Но в итоге все эти минусы сложились в плюс: получился на удивление играбельный продукт, как для любительской поделки, который сожрал у многих людей ни один час рабочего времени.

Сеттинг игры прост: индустриальная антиутопия, Матрица без киперпанка. Люди нужны только лишь как источник топлива, они производят говно, сырье для биореактора. Биореактор продуцирует метан, источник энергии, а стало быть и жизни. Ученые, роботы, и мутанты-нелюди заботятся о поддержании стабильного развития этого общества, они внедряют новые технологии и подавляют религиозные бунты (религия в мире Биореактора – абсолютное зло, в то время как технология – абсолютное благо). Именно к распределению задач между учеными, роботами и нелюдями и сводился игровой процесс.

Практически сразу я захотел сделать продолжение. Но внезапный успех первого Биореактора заставил меня. куда серьезнее относиться к проекту. Я воспринимал его уже как проект, а не как ни к чему не обязывающую шутку. И это лишило меня былой легкости. Я начинал новый биореактор и выбрасывал его, иногда на ранней стадии, иногда уже вполне играбельные версии. Некоторые из них (такие как флеш-биореактор с РПГ-элементами и системой артефактов) оказались утеряны физически, другие просто не заслуживают упоминания.

После длительной паузы в 2016 году я опять вернулся к Биореактору, решив переписать его на Unity. Так появились незавершенные Bioreactor 10 и Bioreactor VR (впрочем текущая версия всё еще предполагает VR реализацию и это не шутка). В качестве побочного продукта родилась написанная для джема мини-игра „Надзирать и карать“.

Именно её низкая играбельность заставила меня полностью пересмотреть концепцию. Первый биореактор основывался на ряде числовых коэффициентов: x быдла производит y говна, y говна дает на выходе z метана. Похожий подход был и у „Надзирать и карать“, игре про власть и общество. Проблема в том, что это очень скучно. Угадав коэффициенты можно рассчитать оптимальную игровую стратегию, после чего дальнейшая игра станет рутиной. Правила биореактора были сложны, запутаны, я сам их слабо понимал, это делало процесс поиска оптимального подхода более длительным. Но я не мог заставить себя повторно написать корявый и изобилующий ошибками код, дающий непредсказуемый и интересный результат. Такое происходит спонтанно.

Именно поэтому, наряду с протухшими мемами я решил выбросить из нового Биореактора его базовую механику.
Мне было нужно что-то более живое, непредсказуемое, но, в то же время, упорядоченное и основанное на математических закономерностях.

Я похоронил проект Оператора Биореактора пока решение не пришло и переключился на другую игру: тактическая РПГ вдохновленная книгой Роджера Желязны „Ночь в Одиноком Октябре“. Этот проект, кстати, еще жив, хоть и изменился до неузнаваемости. Благодаря „Ночи“ я углубился в roguelike механики и автоматическую генерацию карт. Вдохновлялся при этом, в первую очередь, игрой Curious Expedition, которая произвела на меня большое впечатление своим потенциалом к повторному прохождению. Я начал делать генератор карт для игры, но все они получались какими-то недостаточно натуральными. Сеттинг „Ночей“ – магический, основанный на мифах Лавкрафта. Тогда я решил, что и миры для неё надо создавать магическим путем, генерируя карты как столкновение первичных элементов: вода, земля, воздух и огонь должны были формировать мир противостоя друг другу и взаимодействуя друг с другом. Как это сделать?

И тут мне пришли в голову клеточные автоматы. Клеточный автомат – набор правил, которые описывают как она заполняется в зависимости от содержимого окружающих клеток Клеточные автоматы часто используют в roguelike играх, чтобы генерировать лабиринты или пещеры. Самым известным и популярным является клеточный автомат Жизнь математика Конвея. Всего два значения клетки и два простых правила дают огромнейшее количество интересных конфигураций, которые действительно описывают нечто похожее на жизнь одноклеточных существ. Они даже способны объединяться в движущиеся колонии (глайдеры), в „фабрики„ для производства глайдеров и так далее.

Для моей геологической алхимии потребовалось описать достаточно сложный автомат, в котором клетки могли принимать множество разных значений. При этом карта должна был приходить к более менее стабильному состоянию. Поигравшись с коэффициентами я сделал что-то подобное.

В процессе написания кода я подумал, что можно было бы создать клеточный автомат описывающий работу биореактора. Быдло, говно, метан, стали бы не просто числами, они обрели бы „пространственное“ измерение. Развитие системы определялось бы не только числами, но и тем, как точки располагаются на поле друг относительно друга.
Это полностью меняло механику и вдыхало в уже оставленную игру жизнь.

Так началась работа над новым прототипом.
В основе нового Биореактора поначалу был не двумерный, а скорее 2,5D клеточный автомат. Каждая клетка включала в себя несколько слоев. Клетки взаимодействовали с соседями по осям X и Y, и „сами с собой„ по оси Z. Впоследствии этот подход был пересмотрен, теперь каждая клетка включает в себя список разных элементов и всё может взаимодействовать со всем. Вместо „слоев“ используется система „меток“. К примеру, одна клетка может одновременно содержать в себе человека, говно, и метан, но не может содержать человека и робота. Есть элементы, способные „занимать“ сразу несколько слоёв.

