскочить в окно. Я что было мочи сжал рукоять приклада и нажал на спусковой курок. Мой автомат стоял в режиме стрельбы очередью. Несколько первых пуль чётко влетели в проём, сперва дверной, затем оконный. Одна или две угодили и в афганца, но не в голову, как это чётко получалось у Гоши, благодаря чему на одно дьявольское отродье уходило по одной, максимум по две пули. Мои же выстрелы пришлись афганцу в корпус. Может быть в плечо, может чуть ниже шеи, но он только взревел от ярости, будучи немного отброшенным назад и чуть не сорвавшись с карниза. Но потом, от ударной силы Калаша, руки мои начало поднимать вверх, и далее пули уже не достигли мертвенной плоти, молотя лишь по серой бетонной перегородке между дверным проёмом и потолком. Боковым зрением я видел, что Гоша отчаянно что-то делает с заклинившим механизмом, но тот никак не поддаётся. Через секунду Гоша уже схватил свой автомат, бросив так и не поддавшийся приёмный механизм, и, присев на корточки, тремя одиночными размозжил показавшуюся вновь в жёлтом луче фонаря нечеловеческую голову. Но вслед за сражённым, в проёме вновь появились конечности очередной бестии. Я уже не стрелял, а только стоял и наблюдал за истреблением тварей, нацеливши свой АКМ на окно. Всего за этот раз пытались прорваться три афганца. После того, как Гоша убил последнего, в окне с минуту никто не показывался.

- Одиночные! – скомандовал Гоша, а сам снова юркнул к пулемёту и вновь приступил к попыткам совладать с заклинившей системой. Я переключил автомат в режим стрельбы одиночными. Не буду лукавить: от страха, что я чуть было не пустил в дом кровожадного монстра, готового за секунды оторвать нам головы, да и от самого факта вдруг возложенной лично на меня ответственности за наши жизни, а, может, и за судьбу всего человечества, у меня неимоверно тряслись ноги. Страх затмил мой рассудок, и я почувствовал, что состояние моё близко к панике. Вдруг сейчас в лучах света появиться мерзкое подгнившее тело, направит на меня свой замутнённый, пронзающий ужасом взор, что тогда? Мне ни за что не попасть ему аккурат между глаз, я не боец, чёрт меня дери, а инженер, программист. «Нет, какой, к чёрту, программист?», – мысленно спросил себя я. «Сейчас каждый боец, каждый стрелок. В штаны наделать – будет ещё время, а пока твой ориентир, «программист» – мушка, твоя цель – голова нелюдя. Волю в кулак, отставить дрейф!». И я, уже в который, путём внутреннего диалога сам с собой, не дал-таки панике окутать сознание, а лишь сосредоточил все органы осязания на окне. С минуту я простоял в боевой стойке, после чего вновь возня под окном, хрипение, рычание, и вот, в окне в одно мгновенье ока, уже чуть ли сразу не в полный рост, возникло тело. Я растерялся и оторопел от увиденного. Ранее в живую я никогда такого не видел: афганец, при каких-то обстоятельствах потерявший одежду, выше пояса был абсолютно голый. Картина была такая, что гримёру фильма ужасов, сумевшему бы воспроизвести такое, точно дали бы Оскара за лучшую работу в своей номинации. Обычного для них, для афганцев, бронзоватого цвета кожа местами шла тёмными пятнами цвета ушибов. Где-то была явно различима запёкшаяся кровь, или что там у них вместо неё… Под левым ребром был огромный проём, то есть рваная рана, и даже виднелось из под мерзкой плоти сломанная кость ребра. Чёрные от запёкшейся на них чьей-то крови руки с длинными чёрными ногтями, недосчитывали нескольких пальцев. Кривой, с рваными губами, рот был почти беззуб; лишь несколько гнилых осколков поблёскивали на свету, когда чудовище взревело от ударившего в глаза пучка света. Относительно длинные, до плеч, чёрные спутавшиеся волосы, клоками торчали в разные стороны. Возле правого виска можно было разглядеть, как волосы были слеплены кровью, а под ними была приличных размеров рубленная рана, очевидно, от топора какого-нибудь несчастного крестьянина. Я успел разглядеть всё это буквально за секунду, после чего, изо всех сил сконцентрировавшись на мушке, незамедлительно нажал на спусковой крючок. К моему удивлению и, можно сказать, к моей гордости, я попал! Но, увы, не промеж глаз. Пуля разорвала нелюдю щёку и, пройдя на вылет, заставила его взвизгнуть. Ещё одна угодила уже в плечо пошатнувшемуся от первого выстрела афганцу. Тот молниеносно, совершенно не так, как предыдущие его умертвлённые собратья, а в сто крат проворнее, в миг перемахнул через подоконник через оставшейся там один единственный мешок с цементом, и оказался уже в маленькой комнате.

- Гоша-аа! – заорал я во всё горло бойцу, который, конечно же, видел всё происходящее, но, почему-то, не отрывавшемуся от пулёмета. Я успел стрельнуть ещё только один раз, попав афганцу в торс, прежде чем тот тремя шагами долетел уже до дверного проёма, ещё секунда, нет доля секунды, и он переломит мне или Гоше хребет. Но тут долгое «а» в моём вопле вдруг перебилось громким хлопком, вторым, третьим. Голова афганца разлетелась на куски над полосой света, освещавшей лишь его торс, и только струйки крови хлестнули в разные стороны, попав в луч фонаря. От дула пулемёта радостно поднимался дымок. Гоша в самый последний момент умудрился-таки побороть неисправность, заправить ленту с патронами и высадить в бестию три тяжёлых свинцовых пули.

Вот и продолжение!

Продолжение переименованных в «Ад» «Разводных мостов» -)

2010-08-04T10:29:39Z

Предыдущее здесь.

Гоша смотрел на меня несколько удивлённо; видимо, погружённый в свои воспоминания, я достаточно долго простоял, глядя в одну точку. Я сказал, что «замечтался» и заверил Гошу, что отныне ни на секунду не потеряю бдительность.

Наше напряжение немножечко спало, когда уже на протяжении довольно продолжительного времени афганцы не делали никаких попыток высунуться из маленькой комнаты в освещаемый лампой коридор.

- Следи в оба, хорошо? – сказал Гоша и поднялся на второй этаж, чтобы справить малую нужду. Я остался один на этом жутком лестничном проёме, нацелив свой Калашников в сторону комнаты с исчадьями ада, чего-то выжидающими там и не собирающимися её покидать. Вдруг я заметил, что лампа на долю секунды моргнула. Вроде бы моргнула. Как будто на эту долю секунды в электрической цепи пропало напряжение. Я стал внимательно всматриваться в противоположную стену, на которой, как на экране кинотеатра, я совсем недавно как будто бы «смотрел кино» из своей домашней видеотеки, перенесясь на несколько минут в те счастливые дни лета 2008ого года… Но теперь смотрел я за интенсивностью спасительного света, так напугавшего меня этим секундным мерцанием. Вот ещё, да-да, мне не показалось; с небольшой периодичностью лампа начала помаргивать. Мурашки пробежали по спине. Я сглотнул, сжал ещё крепче автомат и превратился в один большой нерв. Гоша как раз спускался со второго этажа.

- Гоша, приглядись! – взволнованно окликнул я его. – Мерцать начинает, заряд иссякает, кажись. – Констатировал я, едва сдерживая дрожь в голосе. Гоша замер на месте и стал вглядываться в полумрак. Постояв без движения несколько секунд, Гоша кивнул, дав понять, что он тоже видит эти помаргивания, и что мне это уж точно не кажется. За тем он спросил сколько времени. Я глянул на часы. Было уже два часа ночи. Так незаметно пролетели два часа с момента расстрела проникнувшего внутрь афганца и моего пробуждения от пьяного сна. Два часа работала лампа, но сколько она проработает ещё? Конечно, сразу она не погаснет, а интенсивность света будет постепенно снижаться, будет и моргать периодически, но ещё пару часов, надеялся я, она проработает. А что потом, когда она погаснет совсем? Я посмотрел на наш, действительно внушающий уверенность, арсенал. «Допустим, до четырёх, в лучшем случае, лампа сможет удерживать нечисть. Начинает рассветать где-то в семь. То есть часа три нам придётся удерживать оборону исключительно с помощью огнестрельного оружия», – рассуждал я про себя. Я озвучил Гоше свои предположения. Я старался говорить как можно более хладнокровно, не подавать вида, что мне было невероятно страшно… А было мне действительно до того жутко, что меня даже трясло, благо в полутьме Гоша не мог этого заметить.

- Не дрейфь, – Гоша почуял-таки моё напряжение, – прорвёмся, пить дать продержимся! – Мы в Афгане и с меньшим арсеналом, – Гоша окинул взглядом наши боеприпасы, – по шесть-семь часов огневые точки удерживали. Так там же духи ещё и вооружены до зубов были, а эти твари? – Гоша пренебрежительно махнул рукой в сторону маленькой комнаты, кишащей живыми мертвецами, – безоружны. Одно дело, на фронтах все козыри у них в руках, когда на открытой местности они со своими сверхспособностями, – Гоша саркастически хмыкнул, – «на коне». Но тут, Антоха, лупить мы их будем нещадно в узком дверном проёме и, поверь, замочим как нефиг делать!

Гоша подбадривал меня и, надо сказать, выходило у него весьма неплохо. Я даже как-то, можно сказать, встрепенулся, подхватил его залихватский настрой и, как герой голливудских боевиков, на показ вздёрнул руку с автоматом так, что Калашников устремился дулом кверху на уровне моей головы. «Перебьём сук!», – пробормотал я, после чего присел, облокотившись о стену, и продолжил смотреть вперёд, на зловещий проём между комнатой и прихожей, оборонять который нам предстояло в ближайшие часы.

