— Теперь туристский сезон продолжается двенадцать месяцев в году, — сказал портье, вручая Беддоузу ключ. — Никто больше не сидит дома. С ума можно сойти.

Беддоуз поднялся наверх и велел бою засунуть пишущую машинку в стенной шкаф, чтобы не видеть ее совсем. Он открыл окно и с удовольствием посмотрел на медленно текущую под окнами Сену. Потом принял ванну, переоделся, придвинул телефон и попросил телефонистку на коммутаторе набрать номер Кристины. У этой телефонистки была зловредная привычка повторять номера по-английски, и Беддоуз с улыбкой подумал, что здесь все осталось, как было. Когда эта женщина дозвонилась до нужного номера, там, на том конце провода, началась знакомая суматоха. Телефон в отеле у Кристины стоял в холле, довольно далеко от ее номера, и Беддоузу пришлось медленно повторять ее фамилию по буквам: Тате (Т — Теодор, А — Андре, Т — Теодор, Е — Елена), пока до мужчины, который ответил на звонок, дошло, кто такая мадемуазель Тате, и он пошел сообщить Кристине, что некий американский джентльмен требует ее к телефону.

Беддоуз услышал, как Кристина идет через холл к телефону, и решил, что, судя по звуку, на ней туфли на высоких каблуках.

— Алло, — сказала Кристина. В это время в трубке раздался треск, но Беддоуз все равно узнал этот знакомый голос с взволнованным придыханием. Кристина вообще говорила по телефону так, словно каждого звонка она ждала, как приглашения на бал.

— Салют, Крис, — сказал Беддоуз.

— Кто это?

— Голос Египта, — сказал Беддоуз.

— Уолтер! — Кристина страшно обрадовалась. — Когда ты прилетел?

— Сию минуту, — Беддоуз соврал на час, чтобы доставить ей удовольствие. — Скажи, ты на высоких каблуках?

— Что?

— Я спрашиваю, у тебя туфли на высоких каблуках?

— Погоди минуточку, дай погляжу, — сказала Кристина. И после паузы добавила: — Ты что, стал ясновидцем в Каире?

Беддоуз хмыкнул.

— Обыкновенное ближневосточное жульничество. Запасся им в невиданном количестве. Где мы завтракаем?

— Уолтер, — сказала Кристина, — я в отчаянии.

— У тебя свидание?

— Ну да. Когда ты научишься пользоваться телеграфом.

— Ладно, ничего страшного, — сказал Беддоуз небрежно. Он взял за правило никогда не выказывать разочарования. Он подозревал, что, если попросить Кристину, она отменит свидание, но у него было другое правило — никогда ни о чем не просить. — Стало быть, увидимся позднее.

— Может, попозже, днем, зайдем куда-нибудь выпьем?

— С этого и начнем, — сказал Беддоуз. — В пять?

— Лучше в полшестого, — сказала Кристина.

— Где ты в это время будешь? — спросил Беддоуз, слегка задетый новой отсрочкой.

— Около площади Этуаль, — сказала Кристина.

— У Александра?

— Договорились, — сказала Кристина. — Может, ты для разнообразия сегодня придешь вовремя?

— Будь повежливей, человек первый день как вернулся в Париж, — сказал Беддоуз.

— A tout a l’heure [пока (фр.)], — сказала Кристина.

— Что вы сказали, мадам?

— В этом году даже дети все, как один, научились говорить по-французски. — Кристина засмеялась. — Как хорошо, что ты снова в городе!

Раздался звонкий щелчок — она повесила трубку. Беддоуз не спеша опустил трубку на рычаг и подошел к окну. Он смотрел на реку и думал о том, что сегодня впервые за долгое-долгое время Кристина не приехала к нему сразу же, как только он вернулся в Париж. Река казалась холодной, деревья облетели, и небо было таким серым, словно оно и не знало другого цвета. И, несмотря на это, в облике города было что-то нежданное. Даже в такую паршивую зимнюю погоду, когда нет ни солнца, ни снега, Париж таил в себе что-то нежданное.

Он пообедал вместе с журналистом из Ассошиэйтед Пресс, который только что вернулся из Америки. Этот человек рассказывал, что дела в Америке идут отвратительно, что даже если завтракать в забегаловках, и то с тебя сдерут не меньше полутора долларов, и что Беддоуз должен молить бога за то, что он не там, а тут.

Беддоуз чуть-чуть запоздал, но Кристины в кафе еще не было. Он сидел на застекленной террасе у огромного окна, чувствуя, как зимний день через стекло холодит ему локоть. На террасе было полно женщин, которые пили чай, и мужчин, читавших вечерние газеты. За окном под деревьями собирались ветераны какого-то полка, воевавшего еще в первую мировую войну; пожилые люди со знаменами зябли в своих шинелях и орденах и суетливо выстраивались в колонну, готовясь вслед за военным оркестром промаршировать к Триумфальной арке, чтоб возложить на могилу венок в память о своих товарищах, погибших в битвах, о которых все уже давным-давно позабыли. Ох, эти французы, — кисло вздохнул про себя Беддоуз, кисло, потому что Кристина опаздывала и день не оправдывал возлагавшихся на него надежд. — Ох, эти мне французы, всегда они найдут повод застопорить уличное движение. У них такой запас мертвецов, что остается только воздавать им и воздавать.

Он заказал себе пива, потому что слишком много выпил за обедом. Он и съел слишком много — набросился после египетского перерыва на французскую еду. В желудке было как-то неуютно, и он внезапно почувствовал, что очень устал от всех этих миль, которые ему пришлось проделать за последние двадцать четыре часа. «Когда тебе тридцать пять, — подумал он, погружаясь в вечернюю меланхолию, — пусть самолет будет самым быстрым, полет самым спокойным, а сиденья самыми мягкими, кости твои уже начинают беспощадно отсчитывать мили». Тридцать пять ему исполнилось три месяца назад, и с тех пор, он стал как-то болезненно реагировать на свой возраст. Он разглядывал свое лицо во всех зеркалах, замечал морщинки под глазами и седину в бороде, когда брился. Он от кого-то слышал, что стареющие футболисты бреются по два-три раза в день, чтобы ни хозяева, ни спортивные журналисты, не дай бог, не заметили предательского серебра в щетине. «Может быть, и профессиональным дипломатам нелишне принять это на вооружение?» — думал он. Семьдесят минус тридцать пять будет тридцать пять. Это зловещее уравнение все чаще, особенно к концу дня, приходило ему на ум после того, как он перевалил через середину. Он посмотрел на улицу, где за холодным стеклом все еще топтались, выравнивая нестройные ряды, ветераны со своими флагами; их дыхание вместе с сигаретным дымом в виде маленьких облаков висело у них над головами. Ему вдруг страшно захотелось, чтоб они, наконец, зашагали и убрались отсюда как можно дальше. Слово «ветеран» неожиданно и больно резануло слух.

А еще ему хотелось, чтоб Кристина наконец пришла. Опаздывать — это было на нее совсем не похоже. Она относилась к той редкой категории девушек, которые прибывают на свидание в точно назначенный час. Тут же он некстати вспомнил, что она еще умеет быстро одеваться и на приведение в порядок прически тратит не больше двух минут. У Кристины были светлые волосы, по-парижски коротко остриженные, так что шея оставалась голой. Беддоуз вспомнил о шее Кристины, и ему стало как-то легче.

Они весело проведут вечер, думал он. В Париже человек не имеет права чувствовать себя усталым и старым. Если я себе это позволю, придется бежать куда глаза глядят.

Он думал о предстоящем вечере. Они пройдутся по барам, и постараются не встречать друзей, и постараются не пить слишком много, а потом поедут в бистро на рынке, где едят толстые бифштексы и запивают их терпким красным вином, а потом, может быть, поедут в ночной клуб, где выступает забавный и необычный театр марионеток и где трое молодых людей поют смешные песни, которые в отличие от многих других песен, исполняющихся в ночных клубах, смешные на самом деле. Когда после их песен выходишь на улицу, чувствуешь себя весело и блаженно, а главное, тебе кажется, что только так и должен себя чувствовать человек в Париже в два часа ночи.

