Такой счастливый праздник, когда вся страна дымится мангалами. Когда на сотнях тысяч автомобилей развеваются маленькие бело-голубые флажки. Сделанные, естественно, в Китае.

Когда на стенах домов на окнах кватрир появляются те же самые флаги. Только большие. Их несчитанно. Почти на каждом балконе. На дверях, на столбах, в витринах — везде. Когда тыячи компаний родственников, друзей, знакомых, однополчан съедают многие тысячи тонн шашлыков. И пьют — мне до сих пор не верится — за процветание государства Израиль. Это, кстати, не литературный образ. Это прямая цитата.

Когда-то, лет четыреста назад, в какой-то поза-позапрошлой жизни я жил в Москве. В Москве я ходил в школу.
Русский язык — великий язык. Юмор в нём очень тонок, часто он заложен в самых обыкновенных понятиях. Так вот, я ходил в среднюю школу. В очень такую среднюю. Учился я плохо. Ниже среднего. Так ничему толком и не выучился.

Так вот, в средней школе, куда я зря ходил, мне часто рассказывали про родину. В основном, про великую и советскую. Как правило, рассказ про родину не обходился без увесистой добавки насчёт партии и правительства.

Не могу сказать, что это исключительно советская пропагандистская придумка — запараллеливать страну с правящим в ней начальством. «За царя и отечество» было до дедушки Ленина. И гимн — Боже, царя храни — не на Лубянке сочинён.

Америка, конечно, не пример. Кто они вообще такие? Но было бы дико услышать, например: «Да здравствует Америка и президент Обама!».

В Израиле та же история. Никому и в голову не придёт петь здравицы правительству, президенту или премьеру. Празднуют День Рождения страны. Празднуют по-настоящему. С радостью через край. И очень по-детски.

А накануне Дня Независимости — День Памяти погибших. В войнах и от рук террористов.

Здесь не воздвигают грандиозных монументов-колоссов на местах боёв. Ставят небольшой очень простой и совсем не торжественный знак. Маленький памятник с именами.

Зато стараются обеспечивать человеческую жизнь инвалидам. Государство пожизненно практически полностью содержит семьи погибших. А гранитных мемориалов и стелл до неба нет.

Здесь не жгут вечных огней. В них нет надобности, потому что нет неизвестных солдат.

Их просто не может быть. Таков закон. Его выполнение стоит гораздо дороже миллиона вечных огней с почётными караулами. Ну, хоть на вечных огнях получается экономия.

Так вот, когда в средней школе начинали очередную бодягу про «родину-партию-народ-и-всё-такое-прочее», меня брала отчётливая тоска.

Думаю, таких как я было много. Новерное, очень много. Мне казалось, что так правильно. Потом я выучил слово космополит. Это было хорошее слово. Быть гражданином мира означало не принадлежать к «народ-и-партия-едины». И всему остальному подобному.

Потом жизнь переменилась, и я, наконец, оказался там, где живу и сегодня. Было жарко потно и непонятно. Города были маленькими, расстояния между ними — ещё меньше. Дома в этих городах были невысокими, улицы — узкими. Уличные фонари светились странным жёлтым мягким цветом. На деревьях росли невероятные цветы.

Общественный транспорт по выходным не работал. Солдаты были неотутюжены и расхаживали по городу вооружёнными.

Зимой вместо снега шёл дождь. Но почему-то зима в Израиле казалась холодней, чем в Москве. Хотя температура, как правило, не опускалась ниже +10-ти.

В квартирах отсутствовали прихожие, полы застилались каменными плитами вместо паркета. На стенах не было обоев. Была побелка. Большая комната называлась «салон».

Все были на ты, обращались друг к другу по имени. Без отчества и без особого уважения. Часто можно было увидеть невозможные для тех лет в России рубашки навыпуск. Короткие цветастые штаны, бранчливые связки ключей на поясе. Или пистолет.

Сандалии на босу ногу казались дикостью. Когда в офисе встречался чиновник, облачённый в вышеописанный прикид, с недавними москвичами случались приступы неконтролируемого смеха.

С чиновниками приступы смеха случались тоже. К примеру, при виде сандалий, носимых с чёрными тонкими носками. Плюс кепка с белым матерчатым верхом и пластиковым козырьком.До сих пор по этим признакам легко и безошибочно определяется новоприбывший из стран СНГ. Из европейской части.

Эти самые новоприбывшие называются русскими. Я тоже русский. Хоть и не ношу сандалии с носками последние очень много лет.

Кроме русских бывают морокканцы, курды, иракцы, иранцы, сирийцы, американцы, египтяне, французы, эфиопы, аргентинцы, грузины, немцы. И ещё многие разные другие.