Через полтора часа мне пришлось буквально подскочить на месте, когда вдруг, совершенно неожиданно, из проёма показалось наполовину бронзовое чудовище, рыкнуло и вновь скрылось во мраке. Я замер в ожидании чего-то страшного; не смотря на то, что лампа пока ещё и светила, хоть уже и заметно слабее, я понимал, что скоро начнётся…

- Пора! – многозначительно и не без тревоги в голосе отрезал Гоша.

- Что пора? – машинально откликнулся я, совершенно не представляя, чего Гоша хочет сделать.

- Пора им туда гранату запихать. Потом будем лупить их из пулемёта. Сядем прямо напротив проёма. Пойдём! – Гоша жестом руки подозвал меня, чтобы я помог ему спустить пулемёт по лестнице вниз.

До чего же мне было страшно спускаться в прихожую, понимая, что в двух метрах от нас находится с два десятка афганцев, отпугиваемых одной лишь ультрафиолетовой лампой! Спускаясь по лестнице, я не мог отвести глаз от мертвецки-чёрного проёма, ведущего в малую комнату, всматривался, не наблюдает ли за нами какая бестия. Но кроме черноты я не видел никаких признаков шевеления. Очевидно, мертвецы сгрудились несколько подальше, поглубже в комнате, чтобы лучи ультрафиолета до них не доставали вовсе. И только лишь пару раз за тянущиеся бесконечно долго прошлый вечер и нынешнюю ночь, судя по всему, самые голодные и тупые твари отваживались появиться в проёме и даже немного выглянуть из него. Но, получив свою порцию непереносимого их кожным покровом ультрафиолета, мгновенно скрывались за густой чёрной завесой. Наконец, спустивши пулемёт, мы установили его дулом на чёрный проем. Спустили и все ящики с пулемётными лентами. Гоша с минут пять что-то там проверял, заправлял ленты в орудие, настраивал. Тем временем, почуяв в непосредственной близости запах живых людей, в проёме я начал замечать шевелящиеся силуэты нечисти, которая, порыкивая, приближалась на максимально терпимое для них расстояние к границе мрака и света. Тут я не выдержал, достал из-за пазухи крестик, висевший на тесёмке, и поцеловал его, а про себя прошептал: «Господи, сохрани». Нервы были напряжены до предела. С каждой минутой страх окутывал моё сознание всё больше и больше. Наконец, Гоша закончил приготовления к осаде маленькой комнаты шквальным пулемётным огнём и скомандовал доставать из рюкзака фонарь. По его задумке мы должны были в самый последний момент выключить лампу; сделать это нужно было мне сразу же после разрыва гранаты. За тем Гоша будет что есть мочи лупить из пулемёта по выжившим афганцам, когда те в отсутствии ультрафиолетового света, скорее всего, начнут ломиться в проём. Так Гоша планировал перебить всех тварей, что в тот момент находились по ту сторону световой «границы», после чего наша задача существенно упростилась бы. По Гошиным прикидкам, «мочить» напирающую нечисть будет куда проще, когда та лезет в окно размером метр на полтора, нежели когда та прёт из дверей, предварительно заполнив всё пространство комнаты. В последнем случае справиться с мертвецами, накопившимися в эдаком «буфере» и шквалом напирающих через дверной проём, действительно, было бы очень рискованно, если не сказать смертельно. Я в мгновение ока извлёк фонарь из рюкзака, проверил его на работоспособность. Гоша принял боевую позицию за пулемётом, облокотившись спиной о стену. Я, вооруженный мощным фонарём, по яркости свечения больше напоминавший прожектор (помню, с такими ещё давно, до конца, ходили железнодорожники на станциях и полустанках), сел по левую руку от бойца. Из адского жерла напротив доносились душераздирающие хрипы, вопли, рыки; по ту сторону светогого барьера что-то мелькало, вот-вот норовя вырваться наружу и разодрать двух букашек, всего в каких-то двух-трёх метрах одним своим присутствием распаляющих в нём те инстинкты, для реализации которых оно и было произведено на свет. Мне почему-то вдруг очень захотелось облить светом зловещий, освещаемый лишь тусклым голубоватым ультрафиолетовым светом дверной проём напротив. Тёплый свет фонаря, казалось мне, хоть немного подтопит мой животный страх перед чудовищами, кишащими внутри. Я врубил фонарь и посветил в проём…

- Ты чего творишь?! – едва успел выкрикнуть Гоша, как внутри комнаты раздался невероятной силы рёв, напоминающий рёв раненного льва, и из дверного проёма в ту же секунду что-то резко рвануло на нас. Оглушительные выстрелы справа, брызжущая в разные стороны кровь, снова вопль. Всего каких-то пара секунд длилось описываемое, но я инстинктивно успел таки погасить фонарь. Перед нами, буквально в одном метре, лежали, подёргивая, два тела изрешечённые насквозь. Один афганец ещё хрипел перебитой трахеей, а у второго же уже и головы не было, а только кровавым месивом заканчивалась шея. Дымок лениво поднимался с дула пулемёта, а Гоша уже доставал из кобуры пистолет, которым через ещё пару секунд двумя выстрелами оборвал трахейный хрип первого афганца. Я толком даже и не осознал только что произошедший эпизод, но Гоша уже отчитывал меня:

- Что ты делаешь, а? – не без злости в голосе спрашивал он. – Думать надо! Свет твой их разъяряет, они вообще света никогда не видят, а ты им прожектор этот врубил. И тут уже они волей-неволей и против ультрафиолета полезут, что, собственно, ты сейчас и наблюдал.

Действительно, ярчайший свет срывал все тормоза с этих бестий, и они уже не обращали внимания на светораздел и выбегали на источник этого самого света, даже подвергаясь смертельному для себя ультрафиолетовому излучению. Я кивнул в знак признания своего необдуманного поступка. Слава Богу, всё обошлось. Ну и матёрый же боец Гоша, ничего не скажешь. Тут я вспомнил про Клопа. Вспомнил, что кому-кому, а ему-то уж точно не было равных в военном искусстве из всех тех, с кем мне когда-либо приходилось общаться. Но, увидев молниеносную реакцию Гоши на внезапно возникшую опасность, его мастеровитость в изрешечивании человеческого тела (тела афганцев, как ни крути, – человеческие), и наблюдая перед ногами двух обезображенных нелюдя, я вновь несколько осмелел и готов был принять бой плечом к плечу с Гошей. Правда моя роль пока заключалась лишь в освещении целей, перемалывать которые своим пулемётом будет Гоша.

- Готов? – спросил он.

- Вполне! – отозвался я, и большой палец моей правой руки уже поглаживал кнопку включения фонаря.

В голове вихрем пронеслось: “Это моя первая война! Дай Бог выжить, и тогда, пусть она будет и последней. Перебьём чертей, отыщем Дашу, вернём жизнь на континент. Понеслась!». Тем временем Гоша уже выдёргивал чеку из «лимонки». «Ладони к ушам, рот открыт, глаза закрыты», – скомандовал он, и я чётко выполнил указания. Глаза я закрыл на моменте, когда граната влетала в дверной проём малой комнаты. Потом три бесконечно долгие секунды с закрытыми глазами. Взрыв, хлестнувший по ушам там, словно они и не были закрыты плотно прижатыми ладонями. Взрывная волна отбросила меня назад так, что я очень больно впечатался спиной в стену. Открыл глаза. Первым делом рванулся к ультрафиолетовому оружию и погасил его, одновременно зажегши фонарь. Потом поднял таки глаза чуть выше и посмотрел на результат взрыва. Из проёма валил густой сизый дым, а возле него валялись непонятные окровавленные ошмётки. Пока в ярком свете направленного аккурат во чрево проёма фонарного луча виднелся только дым, и никто оттуда не высовывался. Не было видно и каких бы то ни было шевелений за плотной, но, всё же, дающей возможность видеть за собой силуэты, дымовой завесой. Обернулся на Гошу. Тот, невероятно напряжённый, сидел, двумя руками схватив ручки пулемёта, и не отрывая глаз смотрел на проём. Прошло несколько секунд. Я вполголоса произнёс: «Всех что ли?», имея в виду, не разнесли ли мы к чертям всех находившихся внутри бестий. Но в ту же секунду за уже почти рассеявшейся завесой мы оба увидели какие-то движения. Гоша прижал к губам указательный палец и прошипел: «Т-сс». Мы замерли. Фонарь ярчайшим лучом осветил несколько окровавленных, изорванных тел, поднимающихся с пола. В свете фонаря смотреть на то, что раньше можно было увидеть только в фильмах ужасов, было ещё страшнее, чем просто наблюдать за силуэтами в полумраке. Настоящие живые мертвецы; все в крови от разрыва, с мутными глазами, с бронзовым оттенком лица вселяли нечеловеческий ужас. Всего на полу валялось порядка десяти тел. Теперь уже их чётко можно было разглядеть в свете фонаря. И, почти одновременно, несколько из них начали шевелиться, за тем неуклюже подниматься сперва на четвереньки, а после и на ноги. Остальные тела нелюдей не подавали никаких признаков жизни. Надо заметить, что мы находились теперь в более выгодном положении по сравнению с тем, что бы было, если бы мы противостояли тварям на открытой местности. Они, обладая невероятно высокими физическими показателями и будучи натренированными (хотя, лучше было бы употребить слово «запрограммированными») на то, чтобы уворачиваться от прямого обстрела, были почти неуязвимы. Даже получая такие травмы, после которых не выжил бы ни один человек, они продолжают нападать и рвать в клочья всё живое. Но сейчас они были в не самом выгодном положении. Афганцы были скучкованы на каких-то двадцати квадратных метрах, и взрыв гранаты не мог не убить большинство из них. Кому-то оторвало голову, кому-то осколками перебило шею. Таким образом, нам оставалось истребить, казалось, всего нескольких уцелевших мертвецов, после чего задача сводилась бы к удержанию оконного проёма от проникающих оттуда, с улицы, новых тварюг.

