Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Министерства изящных искусств ждать нечего, попытался выхлопотать ему орден через министерство торговли и промышленности, воспользовавшись открывшейся в Сен-Луи Всемирной выставкой.

Но прежде чем попасть в Сен-Луи, надо было пройти через жюри. Покровитель Сезанна, желая устранить все возможные предлоги для отклонения картины Сезанна, посоветовал мне отыскать среди работ художника наиболее " приличное* полотно. Я предложил «Мой сад», фигурировавший в Сентенале * во время Всемирной выставки 1900 года. Новое препятствие: члены жюри, принадлежавшие к "братии*,—а таковых было большинство,—не без горечи вспомнили, что на этой самой Всемирной выставке 1900 года организатор Сентеналя тот же самый Рожер Маркс получил три картины Сезанна, в то время как такие бесспорные мастера, как Кабанель или Бугеро, имели только по одной. Поэтому картина Сезанна, само собой разумеется, была единогласно отвергнута.

В том же 1904 году Осенний салон посвятил Сезанну отдельный зал. Пюви де-Шаванн также имел свой зал. В связи с этим одна газета выражала сожаление, что экспоненты помещены в каталоге в алфавитном порядке таким образом, что имя Сезанна оказывается впереди Пюви де-Шаванна. Из этого видно, что пресса и теперь оставалась такой же враждебной к Сезанну, как и в первое время; но любители от этого не меньше покупали Сезанна и отныие он попал в число "преуспевших* в том смысле, который обычно придают этому слову.
* Юбилейная выставка. Прим. автора.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Спустя несколько месяцев я получил следующее письмо:

Экс, 6 января 1903 г.

ДОРОГОЙ МОСЬЕ ВОЛЛАР!

Я упорно работаю, я уже вижу вдали обетованную землю. Уподоблюсь ли я великому вождю израильтян, или я достигну земли?

Если я закончу мою картину к концу февраля, я вам доставлю ее, чтобы ее вставили в раму и направили к каким-нибудь гостеприимным дверям.

Я принужден был отложить ваши цветы, которыми я не очень доволен. У меня есть большая мастерская за городом. Там я работаю, там я себя чувствую лучше, чем в городе.

Я достиг некоторых успехов. Зачем так поздно и с таким трудом? Является ли искусство действительно жречеством, которое требует истинно-верующих, отдающихся ему целиком?

Я жалею о расстоянии, разделяющем нас, так как не один раз я обратился бы к вам, чтобы получить немного моральной поддержки. Я живу один, эти ... * эти ... * неописуемы, это интеллигентская клика и, боже мой, какого пошиба! Если я еще поживу на свете, мы с вами переговорим об этом. Спасибо за вашу память!

Поль Сезанн.

Вскоре после этого, в 1904 году, инспектор министерства изящных искусств Рожер Маркс, зная о желании Сезанна получить орден, но отлично отдавая себе отчет в том, что со стороны
* Мы не нашли возможным привести эти дна имени.

Прим. автора*

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Искусств, но я должен следовать за вкусами публики, а не предвосхищать их!

Затем: — Монэ, если вам угодно? Монэ не хочет? Возьмем тогда Сислея! Как, он умер? Хотите Писсарро?

Неправильно истолковав молчание Мирбо:

— Он тоже умер? Тогда выберите сами кого хотите, только будьте так добры не говорить мне больше об этом Сезанне.

Таким образом Сезанн потерял единственную возможность получить орден Почетного легиона через министерство изящных искусств. Потерпев эту неудачу, он искал утешения в работе, которой он отдавался теперь с еще большим рвением, чем Есегда, рассчитывая на успех в салоне Бу-геро. Он писал мне об этом:

Экс, 2 апреля 1902 г.

ДОРОГОЙ МОСЬЕ ВОЛЛАР!

Я принужден отсрочить отправку картины с вашими ,Розами". Хотя мне и очевь хотелось послать ее в Салон 1902 года, но я еще на год откладываю выполнение этого намерения. С другой стороны, я не отказываюсь продолжать мой этюд, который потребует от меня усилий, каковые, хочется думать, будут не бесполезны. Я строю себе мастерскую на маленьком участке, приобретенном мною для этой цели. Итак, я продолжаю свои искания и я вас извещу о достигнутых результатах, как только получу хоть какое-нибудь удовлетворение от этюда.

Примите уверения в моей сердечной преданности.

Поль Сезанн

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ (1899—1906)

Сезанну очень хотелось получить орден но он не прилагал к этому ни малейших усилий, несмотря на то, что ему доставило бы огромное удовольствие «натянуть нос» этим типам из Академии художеств, а также этим типам из Экса.

В 1902 году Мирбо, хотя ему и оставалось непонятным такое честолюбие Сезанна, попытался выхлопотать ему орден у Ружона, тогдашнего директора министерства изящных искусств. После первых же слов Мирбо, заговорившего об ордене для художника, глава министерства сделал движение, чтобы открыть ящик, где хранились ленты, доверенные Ружону, ибо он предполагал в своем посетителе достаточно здравого смысла, чтобы не просить о невозможном. Но имя Сезанна заставило его подскочить.

— Увы, мой дорогой Мирбо, дело в том, что хотя я и директор министерства изящных.
* Речь идет об ордене Почетного легиона.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я.— Но что же такое есть в «L’Oeuvre», что могло вызвать неудовольствие Гонкура?

Сезанн.—Дело было в названии, которое Золя дал своей книге. Гонкур утверждал, что это название «L’Oeuvre» принадлежит им—ему и его покойному брату, с которым они вместе написали «L’Oeuvre de Francois Boucher».

Сезанн принялся смеяться от всей души, затем с глазами, полными лукавства, он сказал:

— Все же художники не так глупы, не правда ли, мосье Воллар?

Я привел однако Сезанну пример Розы Бонёр, запретившей бедным родственникам, которым она уделяла от своих щедрот, изображать животных на переднем плане своих картин; дабы не составлять* ей конкуренции.

Как только речь зашла о путах, налагаемых на профессию живописца, Сезанн стал слушать со вниманием. Однако в его глазах препятствия такого рода не могли помешать работе живописца: надо было только обладать темпераментом.

Сезанн спросил меня, каково было миение любителей о Розе Бонёр. Я ответил, что обычно сходились на высокой оценке ее «Le Labourage Nivernais».

—Да, — заметил Сезанн, — это потрясающе точно.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Мне было в этюде, когда Золя находился в Эксе!

