Да и как добраться? Расчищаются только основные магистрали. Это для амбулансов и специальных служб. Тут и претензий особо не предъявишь: снег держится  на земле раз в пару лет. Да и то день-два, не больше. Какой смысл содержать целый парк снегоочистительной техники ради одного дня раз в два года? Обходятся минимумом.

Вместо работы люди высыпают на улицы. Все -  взрослые и дети. Лепят снеговиков, играют в снежки. И безостановочно фотографируются. На следующий день фотографии заснеженного Города обязательно появляются в газетах.

Но снег не пошёл, метеосводка  наврала. Что, кстати, бывает нечасто. Так что у меня не вышло сделать, как все. Не получилось показать вам заснеженный Иерусалим.

Поэтому, я решил выложить несколько снимков, сделанных  чуть больше недели назад. Просто  вышел пройтись. По району, в котором живу. Посмотрите на наш февраль.

— Что?

— юпиэс, юпиэс, ну...

Я понял. Почему-то был уверен, что это придёт обычной почтой. Мне протянули весомый красивый конверт, на котором стояло: UPS.

Это было сегодня в середине дня. У меня в руках оказалась книжка. Твёрдый переплёт, хорошая недешёвая бумага. «Возвращая долги».  Я открыл наугад.

И сразу раздалось ощущение свежего ветра, открытых окон, запаха земли.

По дорогам войны

Лёг наш рубчатый след в изобильи.

На равнинах атак

От свинца не прогнулась броня.

Нам хотелось бы верить,

Что павшие нас не забыли,

И в окопах могил

Нашу общую землю храня.

А началось всё недели две назад, когда я получил письмо. Мне часто пишут незнакомые люди.  На этот раз  человек по имени Гари (именно так он подписывался — с одной р) на отличном русском языке писал, что хочет поблагодарить меня за создание на Стихи.ру странички Александра Алона.

Действительно, лет сто назад я сделал эту совсем маленькую страничку. И со свойственной мне аккуратной добросовестностью тщательно не записал, а потом и начисто забыл от неё пароль. Так что теперь страничка живёт сама по себе. Впрочем, живёт неплохо. Это и правильно: стихам Алона  не слишком нужны помощники.

Гари интересовался моим адресом. Чтобы «выслать вам один из немногих оставшихся экземпляров книги Александра Алона, которую нам удалось после многих лет собрать и издать в Москве».

Адрес я, конечно, с благодарностью дал. Говоря по совести, это очень радостный для меня подарок. Очень дорогой. Правда.

Думаю, Гари  прочтёт эти заметки. В одном из писем я предлагал ему написать несколько слов воспоминаний об Александре Алоне.  Я бы с огромной радостью разместил их хотя бы здесь, на Стихофиле.  Предложение, вернее, просьба  остаётся в силе.

Вот, собственно, и всё.

Не брежу с похмелья — к чему мне пустой фейерверк? —

А просто сумел я однажды подняться наверх,

Над миром несметным до звёзд дотянуться самих —

Внезапно бессмертным на этот единственный миг!

Всё так же неведом, всё той же мечтою ведом,

Я снова с рассветом на склоне, от ветра седом,

Где в том лишь и доблесть, что только вперёд и не вспять, —

Я к штурму готовлюсь, я всё начинаю опять.

Наверное, с него следовало начать. И не потому, что он умер весной 2008 года.

И не потому, что  умер рано. От рака.

И не потому, что у него очень хорошие стихи.

А потому что он фактически умирал в стихах. Как-то очень мужественно и стойко.

Представить, чего ему это стоило, я не могу.

Когда я задумываюсь о том, помогает ли поэзия в таких случаях, то не могу ответить однозначно.

Вероятно, помогает. Но только потому, что, вдумываясь в смысл поэзии, понимаешь отсутствие смерти.

Мне нечего о нём рассказывать, я ничего почти не знаю.  Знаю, что был он врач. Кардиолог. Занимался каким-то бизнесом, много разного писал.

Неважно. Вот три его стиха. И, конечно же, ссылка. Его хорошо читать и знать.

Игорь Алексеев

Когда...

Когда приходит позднелетье,
тазами банными гремя.
Когда тебе ничто не светит,
живого горя окромя,

протри осенние ботинки,
почисть у куртки обшлага,
сними седые путинки
в углах оконных…
Ни фига

ты не пройдешь от заголовка
до фразы дикой крутоты.
Грядет голодная зимовка.
Твои бессмертные листы

годятся только на растопку
сырой надтреснутой печи.
Ступай, лекарства выпей стопку.
И помолчи. И помолчи.

Игорь Алексеев

Когда тебя сжигает страх...