Через несколько секунд два афганца уже встали на ноги, и, едва успев повернуть морды в сторону ощупывающего их фонарного луча, неистово заревевши, стремглав бросились в нашу сторону. Гоша отреагировал моментально, и пулемёт, громыхая на всю округу и оглушая нас самих до писка в ушах, принялся решетить рванувшуюся на нехристь. Афганцы даже не сумели пересечь порога комнаты, как были отброшены назад крупнокалиберными патронами и, подёргавшись ещё секунду, испустили дух. Я слышал только писк в ушах и очень боялся, как бы ни пропустить какой-нибудь команды от Гоши. Поэтому я смотрел то в проём, то на него. Но при этом мой фонарь чётко освещал содержимое комнаты и ни на миг не терял цели. Вот ещё несколько афганцев поднялись с пола, точно также, как и их умерщвленные предшественники кинулись в направлении нас, и точно так же были отправлены в мир иной. Затем наступила тишина. Никакой возни из комнаты больше не было слышно. Нарушали тишину лишь жуткие ревы то далеко, то близко, доносящиеся снаружи.

- Погаси-ка фонарик, – вполголоса прошептал Гоша, когда уже в течение нескольких минут никаких признаков присутствия афганцев в маленькой комнате услышано не было. Я выполнил просьбу. Мы просидели, не произнося ни звука, еще минут пять, но Гоша, конечно же, не спускал глаз с дверного проёма, а руку со спускового механизма пулемёта.

Есть продолжение!

продолжение Главы 17 «Ад»

2010-09-06T18:40:27Z

Предыдущее здесь.

Я взглянул на часы. Проспал я недолго, хотя и не так уж мало учитывая то, в какой ситуации и обстановки я сподобился «отрубиться» на полтора часа. Через одиннадцать минут должен был настать следующий день. А какой день? Какое число? Я, почему-то, поймав себя на мысли, что я уже не помню, какое сегодня число, вдруг переключился на судорожное вспоминание сегодняшней даты и дня недели… «Так, -мысленно рассуждал я, – 7-ого мы выехали, за тем бессонная ночь у бабы Зои. 8-ое. Поймали бандита в плен. Петруччо охотиться по четвергам. 8-ое – четверг. Вечером – страшная расправа над пленным на опушке. Ночь в отрубе. Уже девятое. А что дальше?». Я никак не мог понять, какое сегодня число. 10-ое? 11-ое? Я пытался вспомнить, что же ещё происходило с нами до нынешнего момента и был в полной уверенности (тем более, что водка по-прежнему мутила ещё немного мой рассудок, да и я ведь только что вырвался из сна), что из памяти моей начисто были стёрты пара дней. Но нет! 9-ое – это сегодня, пятница! Из-за густоты событий, наслаивающихся в мозгу одно на другое, из-за нервов, страха и водки я никак не мог поверить, что страшная опушка была всего лишь вчера! Настолько длинным мне казался сегодняшний день, настолько сильно были мы озабочены сперва тем, чтобы найти Дашу, а за тем, чтобы спасать свою шкуру, что прошедший день по насыщенности событий легко бы мог сравниться с тремя обычными. Знакомое чувство! До Конца мы с Дашей много путешествовали. Объездили пол-России, всю Европу, были в Австралии и США. То были, пожалуй, самые счастливые дни в нашей жизни, которые мы могли бы теперь припомнить. Вырываясь несколько раз за год из рутины рабочих будней, из жаркой, пыльной и душной Москвы мы с неописуемым восторгом от предвкушаемых впечатлений устремлялись им на встречу. Пожалуй, самым ярким и запоминающимся путешествием было путешествие в Скандинавию летом 2008-ого года, когда мы без малого за три недели проделали путь из Москвы аж до самой западной точки Скандинавского полуострова – норвежского города Бергена. Ездили мы, – представить только! – на этой же самой Хонде, подпирающей теперь снаружи дверь, ведущую в наше убежище; уже изрядно поцарапанная, с выцветшей краской и заляпанным салоном. Тогда же это была совершенно новая, блестящая машина последнего модельного ряда линейки ЦР-В. Я ежедневно любовался на неё из окна. Поблёскивая зеркалами, она, новенькая, безупречно чистая, радовала меня и заставляла с трепетом ждать того момента, когда поедем мы с Дашей на ней за тридевятьземель, чтобы забыть всё насущное и всецело отдаться обаянию величественных норвежских фьордов и ревущих водопадов! И вот, настал тот прекрасный, долгожданный день, когда мы, наконец, оставив позади погрязающую в утренних будничных пробках душную Москву, устремились по Ленинградской трассе навстречу прекрасному. Эх-х… Каким же насыщенным и незабываемым было то путешествие! За один день мы, бывало, проезжали многие километры, оставляя за окном машины одну страну и приветствуя другую. Какое-то, казалось, неимоверно сильное, прочно врезавшееся в память впечатление, могло уже через каких-то пару часов стереться из памяти под воздействием другого, ещё более сильного. Так, увиденный утром небольшой водопадик на въезде в Норвегию, заставивший нас, раскрыв рты прилипнуть к окну машины, уже к обеду забывался от проезжаемых неописуемо красивых фьордов, в свою очередь, вечером уступающих в конкурентной борьбе за силу впечатления могущественному леднику… В результате, за каких-то три, всего три недели, в голове накопилось столько всякой всячины, что по приезду домой едва ли мы сами могли поверить, что отсутствовали столь незначительный срок, который в остальное время за рутинностью и однообразностью не был бы хоть сколь-нибудь примечательным, но тянулся бы целую вечность. Получается, что за три недели отпуска мы получили столько эмоций, сколько бы в совокупности не получили бы и за пару-тройку месяцев (именно на «пару месяцев» по ощущениям тянуло наше тогдашнее трёхнедельное автопутешествие), после чего вновь погружались в пучину повседневных хлопот.

По густоте событий теперь всё было как тогда, день будто бы шёл за три. Я с трудом мог даже вспомнить во всех красках всё то, что нам довелось пережить ещё позавчера, когда нас тормознули бандиты. Это, казалось, было чуть ли не месяц назад, ну а на самом деле, – всего ничего, позавчера! «Пятница, девятое ноября! Холодно как в декабре…», – подумал я, перевесил автомат через плечо и потёр друг о друга руки. Гоша тоже уже не был напряжён как струна и позволил себе опустить автомат стволом в пол, но пальца с курка не снимал. Мы стояли так и всматривались в зловещий дверной проём, за которым собрались десятки живых мертвецов, готовые дожидаться там, в своём убежище, пока догорит наша лампа, и тогда они уж точно удовлетворят свою жажду крови. Безусловно, они не понимали, что лампа рано или поздно погаснет. Я стал задумываться, что, ведь, вряд ли они будут там толпиться неопределённое время. Может, как герои на амбразуру, они внезапно кинуться на нас и ценой неимоверных усилий и вопреки сильнейшим ультрафиолетовым ожёгам, сметут главный на своём пути к нам барьер, – нашу спасительницу-лампу, и, сломив наше сопротивление, начнут свою дьявольскую трапезу?!

- Что будем делать? – вполголоса обратился я к Гоше, встревоженный и напуганный.

- Посмотрим пока, что они будут делать. Подержим их на прицеле пока что, потом я им туда гранату запихаю, чтоб не рисковать. Пока понаблюдаем…

Слова Гоши были не лишены смысла: что если афганцы, поняв, что других подходов, кроме как через ультрафиолетовый коридор, к нам нет, уйдут восвояси? Если так, то закинуть им гранату сейчас было бы безрассудством, которое только лишь разворошило бы улей с пчёлами. Надо было ждать и наблюдать.

