Это совершенно противоестественное событие произошло следующим образом.

С утра Евтушевский, как обычно, был занят: продавал дудки, копался в огородике, заряжал и разряжал партию мышеловок, изготовленную по заказу председателя промысловой лжеартели «Личтруд» мосье Подлинника.

После обеда старый дудочник залез в соседний двор за навозом для кирпича, но был замечен. В него бросили палкой и попали. До самых сумерек Евтушевский стоял у плетня и однообразно ругал соседей.

День был вконец испорчен. Жизнь казалась отвратительной. Дудок в этот день никто не купил. Пополнить запасы топлива не удалось. Курица не неслась.

В таких грустных размышлениях застали Евтушевского мосье и мадам Подлинники. Они приходили за своими мышеловками только в безлунные вечера, потому что официально считалось, что чета Подлинников приготовляет мышеловки сама, не эксплуатируя чужой труд.

— Имейте в виду, мосье Евтушевский, — сказал председатель лжеартели, — что ваши мышеловки имеют большой дефект.

— Дефект и минус! — укоризненно подтвердила мадам Подлинник.

— Ну да! — продолжал мнимый председатель — Ваши мышеловки слишком сильно действуют. Клиенты обижаются. У Бибиных вашу мышеловку нечаянно зацепили. Она долго прыгала по комнате, выбила стекло и упала в колодец.

— Упала и утонула, — добавила председательша. Евтушевский погрустнел ещё больше.

Вдруг в углу, где толкалась курица, раздалось бормотанье и затрещали крылья.

— Ей-богу, сейчас снесётся! — закричал дудочник, вскочив.

Но слова его были заглушены таким громким стуком, как будто бы на пол упала гиря. На середину комнаты, гремя, выкатилось тёмное яйцо и, описав параболическую кривую, остановилось у ног хозяина дома.

— Что т-такое?

Евтушевский взял со стола керосиновую лампу с голубым фаянсовым резервуаром и нагнулся, чтобы осветить странный предмет. Вместе с Евтушевским наклонилась к полу и лжеартельная чета.

Жидкий свет лампы образовал на полу бледный круг, посредине которого матово блистало крупное золотое яйцо.

Оторопь взяла присутствующих. Первым очнулся мосье Подлинник.

— Это большое достижение! — сказал он деревянным голосом.

— Достижение и плюс, — добавила жена, не сводя лунатических глаз с драгоценного предмета.

Подлинник потянулся к яйцу рукой.

— Не балуй! — молвил дудочник и схватил вороватую руку.

Голос у него был очень тихий и даже робкий, но вцепился он в Подлинника мёртвой хваткой. Мадам он сразу же ударил ногой, чтоб не мешала. Курица бегала вокруг, страстно кудахтала и увеличивала суматоху.

Минуту все помолчали, а затем разговор возобновился.

— Пустите,- сказал лжепредседатель. — Я только хотел посмотреть, — может, яйцо фальшивое.

Не отпуская Подлинника, Евтушевский поставил лампу на стол и поднял яйцо с пола. Оно было тяжёлым и весило не меньше трёх фунтов.

— Яичко что надо, — завистливо сказал мосье. — Но, может быть, оно все-таки фальшивое.

— Чего ещё выдумали, — дудочник высокомерно усмехнулся, — станет вам курица нести фальшивые золотые яйца. Фантазия ваша! Слуш-шай-те… Да тут же проба есть. Ей-богу… как на обручальном кольце.

На удивительном яйце действительно было выбито клеймо пробирной палатки, указывавшее 56 пробу.

— Ну, теперь вас арестуют, — сказал Подлинник.

— И задавят налогами! — добавила мадам.

— А курицу отберут.

— И яйца отберут.

Евтушевский растерялся. Известковые тени легли на его лицо.

— Какие яйца? Ведь есть же только одно яйцо.

— Пока одно. Потом будет ещё. Я уже слышал об этом. Это же известная история о том, как курица несла золотые яйца. Евтушевский, мосье Евтушевский! Имейте в виду, мосье Евтушевский, что один дурак такую курицу уже зарезал. Был такой прецедент.

— И что там было внутри? — с любопытством спросил старый дудочник.

— Ничего не было. Что там может быть? Потроха…

Евтушевский тяжело вздохнул, повертел яйцо в руке и стал шлифовать его о брюки. Яйцо заблестело пуще прежнего. Лучи лампы отражались на его поверхности лампадным, церковным блеском. Евтушевский не проронил ни слова.

Председатель лжеартели озабоченно бегал вокруг старого дудочника. Он очень волновался, давил ногами клетки и чуть даже не наступил на притихшую курочку.

Евтушевский молчал, тупо глядя на драгоценное яйцо.

— Мосье Евтушевский! — закричал Подлинник. — Почему вы молчите? Я же вам разъяснил, что в курице никакого золота не может быть. Слышите, мосье Евтушевский?

Но владелец чудесной курицы продолжал хранить молчание.

— Он ее зарежет! — закричал Подлинник.

— Зарежет и ничего не найдет! — добавила мадам.

— Откуда же берётся золото? — раздался надтреснутый, полный низменной страсти, голос Евтушевского.

— Вот дурак! — заорал разозлённый лежпредседатель. — Оттуда и берется.

— Нет, вы скажите, откуда оттуда?

Мосье Подлинник с ужасом почувствовал, что ответить на этот вопрос не может. Минуты две он озадаченно сопел, а потом сказал:

— Хорошо. Мне вы не верите. Не надо. Но председателю общества «Геть неграмотность» вы можете поверить? Учёному человеку вы доверяете?

Евтушевский не ответил.

Супруги Подлинник ушли, оставив старого дудочника наедине со своими тяжёлыми мыслями. Всю ночь маленькое окошечко домика было освещено. Из дома неслось кудахтанье курицы, которой Евтушевский не давал спать. Он поминутно брал ее на руки и окидывал безумным взглядом.