Не теряя времени даже на то, чтобы сложить свои вещи, я мчусь в отель, где он остановился; но один товарищ, которого я встречаю по пути, сообщает мне, что накануне в его присутствии кто-то сказал Золя; «Вы собираетесь якшаться с Сезан ом?» и Золя ответил: "Чего ради встречаться мне с этим неудачником?!** Тогда я возвратился на мотив**.

Глаза Сезанна были полны слез. Он высморкался, чтобы скрыть свое волнение, и сказал:

— Видите ли, мосье Воллар, Золя был неплохой человек, но он жил, подчиняясь влиянию событий.

Чтобы перевести разговор на другое, я спросил Сезанна, какие причины могли заставить Золя .стремиться попасть во Французскую академию.

Сезанн. — Истинная причина скрыта очень глубоко. По выходе в свет «L’Oeuvre» между Золя и Эдмоном де-Гонкуром произошла ссора. Золя был прощен, но только по видимости, и Гонкур вычеркнул его из своей академии. Тогда, чтобы подложить ему свинью, Золя решил вступить в другую академию. И если бы от него там не отмахнулись, он бы нашел в ней удовлетворение и ему не нужно было бы ради того, чтобы эпатировать белый свет, соваться в дело Дрейфуса, в котором он ничего не смыслил! Когда у тебя тонка кишка, всегда пытаешься прыгнуть выше головы. Видите ли, мосье Воллар, для того, чтобы преуспевать в жизни, необходимо обладать темпераментом!

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Плохую картину! Если картина не удалась, ее швыряют в огонь и начинают новую!

Говоря это, Сезанн ходил взад и вперед по комнате, как зверь в клетке. Внезапно он схватил свой автопортрет и сделал попытку его разорвать; но так как пальцы его дрожали, а под рукой не было шпахтеля, он скатал полотно, перегнул его через колено и бросил в печь.

Я. — Но как же Золя, который столько говорил мне о вас и в таких сердечных выражениях, с таким волнением...

Погубленная картина успокоила Сезанна. Он смотрел на меня глазами, в которых уже не было гнева, но лишь глубокая печаль.

— Послушайте, мосье Воллар, я должен вам это рассказать! Я перестал ходить к Золя, но я не мог примириться с мыслью, что он больше не питает ко мне дружеских чувств. Когда я поселился на улице Баллю, рядом с его отелем, мы с ним уже очень давно не виделись; но, живя так близко от него, я надеялся, что случай сведет нас и что Золя вернется ко мне...

Позже, находясь в Эксе, я узнал, что Золя недавно приехал туда. Я естественно предполагал, что он не решается притти ко мне; но стоило ли вспоминать о прошлом? Понимаете, мосье Воллар, мой дорогой Золя был в Эксе! Я забыл все: "L’Oeuvre*, а также многое другое, в роде этой чортовой прислуги, которая всегда косилась на меня, когда я вытирал ноги о цыновку прежде чем войти в салон Золя. Я узнал об его приезде в то время, когда находился «на мотиве»; я писал этюд, который мне неплохо удавался; но чорта...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я. — Но неужели там не было никого, кроме мужчин с большими тиражами и тщеславных жен* щин! Например Эдмон Гонкур...

Сезанн. — Это правда, у него не было жены; но и корчил же он морду, слушая все эти цифры!

Я. — Вы любите Гонкуров?

С е з а н и.—Прежде я очень любил «Manette Salomon» *. Но с тех пор, как «вдова», как его назвал кто-то **, начала писать одна, мне уже не приходилось читать ничего подобного ***.

Сезанн продолжал:

...гг Итак, я лишь изредка посещал Золя, потому что мне было очень тяжело видеть, что он стал таким барином; как вдруг однажды слуга говорит мне, что его господин никого не принимает. Я не думаю, что это распоряжение касалось специально меня; но мои посещения стали еще реже... И наконец Золя издал «L’Oeuvre».

На мгновение Сезанн смолк, охваченный воспоминаниями прошлого. Затем он продолжал:

—Нельзя требовать от несведущего человека» чтобы он говорил разумные вещи об искусстве живописи; но, чорт побери!—и Сезанн начал изо всех сил колотить по столу, — как смел он говорить, что художник кончен, раз он написал
* «Manette Salomon» — роман из жизни художников, написанный братьями Гонкур в 1867 г.
** Этот кто-то был Барбэ де'Оревили. Прим. автора.
*** Братья Гонкуры, как известно, писали свои произведения совместно.

В 1870 году младший из них, более даровитый Жюль Гонкур, умер. Старший—Эдмон Гонкур, переживший его на 26 лет, продолжал, писать один.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Около 1860 года, я спросил его, к какому времени относится их разрыв.

— Между нами не было никакой ссоры,—сказал Сезанн,—я первый перестал ходить к Золя. Я больше не чувствовал себя у него в своей тарелке; эти ковры на полу, слуги и сам он, работающий теперь за бюро резного дерева! В конце концов у меня создавалось такое впечатление, словно я делаю визит министру. Он превратился (простите, мосье Воллар, я не говорю это в дурном смысле) в грязного буржуа.

Я.—Мне кажется, что люди, которых можно было встретить у Золя, представляли необычайный интерес: Эдмон де-Гонкур, отец и сын Додэ, Флобер, Ги де-Мопассан и многие другие.

Сезанн.—Действительно у него было много народа, но то, что там говорилось, было такое... Однажды я заговорил было о Бодлэре: это имя никого не интересовало.

Я. — Но о чем же т м беседовали?

Сезанн. — Каждый говорил о количестве экземпляров, в котором он издал свою последнюю книгу или надеялся издать следующую, разумеется, слегка привирая при этом. Особенно стоило послушать дам. Мадам X. с гордостью и с вызовом по адресу мадам Ч. заявляла: «Мы подсчитали, мой муж и я, что вместе с иллюстрированными изданиями и „Маленькой библиотекой“ наш последний роман был издан в тридцати пяти тысячах экземплярах».

«А мы, — говорила мадам Z., принимая вызов, —мы гарантированы договором, что наша следующая книга выйдет в количестве пятидесяти тысяч экземпляров, не считая роскошного издания».

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Полэн, который, не решаясь постучаться, время-от-времени подходил, чтобы приложить ухо к двери, слышал в течение всего дня жалобы и стенания своего господина.

Картины Сезанна, обнаруженные у Золя при осмотре стенных шкапов и чердака, были отправлены в отель Друо вместе со множеством антикварных вещей, наполнявших его салон. Аукцион состоялся в марте 1903 года. Отметим, что один из почитателей Золя поднял цену на картину .Истина, выходящая из колодца", до трехсот пятидесяти франков.