Через некоторое время мне очень захотелось пить. В Гошином рюкзаке была двухлитровая пластиковая бутыль с родниковой водой. Спросив разрешения у хозяина, я залез в рюкзак, достал воду и утолил жажду. Последний налёт сна и алкогольного дурмана слетел с меня окончательно. Голова прояснилась, мысли пришли в порядок. Но от этого сделалось только более жутко. Я понимал, что шансы наши выжить были, в принципе, не так уж высоки. Гранаты, пулемёт и лампа – с одной стороны; длинная ночь, открытый для десятков, если не сотен афганцев, пробегающих нашу крепость, лаз в виде оконного проёма – с другой. И хватит ли нам вообще боеприпасов, чтобы до рассвета сдерживать орды мертвецов, даже если и удастся не допустить их проникновение за пределы той комнаты, где они теперь собрались?.. Я осознавал и всячески настраивался на то, что если не через час, то через два-три мне, не проходившему даже обязательной воинской службы и умеющему обращаться с огнестрельным оружием лишь постольку-поскольку, так или иначе придётся удерживать оборону на равных с матёрым бойцом, стоя с ним плечом к плечу. И я осознавал ту ответственность, которая на мне лежала. А это была такая ответственность, которую мне никогда не приходилось нести; ответственность за целых три жизни, – собственную, Дашину и Гоши, – разделяемая поровну нами с Гошей. Да-да, поровну. По крайней мере. так считал я. Нам с ним вдвоём предстояло поливать свинцом злополучный дверной проём, когда бестии начнут лезть оттуда в предбанник, словно черти наружу из преисподни. «И, если не ради собственной шкуры, то ради того, чтобы спасти Дашу, которая точно, точно жива и прячется где-то, я буду стоять до последнего патрона в рожке и не пущу пулю себе в лоб какой бы безысходной не была ситуация! И, если даже не сдержим мы натиск чудищ и нас растерзают заживо, то пусть лучше последний патрон я влеплю промеж глаз какой-нибудь твари!», – подумав об этом, я что было силы сжал приклад автомата и оскалился, глядя на чёрное жерло дверного проёма. Смешанное чувство – гнев и страх! Я был зол, можно даже сказать, агрессивен в тот момент и готов был опорожнять обойму за обоймой в мерзкие полуразложившиеся тела афганцев. Но, с другой стороны, было невероятно страшно. Руки тряслись, сердце бешено колотилось, а в голове блуждали, не покидая меня ни на минуту, страшные мысли о возможной мучительной смерти и о судьбе Даши. Мне казалось, что хоть мы и находились на серьёзной для проникновения снаружи высоте – между первым и вторым этажами – сзади вдруг кто-то вопьётся гнилыми клыками мне в шею и со скоростью вампира всосёт с кровью мою жизнь…

Я обернулся и посмотрел в окно. Кругом, то тут то там пробегали силуэты тварей. Сколько же их! Только на сколько хватало обзора за окном можно было бы насчитать не меньше пятидесяти, но ведь они же везде… Это сколько же сотен тысяч трупов на протяжении долгих лет препарировали американские учёные, злые гении, чтобы обрушить на тысячи километров по всем направлениям такую армию зомби?! Невероятно! В это трудно было поверить, но это было так. Что ж, совсем скоро всё решиться, станет понятным, кто будет жить на нашем континенте – его исконные обитатели или же новые конкистадоры, пришедшие уже не с востока, а с запада… А пока мы тряслись от страха в этом зловещем доме, одиноко стоящем среди безлюдных территорий на стыке леса и поля, а полная луна мертвенным холодком освещала получеловеческие полузвериные фигурки, стремительно пробегающие мимо.

Мы простояли так до часу ночи, пока не убедились, что твари из соседней комнаты не предпринимают никаких попыток на нас напасть. В то же время, они не собирались и оставлять свою плотно набитую комнату, служащую им укрытием от обжигающего ультрафиолета.

- А если попробовать их оттуда лампой вытравить? – после минут сорока, проведённых без разговоров в напряжении и задумчивости, спросил я мнения Гоши.

- Думаю, идея плохая. Хрен же их знает, как они себя поведут. Может,- и я думаю, что так и сделают, – вырвутся оттуда от безысходности, «задавят» лампу и тогда… – смысл его ответа был предельно понятен, и я коротко кивнул в знак согласия.

Чтобы снять избыточное напряжение и хоть как-то расслабиться, я решил поговорить.

- Как думаешь, Гош, а вот где-нибудь на Канарах там, или на Мальдивах, там же сейчас, небось, люди как в раю живут, да? – немного мечтательно начал я разговор, призванный отвлечься от тупого наблюдения за чёрной пастью жуткого дверного проёма.

- Аха! – коротко ответил тот и по-прежнему не сводил глаз с окутанной легким бело-голубоватым светом лампы прихожей.

- Ну вот, смотри. Мы когда в 2009-ом были на Крите с Дашей, очень удивлялись всё, что им, критянам, можно сказать электричество и не нужно. Нет, конечно, электричество само по себе нужно… Я просто имею в виду выработку электричества, там, всякие генераторы, станции-подстанции и тому подобное. Ты был где-нибудь в тех краях, на остовах? Доводилось?

- Бывал! – скупо отозвался Гоша, с которого ни на секунду не сходила каменная маска, вызванная неимоверным его напряжением и готовностью спустить крючок в любую секунду.

- Видел, у них там везде на крышах домов солнечные батареи стоят? А котлы специальные из блестящего металла для нагрева воды? Здорово ведь! У них там солнышко, считай, круглый год и они, мне кажется, вообще Конца никак и не почувствовали. Ну да, нет телевидения, радио нет, но есть компьютеры, есть свет по ночам. Представить только… – после этих слов мне и самому больше не хотелось ничего говорить. Я тупым упёрся взглядом в стену спереди, а мысленно перенёсся на греческий остров Крит, с его пальмами, выжжено-жёлтыми холмами и ласковым, тёплым морем. Я мысленно перенёсся туда и начал бродить по своим воспоминаниям, совершенно оторвавшись от окружающей действительности и от непрекращающегося последние несколько часов жутчайшего ощущения возможной скорой погибели. Вот, мы едем на такси из аэропорта в гостиницу, вот размещаемся и в нетерпении бежим на море… Какое же тёплое море в августе на Крите! Потом, мы берём в прокат автомобиль и колесим вдоль и поперёк острова, снимая многие тысячи великолепных кадров для домашнего фотоальбома! Практически на каждом доме, на крыше, мы с Дашей замечали солнечные батареи и водонагревательные резервуары, работающие от солнца. Тогда, помню, Даша начала философствовать: «А вот ведь интересно: самые древние цивилизации, такие как, например, та же греческая, ну или африканская, индийская или египетская -они же теперь наиболее отсталые среди прочих. И, наоборот, США вот – впереди планеты всей!» – рассуждала Даша. – Но это и логично, – она продолжала развивать свою мысль, заставляя меня задуматься о справедливости её слов. Признаться, сам я никогда не задавался этим вопросом, но тогда мне действительно стала интересна та спираль развития цивилизаций, о которых рассказывала моя милая, нынче потерявшаяся, девочка:«Ведь старейшие цивилизации они все, вот сам погляди, южные, располагающиеся в широтах не выше Греции. Это говорит о том, что им не было необходимости подстраиваться под какие бы то ни было неблагоприятные среды обитания: круглый год тепло, рядом море – всегда есть улов в неплодоносное время года и тому подобное. Те цивилизации, что гораздо моложе этих, ты сам посуди, вынуждены были приспосабливаться к различным трудностям, при постепенной миграции народов с юга на север. В краях, где для выживания недостаточно было жить в фигвамах, люди вынуждены были строить дома, их утеплять и отапливать. Увеличились и расстояния, которые необходимо стало преодолевать в поисках пропитания, ресурсов и прочего. Так вот, развив к средним векам вполне неплохо техническую инфраструктуру для реализации своих потребностей, «новые люди» заселили всё, что только возможно: равнины и горы, районы крайнего севера и сейсмоопасные территории и тому подобное. Но всё это в изобилии в настоящее время пригодных для проживания человека мест, конечно же, обусловлено техническим прогрессом, а сам этот прогресс, – Даша многозначительно подняла указательный палец вверх,- держится теперь преимущественно на… Электроэнергии!

…А что грекам или индусам? Им не было необходимости приспосабливаться к новым реалиям,отсюда и то, что эти, так сказать, старожилы мировой истории теперь плетутся где-то в хвосте паровоза мирового прогресса. Но, не дай Бог какой катаклизм, какой, например, прогнозируют на 2012-ый год, – Дашка взглянула на меня вопрошающе: знаю я или нет о неком сообщении, распространённым «насой» (американским аэрокосмическим агентством), гласящем о том, что по прогнозам сильнейшие электромагнитные излучения в 2012-ом парализуют Землю, оставив её без электричества, – то ведь как раз таки в силу своей «недоразвитости» и не такой сильной завязанности на электричестве и техническом прогрессе в целом, «на коне» будут эти самые аутсайдеры, пассажиры последнего вагона поезда «Прогресс». Тогда-то они и утрут нос «передовикам производства». Когда рухнет вся электронефтегазовая империя, лишённая в одночасье всех своих жизненно важных источников энергии, вот тогда при, считай, мгновенном откате истории прогресса на несколько веков назад, они, и так привыкшие жить в ХХI-ом веке почти так же, как они и жили в XVII-ом, за исключением, конечно же, не жизненно важных прибамбасиков вроде мобил, компьютеров и машин, жители упомянутых южных стран смогут чуть ли не безболезненно пережить «Конец света»! А в постиндустриальных странах наступит хаос, да такой… – Даша сказала последние слова с такой интонацией, что у меня аж морозец пробежал по коже не смотря на тридцатипятиградусную жару, больно уж живо я представил себе то, что может наступить по прогнозам «насы» – погибнут миллиарды, а те, кто выживут, вынуждены будут ценой страданий, болезней и лишений смириться с новой действительностью и приспосабливаться к новым реалиям – жизни без электричества, привычных консервов и отапливаемых квартир. Конечно, всё рано или поздно восстановится, придёт к тому состоянию, на котором и свалилось в пропасть с высокого утёса, куда забиралось веками, но на это уйдут годы, если не десятилетия…

- Да уж! – протяжно согласился я. – Будет, конечно, полный абзац… А тут, – я указательным пальцем обвёл местность вокруг, – люди будут жить в почти прежнем ритме. Климат… Да, климат тут соответствующий, плюс батареи солнечные долго ещё будут служить службу; госпитали, родильные дома уж точно будут функционировать, а производство… Да что им тут особо-то нужно? Собирай урожай и ешь. Хотя с их-то солнечной энергией они, думаю, первые и восстановят генерирующее оборудование, и тогда явно уже они будут центром цивилизации.