Они были там с Кристиной в ночь накануне отлета в Каир. Пойти туда снова в первую ночь после прилета — в таком решении была какая-то приятная завершенность, которая доставляла ему необъяснимое удовольствие. В тот вечер Кристина была очень красива, лучше всех в большом зале, где было полно красивых женщин, и он даже пошел танцевать, в первый раз за много месяцев. Оркестр был крохотный: пианино и электрогитара, из которой гитарист извлекал густые, колышущиеся звуки; играли они известные французские песни, те самые, слушая которые всегда чувствуешь, как прекрасна любовь в этом городе и как она полна печали и сдержанного раскаяния.

Музыка привела Кристину в мечтательное настроение, что было на нее совсем не похоже; она держала его за руку, пока шла программа, и целовала его, когда свет гас между номерами. А когда он сказал, что завтра утром улетает, на глаза у нее навернулись слезы, и она сказала: «Что же я буду делать без тебя целых два месяца?». И он, на которого это тоже подействовало, осторожно рассудил, что сейчас самое время уехать, раз она вступает в ту самую фазу. Это была, как он ее называл, фаза предматримониального томления, тут надо быть настороже, особенно поздней ночью, в Париже, в залах, где царит полумрак, где рояли и электрогитары поют песни о мертвой листве, и мертвой любви, и о любящих, разлученных войной.

Беддоуз уже был однажды женат и считал, что пока с него хватит. Жены имеют обыкновение рожать детей, кукситься, начинать пить и увлекаться другими мужчинами, когда их мужей на три-четыре месяца отсылают по службе на другой конец света.

Кристина его немножко удивила. Томление было совсем не в ее духе. Он знал ее до недавнего времени не очень хорошо, но они были знакомы четыре года, почти с самого ее прилета из Штатов. Она понемножку позировала фотографам и была достаточно красива, чтобы неплохо на этом зарабатывать, но, по ее словам, ей было противно чувствовать себя идиоткой, изображая на лице нечто томное, как того требовала мода, и сексапильное, как того требовали заказчики. Она умела печатать на машинке, знала стенографию и от случая к случаю работала с американскими бизнесменами, которые на месяц — на два приезжали по делам в Париж. По-французски она заговорила с первого же дня, как приехала, умела водить машину и время от времени выкидывала номера — нанималась компаньонкой к старым американским дамам и путешествовала с ними в страну замков или в Швейцарию. Спать она в свои двадцать шесть, кажется, никогда не хотела, она готова была бодрствовать ночи напролет, ходила на все вечеринки, и, насколько было известно Беддоузу, за ней числились два романа с его приятелями: один был вольнопрактикующий фотограф, второй — пилот транспортного самолета, он погиб в авиационной катастрофе при вылете из Франкфурта. Ей можно было позвонить в любой час дня и ночи, не опасаясь, что она рассердится, и с ней не стыдно было появиться в любом обществе. Она всегда знала, какое бистро сейчас в моде, кто в каком ночном клубе выступает, кого из художников стоит пойти посмотреть, кто сейчас в городе, а кого надо ждать на будущей неделе и в каком из маленьких отелей неподалеку от Парижа можно вкусно пообедать или приятно провести уик-энд. Больших денег у нее никогда не было, но одевалась она превосходно, достаточно по-французски, чтобы нравиться своим французским друзьям, и в то же время не слишком по-французски, так что у американцев не возникало подозрений, будто она делает вид, что родилась в Европе. Одним словом, может, ваша бабушка и не пришла бы от нее в восторг, но, как сказал ей однажды сам Беддоуз, она была украшением самых бестолковых и беспокойных лет — второй половины двадцатого века.

Ветераны, наконец, тронулись; в наступающих сумерках видно было, как лениво полощутся их знамена; вот демонстрация обогнула контору авиакомпании на углу и двинулась вверх по Елисейским полям. Беддоуз смотрел им вслед и несколько туманно размышлял о других демонстрациях и других знаменах. Потом он увидел Кристину: она шла широким шагом наискосок через улицу, наперерез движению, быстро и уверенно лавируя среди машин. «Проживи она в Европе хоть до конца дней, — подумал Беддоуз, с улыбкой наблюдая за ее движениями, — но стоит ей пройти десять шагов, и всем сразу станет ясно, что родилась она по ту сторону океана».

Когда она открыла дверь на террасу, Беддоуз встал. Она была без шляпы, и Беддоуз заметил, что волосы у нее сильно потемнели, с тех пор как он ее не видел, и стричь она их стала не так коротко. Когда она подошла к столику, он расцеловал ее в обе щеки.

— Добро пожаловать. На французский манер, — сказал он.

Она на мгновение крепко прижалась к нему.

— Смотрите-ка, — сказала она, — он опять тут.

Она села, распахнула пальто и улыбнулась ему через стол. Щеки у нее раскраснелись от холода, глаза сияли, и вся она была ослепительно молодая.

— Дух Парижа из американского квартала, — сказал Беддоуз, дотрагиваясь до ее руки на столе, — что ты будешь пить?

— Чай. Я так рада тебя видеть!

— Чай? — Беддоуз скорчил гримасу. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, — Кристина помотала головой. — Просто хочу чаю.

— Тоже мне напиток! Разве так встречают путешественника, вернувшегося в родные пенаты?

— И пожалуйста, с лимоном.

Беддоуз пожал плечами и попросил официанта принести чай.

— Ну, как там в Египте? — спросила Кристина.

— А я разве был в Египте? — Беддоуз смотрел Кристине в лицо, и у него было радостно на душе.

— Так по крайней мере писали газеты.

— Ах, да… — Беддоуз заговорил серьезно и деловито. — Новый мир жаждет родиться, борется за это, для феодализма — слишком поздно, для демократии — слишком рано…

Кристина состроила гримасу.

— Очаровательное изложение, как будто специально для архивов госдепартамента. Ну, а если так, между двумя рюмками, то как там в Египте?

— Солнечно и печально, — сказал Беддоуз. — После двух недель в Каире проникаешься сочувствием ко всем окружающим. А что тут в Париже?

— Для демократии слишком поздно, для феодализма слишком рано, — сказала Кристина.

Беддоуз засмеялся, наклонился через стол и поцеловал ее.

— Ну, а если между двумя поцелуями? — спросив он. — Как тут в Париже?

— Так же, — сказала Кристина и помедлила. — Почти так же.

— Кто есть на горизонте?

— Вся компания, — ответила Кристина небрежно. — Все те же счастливые изгнанники: Чарльз, Борис, Энн, Тедди…

Тедди был тот самый вольнопрактикующий фотограф.

— Часто его видишь? — спросил Беддоуз как можно легкомысленней.

— О-о-о! — Кристина чуть-чуть улыбнулась.

— Проверка документов, — ухмыльнулся Беддоуз.

— Нет, не часто, — сказала Кристина. — Его гречанка в городе.

— Все еще гречанка?

— Все еще гречанка.

Подошел официант и принес чай. Она налила чай в чашку и выжала туда лимон. У нее были длинные ловкие пальцы, Беддоуз заметил, что она перестала пользоваться ярким лаком.

— Что ты сделала с волосами? — спросил Беддоуз.

Кристина рассеянно провела по ним рукой.

— А ты заметил?

— О, где вы, кудри золотые, мы видели вас так недавно!

— Решила вернуть свой цвет. — Кристина помешала сахар в чашке. — Хочу поглядеть, что из этого выйдет. Правится?

— Я еще не понял. И потом они стали длиннее.

— Угу. Это на зиму. А то шея мерзнет. Говорят, такая прическа меня молодит.

— Правильно говорят, — сказал Беддоуз. — Тебе теперь больше одиннадцати не дашь.

Кристина улыбнулась и потянулась к нему чашкой с чаем.

— За тех, кто возвращается, — сказала она.

— Чай и тост — вещи для меня несовместимые, — сказал Беддоуз.

— Ты просто придира и фанатик спиртных напитков, — сказала Кристина и невозмутимо отхлебнула из своей чашки.

— А теперь насчет планов на вечер, — сказал Беддоуз. — Я думаю, мы можем удрать от наших милых Друзей и отправиться обедать в тот ресторанчик на рынке, потому что я умираю — хочу мяса, а после этого… — Он запнулся. — Что случилось? Мы что, не сможем даже вместе поужинать?