К утру весь Колоколамск уже знал о чудесном яйце. Супруги Подлинник провели остаток вечера в визитах. Всюду под строжайшим секретом они сообщали, что курица Евтушевского снесла три фунта золота и что никакого жульничества здесь быть не может, так как на золоте есть клеймо пробирной палатки.

Общее мнение было таково, что Колоколамску предстоит блестящая будущность. Началось паломничество к домику Евтушевского. Но проникнуть в дом никому не удалось — дудочник не отвечал на стук в двери.

Наконец к дверям домика протиснулись Подлинники, ведя с собой председателя смешанного русско-украинского общества «Геть неграмотность» товарища Балюстрадникова. Это был человек очень худой и такой высокий, что в городе его называли человеком-верстой.

После долгих препирательств Евтушевский открыл дверь, и делегация, провожаемая завистливыми взорами толпы, вошла в достопримечательное отныне жилище Евтушевского.

— Гм, — заметил Балюстрадников и сразу же взялся за яйцо.

Он поднес его к глазам, почти к самому потолку, с видом человека, которому приходится по нескольку раз в день видеть свежеснесенные, ещё тёплые золотые яйца.

— Не правда ли, мосье Балюстрадников, — начал Подлинник, — это глупо, то, что хочет сделать мосье Евтушевский? Он хочет зарезать курицу, которая несёт золотые яйца.

— Хочу, — прошептал Евтушевский.

За ночь он понял все. Он уже не сомневался в том, что курица начинена золотом и нет никакого смысла тратиться на ее прокорм и ждать, когда она соблаговолит разрешиться новым яйцом.

Председатель общества «Геть неграмотность» погрузился в размышления.

— Надо резать! — вымолвил он наконец.

Евтушевский, словно бы освобождённый от заклятия, стал гоняться за курицей, которая в бегстве скользила, припадала на одну ножку, летала над столами и билась об оконное стекло.

Подлинник был в ужасе.

— Зачем резать? — кричал он, наседая на «Геть неграмотность».

«Геть» иронически улыбнулся. Он сел и покачал ногой, заложенной за ногу.

— А как же иначе? Ведь курица питается не золотом. Значит, все золото, которое она может снести, находится в ней. Значит, нужно резать.

— Но позвольте!.. — вскричал Подлинник.

— Не позволю! — ответил Балюстрадников.

— Спросите кого угодно. И все вам скажут, что нельзя резать курицу, которая несёт золотые яйца.

— Пожалуйста. Под окном весь Колоколамск. Я не возражаю против здоровой критики моих предложений. Спросите.

Председатель лжеартели ударил по оконной раме, как Рауль-де-Нанжи в четвертом действии оперы «Гугеноты», и предстал перед толпой.

— Граждане! — завопил он. — Что делать с курицей?

И среди кристальной тишины раздался бодрый голосок стоящего впереди всех старичка с седой бородой ниже колен.

— А что с ей делать, с курицей-то?

— Заре-езать! — закричали все.

— В таком случае я в долю! — воскликнул мосье Подлинник и ринулся за курицей, которая никак не давалась в руки дудочника.

В происшедшем замешательстве курица выскочила в окно и, пролетев над толпой, поскакала по Бездокладной улице. Преследователи, стукаясь головами о раму, выбросились на улицу и начали погоню.

Через минуту соотношение сил определилось так.

По пустой, нудной улице, подымая пыль, катилась курица Барышня. В десяти метрах от нее на длинных ногах поспешал человек-верста. За ним, голова в голову, мчались Евтушевский с Подлинником, а еще позади нестройной кучей с криками бежали колоколамцы. Кавалькаду замыкала мадам Подлинник со столовым ножом в руке.

На площади Барышню, вмешавшуюся в общество простых колоколамских кур, схватили, умертвили и выпотрошили.

Золота в ней не было и на грош.

Кто-то высказал предположение, что зарезали не ту курицу. И действительно, внешним своим видом Барышня ничем не отличалась от прочих колоколамских кур.

Тогда началось поголовное избиение домашней птицы. Сгоряча резали и потрошили даже гусей и уток. Особенно свирепствовал председатель общества «Геть неграмотность». В общей свалке и неразберихе он зарезал индюка, принадлежавшего председателю общества «Геть рукопожатие».

Золотого фарша нигде не нашли.

Смеющегося Евтушевского увезли на телеге в психбольницу.

Когда милиция явилась в дом Евтушевского, чтобы описать оставшееся после него имущество, с подгнившего бревенчатого потолка тяжело, как гиря, упал и покатился по полу какой-то круглый предмет, обернутый в бумажку.

В бумажке оказалось золотое яйцо, точь-в-точь как первое. Была и 56 проба. Но кроме этого на яйце были каллиграфически выгравированы слова:

«С новым годом».

На бумажке была надпись:

«Передать С. Т. Евтушевскому. Дорогой сын! Эти два яйца — все, что осталось у меня после долгой беспорочной службы в пробирной палатке. Когда-нибудь эти яички тебя порадуют. Твой папа Тигрий Евтушевский».

В голосе генерала слышалась угроза, и-Ка устало махнул рукой, потом улыбнулся:

— Вы попали в точку, Генерал. Я намеревался еще подождать. Но вы меня раззадорили. Я сделал Его, — Профессор перешел на шепот, — и, клянусь Солнцем, пора показать Его миру!

Он жестом пригласил Генерала в пещеру. Ка провел гостя в самую глубину, туда, где сквозь узкое отверстие в стене пробивался тонкий луч света. Там на ровном и гладком уступе лежало Оно.

По форме Оно напоминало миндальный орех, имело множество мелких граней и блестело.