- Вот именно! – подхватила Даша. – Ну а в самом фаворе будут, конечно же, Австралия с Новой Зеландией. У них и так сейчас экономика и промышленность сильные, так плюс ко всему они ещё и впереди планеты всей по использованию солнечной энергии. Вот там-то точно будет рай, «если», а может и «когда» везде наступит ад…

Вдруг иллюзия пребывания на солнечном острове Крит, навеянная воспоминаниями тех лет, словно утренний туман рассеялась. Ад! Вот же он! Я вновь глядел на освещаемую блёклым ультрафиолетовым светом обшарпанную стену, а под лестницей валялся изрешечённый трупп адского отродья. Я тряхнул головой, чтоб стряхнуть налетевшую блажь, огляделся. Мы стояли посреди того самого ада, о котором рассуждали тогда, с ветерком катясь вдоль средиземного моря на машине, с Дашей. Тогда было практически невозможно заставить себя поверить в то, что такое может случиться взаправду, а сейчас уже не верилось, что может быть как-то иначе…

Пишем, стараемся… Звёздное будущее не за горами! =) Наваял продолжение!

Конец главы 16 и начало 17-ой «Ад»

2010-09-06T18:40:58Z

Предыдущее…

Мы синхронно, медленно повернули головы к оконному проёму и выглянули наружу. Напротив окна стоял, задрав в свете луны отливающую мертвенно-зелёным цветом морду, афганец, явно вперив взгляд в наше окно. Поодаль остановились и другие афганцы, порядка семи; они словно застыли, окатанные кличем своего вожака. Беловатая от припорошившего её снежка равнина, просматриваемая из окна, была похожа на дьявольскую шахматную доску, на различных клеточках которой стояли, застыв, готовые в следующий миг «съесть» противника, бронзовые фигурки. Их было много. Несоизмеримо много против двух пешек, остолбенев и побледнев от страха, трясущихся на своей жалкой, хоть и укреплённой, позиции. Вдруг, стоявшие несколько секунд неподвижно, афганцы одномоментно устремились к нашему дому, за пару секунд покрыв расстояние, которое бы обычный человек пробежал бы лишь за восемь-десять, и вот уже около десятка одетых в окровавленные лохмотья тварей стояли, утробно рыча, под нашим окном. В моих глазах помутнело, но я сумел-таки собраться с мыслями и не поддаться чуть было не сковавшей меня панике. С минуту мы с Гошей безмолвно, держа пальцы на спусковых крючках автоматов, смотрели на афганцев, а они на нас. Они явно не понимали, как до нас добраться, поэтому лишь стояли, порыкивая как собаки, готовые к нападению, но ничего не предпринимали. Но вдруг один из них, тот, что первый нас заметил, рванул в сторону окна большой комнаты, дверь которой мы и подпёрли арматурой из маленькой комнаты. Прятаться, пытаться себя не выдать, нам было уже бесполезно, поэтому сперва Гоша, затем я, вскочили, выпрямившись в полный рост, и прильнули к окну. Мы наблюдали, как афганец пытается в прыжке ухватиться за ржавый металлический карниз окна первого этажа, но даже его сверхмощного прыжка не хватало, чтобы хотя бы смочь зацепиться за карниз. После нескольких безуспешных попыток тварь, что было мочи, заревела, в очередной раз с разбегу в прыжке ударившись о стену. Затем он развернулся к стоящим неподвижно и наблюдающим за его попытками другим афганцам и истошно взревел. Потом вновь поднял голову и окинул нас таким взглядом, которого я никогда не забуду! Казалось, он заглянул прямо мне в глаза! Мне почудилось, что он в состоянии как-то на меня воздействовать, завладеть моими чувствами, чуть ли не парализовав мою волю и подавив трезвомыслие. Но, может это была лишь иллюзия, вызванная неимоверным страхом, который я тогда испытал?! В тот же момент остальные афганцы разбежались в разные стороны и скрылись из поля зрения за стенами здания.

- Дом оббегают! – уже в полный голос, встревожено отчеканил Гоша и вскочил на ноги. – Проверь лампу!

Я положил автомат и крутанул рукоять ультрафиолетовой лампы. Газ внутри трубки неохотно засветился; лампа начала накаливаться.

- Работает! – воскликнул я, прошептав про себя «Спасибо тебе, Господи!». Вот уже перед входной металлической дверью раскатом грома пронёсся рёв голодного афганца. Гоша машинально вскинул автомат и щёлкнул затвором. Трясущимися руками то же самое сделал и я. Мы стояли, окаменев. Нервы были напряжённы словно струны. Мы всматривались в полутьму, расстилавшуюся от наших ног до стены внизу. Несколько секунд – тишина. Затем снова рёв, но уже слева, со стороны заваленного мешками со смесью окна малой комнаты. Гоша рывком обернулся в пол-корпуса, и дуло его автомата было нацелено уже на дверной проём между прихожей и комнатой. Снаружи, с улицы, слышалась какая-то возня: топот, хруст веток, глухой удар, ещё один, и ещё. Кажется, афганцы, не зная, как к нам подобраться, молотили что было мочи руками и ногами о кирпичную стену… Но самое страшное наше ожидание подтверждалось: афганцы, поняв, что внутри здания кто-то есть, не собирались отступать и бежать кто куда в поисках прочей добычи. Они явно были нацелены на проникновение внутрь и теперь будут изыскивать возможность пробить брешь в обороне нашей крепости и, не дай Бог, добьются своего. Спустя пару минут мы с Гошей уже не держали автоматы, нацеленные на дверной проём, а лишь стояли не шевелясь и вслушивались в происходящее снаружи. Возня, звуки и вопли доносили снаружи с небольшими перерывами на протяжении ещё минут двадцати. Мы снова сели на пол, облокотившись спиной о стену, и, положив автоматы на колени, продолжали вслушиваться в доносящиеся тревожные звуки и гадать, что могут придумать безмозглые, но обладающие неимоверной силой, живые мертвецы для того, чтобы попасть-таки внутрь. Я взглянул на свои наручные часы. Было немногим за десять вечера. Я удивился, насколько же быстро пролетело время, те пять с небольшим часов, в течение которых мы уже находились в этом здании. Внезапный, резкий удар о металлическую входную дверь заставил меня вскрикнуть от испуга. Какой-то афганец ещё несколько раз попытался «нащупать» уязвимость со стороны двери, но, благо, та была надёжно подпёрта моей машиной и шансов пробраться через этот лаз у чудовищ не было. Естественно, будь они, афганцы, более высокоорганизованными созданиями, они всенепременно совместными усилиями сдвинули бы Хонду и открыли бы входную дверь, но на наше счастье на это у них не хватало извилин. От досады, что не удаётся пробраться внутрь здания за, казалось бы, лёгкой, забившейся в угол, добычей, то один, то другой нелюди истошно вопили, словно звери.

- Только бы провода не порвали… – прошептал я, повернувшись к Гоше. Я снова повернул рукоять и убедился, что лампа включается. Через ещё полчаса я осознал, что мне неимоверно хочется в туалет, справить малую нужду. С испугу я совершенно не обращал внимания на ставшее вдруг нестерпимым чувство. Я сказал Гоше, что поднимусь на второй, после чего положил автомат и аккуратно, чтобы не споткнуться во тьме о ступеньки, зашаркал к лестнице. Поднявшись на второй, я зашёл за первый же угол и облегчился. Пока я наслаждался простым человеческим чувством облегчения, мой взгляд привлёк какой-то, блестящий в проникающих сквозь оконный проём лучах луны, предмет у противоположной стены. Застегнув ширинку, я сделал несколько шагов до противоположной стены, чтобы рассмотреть вблизи привлекший внимание предмет. Я присел на корточки. И что же я увидел!? У стены, очевидно когда-то ещё давно оставленная рабочими и каким-то чудом незамеченная мародёрами, стояла едва начатая бутылка водки! Я взял её в руки и повернулся спиной к окну; «Офицерская» – гласила заляпанная краской этикетка. Я бережно засунул находку в карман и пошёл к лестнице. Спустился к Гоше и радостно показал ему находку. Не долго думая, тот мигом извлёк из недр своего рюкзака банку тушёнки и ломоть чёрного хлеба. Перочинным ножом вскрыл тушёнку, намазал два куска хлеба и дал один кусок мне. По очереди мы сделали по внушительному глотку водки прямо из горла и закусили хлебом. Мгновенно, буквально в считанные секунды, по моему измотанному паническим настроением, бессонными ночами, постоянными страхами и стрессами организму начало разливаться приятное тепло, немножко закружилась голова, перестал ощущаться жуткий, пронизывающий до костей, холод. По Гошиному внешнему виду было понятно, что он не меньше моего погрузился в состояние чуть ли ни нирваны. Мы повторили ещё раз, за тем ещё. После четвёртой «рюмки» Гоша предложил остановиться, ведь потеряй мы бдительность и размякни под действием «Офицерского» дурмана, мы сделаемся ещё более беззащитными, не в силах даже дать огнестрельный отпор вот-вот проникнущим внутрь тварям… Я согласился с доводами Гоши и отставил бутылку с оставшимися в ней двумя третями содержимого в дальний от нас угол, чтобы ненароком не расколотить её. Но даже четырёх глотков сорокоградусного напитка хватило, чтобы буквально перенестись в другое измерение! Опьянение наступило моментально; тепло разлилось по венам, собачий страх и ужас от по-прежнему доносившихся с наружи рёвов и стуков притупился. Я бы даже сказал, что в какой-то степени я осмелел и расхрабрился. Взяв в руки автомат, я мысленно представлял, как я высаживаю рожок за рожком в появляющихся в дверном проёме чудищ, а те валятся направо и налево, сражённые свинцовом градом. Затем я задрал голову вверх, облокотился затылком о стену и незаметно погрузился в полудрём. Мне стали являться переплетающиеся с действительностью сновидения. «Завтра» как будто уже наступило. Мы с Гошей стоим возле спрятанного между домиками Транспортёра и меняем проколотое колесо Хонды на запасное, находящиеся в микроавтобусе. Мысли мои были заняты лишь Дашей. Я был уверен, что мы непременно найдём её сегодня, идущую вдоль дороги в сторону Питера. На мой вопрос «где ты была, как спаслась», она ответит, что просидела двое суток в каком-то подвале без еды и питья и лишь чудом афганцы её не учуяли и не разодрали. Мы будем минут десять, обливаясь слезами счастья, стоять и молча обниматься, а за тем ещё засветло приедем в Питер… Потом мои полусны начали схлопываться, и я конкретно начал проваливаться в глубокий сон, перестав различать какие-либо страшные звуки, доносящиеся снаружи. Вконец расслабившись и позабыв про предосторожность, я обмяк и распластался по стене в глубоком сне…

Глава 17. Разводные мосты.