Так вот, сначала было просто потно и непонятно. Потом я начал привыкать.

Примерно через год я уже ехал на собственной маленькой Ланчии из Иерусалима в Тель Авив. 60 километров. 50 минут. Многие проделывают этот путь дважды в день. На работу и с работы.

Настроение было славным. Вокруг расстилались поля. В израильском смысле этого слова. То есть поля были небольшими и в меру аккуратными. Перемежающиеся перелесками и стайками домов. С каким-нибудь городом в недальней перспективе.

Я помню, как что-то стряслось, и у меня задрожали руки. К горлу подступил пресловутый ком. Кое-как остановив машину, я съехал на узкую обочину. На которую, в общем-то, съезжать нельзя.

Я сидел в машине, и со мной происходило нечто, похожее на приступ тропической лихорадки. Я медленно осознавал, что это вокруг — моё. Что я дома. Что я — маленький кусочек этой земли. И что она — огромная часть меня. Вокруг моей Ланчии стояло лето 89-го года.

Таким было одно их самых сильных потрясений в моей жизни. Оно же стало одним их самых горьких её прозрений. Я понял, как во многом были правы невежественные учителя из моей средней школы.

Они, конечно, не ведали о своей правоте. Они врали, что положено, за свою маленькую зарплату. Врали про родину с партией и про народ с правительством. Они лгали нам. Они лгали и себе тоже. Когда думали, что чему-то учат. А, впрочем, что им оставалось ещё? Свою жизнь ведь надо как-то оправдывать.

Трясясь от озноба в своей разогревшейся, как утюг, машине, я медленно понимал, что всю жизнь был, как и хотел, космополитом. Человеком без родины.

Нужность воздуха осознаётся при его отсутствии. Эта бездомная хворь осознаётся, когда проходит.

Я понял, что всю жизнь в сущности был инвалидом.

Прошло двадцать три года. До сих пор помню ощущения случившегося со мной кошмарного счастья. Которое не проходит.

На самом дел, я до сих пор лечусь.

Что ж, коли день независимости,то вот вам симпатичная израильская песенка.  «Иногда сны сбываются»

.

Не думаю, что что-то изменилось. Такой понятный грустный заведомый день. Все замирают под звуки сирены, выходят из машин, молчат. Всё как всегда.

Под вечер я извлёкся на улицу. Выбросить мусор. Вышел в домашних тапках с целлофановым пакетом в руке. Около дома две девчонки бурно что-то обсуждали.

Проходя мимо, я уловил суть. Они спорили жарко, с доказательствами, как правильно говорить: концентрационный лагерь или лагерь уничтожения?

Барышням было лет по семь. Видимо, учителя в школах придерживались разных политических взглядов. Или разных педагогических убеждений.

Споря, девчонки мерно раскачивались на качелях. Я приостановился, чтобы не быть замеченным.

Так и не достигнув  политкорректного компромисса, они перешли к обсуждению «того учителя, как там его имя...», который не смог бросить своих воспитанников из детского дома и поехал с ними на смерть. В жерло того самого лагеря — концентрационного, с печами.

• Нет, ну ты представляешь себе... — говорила одна.
• Но он же учитель, он обязан, — заявляла другая.
• Я бы, наверное, тоже поехала.
• А я бы  нет. Я бы сказала им там, что они не имеют права. Я бы им устроила...

Понятно, это про Януша Корчака. Интересно, сказал ли он им там, что они не имеют права?

Если после уроков дети обсуждают их содержание, значит школа, наверное, чего-то стоит.

Вспомнил, как несколько месяцев назад я сидел на одной из центральных Иерусалимских улиц и пил кофе. Кофейня была большая и тогда ещё довольно ухоженная. Я сидел на улице, надо мной нависали ветки. Настолько зелёные, что, казалось, их рисовал ребёнок.

Подняв голову, я увидел метрах в пяти над собой полукруглый срез крыши. Край крыши просвечивал сквозь ветки. Сам дом был типичного иерусалимского колера слабого кофе. Сверху на крыше плотно лежало небо, которому не было конца. Небо имело столь же чистый и ровный цвет. Он лежало на крышах пронзительной огромной невесомым голубой сферой.

Тогда я вдруг остро ощутил, что весь наш мир начинается и заканчивается всего в четырёх-пяти метрах над этой улицей, где ветки нависают над моей чашкой кофе. Наш маленький мир с его огромными проблемами и неразрешимыми вопросами гнездится в считанных метрах от земли.