— Но ведь это… — Генерал растерялся. — Это камень.

В голубых глазах Профессора, спрятанных под густыми косматыми бровями, мелькнули лукавые искорки:

— Да, — подтвердил он. — Камень. Но не такой, как все. Мы не станем попирать его ногами. Лучше возьмем его в руку.
— В руку?
— Именно, Генерал. В этом камне сосредоточена великая сила, о которой до сих пор и не смело мечтать человечество, мощь, равная мощи миллиона людей. Смотрите…

Он положил руку на камень; сжал пальцы и крепко обхватил его, затем поднял. Рука плотно обнимала камень, широкая часть лежала на ладони, а острый конец торчал наружу и смотрел то вверх, то вниз, то на Генерала — в зависимости от движений руки Профессора. Профессор сделал резкий выпад, и конец камня прочертил в воздухе траекторию. Профессор рубанул сверху вниз, на пути острия оказалась хрупкая порода уступа и — о чудо! — камень вошел в нее, врезался, сделал трещину. Профессор ударил еще и еще раз — образовалась выемка, потом глубокая воронка, он дробил, крошил породу, превращал ее, а порошок.

Генерал следил широко раскрытыми глазами, затаив дыхание.

— Невероятно, — проговорил он, сглатывая слюну.
— Это что, — торжествовал Профессор, — сущие пустяки! Хотя пальцами вы ничего подобного все равно бы не сделали. Теперь смотрите! — Ученый взял большой кокосовый орех, лежавший в углу, шершавый, крепкий — не подступишься! — и протянул его Генералу:
— Ну же, сожмите обеими руками, раздавите его.
— Перестаньте, Ка, — голос Генерала дрогнул. — Вы прекрасно знаете, что это невозможно, никто из нас не способен сделать этого… Только динозавр — ударом лапы, и только динозавр лакомится мякотью и пьет сок…
— Хорошо, а теперь, — Профессор пришел в возбуждение, — а теперь смотрите!

Он взял орех, положил на уступ в только что выбитую выемку, и схватил камень, но по-другому, за острый конец, так, что широкая часть оказалась снаружи. Потом быстро ударил по ореху — казалось, без большого усилия — и разбил его вдребезги. Кокосовое молоко растеклось по уступу, а в углублении остались куски скорлупы с белой сочной мякотью, свежей и аппетитной. Генерал схватил кусок и с жадностью впился в него зубами. Он смотрел на камень, на-Ка, на остатки кокосового ореха. Он был ошеломлен.

— Клянусь Солнцем, Ка! Это замечательная вещь. Сила человека возросла в сотни раз, теперь ему не страшен никакой динозавр. Он стал хозяином скалы и деревьев. У него появилась еще одна рука, да что я говорю… сотня рук! Где вы нашли Его.

Ка самодовольно усмехнулся:

— Я не нашел Его. Я Его сделал.
— Сделали? Что вы хотите этим сказать?
— Это значит, что раньше Его не существовало.
— Вы сошли с ума, Ка, — генерал задрожал. — Должно быть, Оно упало с неба; наверное, Его принес гонец Солнца, один из духов воздуха… Как можно сделать то, чего раньше не существовало?!
— Можно! — твердо сказал-Ка. — Можно взять камень и бить по нему другим камнем, пока не придашь нужную форму, такую, чтобы рука могла обхватить его. И тогда с помощью этого камня рука сможет сделать множество других камней, больших по размеру и еще более острых. И это сделал я, Генерал.

Крупные капли пота выступили на лбу Генерала.

— Надо показать Его всем, Ка, всей Орде, наши мужчины станут неуязвимыми. Понимаете? Теперь мы можем выйти на медведя: у него когти, а у нас Оно, мы сумеем растерзать зверя раньше, чем он нас, мы сможем оглушить его, убить. Убить змею, расколоть панцирь черепахи, можем убить… Великое Солнце!.. убить… человека!.. — Генерал остановился, пораженный новой мыслью, потом продолжал, и взгляд его стал жестким:
— Теперь, Ка, мы сможем напасть на Орду Коамма, они выше и сильнее нас, но теперь окажутся в нашей власти, и мы уничтожим их всех до единого. Ка! Ка! — он схватил Профессора за плечо и потряс. — Это победа!

Ка смотрел настороженно, он колебался:

— Именно поэтому я не хотел показывать вам мое изобретение. Я понимаю, что сделал ужасное открытие, которое изменит мир. Я осознаю свою ответственность: я открыл источник страшной разрушительной силы. Ничего подобного на Земле еще не знали, поэтому я и не хочу, чтобы другие познакомились с ним. В противном случае война станет самоубийством. Ведь и Орда Коамма тоже скоро научится делать подобные камни, тогда в следующей войне не будет ни победителей, ни побежденных. Этот предмет был задуман как орудие мирного труда, прогресса, но теперь я вижу, что Оно несет с собой смерть. Я Его уничтожу.

Генерал был вне себя:

— Опомнитесь, Ка! Вы не имеете права. Это все глупая щепетильность ученого. Пять лет вы провели взаперти и ничего не знаете о мире. Мы идем к цивилизации, и если Орда Коамма победит, не останется ни мира, ни свободы, ни радости для людей. Наш священный долг овладеть вашим изобретением. Это вовсе не значит, что мы воспользуемся им тотчас же. Важно, чтобы они знали, что Оно у нас есть. Мы продемонстрируем Его на глазах у противника. Потом мы ограничим Его использование, но с того момента, как Оно будет у нас, никто не посмеет на нас напасть. А пока мы можем копать Им могилы, строить новые пещеры, равнять почву. Достаточно иметь Его, вовсе не обязательно пускать Его в ход. Это оружие страшной силы, оно остановит коаммовцев на много лет.
— Нет-нет-нет, — твердил безутешный-Ка, — как только мы овладеем Им, нас уже ничто не остановит. Его надо уничтожить.
— Да вы просто идиот, хоть и приносите пользу! — Генерал побледнел от гнева. — Вы играете на руку нашим врагам, в душе вы прокоаммовец, как и все подобные вам интеллектуалы, как тот аэд, который толковал вчера вечером о союзе всех людей. Вы не веруете в Солнце!