Рошфор, плохо осведомленный и воображавший, будто Золя любил искусство Сезанна, обрушился с резкими обвинениями против подобной живописи, пуская одновременно свои наиболее язвительные стрелы в "религиозные побрякушка усопшего ("L’lntransigeant* 9 марта 1903 года). В заключении статьи говорилось: «Когда природу видят так, как ее толковали Золя и близкие ему художники, вполне естественно, что патриотизм и честь начинают вам являться в образе офицера, передающего врагу планы защиты государства».

В связи с этим мне вспоминается одна забавная деталь: Сезанн-сын написал отцу, что он отложил для него статью Рошфора. «Нет надобности пересылать ее мне, —ответил Сезанн,— ежедневно я нахожу ее у моей двери, не говоря уже о номерах „L’Intransigeant“, которые мне посылают по почте.»

Однажды, когда Сезанн показывал мне маленький этюд, сделанный им с Золя в дни молодости.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Золя. — Эти же. самые завтра быть может освищут меня.

Я. — Однако эти тиражи в сто пятьдесят тысяч экземпляров!...

Золя.—Но это не тиражи в миллион экземпляров, которые Жюль Мариа имеет в «Le Petit Journal»

И Золя с задумчивым видом пробормотал, обращаясь к самому себе:

— «Le Petit Journal»—миллион экземпляров! Чтобы отвлечь мэтра от этих печальных размышлений, я передал ему сообщенные мне сведения о том, как хорошо расходится его «Debacle» за границей.

Золя. — Действительно из всех моих произведений оно нашло наибольший отклик у публики.

Я — А вам, мэтр, вам оно тоже нравится больше других?

Золя. —Художник всегда отдает предпочтение тому произведению, которое он собирается написать; однако должен признаться, что я питано известное пристрастие к "La Debacle*,—оно достигло двухсот тысяч экземпляров.

Тут я, распростился со знаменитым другом Сезанна...

Смерть Золя (1902) сильно подействовала на Сезанна. Он находился у себя в мастерской в Эксе и был занят приготовлением палитры, когда По-лэн, бывший борец, служивший у него одновременно и в качестве слуги и в качестве модели, $ихрем ворвался в комнату:

— Мосье Поль, мосье Поль, Золя умер!

Сезанн тут же разразился рыданиями, затем, дав знак слуге, чтобы тот выщед, заперся у себя...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Так же, как молодых цыганок со странным взглядом, грязными ногами и волосами, украшенными цветами". Но я не мог удержаться, чтобы не прибавить: «Нашего верховного судью — публику не так-то легко удовлетворить. Она с презрением отворачивается от принцесс, которые плохо одеты... Чтобы снискать ее благосклонность, мало—сказать, — надо сказать хорошо.

В этот момент орава ребят проходила под окнами отеля Золя с криками: «Долой Золя!» «Проклятие Дрейфусу!...»

— Несчастные! — вежливо заметил я, между тем как собачонка заливалась яростным лаем. Но лицо Золя было преисполнено ясности мученика, идущего на казнь.

— Нет, не несчастные, но бедные заблудшие, которых ослепляет слишком яркий свет! Сова тоже не видит средь бела дня!

И погрузив нос в шерсть Пенпэна, он сказал ему:

— Ты не злой, нет!

Затем он пробормотал:

— У них есть глаза — и не видят; уши — и не слышат...

Я. — То, что мы видим у ваших врагов, это не только ослепление, мэтр, это ненависть, сознательная ненависть!...

Золя. — Да, сознательная ненависть. Я очень несчастен, — я, который так хотел быть всеми любимым!

Я.— Мэтр, за вас весь цвет мысли.

Золя. — Но толпа от меня ускользает,

Я. — Змеи зависти не бессмертны; настанет день, когда глаза откроются. Я уже слышал этот крик: «Да здравствует Золя!»

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Мог стать мой друг, если бы он захотел обуздать свое воображение, а также работать над своей формой. Потому что если поэтом родятся, то мастером — становятся. Я. — Однако вы не оставляли Сезанна, мэтр, без ваших компетентных советов?

Золя.— Я сделал все, чтобы наэлектризовать моего дорогого Сезанна, и письма, которые я ему писал, волновали меня до такой степени, что я сохранил их до последнего слова в моей памяти. Это ради него я напечатал ,L’ Oeuvre". Публика была в восторге от этой книги, но мой друг остался равнодушным. Ничто уже не могло вывести его из его мира грез; все больше и больше он удалялся от действительной жизни.

За этими словами, произнесенными дрожащим голосом, последовало молчание.

Я. — Но если он не мог воплотить своих замыслов, мосье, то по крайней мере высказывал ли он в своих письмах интересные мысли о живописи?

Золя (нежно целуя свою маленькую собачонку).— Все, что писал Сезанн, было неожиданно и оригинально, но я не сохранил его писем: я ни за что на свете не хотел, чтобы они попали в руки других, потому что они отличались этим несколько неряшливым стилем...

Я (перебивая). — Тогда еще ваша дружба...

Зол я.— Все это так далеко!... Однако я вспоминаю, что после одного из этих посланий, столь сильно отдававших Провансом, я сказал моему- другу: "Я люблю эти необычные мысли

Золя перефразирует тут известное изречение Цицерона: "Oratores fiunt, poetae вг$сипШГ—поэтами родятся, ораторами делаются.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

...литературы, живописи, скульптуры создаются только кровью сердца.

Я (робко) — Мне кажется, мэтр, что Истина, а может быть также и Базиль, слегка поблекли.

Золя. — Самые великие мастера современен чернеют: разве мы должны из-за этого перестать ими восхищаться?

Я приблизился к ангелу из слоновой кости, который был за веревочку подвешен к потолку, но благодаря свою* распростертым крыльям создавал иллюзию, будто он действительно пари г,

— Прекрасный ангел! — воскликнул я.

3 о л я. — Говорят, что он тринадцатого века; во, признаться вам, меня не интересуют не века, ни стиле. Художник требует от произведения искусства, чтобы оно давало ему радость, больше ничего.

Я.— В этой комнате можно подумать, что ты находишься в музее.

Золя. — Прежде чем написать книгу, s запасаюсь документальным материалом. С помощью тысячи этих очаровательных безделушек я написал ,Le Reve.

Я.—И все эти сокровища вы отыскали в Париже?