Я поднял руку, и рука окунулась в небо, которое было уже частью чего-то совсем другого. Там не были нужны друзья и деньги, безразличны победы и поражения. Стоило протянуть руку в другой мир, как все наши страдания и радости превращались в пыль.

Тогда я почувствовал какую-то сумасшедшую благодарность за то, что мне посчастливилось это пережить.

Теперь я часто вижу перед собой это кафе, вспоминаю те ощущения. Они не менее острые чем тогда. И не менее странные. И счастливые.

Наверное, чтобы мир переменился, и мы стали счастливее, чем теперь, нам всего лишь нужно научиться поднимать глаза от земли.

Да... и вот, всё-таки:

Когда-то лет в семнадцать я сочинил маленькую повесть. Или большой рассказ. Он назывался «О чём молчим». Там встречаются двое — он и она -  после нескольких лет, так сказать, разлуки. Встречаются случайно. И какие-то разговоры, какие-то старые чувства, что-то такое всплывает. Потом они расстаются. А суть в том, что главного они друг другу не говорят.

Сейчас перечитал бы. Наверное, было бы смешно. Почти всё, что я писал тогда, пропало. Кстати, пропало и несколько десятков стихотворений,  придуманных во второй половине 90-х — нечале 2000-х. А жаль, там была пара-тройка приличных.

Вот и сегодня я пишу о том, о чём не напишу.

Хотел набросать продолжение про террор — не идёт. Я — заинтересованное лицо. Следовательно, ничего интересного сказать не могу. По определению. В этой мысли много верного, кстати. Ну скажу я, допустим, что террор — это плохо. Со мной легко согласятся все те, кто считает так же. А те, кто думает иначе, не согласятся.

Причём, никогда. Поэтому, кстати,  не нахожу смысла в полемике. Полемика — вежливое такое слово, да? Это я специально.

Не вижу смысла, ибо невозможно никого переубедить. Как почти в любом споре. Даже если с вами соглашаются, то только для виду. В конце спора все остаются при своих.  Как правило, результат спора состоит в сотрясении воздуха.

Так что коротко изложу свои мысли о терроре. Просто такие вот апрельские тезисы. Выводы. Без доказательств.

1. Террор непобедим, покуда ему противостоят носители идей прогнившего  уродливого секулярного гуманизма.

2. Террор будет побеждён, хотя это и выше человеческих сил.

Также в планах было написать ещё пару рассказов-эссе про везучих людей. Это легко. Но -  раздумал.

Во-первых, я, опять же, заинтересованное лицо. А во-вторых и в-главных, там такой жуткий материал, что лучше не надо. Даже в Израиле на День Катастрофы такого не рассказывают. Есть вещи, воспринимать которые можно. Но для этого нужно научиться стоять за гранью обычной человеческой сути.

Кстати, то, о чём я писать не буду, вовсе не история каких-то особых зверств. Дело в том, как люди решают самые страшные вопросы в самых страшных обстоятельствах. Лишнее подтверждение того, что самое жуткое мы всегда носим с собой. В себе.

Помните, на старом Стихофиле была такая тема? На днях напомню её, пожалуй.

Ну, и на закуску...не в моём стиле музыка. И видеоряд.

Но поёт монашеский хор. И поёт здорово, что ни говори...

Говорят, есть такое понятие -писательский ступор. Есть оно или нет его — не суть. Внутренне сопротивление бесполезно подавлять. Ибо борьба с самим собой обречена на победу.

Так что давайте послушаем, что ли...

Вот оно. Это Бродский.

1 сентября 1939 года

День назывался «первым сентября».
Детишки шли, поскольку — осень, в школу.
А немцы открывали полосатый
шлагбаум поляков. И с гуденьем танки,
как ногтем — шоколадную фольгу,
разгладили улан.
Достань стаканы
и выпьем водки за улан, стоящих
на первом месте в списке мертвецов,
как в классном списке.
Снова на ветру
шумят березы, и листва ложится,
как на оброненную конфедератку,
на кровлю дома, где детей не слышно.
И тучи с громыханием ползут,
минуя закатившиеся окна.

1967

Это не следует комментировать.

Было и ещё одно великое непонимание. В детском саду, куда я с ненавистью ходил, я долго не умел постичь суть движения ножниц, при помощи которого из цветной бумаги вырезают кружок. В какой-то момент, я это понял. Осознал. Постиг. С тех пор меня уже не удивишь Архимедовой эврикой. Ощущения Архимеда я знаю доподлинно.

Вообще, детство для меня — закрытая тема. Сколько я ни собирался, никогда не мог написать  ничего, связанного с собственным детством. Единственное, что могу сказать точно: взрослые должны давать своим детям счастливое детство. Не полезное, не правильное, а счастливое. Светлое и безоблачное.