Когда тебя сжигает страх,
а дождь бормочет, как гадалка,
душа теряется в стихах,
как старенькая зажигалка
в машине чьей-нибудь, но ты,
больной, не отмечаешь даже
ни ощущенья пустоты
ни ощущения пропажи.

Игорь Алексеев

Сосуды травы...

Сосуды травы кровеносные
живьем остывают, живьем.
Весна, словно чучело осени,
намокла под вечным дождем.

И вновь объявлениям вешаться
нет смысла на влажных столбах.
Ненастья холодное бешенство
в живот ударяет и в пах.

Разбросаны вещи носильные
по вешалкам прожитых дней.
А сестры  мои все красивее,
а братья мои все сильней.

Пусть мозглая страшная пятница
накроет опять и опять.
Не прятаться. Только не прятаться.
Терпеть. Не сгибаться. Стоять.

 Ссылка на страничку Игоря Алексеева

....... — Ну да-ну да. Хороший адвокат. А кто это?

На старом поистёршемся на сгибах снимке в обычных для тех лет неестественных позах расположилась семья. Молодая симпатичная Това рядом с приятным молодым мужчиной сидела сзади. На руках у Товы был красноречивый белый свёрток. В первом ряду разместились четверо детей. От 3-х примерно до 12 лет.

— Перед тем, как пришли немцы. Это Яков — кивок в направлении мужчины, а там дети, — кивок в сторону первого ряда. — Это я. И Шмуэль.

Шмуэль был в свёртке. Меня позвали — кому-то стало плохо. Я вышел, ощущая спиной тёмный товин взгляд.

Социальная работница Эдна иногда заглядывала в амбулаторию во время моих дежурств.

Мы пили кофе и разговаривали.

Эдна родилась в Иерусалиме во время войны за независимость. Её отец приехал из Германии в середине 30-х. Вскоре после прихода Гитлера к власти. Он был инженером, окончил Фрайбургский университет. Кроме того, он был просто мудрым человеком.

В Германии евреи жили всегда. Большинство были умными людьми. Немногие — мудрыми. Умные сгорели в Освенциме и Хелмно. Мудрые оказались в Палестине. Там было жарко и дули горячие ветра. Люди обращались друг к другу на ты.

Там не требовались адвокаты, врачи и архитекторы. Требовались крестьяне, строители и солдаты. Города были похожи на деревни из детских книжек про Али Бабу. Шла вялотекущая по-восточному кровавая война. Жить было тяжело. Но зато можно было жить.

Мать Эдны принадлежала к семье, жившей в Палестине всегда. Имевшей родовое дерево, глубоко увязшее корнями в библейских временах. Пару лет она училась в школе Альянс и поэтому немного говорила по-французски. Носила шорты, ходила в походы, училась обращаться с оружием. Как все.

Одним словом, родители Эдны были людьми из разных миров. С разных планет.

Эдна любила рассказывать, как её отец и мать поженились под насмешки подруг невесты и вежливое недоумение товарищей жениха. Как они говорили, мешая языки и знаки...

Всё это было увлекательно и странно. Хотя, казалось бы, я уже должен был привыкнуть. Иногда мы обсуждали наших пациентов.

К старости жизнь становится заметной. У неё начинают появляться сроки. Бесконечность горизонта всё чаще заполняется вопросительными знаками. Прошлое — пустотой. Это бывает невыносимым. Впрочем, остановлюсь. Слишком много подробностей ни к чему.

Итак, мы обсуждали наших пациентов. Как уговорить Хаима из 326 комнаты всё-таки согласиться пройти эндоскопию? Что делать, чтобы дети Ривки прекратили ссориться из-за её денег прямо в её присутствии? Как быть с желудком Товы Майсер? Она опять ходила к директору и жаловалась, что её не хотят лечить...

Это было смешно. Желудок Товы Майсер требовал постоянного внимания. Даже когда сама Това занималась чем-то другим. Он, казалось, жил самостоятельной жизнью.

Наливая Эдне кофе, я рассказывал о фотографиях из Товиного чемодана. О Шмуэле. О том, как странно было видеть белый свёрток из давних лет, который потом вырос в знаменитого защитника Ивана Демьянюка. В адвоката дьявола.

— Ты видел других детей? — спросила Эдна.

— Да, — сказал я, — было что-то такое. Сколько сахара?

— Две. И Яков тоже был?

— Тоже. А что?

— Она не рассказывала? Не может быть.

— Что не может быть? Меня вызвали к больному.

— Уфф. Если Това показывает фотографии, она рассказывает всё.

— Ты хочешь сказать, что меня вовремя позвали?

— Типа того. Их всех убили на её глазах. Она спряталась с крохой в подвале с окном. И всё видела.