— Дело обстоит не совсем так, — Кристина медленно помешивала чай, не поднимая глаз от чашки. — У меня свидание…

— Отмени этого типа, — выпалил Беддоуз. — Гони нахала в шею!

— Не могу, — Кристина спокойно посмотрела ему в глаза. — Мы должны с ним встретиться здесь, он должен прийти с минуты на минуту.

— Ах, вот оно что! — Беддоуз понимающе кивнул. — Это несколько меняет дело.

— Да.

— А мы не можем его куда-нибудь сплавить?

— Нет, — сказала Кристина. — Мы его не можем сплавить.

— Еще не родился такой человек, от которого нельзя было бы избавиться, — сказал Беддоуз. — Ты ему объясняешь, что твой старый друг только что вернулся из пустыни, что он едва не умер там от дизентерии и едва не погиб в религиозных войнах, что он нуждается в утешении, что ты должна привести в порядок его расшатавшиеся нервы и т. д. и т. п.

Кристина, улыбаясь, покачала головой.

— Прости, но из этого ничего не получится.

— Хочешь, я это сделаю? — спросил Беддоуз. — Как мужчина с мужчиной. Слушайте, старина, мы все люди взрослые, публика цивилизованная… Ну, в таком духе.

— Нет, — сказала Кристина.

— Почему нет? — спросил Беддоуз, понимая, что нарушает свое собственное, давно и ревностно соблюдаемое правило ни о чем не просить. — Почему мы не можем этого сделать?

— Потому что я не хочу, — сказала Кристина.

— Вот оно что, — сказал Беддоуз. — Стало быть, ветер переменился.

— Да, — мягко ответила Кристина. — В какой-то степени переменился. А пообедать мы можем все вместе. Втроем. Он очень хороший человек. Он тебе понравится.

— Когда я возвращаюсь в Париж, — сказал Беддоуз, — мне в первый вечер мужчины вообще не нравятся.

Они помолчали, и Беддоуз вспомнил, сколько раз, бывало, Кристина отвечала по телефону: «О’кэй, это, конечно, грешно, но я его спроважу. Значит, встретимся в восемь». И, сидя напротив нее, трудно было поверить, что она не скажет этого ни сейчас, ни через минуту, потому что она так же, как и раньше, смотрела на него, так же, как и раньше, дотрагивалась до его руки, потому что, кажется, ничего не переменилось.

— Два месяца — долгий срок, а? — спросил Беддоуз. — Особенно в Париже.

— Нет, — сказала Кристина. — Это совсем не долгий срок, ни в Париже, нигде.

— Хелло, Кристина. — Высокий, светловолосый, плотного сложения молодой человек стоял возле стола, держа шляпу в руках, и улыбался. — Видишь, я нашел это кафе. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

Беддоуз встал.

— Джек, — сказала Кристина, — это Уолтер Беддоуз. А это Джон Хейслип. Доктор Хейслип.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Он хирург, — сказала Кристина, пока Хейслип отдавал пальто и шляпу служителю и усаживался рядом с ней. — Его в прошлом году чуть не сфотографировали для «Лайфа», он что-то такое там придумал с почками. Через тридцать лет он будет жутко знаменит.

Хейслип хмыкнул. Он был большой, спокойный, уверенный в себе, в нем было что-то от спортсмена, и, вероятно, он выглядел моложе, чем был на самом деле. Беддоуз с первого взгляда понял, как этот человек относится к Кристине. Тут Хейслип и не пытался ничего утаить.

— Что будете пить, доктор? — спросил Беддоуз.

— Лимонад, с вашего разрешения.

— Un citron presse [один раз лимонад (фр.)], — сказал Беддоуз официанту. Он с любопытством покосился на Кристину, но лицо ее ничего не выражало.

— Джек не пьет, — сказала Кристина. — Он говорит, что люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что вспарывают животы другим людям, не имеют права пить.

— Когда я выйду на пенсию, — сказал Хейслип весело, — я это наверстаю, я буду пить так, что руки у меня будут дрожать, как листья на ветру. — Он повернулся к Беддоузу. Нетрудно было заметить, что оторвать взгляд от Кристины ему стоило больших усилий. — Как провели время в Египте? — спросил он.

— О-о, — удивленно протянул Беддоуз, — вы знаете, что я был в Египте?

— Кристина мне все о вас рассказала, — ответил Хейслип.

— Я поклялся страшной клятвой, что, как только вернусь в Париж, на месяц забуду, что на свете есть такая страна, — сказал Беддоуз.

Хейслип засмеялся, смех у него был басовитый и легкий, а в лице только добродушие и ни следа неловкости.

— Я очень хорошо вас понимаю, — сказал он. — Мне иногда точно так же хочется забыть о своей больнице.

— А где ваша больница? — спросил Беддоуз.

— В Сиэтле, — быстро ответила за него Кристина.

— И давно вы в Париже? — тут Беддоуз заметил, как Кристина бросила взгляд в его сторону.

— Три недели, — сказал Хейслип. Он отвернулся от Беддоуза и снова стал смотреть на Кристину, словно только в этом положении ему могло быть хорошо и спокойно. — И только представить себе, как все может измениться за три недели. Господи боже мой! — он похлопал Кристину по руке и снова засмеялся. — Еще неделя — и назад, в больницу.

— Вы здесь по делам или просто так? — сам того не желая, Беддоуз начинал тянуть резину разговора, который неизбежно ведут друг с другом все американцы, впервые встречаясь за границей.

-То и другое понемножку, — сказал Хейслип. — Меня пригласили сюда на съезд хирургов, а уж по собственной инициативе я осмотрел несколько больниц.

— И что вы можете сказать о французской медицине теперь, когда вам удалось кое-что посмотреть? — спросил Беддоуз; следователь, который сидел внутри, автоматически задавал вопросы за него.

— Как вам сказать, — Хейслип на мгновение с трудом отвел взгляд от Кристины. — Они здесь работают совсем иначе, чем мы. По интуиции. У них нет нашего оборудования и наших денег на исследовательскую работу, так что им приходится рассчитывать только на свою проницательность и интуицию, — он усмехнулся. — Но если вы чувствуете себя неважно, мистер Беддоуз, вы смело можете им довериться. Они ничем не хуже всех прочих.

— Я чувствую себя прекрасно, — сказал Беддоуз и тут же сообразил, что трудно было сказать что-нибудь более идиотское. От этих разговоров Беддоуз начинал чувствовать себя не в своей тарелке, но не от того, что они говорили, а от того, как этот человек смотрел на Кристину — преданно, во все глаза, словно растворяясь в этом взгляде. Наступила пауза, и Беддоуз почувствовал, что, если он сам не вставит слово, они могут молчать до бесконечности.

— Вы хоть побродили по Парижу? — нашел он не самый удачный выход из положения.

— Только по Парижу, и то мало, — сказал Хейслип. — А я бы с удовольствием съездил сейчас на юг. В Сен-Поль-де-Ванс. Кристина только о нем и говорит. Подозреваю, что это настолько не похоже на Сиэтл, что об этом можно только мечтать, и при всем том — водопровод и человеческая еда. Вы ведь там бывали, не правда ли, мистер Беддоуз?

— Бывал, — сказал Беддоуз.

— Кристина мне рассказывала, — сказал Хейслип. — О, благодарю вас, — обратился он к официанту, который поставил перед ним лимонад.

Беддоуз внимательно посмотрел на Кристину. Ранней осенью они провели в этом городе целую неделю вместе; интересно, что именно она рассказала своему доктору?

— Мы отправимся туда в следующий приезд, — сказал Хейслип.

— Угу, — сказал Беддоуз, отметив про себя это «мы» и любопытствуя, кого под этим «мы» подразумевает Хейслип. — И скоро вы собираетесь сюда приехать?

— Через три года. — Хейслип аккуратно извлек кубики льда из лимонада и положил их на блюдце. — Я думаю, что раз в три года я могу выкроить полтора месяца, Летом люди не так часто болеют. — Он встал. — Прошу прощения, — сказал он, — но мне надо позвонить в несколько мест.

— Вниз по лестнице и направо, — сказала Кристина. — Там есть женщина, которая говорит по-английски, она тебя соединит.