Золя. — Мне не было необходимости ходить за ними очень далеко. Всю эту жатву я собрал в моем квартале и притом по весьма ие высокой цене. Случаи не заставляют себя ждать, но так немного людей, умеющих видеть!

Я (заметив в красивой рамке XIX века изображение девочки, отогревающей между своими обнаженными грудями маленькую птачкуХ —Влияние Греза?

ДО

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Быть, чтобы типографское искусство со времен Плантена * оставалось не поддающимся прогрессу, который совершался во всех других областях искусства.

боясь вызвать недовольство Золя» я нарочно не переводил разговора на картины Сезанна; моя тактика состояла в том, чтобы заставить мэтра самого заговорить со мной о них. Я ограничился тем, что высказал свое восхищение по поводу всего, что наполняло салон,

— А мой Деба-Понсан?...— перебил Золя.— Эта ,Истина, выходящая из колодцатак волнует вас потому, что кажется, будто слышишь, стоя перед этим полотном, крик совести честного человека.

Когда художник был мне представлен к я выразил ему восхищение его произведением, он сказал мне со слезами в глазах:

,Я хотел только изобразить во Есей ее наготе душу ужасного Базнля, не замечая того, что вместе с тем я пишу наиболее удачную из картин на протяжении всей моей художественной деятельности. Впрочем, я не вижу в этом никакой заслуги: моей кистью водила не моя рука, но мое сердце*.

Ах, он больше, чем просто великий живописец,— заключил Золя,—он—великий человек; и именно потешу, что он великий человек, он стал великим живописцем. Какой урок для художников, не стремящихся быть прежде всего людьми. Они никогда не создадут шедевра, потому что шедевры...

* Креста? Плантан — знаменнгый французский, типограф, ш в XV S вехе.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... Деба-Понсана, изображающая «Истину, выходящую из колодца» и снабженную в качестве девиза надписью: «Nec mergitur» * и в качестве заголовка: "Истина, поднимая свое зеркало, пытается выйти из колодца, где ее удерживает лицемерие Базиля ** и тяжелый кулак грубой силы*.

Затем я попал в салон, наполненный различными предметами религиозного характера. Свет проникал сюда через два витража, один из которых изображал сцены из легенд, другой—Купо, разрезающего каравай хлеба. Я не мог не подивиться такому эклектизму. В комнате царил очаровательный покой; я понял тогда все величие жертвы Золя, когда он покидал этот изысканный «домашний очаг», чтобы итти защищать невинность в зловонной атмосфере человеческих сборищ.

Мэтр не замедлил появиться; он нес, прижимая к груди, небольшую собачонку из числа наиболее сварливых и безобразных—своего дорогого, обожаемого Пенпэна, а в свободной руке держал экземпляр «La Deb£cle». Он перехватил мой взгляд, устремленный на Купо, и лицо его приняло благосклонное выражение.

— Ах, да,—шрифт Плантэна,—сказал он, ознакомившись с содержанием рекомендательного письма.—Я постараюсь отыскать этот адрес моих бельгийских почитателей, но я получаю столько адресов со всех концов мира, что некоторые могли затеряться. Во всяком случае вам не составит труда найти такой же шрифт, или даже лучший, у наших современных крупных литейщиков. Не может
* Не тонет.
** Базиль — персонаж из комедии Бомарше .Севильский цирюльник*, тии лицемера.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

СЕЗАНН И ЗОЛЯ

Сезанн говорил мне о ряде картин, относящихся ко дням его молодости, которые он отдал Золя, и мне чрезвычайно хотелось увидеть их. Мирбо, которому я высказал свое желание, любезно согласился дать мне рекомендательное письмо к Золя, в котором он однако поостерегся говорить об его «Сезаннах».

«Золя до такой степени ревнив, что я не решаюсь просить его показать их вам». Мирбо лишь сообщал в письме, что я разыскиваю хороший типографский шрифт для будущего издания «Jardin de supplices» * и что я был бы очень счастлив увидать сочувственный адрес, недавно посланный Золя группой бельгийских сторонников Дрейфуса и напечатанный знаменитым Плантэновским шрифтом.

Когда я приехал к Золя, меня провели через вестибюль, где находилась колоссальная композиция.

Друзья, очень часто использую определение цвета в фотошопе. Уверен, многие из вас тоже используют какую-то программу для графики. Может это Корел, может это Фотошоп, может быть это менее известная и простая программа, но определить цвет в таких программах занимает время. Каждый раз приходится запускать дополнительный графический софт, который грузит компьютер.

На днях нашёл возможность, которая делает определение html цветов простым действием. Это можно теперь сделать онлайн, просто зайдя на сайт. Очень удобно просто иметь закладку сайта, заходить при очередном изменении html кода страницы и добавлять нужный.

Приятно что модель определения такая же как в фотошопе — родная и детальная. То есть можно выбрать любой оттенок цвета, а так же скопировать знаки, обозначающие данный оттенок.

Уверен, что многим из вас пригодиться  эта возможность, потому что быстрый доступ к такому инструменту для дизайнера и вебмастера просто необходим. Плюс мы не всегда находимся дома, за компьютером или ноутбуком, где есть графический редактор, потому это отличная альтернатива. Возможно, вы найдёте и другие сферы применения данному инструменту.

Наверняка у многих из вас тоже есть собственный блог или желание его сделать. Идея этого ресурса появилась достаточно давно и создать портал об искусстве и художниках удалось не сразу.

Этот блог сменил уже далеко не один дизайн, все они были сделаны мной и отличались креативом. В начале я использовал свои работы в виде фоновых рисунков, потому что изначально ресурс задумывался как личный и размещать я собирался только свои собственные работы. Их можно было тут посмотреть и заказать/купить.

Но со временем этого стало мало и пополения стали наблюдаться тут регулярно. Свою тематичность сайт не потерял, просто немного расширилась информационная сфера.

О продвижении в начале речи и не шло. Хотелось развить посещаемость сайта, делать продажи работ, показывать их всё большему кол-ву людей... Но понимание оптимизации и раскрутки пришло позже.

Ведь продвинуть блог или сайт в ТОП по какому-либо запросу могут спокойно только опытные спциалисты, как http://www.10-top.ru и другие. А собственный путь проб и ошибок куда длиннее и сложнее...

Важными действиями являются подбор ключевых слов по тематике искусства, выбор интересных тем. Так же важно оптиизировать каждую статью на Арт-Блоге под отдельный запрос и его словоформы. Нужно просто наполнять  сайт контентом и делать это качественно. Наполнять уникальным и интересным контентом, как с точки зрения поисковых систем, так и людей. Проще говоря, нужно делать полезные вещи для людей.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Потом внезапно:

— Посмотрите! — Сезанн указал на луч солнца, игравший в маленьком ручейке, протекавшем через площадь. — Как передать это? Я вам говорю— надо остерегаться импрессионистов! И все-таки они правильно видят.