…Громкий хлопок, писк в левом ухе! От неожиданности и от испуга я дёрнулся на месте и повалился на бок. Ещё пока я даже не открыл глаза, серия ярчайших вспышек молнией пронеслась по черноте, застилавшей мой одурманенный сном рассудок. Открыв глаза, я невольно заслонил их ладонью. Несколько секунд глаза привыкали к невероятно ярким пятнам света в метре от меня – Гоша поливал из своего АКМа куда-то в черноту, вниз и налево, в сторону двери между прихожей и комнатой. В замкнутом пространстве Калашников грохотал так, что грохот этот уже сливался с писком, наполнявшим уши. В скорости как будто из какого-то глубокого тоннеля до меня стал долетать отдалённый, как мне казалось, голос. Окончательно придя в себя после глубокого сна, я отвёл от глаз ладонь и посмотрел на Гошу. Да, голос, который я слышал будто бы издалека, принадлежал Гоше. Он отчаянно орал мне что-то, не отрываясь от стрельбы. Стрелял одиночными, но очень часто. Когда свист в ушах несколько спал, я начал слышать его слова.

- Лампу, Антоха, лампу! – уже совсем отчётливо услышал я. – Врубай лампу!

Я нащупал подле себя нашу ультрафиолетовую спасительницу и повернул рукоять в положение «ВКЛ». Неяркий свет начал медленно расползаться по темноте, с каждой секундой всё набирая интенсивность… Я схватил свой автомат и вскочил на ноги. Чуть ниже, почти у начала лестницы что-то не то выло, не то ревело. Конечно же, это был афганец, или афганцы, которые пробрались-таки в здание, пока я спал. Если бы Гоша уподобился бы мне и уснул, то, пожалуй, ни он, ни я не проснулись бы уже никогда! Тем временем лампа светила уже в полную силу так, что я стал отчётливо видеть всё вокруг. В каких-то семи метрах, у подножья лестницы, кувыркался в конвульсиях афганец, в голову которого Гоша выпустил немалое количество свинца. Гоша прицелился поточнее и выпустил в голову бестии последний патрон, окончательно прервавший её дёргания.

- Этот единственный? – тяжело дыша от такого развития событий протараторил я.

- Да! – отозвался Гоша. – И, слава всем святым, я его вовремя заметил, точнее услышал. Ты спишь лежишь, а я сижу и сам кемарить начинаю. Но держусь, не поддаюсь сну, ибо пожить ещё ох как охота. Вдруг слышу, в комнате мешок на пол грохнулся. Ну, я вскочил моментально. Глаза у меня к темноте привыкли уже, так что я сразу тварь эту в дверном проёме разглядел и решетить начал… Как пролез, сука, не понятно. Видать, они там что-то на что-то положили, хватило мозгов, чтоб до окна дотянуться. А мешки, что мы навалили – разве ж это преграда? Я-то надеялся, что они не допедрят, что там окно и, соответственно, не будут пытаться лезь туда. Ан нет! У гадов, видать, инстинкты ещё остались человеческие, понимают, что если не в дверь, то в окно…

Не успел Гоша договорить последние слова, как в маленькой комнате отчетливо послышалось какое-то шевеление. Гоша приложил указательный палец к губам и прошипел «тс-сс». На пороге между прихожей и комнатой медленно нарисовалась тень, за тем, едва успев выглянуть из комнаты, взревел, попавший под ультрафиолетовые лучи, и сунулся обратно, во тьму, и сам афганец. При виде вблизи жуткого создания, похожего отдалённо на человека, но вызывавшего нечеловеческий страх, у меня затряслись ноги. Бестия стояла за стенкой, рыча, словно пёс на привязи, но больше даже не пытаясь выглянуть из своего укрытия. Мы стояли как вкопанные, боясь пошевелиться и оценивая ситуацию – выскочит ли афганец в любую секунду, несмотря на свет от лампы, или же ультрафиолет – действительно тот единственный барьер, который стопроцентно сдерживает этих тварей?! Жутко! Было очень жутко. За окном, за стенами дома слышались то и дело леденящие душу и кровь порыкивания, а то и вовсе истошные вопли афганцев. Вот, судя по звукам, ещё один залез через окно в комнатушку, потом сразу ещё один и ещё. Они, залезши внутрь, по одному на секунду показывались в дверном проёме и, взвизгивая от моментально получаемого ультрафиолетового ожога, подавались вглубь комнаты. Через минут пять «коробочка была полна». В маленькой комнате собралось порядка полутора десятков афганцев, а ещё слышались и звонкие удары о металлическую дверь между комнатами, подпёртую нами арматурой. И, если совершенно безмозглые (как мы думали до недавнего времени) твари, оказавшиеся на деле весьма сообразительными, догадаются ещё и вытащить блокирующую открытие двери арматурину, то они уже будут проникать внутрь здания сразу с двух лазов… А лампа, вернее аккумулятор Хонды, явно не продержится всю ночь. Сколько он будет ещё поддерживать живительный для нас и губительный для афганцев ультрафиолетовый свет? Час, два? Может три или даже четыре, но не до пяти-шести часов утра, когда начнёт рассветать, и оставшиеся снаружи бестии разбегутся в поисках затемнённых убежищ, а тех, что внутри, мы сумеем истребить пулемётом или гранатами…

Продолжение готово!

продолжаю. Всё тот же «Ультрафиолет», глава 16

2010-05-21T16:05:22Z

остановился я на этом

- Началось! – прошептал Гоша, дёрнул меня за руку и мы плавно проскользили на тот лестничный проём между первым и вторым этажами, где лежал весь наш подготовленный к бою арсенал. Было очень страшно, невыносимо страшно. И холодно. Мы заняли свои боевые позиции, сев под окном на лестнице. Мы сидели на полу справа и слева от окна, которое было как раз на уровне наших с Гошей голов. Естественно, никакого стекла или решёток в оконном проёме не было. Достаточно было повернуть голову и чуть вытянуть шею, чтобы увидеть сквозь окно всю панораму местности: прямо и чуть правее начинался лес, левее – здоровенное припорошенное снегом поле. Те двести метров, что отделяли дом от поля и леса, хаотично зарасли кустарником и были ни ухоженной некогда территорией, ни совершенным буреломом. Вернее всего эту зону было бы назвать просекой. Я едва переводя от страха дух медленно и осторожно повернул голову и на несколько сантиметров выглянул в окно. Тьма сожрала всё вокруг; лес вдалеке виделся теперь сплошной чёрной стеной. Только поле, присыпанное снегом, жутковато поблёскивало, залитое холодным светом полной луны, поднявшейся уже довольно высоко на небосклоне. Под луной зловеще проплывали серые тучи, будто бы норовя погрузить всё на земле в непроглядной мрак, лишив её и без того блёклого, тусклого лунного света. Я сглотнул от жуткого зрелища, даже не успев ещё опустить глаза чуть ниже, посмотреть не в далёкие панорамные виды, а, хотя бы, на ту самую просеку. А может быть я нарочно не смотрел? Да, чего греха таить? Мне было, откровенно говоря, страшно опускать глаза ниже, ибо… Ещё вопль, но уже не человеческий, прокатился вдруг где-то сбоку, но уже ближе чем до этого. Похоже, предсмертным рёвом погрузила в трепет всё живое, что могло ещё находиться в радиусе километра, корова или, может, какой-нибудь лесной житель: лось или кабан. Может медведь? Не знаю почему, но в панике, в ментальной панике, я начал перебирать в голове варианты относительно того, кому бы мог принадлежать рёв. В конечном счёте я, всё же, решился опустить глаза чуть ниже линии горизонта…