— Кристина не доверяет моему французскому, — засмеялся Хейслип. — Она утверждает, что это уникальный случай, когда знакомство с романсами Пюже оказало влияние на французский язык. — Он двинулся было к выходу, но остановился. — Я искренне надеюсь, мистер Беддоуз, что вы пообедаете с нами.

— Как вам сказать, я в принципе договорился кое с кем встретиться. Но посмотрим, может, мне и удастся отвязаться.

— И прекрасно. — Хейслип на ходу мгновенно прислонился к плечу Кристины, словно хотел незаметно получить дополнительный заряд уверенности, и, лавируя между столиками, двинулся к выходу.

Беддоуз неприязненно смотрел ему вслед и думал: «Ну что ж, по крайней мере я хоть внешне дам ему десять очков вперед». Потом он обернулся к Кристине. Кристина с отсутствующим видом гоняла ложкой чаинки по дну чашки.

— Поэтому и волосы длиннее и цвет у них свой, — сказал Беддоуз.

— Да, поэтому, — Кристина продолжала размешивать чаинки в чашке.

— И лак для ногтей.

— И лак для ногтей.

— И чай.

— И чай.

— А что ты ему рассказывала о Сен-Поль-де-Ванс?

— Все.

— Оторвись ты от этой чашки, черт бы ее побрал.

Кристина медленно отложила ложку и подняла голову. Глаза у нее блестели, но бог их знает, отчего они блестели, а рот был плотно сжат, и это, видимо, стоило ей немалых усилий.

— Что значит все, что ты хочешь этим сказать? — настаивал Беддоуз.

— Все — значит все.

— Зачем?

— Затем, что мне не нужно ничего от него скрывать.

— Сколько времени вы знакомы?

— Ты же слышал — три недели. Один мой приятель в Нью-Йорке попросил его зайти меня проведать.

Кристина посмотрела ему прямо в глаза.

— На будущей неделе я выйду за него замуж, а потом вернусь вместе с ним в Сиэтл.

— А через три года летом приедешь сюда на шесть недель, потому что летом люди не так часто болеют.

— Вот именно.

— И тебе это нравится?

— Да.

— По-моему, ты сказала это слишком вызывающе.

— Не надо выпендриваться, — сказала Кристина хрипло. — С этим кончено раз и навсегда.

— Официант! Виски мне принесите! — крикнул Беддоуз по-английски. Он на мгновение забыл, где находится. — Ты тоже, — обратился он к Кристине, — выпей что-нибудь, ради бога.

— Чаю, — сказала Кристина.

— Слушаюсь, мадам, — сказал официант и удалился.

— Я хочу задать тебе несколько вопросов, — сказал Беддоуз.

— Задавай.

— Я могу рассчитывать на откровенность?

— Да.

Беддоуз набрал в себя побольше воздуху и посмотрел в окно. Какой-то человек в дождевике неторопливо шел мимо, он читал газету и качал при этом головой.

— Ладно, — сказал Беддоуз, — так что ты в нем нашла такого замечательного?

— И как я, по-твоему, должна ответить на этот вопрос? — спросила Кристина. — Он мягкий, хороший человек, он приносит людям пользу. Ты можешь что-нибудь по этому поводу возразить?

— И это все?

— И он любит меня. — Она произнесла это глухо. За все время, что они были вместе, Беддоуз ни разу не слышал от нее этого слова. — Он любит меня, — повторила Кристина бесцветным голосом.

— Это я видел, — сказал Беддоуз. — Безумно.

— Безумно, — сказала Кристина.

— А теперь позволь задать тебе еще один вопрос, — сказал Беддоуз. — Ты хотела бы сейчас встать из-за стола и уйти отсюда со мной?

Кристина отодвинула от себя чашку и задумчиво поворачивала ее из стороны в сторону.

— Да, — сказала она.

— Но ты не уйдешь, — сказал Беддоуз.

— Не уйду.

— Почему?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — сказала Кристина. — Куда ты собираешься поехать в следующий раз? В Кению? В Бонн? В Токио?

— Так почему нет?

— Потому что я устала от таких, как ты, — сказала Кристина отчетливо. — От корреспондентов, от пилотов, от многообещающих молодых государственных деятелей. Я устала от блестящих молодых людей, которые постоянно куда-то уезжают описывать революцию, подписывать договор или умирать на войне. Я устала от аэропортов и от провожаний. Я устала от того, что мне не положено плакать, пока самолет не взлетит, устала мчаться со всех ног по первому звонку, устала днем и ночью подходить к телефону. Я устала от всех этих избалованных и хмельных международных душек. Я устала сидеть за обеденным столом с мужчинами, с которыми я была близка, и ворковать с их гречанками. Устала от того, что меня передают из рук в руки, устала любить больше, чем любят меня. Я ответила на твой вопрос?

— Более или менее, — сказал Беддоуз. Его удивляло, что люди за соседними столиками еще не начали обращать на них внимание.

— Когда ты улетел в Египет, — продолжала Кристина, не понижая голоса, — я приняла решение. Я стояла возле проволочной ограды, смотрела, как заправляют огромные самолеты, смотрела на огни, а потом я перестала плакать и решила: в следующий раз улетать буду я, и пусть кто-то другой мучается возле этой ограды.

— И ты нашла этого другого?

— Да, нашла, — просто сказала Кристина. — Но я не хочу, чтобы он мучился.

Беддоуз наклонился и взял ее руки в свои. Они безвольно лежали в его ладонях.

— Крис… — сказал он.

Она смотрела в окно. За толстым оконным стеклом сгущались сумерки и загорались огни, она сидела силуэтом на фоне этих огней, чистая, юная, неумолимая. Он смотрел на нее, и беспорядочные воспоминания лезли в голову: первая их встреча и другие первые встречи с Другими девушками, и еще как она лежала рядом с ним ранним утром под лучами осеннего солнца всего каких-нибудь три месяца назад, когда это солнце вплывало в их комнату в маленьком отеле на юге, а из окна были видны коричневые Нижние Альпы и далекое море. Держа ее руки в своих, узнавая прикосновение маленьких, как будто детских пальцев, он почувствовал, что если сейчас, сию минуту он сумеет заставить ее обернуться, все будет по-другому.

— Крис… — шепнул он.

Но она не повернула головы.

— Пиши мне в Сиэтл, — сказала она, не сводя глаз с запотевшего стекла, в котором отражались, искажались и множились огни кафе и ресторана напротив.

Беддоуз выпустил ее руки. Она не убрала их, руки лежали на столе, и блеклый лак ногтей тускло отражался на покрытой пятнами деревянной его поверхности. Беддоуз встал.

— Лучше я пойду, — сказал он. Говорить было трудно, собственный голос, который он слышал словно издалека, звучал как-то странно. «Господи, — подумал он, — я старею, того и гляди я начну плакать в ресторанах». — Я не хочу ждать, пока он принесет счет, — сказал Беддоуз. — Скажи своему приятелю, что я, к сожалению, не могу с вами вместе пообедать и что я приношу ему свои извинения за то, что ушел не расплатившись.

— Это пустяки, — ровным голосом сказала Кристина, — он будет рад заплатить.

Беддоуз наклонился, поцеловал ее сначала в одну щеку, потом в другую.

— Прощай, — сказал он, и ему показалось, что он сумел при этом улыбнуться. — На французский манер.

Он быстро оделся и вышел на улицу. Он прошел мимо конторы авиакомпании и, повернув за угол, вышел на бульвар, где за полчаса до него промаршировали ветераны. Ничего не видя, как слепой, он дошел до Арки, там возле могилы и Вечного огня в вечернем тумане поблескивали листья лаврового венка.

Он знал, что в эту ночь ему лучше не быть одному, что надо куда-нибудь зайти, кому-нибудь позвонить и кого-нибудь пригласить пообедать. Но он шел мимо одной, второй, третьей телефонной будки, и хотя всякий раз он замедлял шаг, но так никуда и не вошел. Потому что во всем городе не было человека, которого он хотел бы видеть в этот вечер.

Это обряд, который можно видеть только в одной Москве, и притом не иначе как при особом счастии и протекции.

Я видел чертогон с начала до конца благодаря одному счастливому стечению обстоятельств и хочу это записать для настоящих знатоков и любителей серьёзного и величественного в национальном вкусе.