Прибавлю, что вопреки своей религиозности, которую Поль охотно демонстрировал, он при малейшей неприятности посылал господа бога ко всем чертям, если только в его поле зрения не был» другой жертвы,на которую он мог излить свой гнев, Я припрминаю, что однажды туман выгнал его из мастерской, где он писал мой портрет, и вот в момент, когда он уже собирался опорочить святое имя бога, он вспомнил, что у него был сосед Карьер; тогда с разъяренным видом, потрясая кулаками по направлению к окнам собрата, но в то же время уже предвкушая удовольствие оттого, что он сейчас скажет, он произнес:

— Этот там счастлив, у него есть время, чтобы предаваться своим оргиям красок!

Сезанн находил удовольствие в своих мальчишеских выходках. Так, в те отдаленные времена, когда в моде было восклицание: «Эй, Ламбер!»— он заметил однажды, гуляя в окрестностях Парижа, симпатичного живописца кошек, носившего то же имя. Желая слегка позабавиться, он крикнул: «Эй, Ламбер!» понизив при этом, или, вернее, воображая, что он понизил голос. Живописец обернувшись естественно направился к Сезанну. Перепугавшись и вообразив, что ему предстоит выдержать сражение, Сезанн поднял камень, готовясь дорого продать свою жизнь.

подошел с яротянутой рукой, улыбаясь, счастливый, что он встретил кого-то из знакомых.

— Простите мне гортанные звуки, исходящие из моей глотки1 — сказал Сезанн.

Ламбер, ничего не понимая в его извинениях, крепко пожал ему руку. Они отправились гулять вместе, но Сезанн оставался начеку: "Когда ты так «беспомощен в жизни!...»

Да... В те далёкие времена всё было иначе, иначе относились к искусству, женжинам, а женское здоровье сейчас ценится куда больше, ведь медицина с того времени выросла, а отношение стало равным...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Он посещал церковь и по воскресным дням ходил слушать мессу. Уже в дни своей молодости он высказывал консервативные взгляды. Однажды его отец в шутку сказал приятелю:

— Сегодня мы завтракаем немного поздно По случаю воскресенья наши дамы отправились покушать господа бога.

Из-за этих слов его сын, обыкновенно столь покорный, яростно восстал против своего родителя:

— Сразу видно, отец, что вы читаете «Steele» с его политикой виноторговцев!

Однако, если случалось, что в воскресенье погода была «светло-серой», Поль обходился без кюрэ.

Даже во время мессы он не переставал думать о своей живописи. Один юный художник отправился в Экс, чтобы попытаться повидать Сезанна. Было воскресенье. Так как погода стояла плохая, то приятель, сопровождавший художника, естественно повел его в церковь св. спасителя, к окончанию соборной обедни.

Когда он указал молодому художнику на Сезанна, тот немедленно устремился к нему. Застигнутый врасплох, Сезанн проявил испуг, свойственный человеку, внезапно пробужденному от сна; от неожиданности он уронил молитвенник. Когда же юноша сообщил ему, что он — живописец, Сезанн вскричал;

— Ах, вы из нашей братии!—и сделался Очень любезным. Ухватив его вплотную за пуговицу куртки, он начал:

— Послушайте: в природе все сферично и цилиндрично.

P.S.

Многие предпочитают оригиналы картин, но есть работы которые будут прекрасно смотреться , если сделать печать на холсте, ведь в итоге вы получаете отличный предмет интерьера. При этом можно создать себе галлерею из любых картин, даже тех, которые стоят миллионы. Это неплохой компромис

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Гильмэ едва успел заметить ему, что это его не касается, как Сезанн, который не принимал участия в разговоре и занимался тем, что почесывал себе икру, выпрямился и в ярости закричал:

— А я, я... Кабанеля!

Выйдя на улицу, он напустился на Гильмэ:

— Мы были слишком мягки. Ты, который силен, почему ты не залал ему трепки?

Так как Сезанн был слаб и робок в жизни, он испытывал недоверие к военным, находящимся вне строя, но эти же самые военные, скованные дисциплиной и готовые без колебаний выступить против внешнего, а также и внутреннего врага, казались ему благодеянием богов. Легко понять, что любовь Сезанна к дорогой ему армии сделала из него антидрейфусара. После опубликования письма Родэна, в котором мэтр жаловался, что в числе лиц, подписавшихся на его «Бальзака», находятся почти исключительно дейфусары, Поль выразил желание принять участие в подписке. «Этот Родэн правильно мыслит. Он — молодец! Его надо поддержать».

Поль перестал выносить духовенство с того самого дня, как он узнал одного «кретинистого аббата», «пачкуна в сутане», который играл на органе в церкви св. спасителя и при этом фальшивил. «Из-за этого маралы, — говорил он,— я больше не могу слушать мессу, так как его манера играть на органе причиняет мне настоящие страдания».

Однако, если Поль всячески избегал священников, как таковых, то он находил, что в религии много хорошего, что она является «элементом респектабельности» и «моральной поддержки».

P.S.

Духовенство и волшебный небесный свет всегда был нужен людям, но не больше,  нежели светильники настенные или раскошные люстры на потолке... Каждый сам создаёт для себя собственный свет и его оттенки в своём доме и комнате.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

обстоятельства принуждали его иметь дело с людьми, он доходил до того, что беспокоился о корректности своего туалета (по крайней мере, когда он об этом вспоминал), упорно стараясь отныне выставлять напоказ жителям Экса и прочим свою невозмутимую вежливость.

Только нападки, направленные в его присутствии против живописцев, которых он любил, или похвала, высказанная по адресу Дюбюфа, Робера Флери и некоторых других художников того же сорта, заставляли его менять свое поведение. В подобных случаях он неизменно оставался несговорчивым. Но эта его черта нигде не проявилась так ярко, как во время переговоров о дуэли, которую едва не имел Золя в дни своей молодости и в которой Сезанн и Гильмэ должны были принимать участие в качестве секундантов.

Этот последний, хорошо понимая опасность встречи Сезанна лицом к лицу с художниками, которых он презирал, старате ьно наставлял его и рекомендовал ему быть крайне сдержанным с Оливье Мерсоном и другим мэтром той же школы, являвшимися секундантами противной стороны. Но Сезанн на его мудрые советы неизменно отвечал:

— Я покажу им, где раки зимуют!