Ка вздрогнул. Он склонил голову, глаза под пушистыми бровями стали совсем маленькими и грустными.

— Я знал, что мы придем к этому. Я не прокоаммовец, и вам это отлично известно. Но согласно пятому правилу из солнечного свода законов, я отказываюсь на вопрос, который мог бы вызвать против меня гнев духов. Думайте, что хотите. Но Оно не выйдет за порог этой пещеры.
— А я говорю — выйдет, и сейчас же, во славу Орды, цивилизации, ради блага народа, ради Мира! — закричал Генерал. Он схватил камень правой рукой, как это только что делал сам-Ка, и с силой, с гневом, с ненавистью обрушил его на голову Профессора. Ка рухнул на пол, орошая кровью все вокруг.

Генерал в ужасе смотрел на оружие, которое сжимал в руке. Потом торжествующе улыбнулся, и в улыбке его была жестокость, была беспощадность.

— Первый… — прошептал он.

Я с ребятами нашей улицы часто любовался их игрой. Мне было лет десять. В ленинградской команде выделялся один баскетболист неимоверного роста. Другие баскетболисты рядом с ним казались малорослыми. Такого гиганта я никогда не видел. В сущности мы приходили любоваться им. В его удлинённом лице было что-то лошадиное: чёрная чёлка, огромные косящие глаза, большие пухлые губы.

Если он с мячом оказывался у баскетбольной корзины противника, то, только вытянувшись, даже не подпрыгнув, забрасывал мяч в корзину, вернее сказать, закладывал. Но он даже издалека точнее всех попадал в баскетбольную корзину. Казалось, своим гигантским ростом он укорачивал расстояние до нее. Когда он забрасывал мяч издалека, лицо его принимало звероватое выражение. Звали его дядя Юра.

Может быть, мне это кажется, но из всех наших ребят, собиравшихся там, он теплее всего относился ко мне. То ли дело в том, что я восторженнее других любовался им, то ли в том, что во время перерыва я им всем часто читал вслух гангстерские рассказы из журнала «Вокруг света». Так я начинал свою просветительскую деятельность. Рассказы принадлежали американским авторам, тем убедительней они казались. Мне представлялось, что Америка — страна, где много машин, много негров и много гангстеров. Сейчас я думаю, что эти рассказы печатались в таком изобилии из пропагандистских соображений. Вот, мол, какая жизнь в Америке. Но тогда это мне в голову не приходило.

Одним словом, я был в восторге от этого гиганта. Но я мучительно замечал и другое. Иногда я его видел в городе, и довольно часто за ним увязывались пацаны, поражённые его ростом, и выкрикивали что-то насмешливое. Обычно он сдерживался, но временами это ему надоедало. Он оборачивался на них с выражением затравленности на лице и так яростно отмахивался от них рукой, что пацаны рассыпались и умолкали.

Он часто брал меня с собой на море, и я по дороге наблюдал подобные сцены. Но порой даже взрослые, увидев его, останавливались и глазели на него. Я знал, что это ему неприятно, но ничего не мог сделать.

Однажды один взрослый мужчина, остановившись, долго смотрел на него, а потом, когда мы прошли, громко сказал.

— Сколько хлеба съедает один такой человек в день!

Мне показалось, что ничего пошлее я никогда в жизни не слышал, хотя, может быть, этого слова тогда и не знал. Взглянув на дядю Юру, я не понял по выражению его лица, слышал он эти слова или нет. Со вздохом облегчения я решил, что он их не расслышал.

Только однажды он явно не рассердился. Наш мороженщик, весёлый балагур Сулико, неожиданно выскочил из-за угла и, внезапно увидев дядю Юру, остановил свой гремящий на колесах голубой ящик с мороженым.

— Эй, великан, — крикнул он, — ты с какой планеты?

— Тебе там не бывать, — ответил дядя Юра.

Мы шли на море.

— Что ты о нас расскажешь, когда вернёшься к своим? — не унимался Сулико.

— Я скажу, что у Сулико самое плохое мороженое в мире, — ответил дядя Юра.

— Но у нас с сахаром трудности, — не растерялся Сулико, — тогда и это скажи!

Дядя Юра не ответил. Сулико загремел дальше. Возможно, они уже встречались, и дядя Юра покупал у него мороженое.

Иногда я его встречал в городе с ребятами из его команды. Обычно они были с девушками, но я ревниво замечал, что одной девушки, а именно его девушки не хватало среди них. Я горестно догадывался, что девушек отпугивает его неимоверный рост.

Когда баскетболисты отдыхали, лёжа на траве, он иногда перекидывался с ними шутками, но почти никогда не принимал участия в общем разговоре. Он лежал или сидел, грустно покусывая травинку. Однажды, когда они так отдыхали, на баскетбольной площадке появился известный в городе бандит.

— Вор в законе, вор в законе, — уважительно зашептали наши баскетболисты, давая знать ленинградцам, что к ним пожаловал знатный гость.

Это был человек среднего роста, очень плотный, из-под рубахи у него виднелась матросская тельняшка.

Все вскочили, кроме дяди Юры, который продолжал сидеть, обхватив колени руками. Сердце у меня сжалось от предчувствия беды.

— Здорово, ребята! — сказал бандит, подойдя к баскетболистам. Он со всеми щедро поздоровался за руку, давая знать, что он, несмотря на свое высокое положение, не зазнался.