Хотя я с одного бока дворянин, но с другого близок к «народу»: мать моя из купеческого звания. Она выходила замуж из очень богатого дома, но вышла уходом, по любви к моему родителю. Покойник был молодец по женской части и что намечал, того и достигал. Так ему удалось и с мамашей, но только за эту ловкость матушкины старики ничего ей не дали, кроме, разумеется, гардеробу, постелей и божьего милосердия, которые были получены вместе с прощением и родительским благословением, навеки нерушимым. Жили мои старики в Орле, жили нуждно, но гордо, у богатых материных родных ничего не просили, да и сношений с ними не имели. Однако, когда мне пришлось ехать в университет, матушка стала говорить:

— Пожалуйста, сходи к дяде Илье Федосеевичу и от меня ему поклонись. Это не унижение, а старших родных уважать должно, — а он мой брат, и к тому благочестив и большой вес в Москве имеет. Он при всех встречах всегда хлеб-соль подает… всегда впереди, прочих стоит с блюдом или с образом… и у генерал-губернатора с митрополитом принят… Он тебя может хорошему наставить.

А я хотя в то время, изучив Филаретов катехизис, в бога не верил, но матушку любил, и думаю себе раз: «Вот я уже около года в Москве и до сих пор материной воли не исполнил; пойду-ка я немедленно к дяде Илье Федосеичу, повидаюсь — снесу ему материн поклон и взаправду погляжу, чему он меня научит».

По привычке детства я был к старшим почтителен — особенно к таким, которые известны и митрополиту и губернаторам.

Восстав, почистился щёточкой и пошел к дяде Илье Федосеичу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Было так часов около шести вечера. Погода стояла тёплая, мягкая и сероватая — словом, очень хорошо. Дом дяди известен, — один из первых домов в Москве, — все его знают. Только я никогда в нем не был и дядю никогда не видал, даже издали.

Иду, однако, смело, рассуждая: примет — хорошо, а не примет — не надо.

Прихожу на двор; у подъезда стоят кони-львы, сами вороные, а гривы рассыпные, шерсть как дорогой атлас лоснится, а заложены в коляску.

Я взошел на крыльцо и говорю: так и так-я племянник, студент, прошу доложить Илье Федосеичу. А люди отвечают:

— Они сами сейчас сходят — едут кататься.

Показывается очень простая фигура, русская, но довольно величественная, — в глазах с матушкой есть сходство, но выражение иное, что называется — солидный мужчина.

Отрекомендовался ему; он выслушал молча, тихо руку подал и говорит:

— Садись, проедемся.

Я было хотел отказаться, но как-то замялся и сел.

— В парк! — велел он.

Львы сразу приняли и понеслись, только задок коляски подпрыгивает, а как за город выехали, ещё шибче помчали.

Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает от скуки.

Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего проговорил:

— Совсем жисти нет.

Я не знал, что отвечать, и промолчал.

Опять едем, едем; думаю: куда это он меня завозит? и начинает мне сдаваться, что я как будто попал в какую-то статью.

А дядя вдруг словно повершил что-то в уме и начинает отдавать кучеру одно за другим приказания:

— Направо, налево. У «Яра» — стой!

Вижу, из ресторана много прислуги высыпало к нам, и все перед дядею чуть не в три погибели гнутся, а он из коляски не шевелится и велел позвать хозяина. Побежали. Является француз — тоже с большим почтением, а дядя не шевелится: костью набалдашника палки о зубы постукивает и говорит:

— Сколько лишних людей есть?

— Человек до тридцати в гостиных, — отвечает француз, — да три кабинета заняты.

— Всех вон!

— Очень хорошо.

— Теперь семь часов, — говорит, посмотрев на часы, дядя, — я в восемь заеду. Будет готово?

— Нет, — отвечает, — в восемь трудно… у многих заказано… а к девяти часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.

— Хорошо.

— А что приготовить?

— Разумеется, эфиопов.

— А еще?

— Оркестр.

— Один?

— Нет, два лучше.

— За Рябыкой послать?

— Разумеется.

— Французских дам?

— Не надо их!

— Погреб?

— Вполне.

— По кухне?

— Карту!

Подали дневное menue. {Меню (франц.).}

Дядя посмотрел и, кажется, ничего не разобрал, а может быть, и не хотел разбирать: пощёлкал по бумажке палкою и говорит:

— Вот это все на сто особ.

И с этим свернул карточку и положил в кафтан.

Француз и рад и жмется:

— Я, — говорит, — не могу все подать на сто особ. Здесь есть вещи очень дорогие, которых во всем ресторане всего только на пять-шесть порций.

— А я как же могу моих гостей рассортировывать? Кто что захочет, всякому чтоб было. Понимаешь?

— Понимаю.

— А то, брат, тогда и Рябыка не подействует. Пошёл!

Оставили ресторанщика с его лакеями у подъезда и покатили.

Тут я уже совершенно убедился, что попал не на свои рельсы, и попробовал было попроститься, но дядя не слышал. Он был очень озабочен. Едем и только то одного, то другого останавливаем.

— В девять часов к «Яру»! — говорит коротко каждому дядя. А люди, которым он это сказывает, все почтенные такие, старцы, и все снимают шляпы и так же коротко отвечают дяде:

— Твои гости, твои гости, Федосеич.

Таким порядком, не помню, сколько мы остановили, но я думаю, человек двадцать, и как раз пришло девять часов, и мы опять подкатили к «Яру». Слуг целая толпа высыпала навстречу и берут дядю под руки, а сам француз на крыльце салфеткою пыль у него с панталон обил.

— Чисто? — спрашивает дядя.

— Один генерал, — говорит, — запоздал, очень просился в кабинете кончить…

— Сейчас вон его!

— Он очень скоро кончит.

— Не хочу, — довольно я ему дал времени — теперь пусть идёт на траву доедать.

Не знаю, чем бы это кончилось, но в эту минуту генерал с двумя дамами вышел, сел в коляску и уехал, а к подъезду один за другим разом начали прибывать гости, приглашённые дядею в парк.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ресторан был убран, чист и свободен от посетителей. Только в одной зале сидел один великан, который встретил дядю молча и, ни слова ему не говоря, взял у него из рук палку и куда-то ее спрятал.

Дядя отдал палку, нимало не противореча, и тут же передал великану бумажник и портмоне.

Этот полуседой массивный великан был тот самый Рябыка, о котором при мне дано было ресторатору непонятное приказание. Он был какой-то «детский учитель», но и тут он тоже, очевидно, находился при какой-то особой должности. Он был здесь столь же необходим, как цыгане, оркестр и весь туалет, мгновенно явившийся в полном сборе. Я только не понимал, в чем роль учителя, но это было ещё рано для моей неопытности.

Ярко освещённый ресторан работал: музыка гремела, а цыгане расхаживали и закусывали у буфета, дядя обозревал комнаты, сад, грот и галереи. Он везде смотрел, «нет ли непринадлежащих», и рядом с ним безотлучно ходил учитель; но когда они возвратились в главную гостиную, где все были в сборе, между ними замечалась большая разница: поход на них действовал не одинаково: учитель был трезв, как вышел, а дядя совершенно пьян.

Как это могло столь скоро произойти, — не знаю, но он был в отличном настроении; сел на председательское место, и пошла писать столица.

Двери были заперты, и о всем мире сказано так: «что ни от них к нам, ни от нас к ним перейти нельзя». Нас разлучала пропасть, — пропасть всего-вина, яств, а главное — пропасть разгула, не хочу сказать безобразного, — но дикого, неистового, такого, что и передать не умею. И от меня этого не надо и требовать, потому что, видя себя зажатым здесь и отделенным от мира, я оробел и сам поспешил скорее напиться. А потому я не буду излагать, как шла эта ночь, потому что все это описать дано не моему перу, я помню только два выдающиеся батальные эпизода и финал, но в них-то и заключалось главным образом _страшное_.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Доложили о каком-то Иване Степановиче, как впоследствии оказалось — важнейшем московском фабриканте и коммерсанте.

Это произвело паузу.

— Ведь сказано: никого не пускать, — отвечал дядя.

— Очень просятся.

— А где он прежде был, пусть туда и убирается. Человек пошёл, но робко идёт назад.