Несколько секунд я тупо вглядывался в полутьму, не в силах сразу различить что-либо на просеке. Когда глаза начали понемногу привыкать к контрастирующему с кромешной тьмой внутри помещения лунному освещению, я отчётливо различил тёмные силуэты голых кустарников, чёрными пятнами покрывающие белёсый из-за снега земной покров. Гоша тоже выглянул из-за кромки оконного проёма. Так мы сидели с минуту не шевелясь и не произнося ни слова, пока Гоша вдруг не дёрнул меня за руку. От неожиданности я чуть было не вскрикнул, но, слава Богу, сдержался и круглыми от страха глазами уставился в его лицо. Он приложил указательный палец к губам, призывая тем самым не произносить не звука. Потом медленно, оторвав палец от губ, провёл рукой по воздух и указательным же пальцем ткнул куда-то вперёд и чуть вниз в оконную рамку. Я вперил взгляд на то место, куда был направлен Гошин наполовину оголённый, торчащий из обрезанной по фаланги пальцев чёрной дерматиновой солдатской перчатки, палец. Гоша указывал на место, находящееся где-то посередине между нами и лесом, то есть метрах в ста от стен нашего особняка. Куст, снег, чуть правее ещё какой-то куст. Остов какого-то старого автомобиля… Я пробежался глазами влево и вправо раза два-три пока… Пока взгляд мой не приковал к себе какой-то копошащийся у одного из кустов силуэт. Человеческий силуэт! «Афганец!» – прошипел еле слышно Гоша. Ещё несколько секунд мы смотрели за шевелящейся фигуркой, после чего мы оба отчётливо увидели, как поодаль, где кончался лес и начиналось поле, стремительно выскочила из леса такая же фигурка и побежала куда-то вдаль, через поле. За тем ещё. Потом уже ближе к нам, на просеку, выбежали ещё несколько силуэтов. «Началось! Господи, Спаси и Сохрани», -прошептал Гоша и перекрестился. Я хотел было открыть рот, что бы сказать что-то нецензурное, но понял, что язык мой намертво прилип к нёбу, а тело от ужаса отказывалось двигаться и обмякло. С каждой минутой всё больше афганцев вырисовывались перед нашим взорам и молча, бесшумно, бежали в разные стороны. Мы, оцепенев и не рискуя даже пошевелиться, заворожено глядели на просеку. Пять, семь, пятнадцать афганцев пробегали уже совсем рядом с нашей «крепостью» и скрывались за тем из поля зрения, направляясь куда-то в северном направлении. Бежали они справа налево по отношению к нам.

Особняк, в котором бледные от ужаса сидели мы, выходил парадной дверью на Ленинградскую трассу, с которой мы и подъехали к нему. Окном же, сквозь которое и наблюдали мы теперь страшную картину, на противоположную сторону: на поле и лес. Мы сидели спиной к окну. Прямо же перед нами, в пяти-семи метрах, спускалась вниз бетонная лестница, заканчивающаяся небольшой прихожей. Входная дверь, подпёртая снаружи Хондой, также была перед нами и вела с улицы как раз-таки в эту прихожую. Из-за двери проникали внутрь провода и тянулись по лестнице к нам, заканчиваясь кварцевой лампой. Лампа стояла среди прочих боеприпасов между нами с Гошей, но она сама была теперь боеприпасом номер один, ибо не пуль и не огня бояться афганцы, а ультрафиолетового света! Слева от лестницы небольшой коридорчик вёл в меньшую из двух комнат первого этажа, единственное окно которой и было завалено мешками с цементом и смотрело прямо на коридорчек. Между прихожей и этой комнатой, к нашему огромному сожалению, никакой двери не было. Так что путь от окна до нас состоял лишь из семи метров по прямой до прихожей и, после поворота направо, ещё пяти метров вверх по лестнице. Между собой обе комнаты, как я уже упоминал раньше, были изолированы тяжёлой металлической дверью, блокированной на открытие из большей комнаты длинной металлической арматурой. Но мы не могли знать наверняка, что, если вдруг афганцы сумеют каким-нибудь образом пробраться в меньшую комнату, они не догадаются арматуру эту вытащить и, таким образом, запустить внутрь тех нелюдей, что проникнут в два совершенно пустых и широких окна в большой комнате. Совсем скоро, если афганцы учуют нас своим феноменальным нюхом, натасканным на обнаружение всего живого на весьма обширной территории, нам предстоит уже не просто сидеть, притаившись, под окном лестничного проёма, а вовсю обороняться от проникающих в дом кровожадных тварей…

Стало жутко холодно. Я еле сдерживался, чтобы не стучать зубами, и изо всех сил сжимал зубы, чтобы они не клацали друг об друга. Я сидел, всматриваясь в полумрак, расстилавшийся перед нами, и думая лишь о том, остановит ли афганцев наша лампа, когда те, не дай Бог, проникнут внутрь. Гоша осторожно, чтобы ненароком не издать лишнего звука, раскладывал в рядочек перед собой полные магазины от Калашникова, чтобы потом было удобнее заменять ими пустые. Также выложил он перед собой и несколько гранат и пистолетных обойм. Но главным нашим огнестрельным оружием был пулемёт. Он столя между нами с Гошей, по его правую руку. Длинная лента патронов воодушевляющее «выплывала» из большого деревянного ящика с какой-то военной маркировкой. Глядя на эту, казалось, нескончаемую ленту «жизни», кормящую массивный пулемёт, я мысленно восхвалял конструкторов-оружейников, изобретших столь эффективное в убойном смысле орудие, лишь одно вселявшее в меня в тот момент надежду на выживание в наступающую «Варфаламеевскую ночь». Подле меня также лежал Калашников и небольшая сумка магазинов к нему.

- Менять магазины умеешь? – чуть слышно прошептал Гоша. Я вздрогнул от неожиданности. – Некогда не менял, но теоретически знаю как нужно… – ответил я.

Гоша жестом велел мне наблюдать, после чего аккуратно и плавно несколько раз показал мне порядок действия по смене обойм легендарного автомата. Потом он прошептал: «Повтори!», и я аккуратненько выполнил только что увиденную последовательность действий. У меня с первого раза получилось правильно вставить обойму в АКМ, только вот замёрзшие пальцы рук не позволяли сделать это так быстро, как хотелось бы. Гоша оттопырил большой палец руки, показывая, что я всё сделал правильно. Я бережно положил автомат рядом с собой и начал дыханием отогревать почти негнущиеся пальцы.

Прошло минут пятнадцать пока мы совершенно молча сидели, погружённые каждый в свои, безусловно, невыносимо тревожные, мысли. Изредка то я то Гоша украдкой поглядывали в окно за нашей спиной, но каждый раз видели мы в нём всю ту же картину: на сколько хватало зрения, то ближе, то дальше, чёрными силуэтами на белом снегу бежали с невероятной скоростью справа налево чудовища. На тех, что пробегали в непосредственно близости к нашему оплоту, можно было разглядеть окровавленное рваное тряпьё. Преимущественно они были одеты в дрянные тренировочные штаны и лёгкие куртки; по всей видимости, одеяние их принадлежало им ещё до того, как обрели они вторую жизнь, воскрешённые злыми гениями-учёными. Многие были босые, а на некоторых были надеты военные сапоги. И, если бы не ужасные, заставляющие от одного взгляда столбенеть от ужаса, лица афганцев, явно уже давно потерявшие что-либо человеческое, то можно было бы сравнить «афганца» нынешнего с афганцем времён 80-ых годов прошлого тысячелетия, которых часто показывали по телевизоры в репортажах про войну в Афганистане. Афганец тот, которого показывали тогда по телевизору, вспоминался худощавого телосложения плохо выбритым, а то и вовсе с густой чёрной бородой, арабским мужчиной. На голове непременно красовался тюрбан. Те же, что и на «афганцах» нынешних, непонятные китайские куртки, бесформенные трикотажные штаны. Ещё в памяти моей афганец прошлого века был непременно с автоматом и огромным ножом, засунутым в ножны на поясе. Только вот у теперешних «афганцев» не было никакого оружия. Их руки, их зубы и все их невероятно, во много раз более развитые, чем у простых людей, чувства – вот что было теперь оружием пострашнее любого ножа и автомата!

- Гоша! – шепнул я, повернувшись к тому.

- А? – отозвался он, вырванный мною из каких-то своих тяжёлых мыслей. – Чего?

- Ты сколько в Афганистане отслужил? Интересно! – мне почему-то вдруг очень захотелось расспросить Гошу – матёрого бойца, ветерана Афганистана, о той войне, репортажи о которой я изредка, мельком видел по телевизору в пятилетнем возрасте. Потом, конечно, когда мне было уже за 20, я видел репортажи о военных уже об американских военных компаниях в Афганистане, но образ головореза-афганца колоритнее всего был зафиксирован мной именно в конце 80-ых, в совсем ещё детском возрасте, когда воевал с талибами ещё Советский Союз.

- Шесть лет. – прошептал Гоша. На пару секунд в воздухе повисла тяжёлая пауза. – Шесть леть! – повторил Гоша, выдохнув. – С 1980-ого по 1986-ой…

- Страшно было? Точнее, насколько страшно? По призыву? – высыпал я сразу несколько вопросов.

- Да, по призыву. В восемнадцать лет улетел туда. Да, Тоха, было страшно, очень страшно.

- Мне сейчас очень страшно, так страшно никогда не было… – я, отчего-то, вдруг захотел поделиться с Гошей своими чувствами, потому что совершенно невыносимо было сидеть в кромешной тьме и вязкой тишине, а хотелось хоть на какую-нибудь тему пообщаться с человеком. – Я всегда войны больше всего боялся… Даже иной раз представлял – каково это, когда кругом война, смерть, насилие, взрывы, выстрелы, разрушения – так средь солнечного дня мурашки по телу пробегали и холодок, такой неприятный, пугающий… – начал я как на исповеди рассказывать Гоше свои глубинные страхи, берущие своё начало ещё из отрочества. – Меня вот как-то спросили, – продолжал я, – «Чего ты больше всего боишься в жизни?». Точнее, не одного меня, а это в интернете опрос такой коллективный был, – я посмотрел на Гошу пытаясь понять, не забыл ли он, что такое этот «интернет» и как там кто-то кого-то мог о чём-то спрашивать. Гоша внимательно меня слушал и кивнул головой, выражая свою заинтересованность и желание слушать дальше. Я продолжал, – Ну так вот. Там все по-разному отвечали. В основном все говорили, что боятся смерти. Кто-то отвечал, что потери близких, кто-то наводнений, кто-то заболеть раком или СПИДом. Были и те, кто даже боялся больше всего захвата Земли инопланетянами… Я же ответил, что боюсь больше всего войны, потому что где война, там и смерть, и потеря близких, и разрушения, похлещи, чем от наводнений, и болезни страшные, и вообще всё самое страшное, что можно только представить… Я не прав? – я вперил свой взгляд прямо Гоше в глаза и замер в ожидании того, что скажет он, что ответит. Не про Гошу сказано, но я знал, догадывался о том, что есть безумцы, любящие войну, такие, кого пьянит запах чужой смерти и крови. Безусловно, я ни на секунду не сомневался в том, что Гоша не из таких, но какой-то потаённый, сидящих где-то в далеко, в самых потаённых фибрах моей души, страх, всё же, присутствовал. Я боялся, что Гоша вдруг ответит, что всё мной сказанное – бред, что война – это работа, способ заработать на хлеб, или, что было бы ужаснее всего – это азарт; то, что приносит ему упоение. И, хоть Гоша и не был контрактником, то есть не пошёл на войну заработка ради, а служил в Афганистане по призыву, но, – думал я, – вдруг, всё же, теперь он тоже упивается вкусом войны!? – хотя и отводил я такой вероятности меньше процента.