Здороваясь со всеми, он кинул на сидящего дядю Юру несколько суровых взглядов. Он как бы ждал, что дядя Юра догадается встать, но дядя Юра не вставал.

Тогда он подошел к нему и спросил:

— Так и будем сидеть?

— Так и будем, — спокойно ответил дядя Юра.

— Не уважаешь?

— Я не могу уважать человека, которого первый раз вижу. Лицо бандита мгновенно преобразилось выражением дикого бешенства.

— Сейчас зауважаешь, сука! — прошипел он и, внезапно побледнев, вырвал из внутреннего кармана пиджака финский нож. Все замерли в ужасе. Позже я понял, что в дар уголовника входит это умение быстро завести себя до состояния всесокрушающего бешенства.

— Вставай, сука! — крикнул он и взмахнул ножом.

И тут случилось совершенно неожиданное.

Дядя Юра, продолжая сидеть, внезапно выбросил правую ногу вперёд, подсёк ею ногу бандита, и тот рухнул, выронив нож. Дядя Юра, продолжая сидеть, потянулся за ножом, поднял его и осторожно, чтобы не разрезать пальцы, двумя руками сломал его, легко, как карандаш. Отбросил обломки.

Бандит вскочил. Лицо его было искажено чудовищной злобой. Дядя Юра спокойно продолжал сидеть. И кажется, именно этим спокойствием он сломил его.

— Ты у меня долго не проживешь! — крикнул бандит и стал быстро удаляться.

— А я никому не обещал долго жить, — вслед ему сказал дядя Юра. Сколько раз позже я вспоминал эти его слова, сколько раз! Но тогда мне было не до них, я ликовал всей душой! Вот это человек!

Тут загалдели все разом, особенно местные баскетболисты, всячески укоряя дядю Юру за то, что он вовремя не встал и теперь жизнь его в опасности.

— Против огнестрельного оружия я ничего не могу сделать, — сказал дядя Юра, — а нож в следующий раз отниму и воткну ему в задницу.

Тут один из мальчиков с нашей улицы вскочил и цапнул обломки ножа с криком: «Чур, мои!»

Прошло несколько дней. Бандит не показывался и ничего не предпринимал. Мы успокоились.

Я продолжал ходить с дядей Юрой на море. Как легко, как радостно было вышагивать рядом с ним. Хулиганы, злые бродячие собаки — все, все казалось мелочью, ерундой рядом с ним!

Дядя Юра больше всего любил море. Может быть, огромность моря делала естественной его собственную огромность. Он подолгу сидел на диком пляже, а иногда далеко, далеко заплывал. Он прекрасно плавал всеми стилями. Когда он плыл кролем на спине, лицо его приобретало выражение блаженства. И в этом было что-то трогательное и смешное. Лицо его было такое, как будто он сам не имеет никакого отношения к работе собственных рук и ног.

Однажды, когда мы с ним сидели у воды, какая-то девушка пришла купаться. Она разделась в десяти шагах от нас и осталась в голубом купальнике. Наверное, она чем-то понравилась дяде-Юре, потому что он несколько раз бросал на нее любопытные взгляды. Девушка вынула из сумочки какие-то бумажки и стала перелистывать их, видимо, стараясь найти нужную. Вдруг налетевший ветер сдунул с ее руки одну бумажку, и она, делая в воздухе дикие зигзаги, полетела в нашу сторону и рядом с нами внезапно повернула к морю. Дядя Юра неожиданно выбросил свою длинную руку вперёд и поймал бумажку. Девушка все это время следила за летящей бумажкой, и, когда дядя Юра ее схватил, лицо девушки вдруг вспыхнуло, и тут я понял, что она в самом деле красивая. Она подбежала к дяде-Юре, и он передал ей эту бумажку. Оказалось, что это билет на Москву.

— Спасибо, спасибо, — сказала девушка задыхающимся голосом, и лицо ее сияло благодарным светом, и навстречу ей светилось лицо дяди Юры. Никогда лицо дяди Юры так не светилось! Я понял, что они понравились друг другу. Девушка не спускала с него глаз, она глядела на него с благодарной нежностью. Даже меня обдала волна их счастья.

— Будем знакомы, — сказала она и протянула руку. Все ещё сидя, дядя Юра взял ее руку и начал подниматься. Он медленно поднимался, как бы давая ей привыкать к своему росту. Через секунду громадный дядя Юра стоял рядом с тоненькой девушкой, продолжая держать ее руку в своей руке. И вдруг я увидел, что сияющее лицо девушки стало тускнеть и тускнеть. Казалось, она смущённо прячет свой испуг. Лицо дяди Юры помертвело, и он отпустил руку девушки. Она повернулась и пошла к своей одежде.

«Он хороший, хороший, дура!» — хотелось крикнуть ей вслед. Дядя Юра молча вошел в воду. Он поплыл яростным кролем. Вода бурлила за ним, как за моторной лодкой. На этот раз он особенно далеко заплыл. Когда он вернулся, девушки уже не было на берегу. Сейчас я думаю, что тогда я увидел самый ослепительный и самый короткий любовный роман в жизни. Он длился около одной минуты и кончился крахом.

Мы с ним продолжали ходить на море. Иногда на обратном пути мы в одном и том же киоске пили газированную воду. Продавец с большим любопытством присматривался к дяде-Юре и однажды не выдержал:

— Извини, друг, но я интерес имею — ты пошел в отца или в мать?

— В тетку, — довольно спокойно ответил дядя Юра и поставил опустевший стакан на стойку. Мы пошли.

— Как в тетку? — раздался за нами недоуменный голос продавца. Дядя Юра промолчал, а я почувствовал ужасную неловкость, отчасти и за глупость земляка.