— Иван Степанович, — говорит, — приказали сказать, что они очень покорно просятся.

— Не надо, я не хочу.

Другие говорят: «Пусть штраф заплатит».

— Нет! гнать прочь, и штрафу не надо. Но человек является и еще робче заявляет:

— Они, — говорит, — всякий штраф согласны, — только в их годы от своей компании отстать, говорят, им очень грустно.

Дядя встал и сверкнул глазами, но в это же время между ним и лакеем встал во весь рост Рябыка: левой рукой, как-то одним щипком, как цыплёнка, он отшвырнул слугу, а правою посадил на место дядю.

Из среды гостей послышались голоса за Ивана Степановича: просили пустить его — взять сто рублей штрафу на музыкантов и пустить.

— Свой брат, старик, благочестивый, куда ему теперь деваться? Отобьётся, пожалуй, ещё скандал сделает на виду у мелкой публики. Пожалеть его надо.

Дядя внял и говорит:

— Если быть не по-моему, так и не по-вашему, а побожью: Ивану Степанову впуск разрешаю, но только он должен бить на литавре,

Пошел пересказчик и возвращается:

— Просят, говорят, лучше с них штраф взять.

— К черту! не хочет барабанить — не надо, пусть его куда хочет едет.

Через малое время Иван Степанович не выдержал и присылает сказать, что _согласен_ в литавры бить.

— Пусть придёт.

Входит муж нарочито велик и видом почтенен: обликом строг, очи угасли, хребет согбен, а брада комовата и празелень. Хочет шутить и здороваться, но его остепеняют.

— После, после, это все после, — кричит ему дядя, — теперь бей в барабан.

— Бей в барабан! — подхватывают другие.

— Музыка! подлитаврную.

Оркестр начинает громкую пьесу, — солидный старец берет деревянные колотилки и начинает в такт и не в такт стучать по литаврам.

Шум и крик адский; все довольны и кричат:

— Громче!

Иван Степанович старается сильнее.

— Громче, громче, ещё громче!

Старец колотит во всю мочь, как Чёрный царь у Фрейлиграта, и, наконец, цель достигнута: литавра издаёт отчаянный треск, кожа лопается, все хохочут, шум становится невообразимый, и Ивана Степановича облегчают за прорванные литавры штрафом в пятьсот рублей в пользу музыкантов.

Он платит, отирает пот, усаживается, и в то время, как все пьют его здоровье, он, к немалому своему ужасу, замечает между гостями своего зятя.

Опять хохот, опять шум, и так до потери моего сознания. В редкие просветы памяти вижу, как пляшут цыганки, как дрыгает ногами, сидя на одном месте, дядя; потом как он перед кем-то встаёт, но тут же между ними появляется Рябыка, и кто-то отлетел, и дядя садится, а перед ним в столе торчат две воткнутые вилки. Я теперь понимаю роль Рябыки.

Но вот в окно дохнула свежесть московского утра, я снова что-то сознал, но как будто только для того, чтобы усумниться в рассудке. Было сражение и рубка лесов: слышался треск, гром, колыхались деревья, девственные, экзотические деревья, за ними кучею жались в углу какие-то смуглые лица, а здесь, у корней, сверкали страшные топоры и рубил мой дядя, рубил старец Иван Степанович… Просто средневековая картина.

Это «брали в плен» спрятавшихся в гроте за деревьями цыганок, цыгане их не защищали и предоставили собственной энергии. Шутку и серьез тут не разобрать: в воздухе летели тарелки, стулья, камни из грота, а те все врубались в лес, и всех отважнее действовали Иван Степаныч и дядя.

Наконец твердыня была взята: цыганки схвачены, обняты, расцелованы, каждый — каждой сунул по сторублевой за «корсаж», и дело кончено…

Да; сразу вдруг все стихло… все кончено. Никто не помешал, но этого было довольно. Чувствовалось, что как без этого «жисти не было», так зато теперь довольно.

Всем было довольно, и все были довольны. Может быть, имело значение и то, что учитель сказал, что ему «пора в классы», но, впрочем, все равно: вальпургиева ночь прошла, и «жисть» опять начиналась.

Публика не разъезжалась, не прощалась, а просто исчезла; ни оркестра, ни цыган уже не было. Ресторан представлял полнейшее разорение: ни одной драпировки, ни одного целого зеркала, даже потолочная люстра — и та лежала на полу вся в кусках, и хрустальные призмы ее ломались под ногами еле бродившей, утомлённой прислуги. Дядя сидел один посреди дивана и пил квас; он по временам что-то вспоминал и дрыгал ногами. Возле него стоял поспешавший в классы Рябыка.

Им подали счет — короткий: «гуртом писанный».

Рябыка читал счёт внимательно и потребовал полторы тысячи скидки. С ним мало спорили и подвели итог: он составлял семнадцать тысяч, и просматривавший его Рябыка объявил, что это добросовестно. Дядя произнёс односложно: «плати» и затем надел шляпу и кивнул мне за ним следовать.

Я, к ужасу моему, видел, что он ничего не забыл и что мне невозможно от него скрыться. Он мне был чрезвычайно страшен, и я не мог себе представить, как я останусь в этом его ударе с глазу на глаз. Прихватил он меня с собою, даже двух слов резонных не сказал, и вот таскает, и нельзя от него отстать. Что со мною будет?

У меня весь и хмель пропал. Я просто только боялся этого страшного, дикого зверя, с его невероятною фантазиею и ужасным размахом. А между тем мы уже уходили: в передней нас окружила масса лакеев. Дядя диктовал: «по пяти» — и Рябыка расплачивался; ниже платили дворникам, сторожам, городовым, жандармам, которые все оказывали нам какие-то службы. Все это было удовлетворено. Но все это составляло суммы, а тут ещё на всем видимом пространстве парка стояли извозчики. Их было видимо-невидимо, и все они тоже ждали нас — ждали батюшку Илью Федосеича, «не понадобится ли зачем послать его милости».

Узнали, сколько их, и выдали всем по три рубля, и мы с дядей сели в коляску, а Рябыка подал ему бумажник.

Илья Федосеич вынул из бумажника сто рублей и подал Рябыке.

Тот повернул билет в руках и грубо сказал:

— Мало.

Дядя накинул ещё две четвёртки.

— Да и это недостаточно: ведь ни одного скандала не было.

Дядя прибавил третью четвертную, после чего учитель подал ему палку и откланялся.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы остались вдвоём с глазу на глаз и мчались назад в Москву, а за нами с гиком и дребезжанием неслась во всю скачь вся эта извозчичья рвань. Я не понимал, что им хотелось, но дядя понял. Это было возмутительно: им хотелось ещё сорвать отступного, и вот они, под видом оказания особой чести Илье Федосеичу, предавали его почётное высокостепенство всесветному позору.

Москва была перед носом и вся в виду — вся в прекрасном утреннем освещении, в легком дымке очагов и мирном благовесте, зовущем к молитве.

Вправо и влево к заставе шли лабазы. Дядя встал у крайнего из них, подошёл к стоявшей у порога липовой кадке и спросил:

— Мед?

— Мед.

— Что стоит кадка?

— На мелочь по фунтам продаём.

— Продай на крупное: смекни, что стоит.

Не помню, кажется семьдесят или восемьдесят рублей он смекнул.

Дядя выбросил деньги. А кортеж наш надвинулся.

— Любите меня, молодцы, городские извозчики?

— Как же, мы завсегда к вашему степенству…

— Привязанность чувствуете?

— Очень привязаны.

— Снимай колеса. Те недоумевают.

— Скорей, скорей! — командует дядя. Кто попрытче, человек двадцать, слазили под козла, достали ключи и стали развёртывать гайки.

— Хорошо, — говорит дядя, — теперь мажь мёдом.

— Батюшка!

— Мажь!

— Этакое добро… в рот любопытнее.

— Мажь!