Однако сначала все шло превосходно. Извинительное письмо, в котором Золя самым очаровательным в мире образом насмехался над своим противником, было принято за чистую монету. Окрыленный этим явным успехом, Оливье Мер-сон принялся рассуждать о взглядах Золя на искусство, высказываемых им в печати, восставая при этом против смелости его суждений о художниках в роде Бонна, Кабанеля, Фромантэна и т. д.

На закуску рекомендую посетить интересную галлерею искусств http://mryess.com

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

довел до конца портрет Гюстава Жефруа. После большого числа сеансов на дому у модели Сезанн неожиданно велел забрать свой мольб?рт и свой ящик с красками и исчез в Экс. Однажды он беседовал со мной о Жефруа:

— Надо прочесть его "Сердце и разум'*. В этой книге есть прекрасные вещи, в том числе новелла, называющаяся «Чувство невозможного».

Я позволил себе спросить его, почему он перестал встречаться с Жефруа. Он ответил:

— Понимаете, Жефруа—славный малый и очень одаренный; но он все время говорил о Клемансо, и вот я спасся в Экс.

— Клемансо стало-быть—человек не в вашем вкусе?—спросил я.

— Послушайте, мосье Воллар, у него есть темперамент; но мне, который беспомощен в жиши, мне лучше опираться на Рим.

Надо сказать, что Сезанн отнюдь не страдал от того, что природа отказала ему в даре светской общительности; он вполне довольствовался своей женой, сыном и сестрой Мари. И наконец разве не владел он сокровищем, более драгоценным, чем все человечество вместе взятое?! Красной землей, зеленеющими соснами и синими холмами того самого Прованса, где он все больше и больше мечтал. окончить свою жизнь и где действительно он нашел последний приют, почти на следующий день после окончания моего портрета, в конце 1899 года.

Прибавлю, что, всячески избегая общения с себе подобными, он начал после своего окончательного решения утвердиться в Эксе подражать «почтенным особам» этого города; и если...

P.S. Если бы каждый художник создавал себе депозит и думал не только о картинах, наверное можно было бы полностью опровергуть фразу о том, что художник должен быть голодным. Ведь продавая работы и вкладывая деньги, получая проценты, можно заниматься своим делом дальше, при этом получая прибыль.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Добными, была его встреча с Дени Кошэном. Этот последний прогуливался верхом в окрестно-стях Парижа в сопровождении своего сына Огюста Кошэна; неожиданно тот закричал:

— Папа, посмотри — Сезанн!

— Но откуда ты знаешь, что это Поль, этот человек, который пишет там в поле?

— Но, папа, ведь это же картина Поля!

Когда они приблизились, тот, не выносивший, чтобы ему мешали во время «мотива», проявил на этот раз, в виде исключения, необыкновенную приветливость. «Я сразу же увидал, что это — люди общества». Однако, несмотря на приглашение Дени Кошэна притти к нему посмотреть его картины Делакруа и его Сезаннов, он так никогда и не мог «решиться на этот визит».

— Я не умею выезжать в свет,—уверял он, рассказывая мне об этом случае.

Прибавим, что мизантропия Сезанна не мешала ему быть снисходительным к другим, если только у него не было оснований опасаться, что его хотят «поймать на удочку». Однако погода могла легко испортить ему настроение. Особенно если это было непредсказуемое явление природы, вроде проливного дождя или града...

Когда как-то в его присутствии речь зашла об одном жителе Экса, промотавшем приданое своей жены, Сезанн оказался единственным человеком, который не выражал по этому поводу своего возмущения.

— Но, в конце концов, — осведомился один из родственников жертвы, — вы знаете за ним хоть какое-нибудь достоинство?

— Да,—ответил Сезанн, — я нахожу, что он умеет покупать маслины к обеду.

Вот этим болезненным страхом Сезанна перед «удочкой» объясняется также то, что он не...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Недоверие Сезанна было так велико, что когда один приятель детства разыскал его в Эксе и спросил адрес, Сезанн торопливо ответил:

— Я живу далеко, на одной улице.

Как только приятель ушел, Сезанн вскричал:

— Негодяй, он хотел поймать меня на удочку!

Таким образом ему оставались те, кто не былини фамильярными, ни скромными, ни слишком восторженными поклонниками, ни слишком исполненными почтения, — словом, те, по отношению к которым он не мог питать ни малейшего чувства недоверия; однако и с этими людьми общение было весьма затруднено вследствие крайней природной рассеянности Поля.

Однажды, когда кучер вез его «с мотива» и лошадь шагом взбиралась на довольно крутой холм, он вылез из коляски. Выехав на ровную дорогу, кучер погнал лошадь быстрой рысцой. Тем временем Поль, как ни в чем не бывало, машинально продолжал свой путь. Можно себе представить изумление возницы, когда он обнаружил, что его коляска пуста. «Это первый раз, что я потерял седока!» — клялся добрый малый. Но еще более удивленным оказался сам Сезанн, который был совершенно не в состоянии объяснить того, что произошло.

В другой раз, во время разговора со своим соотечественником скульптором Солари (который делал памятники из гранита и мрамора) он опустошил, сам того не замечая, целую бутылку коньяку, приняв его за минеральную воду; легко себе представить, что разговор после этого принял весьма оживленный характер.

Одно из немногих хороших воспоминаний, которые остались у Сезанна от общения с себе...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Так как шум, поднявшийся в Париже вокруг Сезанна, дошел до Экса, то его земляки, восхищенные «ловкачом», который сумел «одурачить» парижан, начали оказывать ему некоторое уважение и даже искать его общества в надежде, разумеется, выманить у него кое-какие картины, ибо «теперь на них был спрос в Париже».

Но в Эксе люди недоверчивы, и Сезанн, который бы истинным сыном своей земли, со своим постоянным страхом знаменитой «удочки» избегал хвалебных гимнов; «комплиментщики» в его глазах были даже еще опаснее, чем «клеветники».

Он рассказал мне по этому поводу, что один художественный критик, желая воздать ему должное, изобразил его обнимающим дерево и восклицающим со слезами на глазах: «Как бы я хотел перенести его на мое полотно!»

— Скажите, мосье Воллар, ведь жизнь — ужасная вещь!