Вместе с механикой развивался и сеттинг. Я внезапно понял, что мрачно-саркастичный мир Оператора Биореактора отлично подходит для иллюстрирования некоторых тенденций акселерационизма. В концепции стала появляться отсутствовавшая раньше глубина, я действительно увлекся к тому времени „темным“ футуризмом и постгуманизмом.

Усложнение сеттинга вело к появлению множества новых элементов игры. Вместо одного единственного матана (забытый каламбур про “не учишь матан превратишься  в метан”) – 20 различных наук и технологий. Множество разновидностей роботов и разумных машин. Мутанты, киборги и прочие металюди.
И самое главное: у игры появились начало и конец, теперь в Биореактор действительно можно будет выиграть или проиграть (некоторые концовки можно трактовать двояко), причем десятком разных способов!

Неизменными оставалось только быдло, говно и метан. И то, теперь они ведут себя иначе: люди страдают не только от недостатка, но и от избытка метана. Помимо вредительства со стороны луддитов вред наносят и техногенные катастрофы: метан может взрываться, причиняя разрушительные последствия.

Вскоре я полнял, что правила клеточного автомата (вернее совокупности клеточных автоматов) становятся настолько сложными, что я уже не могу описывать их вручную. Потребовалось создавать свой основанный на json формат для их описания и мини-редактор. Я уже создавал подобный редактор раньше, когда делал „Биореактор 10“ и “Надзирать и Карать”  но новый был на порядок лучше и нагляднее.

Впоследствии этот редактор может использоваться для создания DLC или совершенно новых игр, основанных на симуляции биологических и социальных процессов.

Сейчас с приближением октября я полностью переключился на игру Ночи Октября, которая превратилась в карточную РПГ, избавившись от многих roguelike элементов, и обзаведясь уникальной системой магии и крафтинга.
Но Биореактор не забыт, эта игра непременно будет дописана.

Если не мной, то Новым Мировым Порядком.

Operator of Bioreactor: Past you regret. Future you deserve

Банальное обещание мыть руки перед едой на общем фоне воспринимается как подвиг. Но, выражая Громадскому уважение за смелость, не будем всё-таки забывать, что на протяжении долгих лет рук они, как и все прочие,  их не мыли. Оправдывая себя стандартами объективности, СМИ помогали ультраправым создавать себе респектабельный образ или, по крайней мере, не мешали этому. Проблема – в неверно понятых стандартах нейтральности. Для того, чтобы стать соучастником обмана, журналисту не обязательно лгать, ему достаточно ретранслировать откровенную ложь как “позицию”, не пытаясь её разоблачить. Но не стоит обвинять в отбеливании правых прессу, пресса в данном случае – это лишь отражение общества.

Люди некомпетентны в политических вопросах, они легко поддаются самой примитивной пропаганде, отключают критическое мышление, когда на них вываливают стопроцентную ложь, зато любят показать широту взглядов, критично и с недоверием сомневаясь в азбучных и  давно уже подтвержденных истинах. Причины такого подхода – в отсутствии культуры низовой политической активности и в отчуждении от принятия решений на всех уровнях: от своего подъезда и района до страны в целом. Обывателю не хватает регулярного опыта участия в политике. Майданы были исключениями из этого правила (и крайне важными исключениями), но отдельные всплески активности раз в несколько лет  не отменяют общей тенденции: украинский гражданин воспринимает политику как что-то внешнее и далекое, игнорирует политику “низовую”, а за большой наблюдает как за сериалом или реалити шоу, соприкасаясь с ней разве что на выборах.  Люди по кругу голосуют за одних и тех же популистов (или за новых, с идентичной риторикой), раз за разом ведутся на одну и ту же ложь, оценивая, в первую очередь, харизму политика и красоту обещаний, не пытаясь их анализировать. И было бы странно ожидать от них какой-то большей осведомленности и критичности, когда речь заходит о политике более маргинальной, субкультурной.

Если люди не помнят что делала Тимошенко в бытность премьером, то следует ли полагать, что они станут вникать в криминально-нацистскую историю зарождения “Азова” или в мутные политические метания С14? Не факт, что они даже могут рассказать историю Правого Сектора, который возник и распался буквально у них на глазах. Люди не будут думать, они будут вестись на простые и понятные лозунги, подкрепленные простыми и понятными действиями. Избиения и погромы – как раз такие действия, куда уж проще и понятнее.