И, не настаивая более, дядя снова сел в коляску, и мы понеслись, а те, сколько их было, все остались с снятыми колёсами над мёдом, которым они колёс верно не мазали, а растащили по карманам или перепродали лабазнику. Во всяком случае они нас оставили, и мы очутились в банях. Тут я себе ожидал кончину века и ни жив ни мертв сидел в мраморной ванне, а дядя растянулся на пол, но не просто, не в обыкновенной позе, а как-то апокалипсически. Вся огромная масса его тучного тела упиралась об пол только самыми кончиками ножных и ручных пальцев, и на этих тонких точках опоры красное тело его трепетало под брызгами пущенного на него холодного дождя, и ревел он сдержанным рёвом медведя, вырывающего у себя больничку. Это продолжалось с полчаса, и он все одинаково весь трепетал, как желе, на тряском столе, пока, наконец, сразу вспрыгнул, спросил квасу, и мы оделись и поехали на Кузнецкий «к французу».

Здесь нас обоих слегка подстригли и слегка завили и причесали, и мы пешком перешли в город — в лавку.

Со мной все нет ни разговора, ни отпуска. Только раз сказал:

— Погоди, не все вдруг; чего не понимаешь, — с летам поймёшь.

В лавке он помолился, взглянув на всех хозяйским оком, и стал у конторки. Внешность сосуда была очищена, но внутри ещё ходила глубокая скверна и искала своего очищения.

Я это видел и теперь перестал бояться. Это меня занимало — я хотел видеть, как он с собою разделается: воздержанием или какой благодатию?

Часов в десять он стал больно нудиться, все ждал и высматривал соседа, чтобы идти втроём чай пить, — троим собирают на целый пятак дешевле. Сосед не вышел: помер скорописною смертью.

Дядя перекрестился и сказал:

— Все помрём.

Это его не смутило, несмотря на то, что они сорок лет вместе ходили в Новотроицкий чай пить.

Мы позвали соседа с другой стороны и не раз сходили, того-сего отведали, но все н_а_трезво. Весь день я просидел и проходил с ним, а перед вечером дядя послал взять коляску ко Всепетой.

Там его тоже знали и встретили с таким же почётом, как у «Яра».

— Хочу пасть перед Всепетой и о грехах поплакать. А это, рекомендую, мой племяш, сестры сын.

— Пожалуйте, — говорят инокини, — пожалуйте, от кого же Всепетой, как не от вас, и покаянье принять, — всегда ее обители благодели. Теперь к ней самое расположение… всенощная.

— Пусть кончится, — я люблю без людей, и чтоб мне благодатный сумрак сделать.

Ему сделали сумрак; погасили все, кроме одной или двух лампад и большой глубокой лампады с зеленым стаканом перед самою Всепетою.

Дядя не упал, а рухнул на колени, потом ударил лбом об пол ниц, всхлипнул и точно замер.

Я и две инокини сели в темном углу за дверью. Шла долгая пауза. Дядя все лежал, не подавая ни гласа, ни послушания. Мне казалось, что он будто уснул, и я даже сообщил об этом монахиням. Опытная сестра подумала, покачала головою и, возжегши тоненькую свечечку, зажала ее в горсть и тихо-тихонько направилась к кающемуся. Тихо обойдя его на цыпочках, она возмутилась и шепнула:

— Действует… и с оборотом.

— Почему вы замечаете?

Она пригнулась, дав знак и мне сделать то же, и сказала:

— Смотри прямо через огонёк, где его ножки.

— Вижу.

— Смотрите, какое борение!

Всматриваюсь и действительно замечаю какое-то движение: дядя благоговейно лежит в молитвенном положении, а в ногах у него словно два кота дерутся-то один, то другой друг друга борют, и так частенько, так и прыгают.

— Матушка, — говорю, — откуда же эти коты?

— Это, — отвечает, — вам только показываются коты, а это не коты, а искушение: видите, он духом к небу горит, а ножками-то ещё к аду перебирает.

Вижу, что и действительно это дядя ножками вчерашнего трепака доплясывает, но точно ли он и духом теперь к небу горит?

А он, словно в ответ на это, вдруг как вздохнёт да как крикнет:

— Не поднимусь, пока не простишь меня! Ты бо один свят, а мы все черти окаянные! — и зарыдал.

Да ведь-таки так зарыдал, что все мы трое с ним навзрыд плакать начали: Господи, сотвори ему по его молению.

И не заметили, как он уже стоит рядом с нами и тихим, благочестивым голосом говорит мне:

— Пойдем — справимся. Монахини спрашивают:

— Сподобились ли, батюшка, отблеск видеть?

— Нет, — отвечает, — отблеска не сподобился, а вот… этак вот было.

Он сжал кулак и поднял, как поднимают за вихор мальчишек.

— Подняло?

— Да.

Монахини стали креститься, и я тоже, а дядя пояснил:

— Теперь мне, — говорит, — прощено! Прямо с самого сверху, из-под кумпола, разверстой десницей сжало мне все власы вкупе и прямо на ноги поставило…

И вот он не отвержен и счастлив; он щедро одарил обитель, где вымолил себе это чудо, и опять почувствовал «жисть», и послал моей матери всю ее приданую долю, а меня ввёл в добрую веру народную.

С этих пор я вкус народный познал в падении и в восстании… Это вот и называется чертогон, «иже беса чужеумия испраздняет». Только сподобиться этого, повторяю, можно в одной Москве, и то при особом счастии или при большой протекции от самых степенных старцев.

Рассказ предложил наш читатель
Иван Чернов.

Фремтон Наттель попытался сказать что-нибудь правильное, чтобы должным образом польстить племяннице в данный момент, но без того чтобы недолжным образом расстроить тетушку, которая сейчас придет. Про себя он более обычного сомневался, смогут ли эти формальные визиты к целому ряду полных незнакомцев способствовать успокоению нервов, которым он предположительно занимается.

— Я знаю, как это будет, — сказала его сестра, когда он готовился мигрировать в сельское убежище, — ты похоронишь себя там, ты не будешь разговаривать ни с одной живой душой, и от хандры твои нервы станут еще хуже, чем были. Я просто дам тебе рекомендательные письма ко всем, кого я там знаю. Некоторые, насколько мне помнится, весьма милы.

Фремтону хотелось знать, входит ли миссис Сэпплтон, леди, которой он представил одно из рекомендательных писем, в разряд милых.

— Многих ли вокруг вы знаете?, — спросила племянница, когда рассудила, что у них достаточно долго продолжалось молчаливое духовное общение.

— Ни души, — ответил Фремтон. — Понимаете, моя сестра несколько лет назад останавливалась здесь у приходского священника, и она дала мне рекомендательные письма к нескольким местным жителям.

Последнее замечание он сделал тоном явного сожаления.

— Значит, вы практически ничего не знаете о моей тетушке, — продолжала хладнокровная молодая леди.

— Только ее имя и адрес, — признался посетитель. Он хотел бы знать, замужем миссис Сэпплтон, или вдова. Нечто неопределенное в комнате казалось намекало на мужское присутствие.

— Ее большая трагедия произошла точно три года назад, — сказал ребенок, — значит, это было после отъезда вашей сестры.

— Трагедия?, — спросил Фремтон; в этом покойном сельском месте трагедии казались как-то не к месту.

— Вы, наверное, удивлены, почему в октябрьский день мы держим это окно нараспашку, — сказала племянница, показывая на громадное французское окно, открытое на лужайку.

— Для этого времени года еще совсем тепло, — сказал Фремтон, — разве открытое окно имеет какое-нибудь отношение к трагедии?

— Через это окно три года назад в этот самый день ее муж и два ее младших брата ушли утром на охоту. И никогда не вернулись. Пересекая болото на пути к своему излюбленному месту для снайперской стрельбы, все трое утонули в предательской трясине. Понимаете, стояло страшно сырое лето и место, которое в другие годы было безопасно, вдруг поддалось под ногами без предупреждения. Их тела так и не были найдены. Такая ужасная история. — Здесь голос ребенка потерял ноту хладнокровия и стал по-человечески неуверенным. — Бедная тетушка все думает, что когда-нибудь они вернуться, они и маленький коричневый спаниель, который пропал вместе с ними, и войдут в это окно, как привыкли всегда делать. Вот почему каждый вечер окно держится открытым до полной темноты. Бедная дорогая тетя, она часто рассказывает мне, как они ушли, ее муж с белым дождевиком через руку, и Ронни, самый младший брат, как всегда напевающий «Берти, почему ты скачешь?», — чтобы поддразнить ее, потому что она говорила, что эта песенка действует ей на нервы. Знаете, иногда тихими спокойными вечерами, вроде этого, у меня бывает жуткое ощущение, что все они входят в это окно…

Она прервалась с легким содроганием. Фремтон почувствовал облегчение, когда в комнату ворвалась тетушка с вихрем извинений на запоздалое появление.