Повзрослев, я начал задумываться о менее важных вещах. К примеру, о смысле жизни и всякой подобной чепухе. Дело в том, что взрослых просто больше, чем детей, поэтому взрослые проблемы кажутся важнее.

Иногда мне чудилось, что я что-то понимаю. Разумеется, ничего подобного тому детскому счастью открытия я не испытывал.

Это будет пост без картинки. Так его и назову.

Беда в том, что люди разные. Разные внешне и внутренне. У людей разные вкусы и пристрастия, костюмы и привычки. Религии и языки. Помимо цвета кожи и разреза глаз.
Есть, однако, и много общего. К примеру, общим является убеждение, что бывает «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неправильно».

Большинство людей считает, что красть нехорошо. Другие не просто считают, что красть хорошо, но и полагают, что настоящие воры — привилегированная каста. А те, которые всё же верят, что красть нехорошо почему-то очень любят смотреть кино про тех, кто думает иначе. Это смешно.
Есть ещё одно общее убеждение. Оно гласит, что тот, кто не похож на нас — «не такой», неправильный. Об этом не очень принято говорить вслух.
Но не везде. Есть несколько человек, которые об этом говорят довольно громко. Таких людей немного — примерно каждый пятый. Каждый пятый, живущий на земле.

Все люди разные. Несколько десятков лет назад хорошие люди сочинили хороший слоган. «Make love not war» написали они везде, где только можно. Потом они сочинили кучу хорошей музыки, выкурили много-много тонн замечательной травы и сделали множество случайных детей. Когда кто-то из этих чудесных ребят нечаянно умирал от наркотиков или СПИДа, остальные горько плакали и громко кричали, что он был славный и самый лучший. Но, в общем, не отвлекались от привычного мейклавнотвор.
Всё было просто замечательно. Всё казалось настолько простым и очевидным, что невозможно было поверить, что кто-то может думать иначе. И вместо love всё-таки хочет устроить war.

Впрочем, это всё мелочи. По сравнению с тем, что люди признали ещё одну важную истину. Они, наконец, поняли, что все люди разные. А поскольку нужно было делать лав, то, соответственно, решили, что каждый имеет право быть особенным. Иметь свои убеждения. В общем-то привильно решили. В противном случае пришлось бы делать war.

Вот, например, кто-то убеждённый ненавистник поедания мяса. А кому-то другому никак невозможно уснуть при мысли о страданиях детей в Эритрее. Или ещё где-нибудь... Имеем право! Имеем право иметь собственные убеждения. Имеем право иметь и имеем.
Давайте организуем партию вегетарианцев. Давайте перевернём весь мир в поисках средств для несчастных детей!
В двух кварталах от нашего дома стоит приют для одиноких стариков. Старики, конечно, не вегетарианцы. И не африканские дети. Им очень нужно, чтобы кто-нибудь выходил с ними погулять. Иногда. Некоторым нужно почитать. Поговорить нужно со всеми. Часика три в неделю бы... Но это никак невозможно.
Возможно поехать в Руанду. Там нужна помощь. Устраивать демонстрации перед зданиями всех на свете парламентов тоже возможно. Против уничтожения китов. Это важно и нужно.

Отвлёкся. Так вот, люди бывают разными. Убеждения же бывают куда более разными, чем люди. Некоторые запросто имеют сразу несколько убеждений. На одну и ту же тему.
Вдруг обнаружилось, что какие-то странные граждане убеждены, что все, думающие не так, как они сами, неправы. Причём неправы настолько, что следует их как-нибудь переубедить. Нужно очень постараться. И переубедить. Так получилось, что эти странные люди вдруг заполонили собой все те места, где уже привычным стало делать лав, нот вор.

Любители травы и рок-н-ролла к тому времени подросли. Попытались очнуться. Завели семьи, пообтёрлись. Некоторые вошли в парламенты, стали министрами. Приобрели влияние, разбогатели. Словом, выросли люди.
Но рок-н-ралл не разлюбили. Траву, говоря по совести, тоже. И по-прежнему считали тех, умерших от СПИДа и наркоты, славными ребятами.

Понятно, что товарищи, желающие всех на свете переубедить, ничего такого плохого не делали. И не собирались. У них были свои личные убеждения. На которые они имели право. Само собой. Кто бы спорил?
Никто и не спорил.

«

Давно не заглядывал на Стихофил. Настороение было сложное. Сегодня зашёл и понял, что мой фильтр спама явно не справляется с наплывом желающих. Желающие рвались рассказать о чудесах в мире бесплатного порно, поделиться секретами сохранения идеальной фигуры. Сообщить про точку зрения вот этих самых бихевио...и т.д.