С баскетбольной площадкой граничил сад какого-то частника. Сад был огорожен колючей проволокой. По ту сторону проволоки росла мушмула. Одна ее ветка, усеянная желтыми, уже усыхающими плодами, тянулась в сторону школьного двора. Но ветка росла слишком высоко, дотянуться до нее мог только дядя Юра. Я его однажды попросил об этом. Даже он с трудом дотянулся до ветки и так ее согнул, что звездочки мушмулы запрыгали возле моих глаз. Я так любил тогда мушмулу! Я стал поспешно срывать и отправлять в рот ее плоды. Дядя Юра тоже осторожно отправил в рот мушмулу.

Видно, он ее никогда не пробовал. Может, с непривычки она ему не понравилась.

— Затейливый вкус, — сказал он и сплюнул косточку. Теперь он продолжал держать ветку только для меня.

— Дядя Юра, вы любите баскет? — почему-то спросил я у него. Вероятно, это было выражением тайной благодарности за то, что он с некоторым напряжением продолжал держать ветку только для меня.

— Ненавижу, — вдруг сказал он. Я замер от удивления.

— Так зачем же вы играете?

— Ты этого не поймешь, — ответил он задумчиво. — Баскетбол — единственное место, где я чувствую себя человеком.

Мне стало грустно, а обглоданная ветка радостно взлетела вверх. На следующий год ленинградские баскетболисты снова приехали и тренировались на той же площадке. Но дяди Юры с ними не было.

— А где же дядя Юра? — спросил я у одного из них.

— Юра умер, — вздохнул он, — говорят, какая-то болезнь. Но, по-моему, от тоски.

Что-то обрушилось внутри меня, и в ту же секунду я почему-то подумал, что другие этого не должны заметить, это стыдно.

Через несколько минут я тихо встал и ушел домой.

С тех пор никогда в жизни я не интересовался баскетболом.

Как-то случилось, что одна из сестёр сказала:

— Милые парки, давайте, так, ради шутки, поменяемся местами. Ну хоть на одну жизнь.

Сёстры согласились. Атропос пересела на место Клото, Клото, тронув локтем Лахезис, смеющуюся шутке, заставила её чуть подвинуться на опустевшее место Атропос.

И сёстры принялись за работу. Атропос отрезала коротким защелком своих ножниц новую жизнь от всех ей предшествующих. Клото, не умевшая тянуть нить, но искусная сучильщица, сделала так, что жизнь у неё получилась короткой, но свитой из множества нитей. А Лахезис, знавшая лишь как протягивать нить, когда дело дошло до смерти, всё тянула и тянула свою руку в вечность.

Затем сёстры, смеясь, снова расселись по привычным местам и продолжали свою работу парок.

Но есть предание, что в этот день в мир пришёл гений.

Жили-были в Астурийском королевстве три самых голодных и самых оборванных брата-дворянина, родом из Медраньос: Рун, Гуаннес и Ростабаль.

Во дворце Медраньос, где прилетавший с горы ветер срывал черепицу с крыш и бил стекла, проводили они вечера этой зимой, дрожа от холода в камлотовой одежонке и постукивая рваными подошвами по каменным плитам кухни, возле большого чёрного камина, в котором уже давно не потрескивали дрова и не варилась еда в железном котле. Когда темнело, братья съедали корку чёрного хлеба, натёртого чесноком, и без огня шли спать в конюшню по снегу через двор, надеясь согреться теплом трёх покрытых язвами кобыл. Такие же голодные, как и хозяева, кобылы грызли края кормушки. Нищета сделала братьев злее злых волков.

И вот весной, тихим воскресным утром, когда братья из Медраньос шли по лесу Рокеланес, выслеживая дичь и собирая росшие под дубами грибы, а их лошади пощипывали свежую апрельскую траву, нашли они в расселине скалы среди зарослей колючего кустарника старый железный сундук. В его трёх замках торчали три ключа, как если бы он был спрятан в неприступной башне. По крышке сундука арабской вязью шла какая-то надпись, плохо различимая из-за покрывавшей ее ржавчины. А внутри сундук был полным-полнехонек золотыми добранами.

От восторга и сильного волнения мертвенная бледность покрыла лица трёх братьев. Потом они принялись хохотать, радостно запуская руки в золото, и хохотали так громко, что задрожали нежные листья на росших вокруг вязах… Вдруг они снова побледнели и, пристально посмотрев друг на друга горящими от жадности и нескрываемого недоверия глазами, схватились за висящие у пояса большие ножи. Тогда самый сообразительный из них, Руи, рыжий и тучный, вскинул вверх руки, как третейский судья, и сказал, что посланный им богом или дьяволом клад принадлежит всем троим и должен быть взвешен на весах и поделен между ними поровну. Но как они донесут в Медраньос, на самую вершину горы, этот полный золота сундук? Выходить из леса с таким богатством раньше, чем наступит полная темнота, не следовало. Так считал Руи. Поэтому он решил, что братец Гуаннес, как самый лёгкий на подъем, должен, взяв немного золота, рысцой ехать в ближайшую деревню, чтобы купить там три кожаные перемётные сумы, три меры ячменя, три куска мяса и три бутыли вина. Вино и мясо для них самих, ибо они со вчерашнего дня ничего не ели, а ячмень для кобыл. Хорошенько подкрепившись, они наполнят золотом перемётные сумы и под прикрытием тёмной ночи поднимутся с лошадьми в Медраньос.

— Прекрасно придумано, — вскричал высокий, как сосна, Ростабаль с длинной гривой волос и бородой, которая, начиная расти у налитых кровью глаз, касалась пряжки на поясе.

Но Гуаннес, хмурясь и недоверчиво поглядывая, теребил почерневшую кожу на своей журавлиной шее и не трогался с места. Потом он твердо сказал:

— Братцы! У сундука три ключа… Я хочу запереть ту часть, что принадлежит мне, и взять свой ключ!