— Надеюсь, Вера развлекла вас?, — спросила она.

— С ней было очень интересно, — ответил Фремтон.

— Надеюсь, вы не возражаете, что окно открыто, — живо спросила миссис Сэпплтон, — мой муж и братья должны вернуться после стрельбы, а они всегда приходят этой дорогой. Сегодня они пошли пострелять на болота, поэтому устроят маленький кавардак на моих бедных коврах. Вы, мужчины, таковы, не правда?

Она продолжала радостно болтать об охоте, об отсутствии охотничьей птицы и о перспективах зимней охоты на уток. Фремтону все это казалось чистым ужасом. Он делал отчаянные, но лишь частично успешные, попытки повернуть разговор к менее горячим темам; он сознавал, что хозяйка уделяет ему лишь часть своего внимания, а ее глаза постоянно блуждают мимо него в открытое окно и на лужайку в окне. Несчастливое совпадение, что ему пришлось нанести визит именно в день трагической годовщины.

— Врачи пришли к согласию прописать мне полный покой, отсутствие умственного возбуждения, уклонение от резких физических нагрузок любой природы, — объявил Фремтон, который находился в состоянии широко распространенного заблуждения, что абсолютные незнакомцы и случайные знакомые умирают от желания услышать последние новости о лечении и немощах другого, их причинах и протекании. — По поводу диеты врачи не столь согласны, — продолжал он.

— Вот как?, — сказала миссис Сэпплтон голосом, лишь в последний момент подавив зевок. Потов он вдруг просияла напряженным вниманием — но не к тому, что говорил Фремтон.

— Вот они, наконец!, — воскликнула она. — Как раз к чаю, и не кажется, что они по уши в грязи!

Фремтон слегка вздрогнул и повернулся к племяннице, намереваясь выразить взглядом сочувственное понимание. Однако, ребенок смотрел в открытое окно с изумлением и ужасом в глазах. В холодном потрясении безымянного страха Фремтон повернулся на своем стуле и посмотрел в том же направлении.

В сгущающемся сумраке через лужайку к окну шли три фигуры, все несли под мышками ружья, один из них был дополнительно обременен белым плащом, висящем на плече. Близко к их ногам жался уставший коричневый спаниель. Они бесшумно приблизились к дому, а потом хриплый молодой голос запел из темноты: «Берти, почему ты скачешь?»

Фремтон дико схватил свой стек и шляпу; дверь в холл, дорожка из гравия и входные ворота были смутно отмеченными этапами его панического отступления. Велосипедисту, едущему по дороге, пришлось врезаться в живую изгородь, чтобы избежать неминуемого столкновения.

— Вот и мы, дорогая, — сказал владелец белого макинтоша, входя в окно, — слегка грязные, но в основном сухие. Кто это выскочил, когда мы вошли?

— Весьма экстраординарный человек, мистер Наттель, — ответила миссис Сэпплтон, — говорил только о своих болезнях и унесся без слова прощания или извинения, когда вы появились. Можно подумать, что он увидел привидение.

— Мне кажется, это из-за спаниеля, — спокойно объяснила племянница, — он говорил мне, что боится собак. Как-то раз на кладбище где-то на берегах Ганга за ним охотилась стая одичавших собак и ему пришлось провести ночь в свежеотрытой могиле, когда эти твари рычали, хрипели и пускали слюну прямо над ним. Достаточно, чтобы расстроились нервы.

Ее коньком была романтика.

Которое принесло семя чумы к моей сакле.

Здравствуйте!

Я Ваш постоянный читатель почти с самого начала. Но, говоря обо мне и Вас, следует упомянуть еще одно начало — моей любви с необыкновенной девушкой. Знаете, как в «Мягкосердечном сержанте» Сэлинджера, только моя милая М. была настоящей и еще умной.

Так вот, мои отношения с ней начались чуть раньше, чем наши с Вами. С М. у меня был уговор — читать по одному рассказу в день, мы его придумали, когда узнали про Ваш сайт, и когда кто-то нарушал порядок, он получал серьезный выговор. Было как-то, разговариваем, а она спрашивает: «Ты прочитал „Фиалки“?». «Нет», — говорю я, а она, вместо того чтобы ругать, отвечает: «Я тоже». Честно, так мы и не прочитали эти «Фиалки», кажется, Куприна. Был такой рассказ у Вас в рассылке в том году.

К сожалению, она больше не со мной, но с Вами, как и я. Каждый день, читая новый рассказ, не только «выполняю литературный минимум», но и знаю, что в это же время она читает то же самое. Спасибо Вам за это чувство, легкой грусти, ностальгии и невесомой мечтательности от нашей фантомной близости. Открывая новое Ваше письмо, каждый раз думаю: «Может быть, и М. в эту же минуту откроет его». И мы будто бы будем сидеть на одной скамейке и читать друг другу, она попросит не торопиться, я неодобрительно отзовусь о стилистических изысках автора. Ах. Иногда мне даже думается, что мы не расстались, что мы по-прежнему вместе и вечером обсудим наши любимые «Пни».

Мне на самом деле было стыдно признаваться, что я что-то не прочитал, поэтому, ругая себя, не признавался ей, и потом быстренько-быстренько наверстывал упущенное, пока она не успела заподозрить, что «Егеря» Чехова я не прочел.

Так вот, спасибо Вам за то, что у меня и у нее одинаковый Бунин — неумело скрывающий свою похотливость интеллигент, одинаковый Шукшин — вечно повторяющийся, да-да, не забуду как дважды Вы присылали его «Мнение».

Спасибо Вам за наши общие воспоминания, за наше доброе прошлое, которое вопреки разлуке не прекратилось.

Но через 41 минуту произойдет кое-что более значительное для нас — исполнится год нашему уникальному проекту — smartfiction.ru. Уникальность его заключается не в нас, не в этом сайте (это обычный блог на Wordpress) и не в рассказах (не надо быть героем, чтобы раздобыть любой из них).

Этот проект уникален своими читателями. Остается немного времени до нашей первой годовщины и мы хотим сказать вам Спасибо.

Спасибо

Пару раз в этом году я просыпался в холодном поту, потому что мне казалось, что забыл опубликовать рассказ. Пару раз, уже почти заснув, вдруг вспоминал, что не опубликовал рассказ. После этого я уже не засыпал до того, как опубликую рассказ. Думаю и с Владимиром случалось подобное.

Чтение стало нашей реальностью. Мы читаем рассказы, потому что вы рассчитываете на нас, а мы рассчитываем на вас. Мы выбираем те, которые нам нравятся и наблюдаем за вами.

Вы великолепны. Вы самая лучшая аудитория в интернете, поэтому мы просыпаемся в холодном поту полные решительности, а не недовольно вздыхая или закатывая глаза.

Если бы не было вас

Но если бы вас не было, мы продолжали бы читать рассказы и радоваться им. За прошедший год мы утвердились во мнении, что чтение коротких рассказов это отличное хобби. Каким бы загруженным не был твой день, ты знаешь, что в нем будет несколько минут безмятежности. Это делает жизнь более уютной.

Мы читаем для себя, и вряд ли что-нибудь сможет этому помешать. Но когда мы решили делиться своим чтением с другими, мы поняли, что в мире есть много других людей, которые могут получать от этого удовольствие. Это непередаваемое чувство.

Обратная связь

Весь этот год мы получаем письма с отзывами и рекомендациями. Мы благодарны вам за каждое письмо. Не скроем, порой вы значительно облегчаете нам жизнь, советуя свои любимые рассказы. Спасибо.

В некоторых письмах вы просто благодарите нас, хотя это мы должны благодарить вас. Спасибо.

Накануне нам пришло письмо, которое может сказать об этом проекте больше и глубже, чем мы с Владимиром. Оно выйдет в виде рассказа в минуту, когда smartfiction исполнится год.

И тогда нашему с вами проекту пойдет второй год.

Поздравляем!

С уважением,
ваши публикаторы.