От обретения действительно массовой популярности нацистов удерживает лишь тупость и плохо контролируемый садизм. Да, мещанин любит насилие. Но только лишь дозированное и не выходящее из берегов, он не любит _избыточное_насилие_, тем более его пугают убийства. Одобрять резню и просить ещё больше крови будет только лишь громкое и активное меньшинство. Правые ошибочно принимают выкрики своих верных групис за глас народа, пытаются больше впечатлить своё отражение в зеркале, строя всё более страшные гримасы. В каком-то смысле, нацисты совершают ту же ошибку, которую Беркут и тонтон-макуты с Антимайдана совершили зимой 2014: повышая градус жестокости они настраивают против себя всё большую часть общества, даже ту, которая раньше относилась к ним нейтрально или благосклонно. В случае Майдана насилие было изначально направлено на _своих_, и вызвало массовый гнев ещё до первых смертей. А вот для того, чтобы гнев вызвало насилие против _чужих_, оно должно быть поистине чудовищным. Правые выбирают те группы, которые, как правило, не вызывают у обывателя эмпатии, и именно это позволяет им балансировать в рамках общественного консенсуса. Но уже сейчас, после первого заметного убийства, они рискуют утратить легитимность.

Когда нацисты действительно проявляют себя, причем проявляют так, что отрицать их существование не получается, у обывателя появляется выбор. Можно признать, что ошибался и обманывался и попытаться быть внимательнее впредь, а можно продолжить идти по пути глупости до конца. Повторять “в Украине нет нацистов” в ответ на констатацию их преступлений – абсолютно идиотское решение, так как нацисты есть в любой стране мира.
“- Посмотрите, вы обосрались, может стоит помыться?
– Это гнусная ложь, украинцы не какают!”

Человек, ведущий себя таким образом, вряд ли убедит окружающих в своей чистоплотности. Он скорее всего просто станет посмешищем. Именно люди, отрицающие очевидное, а вовсе не разоблачители подставляют Украину под удар русской пропаганды. Именно те, кто упорно отрицает существование нацистов – на самом деле подтверждают его в глазах любого стороннего наблюдателя. Точно также злоупотребление формулой “это всё провокация России” напоминает классический анекдот “Это мне поручик Ржевский…” Русские, конечно же, любят срать в штаны, и подают всему миру дурной и заразительный пример, но в данной конкретной ситуации им совершенно не обязательно подкладывать собственное говно вам. У вас и своего достаточно.

Россия является одним из главных спонсоров фашистских и неофашистских партий по всему миру, это факт. Спонсоров не только финансовых, но и идейных: Россия для ультраправых становится примерно тем же, чем Венесуэла докризисных времен была для леваков – демонстрацией того, что их идеология ещё на что-то годится, что она может быть применена на практике. При этом всё же следует разделять официальную поддержку правых партий, и правую субкультуру. Они тесно связаны, но это, всё же, отдельные явления. Субкультурные нацисты в гораздо большей степени автономны и хаотичны, и влияние России на них не институционализировано, скорее мы имеем дело со стихийно сложившейся культурной гегемонией.

В 21 веке границы почти не мешают коммуникации, идеологии и субкультуры (часто это практически одно и то же) давно стали интернациональными. Как это ни парадоксально, ультраправые тоже интернациональны. Они немного подкрашиваются под местный колорит, но главные ценности и главные субкультурные маркеры у них общие. Украинские и русские неонаци всегда находились в тесной связи: Сокира Перуна и Коловрат выступали на одних концертах, у правых были общие герои (нет, речь идет не о мифологизированном образе Бандеры, а о реальных, более свежих субкультурных героях, таких как Тихонов или Боровиков), правые копировали риторику и лозунги друг друга. При этом, и те, и другие в первую очередь подхватывали модные идеологические тренды с Запада, но в Украину западная мода часто заходила именно через Москву, ещё одно постколониальное наследие.

Говоря о “руке Москвы” применительно к ультраправым в Украине часто представляют такую себе некую зловредную силу, которая была вброшена в Украину извне. Это не попытка понять, отрефлексировать и преодолеть своё сходство с русскими, а попытка отрицать его, попытка не лечить болезнь, а притворяться здоровыми. Такой подход затрудняет любой серьезный разговор о реальном влиянии России и русских ультраправых идеологов на их украинских коллег, о том, что можно искренне считать себя ненавистником “русского мира”, но ретранслировать практически все его ключевые идеологемы. Именно это и делают украинские ультраправые и их более респектабельные консервативные адвокаты. Они говорят о “московском следе во львовском убийстве”, а потом сами же начинают ныть про “гендерную идеологию и инцест в Европе”, про “опасность нашествия беженцев”, про “важность сохранения славянских традиций”. Московский след – у вас в штанах.

Сами погромщики вредят международной репутации Украины не так сильно, как отсутствие готовности взять за них ответственность. Чем больше люди врут (в том числе и себе самим) про “отсутствие нацистов”, тем больше они уподобляются риторике “их там нет”, вслед за Россией берут на вооружение высказанную Холмогоровым формулу “если потребуется – будем врать всей страной”. Сделать умолчание и лицемерие национальной идеей – это значит присягнуть русскому миру, подтвердить все самые пошлые теории о братских народах и “славянском единстве”.

О поручике Ржевском и руке Москвы