— Я тоже, тысяча чертей, хочу взять свой ключ, — прорычал в ответ Ростабаль.

Руи улыбнулся. Что ж, это справедливо. Каждому хозяину досталось по ключу, и они спрятали их в карманы. Но прежде чем спрятать, все трое, присев на корточки перед сундуком, крепко-накрепко заперли каждый свою долю. Тотчас же повеселевший Гуаннес сел верхом на кобылу и поехал в сторону Ретортильо по тропинке меж вязов, напевая их ветвям свою бесконечно жалобную песню:

Оле! Оле!
Вот крест выносят из церкви,
Обернут он крепом черным…

II

На поляне, напротив зарослей колючего кустарника, которые скрывали клад и которые трое братьев проредили своими ножами, из скал пробивалась тонкая струйка воды и, прежде чем исчезнуть в высоких травах, падала на широкую выдолбленную каменную плиту, образуя чистый и прозрачный водоём. Рядом в тени бука стоял старый, покосившийся и поросший мхом гранитный столб. Здесь-то и присели Руи и Ростабаль, сжав коленями свои грозные палаши. Обе кобылы пощипывали сочную траву, обрызганную красными цветами мака и златоцвета. В ветвях прохаживался и пел дрозд. Благоухающие фиалки источали приторный, дурманящий аромат. Ростабаль, глядя на солнце, сладко зевал.

Сняв широкополую шляпу и поглаживая на ней фиолетовые перья, Руи вкрадчиво и осторожно, взвешивая каждое слово, как было ему свойственно, повёл разговор о том, что сегодня утром Гуаннес вовсе не хотел идти с ними в лес Рокеланес. И было бы хорошо! Ведь если бы Гуаннес остался дома, они бы вдвоём с Ростабалем нашли сундук и вдвоем с Ростабалем разделили бы золото! Какая досада! Тем более что свою часть Гуаннес очень скоро промотает в тавернах, играя в кости со всякими бездельниками.

— Ах, Ростабаль, Ростабаль! Если бы Гуаннес нашёл этот клад один, он бы с нами не поделился. Нет, Ростабаль!

Ростабаль громко засопел и, яростно дёрнув себя за черную бороду, воскликнул:

— Нет, тысяча чертей, не поделился! Гуаннес жадный… Когда в прошлом году, если ты помнишь, он выиграл сто дукатов у оружейного мастера из Фресно, он даже трёх дукатов взаймы не хотел мне дать на покупку нового камзола.

— Вот видишь! — радостно подхватил Руи. Оба вскочили с гранитной плиты, словно поднятые одной и той же блестящей мыслью. И высокая трава заскрипела под их твердыми шагами. — Зачем ему золото? — продолжал Руи. — Ты слышишь, как он кашляет ночью? Ведь вокруг соломы, на которой он спит, весь пол в крови от его плевков! Он не дотянет до следующей зимы, Ростабаль! Но успеет промотать дукаты, которые по праву должны принадлежать нам. Мы отремонтируем дом, ты сможешь купить себе породистых лошадей, оружие и приодеться. Кому, как не тебе — старшему брату, должна принадлежать большая часть богатства!

— Тогда он должен умереть, и сегодня же! — прорычал Ростабаль.

— Ты этого хочешь?

Руи схватил за руку брата и указал на тропинку меж вязов, по которой, напевая грустную песню, ехал Гуаннес.

— Чуть-чуть дальше, в конце тропинки, в кустах, мы можем спрятаться. Но убить его должен ты, Ростабаль, как самый сильный и самый ловкий, нанеся ему удар в спину. Ты только приведешь в исполнение приговор, вынесенный ему богом. Вспомни, сколько раз Гуаннес обзывал тебя свиньёй и тупицей только потому, что ты не знаешь грамоте и не умеешь считать.

— Подлец!

— Ну, иди!

И они пошли. В зарослях колючего кустарника, возле узкой и каменистой, как русло высохшего ручья, тропинки, они сели в засаду. Спрятавшись в канаве, Ростабаль обнажил меч. Лёгкий ветерок шевелил листья тополей, растущих на склоне; еле слышный колокольный звон из Ретортильо донёсся до их слуха. Руи, поглаживая бороду, определял время по солнцу, которое уже опускалось за горы. Громко каркая, пролетела над ними стая воронов. И голодный Ростабаль, который следил за ее полетом, снова, позёвывая, принялся мечтать о мясе и вине, которые должен был привезти Гуаннес.

Наконец! Тревога! На тропинке послышалась печальная песня, которой внимали ветви деревьев:

Оле! Оле!
Вот крест выносят из церкви,
Обернут он крепом чёрным.

Руи прошептал:

— В бок! Как только он приблизится!

Копыта лошади цокали по гравию; над кустами красным огнём вспыхнуло перо на шляпе.

Ростабаль раздвинул листья куманики и высунул руку с длинным мечом в образовавшееся отверстие; по самую рукоять меч мягко вошёл в бок Гуаннеса, когда тот, услышав шум, резко обернулся. С глухим стоном Гуаннес повалился на камни. Руи схватил лошадь под уздцы. Гуаннес корчился в предсмертных судорогах, Ростабаль лёг на него и всадил кинжал сперва в грудь, потом в горло несчастного.

— Ключ! — крикнул Руи.

Сорвав с шеи убитого ключ, оба бросились бежать: Ростабаль — впереди, с обнаженным мечом в руках, втянув голову в плечи и дрожа от запаха крови, которая струёй хлынула изо рта Гуаннеса; Руи — сзади, изо всех сил натягивая удила кобылы убитого, которая упиралась в каменистую дорогу и скалила жёлтые крупные зубы, не желая покидать всеми брошенного и растянувшегося во весь рост на дороге хозяина.