— Я должен был это слушать?

-Какая разница? Ты уже всё слышал.

                                                                                                    -------------

Несколько лет я не работаю в доме престарелых. Пытаюсь писать. Получается скверно. Часто ко мне вползают воспоминания о жизни, которая случилась не со мной. Или не случилась вовсе. Потому что не нашлось подвала.

Или потому, что в подвале было окно.

Простенькие слова о любви. Водитель подпевал во всё горло. Горло было лужёным. При этом он, что было сил, отбивал ритм по рулю пустой пластиковой бутылкой из-под кока-колы. Один из пассажиров — симпатичный молодой парень — прикрыв от счастья глаза, тоже пел. Только молча. Было почему-то так славно...

Потом я пересел в автобус. Водителем оказалась симпатичная женщина средних лет. Женщины здесь, если не ошибаюсь, не водят только танки. Боевыми самолётами управляют. Это точно.
Водительница автобуса почему-то не знала, как правильно выехать на шоссе, ведущее к Иерусалиму. Спрашивала у пассажиров. Ей улыбались, чуть недоверчиво подсказывали. В Иерусалим я приехал поздно.

В тёмном проулке около центральной автобусной станции сидел ночной нищий. Я вижу его много лет. Он сидит только ночью в самой густой тьме. Под большим деревом, там совсем черно. Нищий трясёт железным стаканчиком с монетками. При этом он закрывает лицо ладонью и втягивает голову в плечи. Это старик, ему, наверное, семьдесят лет. Когда около него замедляют шаги, он прекращает трясти свой стакан. Ещё глубже втягивает голову. С трудом удаётся просунуть монетку между его ладонью и краешком ёмкости для милостыни. Старик бормочет какие-то малоразборчивые слова. Стаканчик снова гремит деньгой.

Я вошёл в дом. Было холодно и хорошо. Я закрыл забытое окно и подумал: а странно мы живём... Включил отопление. Сделал кофе. А потом наступило сейчас.
 

Тову никто не навещал. Социальная работница Эдна говорила, что у Товы никого нет. Что ж, старики часто остаются одни. К этому привыкают легко. Окружающие, я имею в виду.
В комнате на двоих она жила в одиночестве. Это стоило немалых дополнительных денег. Деньги у Товы, судя по всему, были.

У Товы имелось множество занятий. Во-первых, желудок. Раза четыре на день Това выбиралась из своей комнаты, поскрипывая ходилкой. Кряхтя, одолевала почти двадцать метров до двери амбулатории. Сидевшя за столом медсестра сначала видела колёсики товиной ходилки. Потом постепенно появлялся весь остальной товин организм. Голова, всегда покрытая пуховым платком. Летом тоже. Халат в цветочек. Распухшие медленные ноги в бесформенных тапках. Медсестра приходила в неистовство. Предстоял непростой разговор. Про желудок. Это было серьёзно.
Во-вторых, еда. В третьих, бесконечное многочасовое копание в чемодане. Чемодан у Товы находился под кроватью. Он предназначался не для одежды. Одежда была в шкафу. В чемодане были остатки товиной жизни. Чёрно-белые старые фотографии, выцветшие бумаги, какие-то старые бланки, письма. Поздравительные открытки. Это в-третьих.
В-четвёртых, вечерний телевизор. Ближе к девяти Това приходила в пустой холл с телевизором. Громко требовала включить новости и чаю. Медленно садилась. Тщательно устанавливала ходилку рядом со стулом. Обстоятельно надевала очки.
После новостей часто показывали кино. Това смотрела. Молчала. Просила ещё чаю. Около одиннадцати она начинала подниматься.