На закуску можно посмотреть фильмы про ужасы 2012 года... Отличная подборка для тех, кто устал от чтения истории про Сезанна, которая тянется долго.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Бугеро, надеялся обезоружить их своим видом бедного малого, приниженного и робкого. Как непохож этот Сезанн на того, который однажды, когда ему нечаянно помешали во время «мотива», в ярости закричал:

— Вы что ж, не знаете, что я Сезанн?

Над Сезанном много подшучивали из-за его упрямого стремления быть допущенным в официальные салоны; но не следует забывать того, что он был уверен: если только какой-нибудь из его «хорошо осуществленных» картин удастся проскользнуть в салон Бугеро, завеса спадет с глаз публики и все забудут Бугеро, чтобы следовать за великим живописцем, которым он чувствовал себя способным стать.

Следует прибавить, что ни следа не оставалось от этой его гордости, как только он оказывался перед полотном. Надо было видеть его в это время со всеми его способностями, устремленными к достижению «точности формы», ищущего «линию» с той самой добросовестностью, с какой в былые времена цеховые подмастерья делали свои шедевры, которые должны были дать им звание мастера. А если Сезанн бывал доволен сеансом, что случалось довольно редко, он радовался, как школьник, получивший хорошую отметку. Но понятно также, как должен он был раздражаться, когда его отрывали от его грез о живописи и грубо возвращали на землю.

— Простите, мосье Воллар, — говорил он мне, стоя перед одной из своих картин, которую он продырявил однажды, когда ему помешали работать,— но когда я размышляю, мне необходимо, чорт возьми! чтобы меня оставляли в покое...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Волен тем, как вышел перед рубашки — были его последние слова.

Он просил меня оставить в мастерской одежду, в которой я позировал, так как хотел по возвращении в Париж заполнить две маленькие белые точки, оставшиеся на руке, и затем, разумеется, переработать некоторые части.

— За это время я несколько подвинусь вперед; понимаете, мосье Воллар, мне не дается контур!—Но, говоря о намерении «поправить» свое полотно, Сезанн не рассчитывал, что эта «чортова моль» съест мою одежду.

Когда Сезанн бросал какую-нибудь картину, он делал это почти всегда с намерением «поправить» ее впоследствии, полагая, что от этого она станет лучше. Этим объясняется, что его пейзажи, уже «признанные», перерабатывались на следующий год, иногда в течение двух-трех лет подряд, что, впрочем, нисколько его не смущало, так как для него «писать с нггуры — значило не копировать предмет, но лишь воплощать (гёаНБег) свои впечатления».

Понятно также, что эта неслыханная добросовестность, это непрерывное переделывание уже готового могло породить легенду о художнике, не способном воплотить свои представления. Да и сам Сезанн, разве не делал он всего возможного, чтобы способствозать распространению этого мнения, когда он вам говорил с видом глубокой убежденности: «То, чего мне недостает, это, видите ли, способности воплощать (гёаНзег)!» В этих случах в Сезанне проступал провинциал, который, чуя всюду врагов, преграждавших ему доступ в салон...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я объяснил ему недоразумение. Он успокоился:

— Я люблю Делакруа,—сказал он извиняющимся тоном, между тем как я внутренно давал себе слово быть в будущем еще более осмотрительным.

В другой раз все, казалось, предвещало превосходный сеанс: ,светло-серое" небо, отсутствие собачьего лая, молчание «молотобойной фабрики», удавшийся накануне этюд в Лувре; к тому же последний номер «La Croix» сообщал об успехах буров. В то время как я предавался радости по поводу этих счастливых предзнаменований, я вдруг услышал звонкое ругательство и увидел Сезанна со страшными глазами и со шпахтелем, занесенным над моим портретом. Я застыл на месте в ужасе от того, что должно было произойти; наконец после нескольких секунд, показавшихся мне очень долгими, Сезанн обратил свой гнев против другой картины, которая была немедленно искромсана на куски.

Причина его гнева такова: в углу мастерской, в стороне, противоположной той, где я позировал, испокон века лежал на полу старый ковер, который уже даже не имел вида ковра. По несчастью, в этот самый день прислуга убрала ковер с похвальным намерением выколотить его. Сезанн объяснил мне, что отсутствие ковра было для него невыносимо до такой степени, что он не мог продолжать мой портрет; он клялся, что больше никогда в жизни не притронется к кисти. К счастью, он не сдержал слова, но факт тот, что в этот день он не мог работать.

После ста пятнадцати сеансов Сезанн оставил мой портрет, чтобы вернуться в Экс. "Я не нед...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я даже старался вообще не говорить, потому что Поль, у которого в мыслях не было ничего, кроме искусства, мог, не слушая меня, вообразить, будто я делаю поползновение ему противоречить, и тогда моему портрету грозила гибель.

Я считал поэтому более благоразумным ждать, пока Сезанн сам ко мне обратится, — но и такое поведение, как мы увидим ниже, также было связано с опасностью.

Сезанн сказал мне:

— Надо пойти посмотреть произведения Делакруа из коллекции Шокэ, которые поступят в продажу,

В частности он указал мне на очень интересную акварель, изображающую цветы и купленную Шокэ на аукционе у Пирона. Этот последний приобрел ее на распродаже, устроенной после кончины автора, чьим душеприказчиком он являлся.

Сезанн рассказал мне, что он в своей последней воле предоставил наследникам право выбрать себе любую его вещь, кроме этой акварели, которая должна была фигурировать на его посмертном аукционе. Желая показать Сезанну, насколько я был заинтересован его рассказом, я разыскал завещание Делакруа и не следующий день, придя позировать, сказал:

— Я прочел завещание Делакруа. Я убедился, что он действительно говорит о большой акварели, изображающей цветы, словно наобум помещенные на сером фоне.

— Несчастный! — вскричал Поль, делая два шага по направлению ко мне и угрожая мне кулаками, — вы осмеливаетесь говорить, что он писал наобум.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Ходя снова «более или менее удачные места», и прибавлял, думая, что это преисполнит меня радостью:

— Вы понемногу научаетесь позировать. Однажды, когда я ушел от него, условившись

о встрече назавтра, после сеанса, во время которого неоднократно проявлялось его дурное настроение, Сезанн неожиданно сказал сыну:

— Небо становится светло-серым. Как только проглотишь кусок пищи, беги скорей к Воллару и приведи его ко мне!

— Но ты не боишься утомить Воллара?

— Какое это может иметь значение, раз погода стоит «светло-серая».

— Но если ты утомишь его сегодня, — завтра может быть он окажется не в состоянии позировать!

— Ты прав, сын, надо беречь модель! У тебя есть практическое понимание жизни!