Руи несколько раз ударил ее по изъязвленному крупу и поскакал, подняв меч, словно преследовал мавра, который показался на поляне, где солнце ещё золотило листву. Ростабаль бросил в траву шляпу и меч и, засучив рукава и опершись о края выдолбленной каменной плиты, стал шумно мыть лицо и бороду в водоеме.

Теперь лошадь снова спокойно пощипывала траву, нагруженная перемётными сумами, которые Гуаннес купил в Ретортильо. Из одной, самой полной, торчали горлышки двух бутылей с вином. Тогда Руи осторожно вытащил из-за пояса свой длинный нож, бесшумно скользнул по густой траве к отдыхавшему у водоема Ростабалю, с бороды которого капала вода, и спокойно, как будто втыкая жердь в огороде, воткнул все лезвие ножа в широкую, сильную спину брата прямо против сердца.

Ростабаль, даже не застонав, упал лицом в водоем, его волосы закачались на воде. На бедре Ростабаля висела старая кожаная сумка. Чтобы вытащить из нее третий ключ, Руи приподнял тело, и горячая дымящаяся кровь струёй хлынула в водоем.

III

Теперь все три ключа принадлежали ему, ему одному!.. И Руи, потянувшись, вздохнул с облегчением. Как только спустится ночь, он с золотом в переметных сумах поведёт трёх лошадей через горы, поднимется в Медраньос и спрячет в подвале своё сокровище. А когда эти безымянные кости здесь, у водоема, и там, у кустарника, покроет декабрьский снег, он, став богатым сеньором Медраньос, в новой фамильной часовне закажет богатую заупокойную мессу по погибшим братьям… Погибшим? Как? Но разве могли иначе, как не в бою с неверными, погибнуть братья из Медраньос?!

Он открыл тремя ключами сундук, взял горсть добранов и бросил их о камни — добраны зазвенели. Какое золото, какой высокой пробы! И это его золото! Потом он решил проверить вместительность каждой сумы, но, найдя две бутыли вина и жирного жареного каплуна, почувствовал страшный голод. Со вчерашнего вечера у него во рту, кроме куска сушёной рыбы, ничего не было. И как давно он не ел каплуна!

С удовольствием расположился он на траве. Раскинув ноги, положил между ними белое мясо птицы, поставил бутыль янтарного вина и принялся за еду. Да! Гуаннес был неплохой мажордом — не забыл купить маслин. Но почему он привез на троих две бутыли вина? Руи оторвал крыло каплуна и стал откусывать от него большие куски. Спускался задумчивый, ласковый вечер, по небу поплыли розовые тучки. Там, на тропинке, громко каркала стая воронов. Сытые лошади, опустив морды, дремали. А ручеек журчал, омывая тело мёртвого.

Руи поднял к свету бутыль с вином. Вино такого цвета и такой крепости не могло стоить меньше трёх мараведи. Запрокинув голову, он стал пить его медленными глотками, так что кадык заиграл на его волосатой шее. О! Благословенное вино, как быстро согревает оно кровь! Он отбросил пустую бутыль и открыл вторую. Но Руи был человек предусмотрительный, и больше пить он не стал, ведь ему предстояла тяжёлая работа — подъём в гору с золотом. Ему необходимо быть твёрдым и ловким. Положив голову на руку, Руи отдыхал, мечтая о том, как он покроет крышу в замке Медраньос новой черепицей, как долгими зимними вечерами будет смотреть на пляшущее в камине высокое пламя, и о женщине, которая всегда будет на его ложе, покрытом парчой.

Вдруг какое-то странное, мучительное беспокойство заставило его поскорей привязать к седлу перемётные сумы. Меж стволов быстро густела темнота. Он притянул за поводок одну из лошадей к сундуку, открыл крышку и взял пригоршню золотых монет… Но, покачнувшись, выпустил добраны, и они зазвенели на камнях. С тревогой прижал он руки к груди. Что такое, дон Руи? Тысяча чертей! Огонь, живой огонь разгорался в груди, поднимался к горлу. Он разорвал камзол, сделал несколько неверных шагов и, согнувшись, стал слизывать языком огромные капли пота, от которого он холодел, как от снега. О, мадонна! Огонь в груди жжёт все сильнее и сильнее, распространяется по всему телу, терзает! Он закричал:

— На помощь! Кто-нибудь! Гуаннес! Ростабаль!

Его скрюченные руки в отчаянии били воздух. А пламя внутри не унималось. Он чувствовал, как трещат, подобно балкам горящего дома, его кости.

Шатаясь, он дошел до источника, чтобы погасить это пламя. Споткнулся о тело Ростабаля и, опершись на него коленом и царапая ногтями камень, со стоном приник к воде, которая обрызгала ему глаза и волосы. Но и вода обожгла его, подобно расплавленному металлу. Он попятился, стал рвать траву и кусать её, чтобы получить хоть каплю влаги. И все-таки Руи сумел подняться. Густая пена текла по его бороде, глаза вылезали из орбит, и, почувствовав наконец весь ужас предательства, он простонал:

— Яд!

Да, предусмотрительный дон Руи, это был яд! Ведь Гуаннес, как только прибыл в Ретортильо, свернул, напевая, в узкую улочку за старым собором и, прежде чем купить перемётные сумы, купил у еврея-аптекаря яд, который, подмешанный в вино, сделал бы его, Гуаннеса, владельцем клада.

Спустилась ночь. Два ворона, отделившись от стаи, которая кричала в зарослях колючего кустарника, сели на труп Гуаннеса. Омывая другое мёртвое тело, журчал источник. Наполовину скрытое тёмной травой, чернело лицо Руи. На небе мерцала звёздочка.

А клад и поныне там, в лесу Рокеланес.