Где-то за пределами дома престарелых остались годы и люди её жизни. Внутри этих пределов проходило товино настоящее. Настоящее было заполнено желудком, обедом, чемоданом и телевизором.
Почему-то всем  кажется, что всё, происходящее перед нашими глазами и впрямь есть суть того, с кем это происходит. Вот человек, состящий из простых потребностей и желаний. Вот простой человек.
Да. Ещё у Товы был телефон. Он никогда не звонил. Това не звонила тоже. Звонить, похоже, было некуда. Раз в два месяца за телефон присылали счёт. Небольшой, просто за содержание линии. Абонентская плата. Това аккуратно оплачивала счёт. Телефон не звонил.
— Зачем тебе телефон? — как-то спросил я.
— Звонить, — сказала Това, ничуть не удивившись.
Я смутился. И впрямь, зачем человеку телефон?
От неловкости я попросил Тову показать фотографии. Она с радостью согласилась. Даже засуетилась слегка. Суетиться Тове было тяжко. Возраст всё-таки.
Какие-то белые домики. Заборы. Скучная улочка. Застывшие перед камерой люди. Неестественные позы. Странноватые лица. Когда смотришь на такие лица, ловишь себя на ощущении, что заглядываешь в какой-то выдуманный мир. Продолжением которого наше сегодня никак быть не может.
Цветная фотография симпатичного человека. Строгий костюм, чёрный галстук, умный ясный взгляд. Это почти настоящее время. Видно, что снимку не старше десяти лет.
— Шмуэль, — гордо призносит Това.
— Да?- говорю я, — и кто это?
— Мой сын, — у Товы дрожит лицо. Ничего страшного. У Товы часто дрожит лицо.
Шмуэль Майсер...есть имена, которые не забываются. Во всяком случае, некоторое время. Ну конечно, Шмуэль Майсер...
— Это он, который адвокат? — спрашиваю я. Това кивает.
— Очень хороший адвокат, — говорит она. Теперь уже я киваю.
Сказать, что Шмуэль Майсер был хорошим адвокатом, всё равно, что плюнуть ему в лицо. Хороших адвокатов много. Майсер был один. Почти один. На том Олимпе, где обитал Шмуэль Майсер хватало места для избранных. Для единиц. Для тех, как шутили тогда, посмотреть на которых стоит всего 10000 долларов.
Шмуэль участвовал в громких процессах. Выигрывал он их так же легко, как чемпион мира выигрывает партию у рядового мастера спорта. Почти вслепую. Гонорары были соответствующие. Шмуэлем Майсером восторгались газеты. О нём делали телевизионные передачи. Его строгое лицо часто мелькало в новостях. Он был знаменит.
Поэтому, среди немногих прочих его пригласили защищать Ивана Демьянюка. Иван Демьянюк был приятным пожилым человеком. Во время войны Иванова жизнь сделала лихой поворот. Он оказался охранником в лагерях смерти. Майданек, Собибор, Флоссенбург — вот записи в трудовой книжке Ивана. Человеком он был, как уже упоминалось, сердечным и мягким. За что и получил прозвище Иван Грозный. Стать Иваном Грозным в лагерях смерти — тут требуется талант. Иван, без сомнения, талантом обладал. Талант ведь штука такая: зароешь его в землю, потом век себе этого не простишь.
После войны он спрятался в Америке. Каким-то образом талантливого Демьянюка признали жертвой нацизма. Иван получил гражданство, стал Джоном, начал работать на заводе Форда. И всё стало хорошо. И было чудесно.

Так всё и оставалось бы хорошо, если бы надоедливый Израиль в середине 80-х не потребовал экстрадиции Джона. Израильские судебные органы возжелали обсудить с автомехаником кое-какие подробности его трудовой деятельности во время войны. Хотя, какзалось бы, кто старое помянет... Да и обвинения были в сущности пустяшными: всего-то несколько десятков тысяч убитых. Просто смешно.
Как раз в те годы советские евреи усиленно обсуждали вопрос «Ехать или не ехать?». Джону ехать пришлось.
Был суд, на котором, помимо Джона, находился адвокат Майсер. Вместе с другими адвокатами. Было скучно. Свидетели опознали Ивана Грозного из Собибора совершенно однозначно. Во второй раз за всю историю Израиля подсудимый был приговорён к смерти. Первым был Эйхман.
Шмуэль Майсер с коллегами подали аппеляцию. Ездили в тогдашнюю Россию (примерно 90-й год), доставали там какие-то документы. Тогда в России доставались любые документы... Короче, документы достали, привезли, суд повторился. И решил, что доказательств недостаточно. Что есть сомнения. Джона оправдали.
Оправданный Джон улетел назад в Штаты восстанавливаться в правах. Правосудие восторжествовало. Шмуэль Майсер поднялся на крышу одного из офисных зданий Иерусалима. И прыгнул вниз. Похоже, этот процесс он счёл проигранным. Това осталась одна.

Я кивнул.
— Ну да — ну да, хороший адвокат. А кто это?
На старом поистёршемся на сгибых снимке в обычных для тех лет вымученных позах расположилась семья. Симпатичная Това рядом с приятным молодым мужчиной сидела сзади.  На руках у Товы был красноречивый белый свёрток. В первом ряду разместились четверо детей. От 4-х примерно до 12 лет.
— Перед тем, как пришли немцы. Это Яков- кивок в сторону мужчины, а там дети — кивок в сторону первого ряда. — Это я. И Шмуэль.
Шмуэль был в свёртке.

О-па...как это я? Думал оставить в черновике, а запись оказалась опубликованной...:( Ладно, допишу окончание, тогда увидите всё целиком. Словом, окончание следут.М.Р.