- Ты прав абсолютно. Нет ничего, страшнее войны! – Гоша окончательно развеял все мои, было закравшиеся в голову, сомнения.

- А где страшнее? – любопытствовал я, – Там, в Афгане было или сейчас? – я замер в ожидании ответа. Откуда-то издалека вдруг донёсся пронзительный вопль, заставивший нас обоих содрогнуться и затаить дыхание. С полминуты не осмеливаясь произносить ни звука, мы напряжённо сидели молча, вслушиваясь в звуки, казалось, самого ада, творящегося на многих километрах вокруг нас. Где-то совсем близко слышен был треск веток и шорох от пробегающих стремглав мимо нашего убежища живых мертвецов. Но вопль, услышанный нами чуть ранее, оборвался также внезапно, как и пронзил вечернюю тишину.

- Одинаково! – едва уловимо прошептал Гоша.

Вдруг за окном, казалось, шагах в двадцати от стен дома, раздался ужасный, не человеческий и даже не звериный рёв, от которого сердце моё будто провалилось куда-то в бездну…

____________________________________________________________________________

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЕСТЬ!

…продолжение главы 16 «Ультрафиолет»

2010-04-23T08:15:03Z

Предыдущее…

Оказавшись внутри, я немножко «отошёл», сердце стало биться более редко, а не молотило под 120 ударов в минуту, как несколько мгновений назад. Но с каждой минутой напряжение, всё же, стремительно нарастало. Нужно было спешить. У нас не было права бездействовать даже секунду! Я наспех отрезал вилку питания у кварцевой лампы и ножиком содрал изоляцию с проводов. За тем прикрутил зачищенные концы проводов от лампы к зачищенным же проводам инвертора, торчавшим из щели возле металлической входной двери. «Спасибо тебе, Господи! – шептал я про себя, – Спасибо, что я теперь по эту сторону баррикады». Я не мог нарадоваться, что теперь я видел эту тяжеленную облупившуюся входную дверь изнутри, а не снаружи дома. Буквально пять минут назад там, на улице, я считал секунды до того момента, как окажусь внутри, и вот я здесь… «Будем бороться, будем жить!» – заключил я в полголоса, когда провода надёжно были связаны с «усами». Затаив дыхание и приготовившись к худшему, я нажал на кнопку включения кварцевой лампы. Лениво защёлкав, обе трубки, наполненные заветным газом, начали накаливаться, и через несколько секунд неяркий ультрафиолетовый свет разлился по предбаннику.

- Еее-ес! – довольно громко воскликнул я, совершенно позабыв про все меры предосторожности… Гоша, увидев, что моя конструкция работает, вытянул правую руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Убедившись, что моя импровизированная многозвенная конструкция работает, я сразу же погасил лампу, чтобы зазря не сажать аккумулятор машины.

Теперь нам предстояло максимально укрепить все возможные лазы, которые могли использовать живые мертвецы для проникновения в дом. Мы с Гошей оба безумно нервничали, готовя здание к обороне; делали всё быстро и переговаривались, естественно вполголоса, тоже очень торопливо и напряжённо. В любой момент оно, – то страшное, от одной мысли котором морозец пробегал по коже, и кровь стыла в жилах, – могло начаться…

Оконные проёмы (всего по первому этажу их было три) по первому этажу были той Ахилесовой пятой, которая и вызывала у нас наибольшие опасения. И, хотя, располагались окна довольно высоко, и в них и невозможно было залезть снаружи без посторонней помощи или же не подставив что-то наподобие табуретки, всё же афганцы, учуяв запах живых людей внутри здания, вполне вероятно могли бы исхитриться и проникнуть бы внутрь. А вот если они окажутся внутри, то нам останется только уповать лишь на ультрафиолетовую лампу и на огнестрельное оружие… Но как бы мы могли забаррикадировать оконные проёмы? Практически никак! Четыре, целых четыре открытые проёма, по сути, делали нас лёгкой добычей, найди афганцы возможность забраться в них. Но! Одно окно находилось в одной, а два других в другой комнате первого этажа. Между обеими комнатами, слава Богу, висела на косяках нетронутой металлическая дверь с замком, но ключ? Ключа, естественно, в замочной скважине не торчало. Что делать? Гоша впопыхах принялся пытаться провернуть личинку замка сперва перочинным ножом, за тем какой-то проволокой, которую он нашёл среди барахла на втором этаже, где в большом количестве валялись различные остатки от былого обилия стройматериалов: несколько мешков с цементом, стамески, рубанки, провода, банки с высохшей краской и много ещё всего разного. Надо заметить, что в этом особняке, по-видимому, незадолго до того, как из-за «Конца» света он был покинут навечно своими хозяевами, затеивался капитальный ремонт. Естественно, начинался он со второго этажа, поэтому-то там и обнаружился столь обильный запас стройматериалов. Само здание изнутри тоже было приведено в предремонтное состояние: ободраны обои, нечастая мебель обтянута полиэтиленом, под ногами – голые цементные полы. Какие-либо ценные вещи вроде бытовой техники, одежды, посуды да и, впрочем, каких бы то ни было предметов быта, по всей видимости, в большинстве своём были забраны хозяевами с собой, когда оставляли они свой уютный домик. А то, что не было увезено хозяевами, было растаскано по крупицам мородёрами. Так что здание внутри было пустынно и безлико, серо и жутковато от кромешного мрака, висящих с потолка проводов, плесени на бетонных полах и стенах и чувства полной безнадёжности, которое неволей вызывалось от всего этого…

Так вот, Гоша пару минут ковырялся с замком, но тщетно! Механизм ни в какую не поддавался и замок не проворачивался. Времени на то, чтобы ковыряться с замком дальше совершенно не было. Тогда мы просунули в металлическую дугообразную дверную рукоять длинную металлическую арматуру, также найденную среди борохла на втором этаже. Сделали мы это так, что последняя встала в распорку со стеной и не позволяла двери открыться из другой комнаты. Таким образом, мы отсекли, насколько это было возможно, ещё один потенциальный путь проникновения афганцев внутрь здания. Оставалось совершенно незащищённым одно лишь окно — как раз то, через которое я и влезал обратно в здание после того, как закончил возиться с проводами на улице. Мы с Гошей синхронно прошептали: «Мешки!», после чего, не тратя времени на уточнение деталей, стремглав побежали на второй этаж и в несколько заходов приволокли оттуда пять мешков с отсыревшем и затвердевшем от времени цементом и завалили ими кое-как оконный проём. Конечно, конструкция эта не представляла из себя надёжного оборонительного сооружения, ведь наваленные мешки достаточно было лишь с определённым усилием стряхнуть с подоконника, чтобы мрачный кирпичный особняк вновь обратил к кишащему нечистью лесу чёрный зев пустого оконного проёма, открывающего прямой путь к забаррикадировавшейся добыче. Но мы надеялись, что наваленные на подоконник мешки хоть как-то, но увеличат наши шансы остаться в живых предстоящей ночью, хотя бы немного усложнив афганцам задачу по проникновению внутрь…

И только последний мешок глухо плюхнулся на четыре остальных, где-то вдалеке, метрах в восьмистах, раздался пронзительный вопль. Человеческий! …

Вашему вниманию: Продолжение!..

Мост, на котором мы потерпели аварию.

2010-03-07T06:22:43Z

Просмотреть увеличенную карту

Товары для автотуризма

2010-03-01T14:24:27Z

Ура, ура ура!! Я открыл интернет-магазин!

http://avtoturistu.ru/shop.

Жду Вас в гости!

C днём рожденья, блог!

2010-02-24T11:33:56Z

Anton's Problematiques...

Конец главы 17, начало 18-ой «Разводные мосты»

Продожение главы «Ад»

Продолжение переименованных в «Ад» «Разводных мостов» -)

продолжение Главы 17 «Ад»

Конец главы 16 и начало 17-ой «Ад»

продолжаю. Всё тот же «Ультрафиолет», глава 16

…продолжение главы 16 «Ультрафиолет»

Мост, на котором мы потерпели аварию.

Товары для автотуризма

Ура, ура ура!! Я открыл интернет-магазин!

http://avtoturistu.ru/shop.

C днём рожденья, блог!

Ура! Сегодня исполняется ровно год моей первой записи в этом блоге, сделанной ровно год назад (24.02.2009 – 22:07)

Вот эта запись: «Если дорого, но очень хочется…«

С днём рожденья, блог)