Несчастье состоит в том, что меня не очень интересует их точка зрения, мне никак невозможно сохранить идеальную фигуру, ибо её нет. Насчёт бесплатного порно я ещё не решил. Так что пришлось все комментарии данных граждан удалять вручную. А их много.  Кошмарно много, оказывается, людей, умирающих от желания дать что-то бесплатно. Идеальную фигуру, порно, точку зрения. Судя по всему, наш мир стремительно меняется к лучшему. Много в нём хороших людей.

На самом деле, я собирался написать насчёт террора. После недавних событий в Тулузе.

На днях попал в центр города,  автобус встал в какой-то вечной пробке. Хоронили убитых в Тулузе старика-раввина и двоих детей. Народ, разумеется, на похороны пошёл. Тысячами. Но это я к слову. Потому что, обдумывая тему террора, я не мог не придти к жутким выводам. Которыми пока не готов делиться. Так что о терроре я писать  не буду. Нужно собраться с духом.  Да. Нужно собраться с духом.

Расскажу такое грустное — смешное. Пару дней назад увидел на улице человека, одетого в куртку охранника. У нас много охранников. У дверей каждого приличного магазина стоит охранник. Не в костюме и галстуке. Без тёмных очков и мужественного профиля. Как правило, это немолодые  поношенные люди. Они проверяют вещи входящих. Входящие привычно открывают сумки.  Таким незамысловатым способом пытаются помешать пронести в помещение взрывчатку. Это, кстати, помогает. Несколько таких поношенных охранников уже погибли, когда господам с бомбами приходилось  взрываться снаружи, а не среди толпы внутри.

Опять я съезжаю в террор, хоть и не собирался. Но речь всё же о другом. Итак, человек в куртке охранника стоял перед столбом и читал объявление. Краем глаза, я разглядел жирный заголовок. «Требуются официанты». Охранник, похоже, собрался переквалифицироваться.

Это и смешно и очень печально, вы не находите?  Грустно видеть взрослого сильного симпатичного человека, выбирающего между судьбой охранника и официанта.

Я рассказал об этом своей знакомой. Знакомая сказала: «Ну, стоит человек,  читает что-то  там на столбе. Может, он от нечего делать остановился у столба? Ждёт, к примеру, автобуса, читает объявления. И почему ты всё так видишь?»

Она права. Иногда мне кажется, что я смотрю на мир через какое-то странное зеркало. Из грустной комнаты смеха. И вот  я всё так вижу.

Дайте пару дней.  Соберусь с духом, напишу о терроре.

Было бы очень неправильно обходить их молчанием.

Стихи для детей — они, как правило, и для взрослых тоже.

Только взрослые это не всегда понимают.

Писать для детей – высочайшее мастерство. С ними не поспоришь, им не объяснишь про полисемию и всякие там безударные стопы. Не прокатит.

Если стишок ребёнку не нравится, ему не скажешь, что он ничего не понимает, что он безкультурный и неинтеллигентный. Щёки не надуешь.

Им про наши беды и страдания неинтересно. Им про любовь неинтересно тоже.

Им скучно про непорядочное правительство.

Их не возьмёшь темой.

Но если автор может, как домой, войти в их волшебный странный мир, ничего там не сломав и ничего не испортив...

Рената Муха не писала стихи первые 30 лет своей жизни. Потом было совсем другое дело.

Всю жизнь она преподавала английскую филологию в университетах: сначала в Харьковском, потом Израиле, в Беэр Шеве. Занималась английской детской поэзией.

А после 30-ти вдруг сама стала сочинать коротенькие стишки для детей.

Вот такие:

Сова

Всю ночь,
С темноты до рассвета,
На ветке
Сидела Сова.
И песню
Сложила про это.
А утром
Забыла слова.
Или вот:

Стада

По пустыне шли стада

И сгорали от стыда

А вот ещё:

Испуганная песенка слонёнка

Мы с мамой
В Африке живем,
А в джунглях жизнь — не шутка:
Там страшно ночью,
Страшно днем,
А в промежутках
Ж у т к о.

Но детские поэты — всегда и взрослые тоже. Поэтому, она писала и вот такое:

Потомки

Потомки бывают умнее, чем предки,
Но случаи эти сравнительно редки.

Она умерла в конце лета 2009 года. Очень жаль, что её мало знают.

Держите ссылку (это не на Стихире, там у Ренаты Мухи страницы нет), и наслаждайтесь вместе с детьми.