В связи с этим недостатком практического чутья в жизни, которым Сезанн втайне гордился, хотя и старался всячески показать, что это его огорчает, я вспоминаю такой случай: в одну из самых суровых зим, переходя через мост, я заметил какого-то человека, моющего кисти на берегу реки. Это был Сезанн.

— Вода в мастерской замерзла, — пояснил он мне, -— лишь бы этого не случилось здесь. — И он с тревогой посмотрел на сталкивающиеся льдины.

Во время позирования я больше всего боялся для своего портрета возможности появления грозного шпахтеля. Поэтому я с таким напряжением следил за малейшим своим словом. Само собой разумеется., что я не говорил ни о живописи, ни о литературе, ни об ученых, ни о профессорах;

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

В моем присутствии высказали какую-нибудь мысль, я могу дать себе ясный отчет в ее характере и в ее значении.

Мне говорили, что Сезанн делает из своей модели раба. Я это слишком хорошо знаю по собственному опыту. С того момента как он делал первый мазок кистью и впло'ть до конца сеанса он обращался с ' моделью, как с обыкновенным натюрмортом. Он очень любил писать портреты. «Лицо,— говорил он, — это вершина искусства». Если он не писал портреты в большем количестве, то это объяснялось трудностью найти модели столь покладистые, как я.

Таким образом от автопортретов и ряда портретов жены и некоторых услужливых приятелей (в те времена, когда Золя верил в Сезанна, будущий писатель согласился позировать ему для «ню») он перешел к писанию преимущественно яблок и еще больше цветов, так как они не портились по той простой причине, что были сделаны из бумаги. Только «эти проклятые штуки современем меняются в тоие!»

И вот иногда, в моменты ожесточения против злокозненных вещей, Сезанну случалось довольствоваться картинками из «Magazin Pittoresque», несколько томов которого имелось у*него в распоряжении, или даже журналами мод своей сестры. Ему оставалось теперь только надеяться на «светло-серую» погоду, страшиться лая собак, "молотобойной фабрики* и еще не.скольких неудобств того же порядка.

Сезанн нашел во мне, — по крайней мере я льщу себя этой надеждой,—идеальную модель; поэтому он и не торопился с окончанием моего портрета.

— Это мне заменяет этюд,— говорил он, ...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Публике предлагались акции Сосновицы, — слово которое он произносил как Соус-новис.

— Эти люди обанкротятся, — сказал он, публика не настолько глупа, чтобы покупать что-либо, имеющее такое название!

Спустя некоторое время я застал Сезанна озабоченным: акции поднялись.

Видите ли, мосье Воллар, они нашли слабых людей. Жизнь — страшная вещь!

Затем со спокойствием и той особой умиротворенностью, которая свойственна человеку при виде, как другие здорово влопались, в то время как сам он находится в безопасности, он прибавил: ~ Я, который мало практичен в жизни, я опираюсь на мою сестру, а она опирается на своего духовника, иезуита (это люди очень крепкие), который в свою очередь опирается на Рим.

Слыша, как этот великий живописец находит удовольствие в подобного рода ребячествах, и видя, как он с места в карьер принимает на веру что угодно, поверхностные наблюдатели легко испытывали искушение использовать к своей выгоде такую «наивность»; но когда Сезанн спохватывался, — а он всегда спохватывался, — он показывал когти и зубы и, избавившись от непрошенного вмешательства, торжествующе произносил свою любимую фразу: "Негодяй, он хотел поймать меня на удочку!

То, что Сезанн производил впечатление податливого человека, не было с его стороны намеренной мистификацией. Разве не говорил он сам о себе:

— Лишь много времени спустя после того как произошло какое — нибудь событие или как...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Смотрел на него, какой-то прохожий, бесшумно подойдя, сказал громким голосом: "Мне больше нравится то, что делает молодой! Он тотчас же покинул свое место в ярости, что его увидали за мольбертом, и вместе крайне раздраженный замечанием прохожего малого; но все же он продолжал верить, что публика компетентна в области живописи.

Однако не приходится сомневаться, что, слыша, как Сезанн жалуется на свое бессилие воплотить свои замыслы, эта публика, состоящая из профанов, к суду которой он взывал, должна была кончить тем, что обнаружить в его работах некоторое отсутствие уверенности в себе. Когда кто-то высказал мысль, что эта особенность объясняется ненормальностью зрения художника, Сезанн нашел в этой хитроумной догадке новый предлог для того, чтобы настаивать на своем мнимом бессилии передавать видимое.

И разве Гюисманс со своей стороны не санкционировал легенды о прирожденном дефекте зрения Поля, когда он высказывал о нем следующее суждение: Художник с больной сетчаткой, который благодаря крайне обостренной восприимчивости своего зрения открыл горизонты нового искусства.

Если в течение сеанса Сезанн не позволял мне произнести ни одного слова, то сам он охотно говорил, пока я приготовлялся к позированию, и в те короткие минуты отдыха, которые он мне предоставлял.

Однажды утром, придя к нему, я застал его громко хохочущим. Он прочел в Le Peieriu.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Те утверждали, что они его не знают. .Ах, я сожалею об этом! —сказал тогда художник с таким акцентом, что все сомнения жандармов улетучились. Уж этот действительно был уроженец Экса!

Прочность сезанновской живописи объясняется способом его работы. Он не писал сплошным тестом, но накладывал друг на друга слои краски, тонкие как акварельные мазки, так Что краска моментально высыхала: не было основания опасаться того внутреннего процесса в тесте, который приводит к трещинам, когда верхние и нижние слон высыхают не одновременно.

Я уже упоминал о том, что Сезанн не любил, чтобы смотрели, когда он пишет. По этому поводу Ренуар, который во время пребывания в Жаз де-Буффан сопровождал Сезанна «на мотив», рассказал мне, как далеко заходила нетерпимость художника в этом отношении. Одна старая женщина имела обыкновение устраиваться со своим в заньем в нескольких шагах от Сезанна. Уже самый факт этого соседства приводил художника в состояние исступления. Как только он ее замечал,—а его живые, проницательные глаза обнаруживали ее еще издалека,—он вопил: .Идет старая корова!' и, несмотря на все попытки Ренуара удержать его, яростно укладывал свои вещи и исчезал. Можно себе представить его гнев, когда он бывал застигнут врасплох с кистью в руке!

Однажды, когда он работал за городом вместе с неким молодым живописцем Ле-Байлем, которого он поместил перед собой, чтобы тот не...

На закуску рекомендую посетить уроки живописи для взрослых, ведь в каждом из нас живёт хдожник и творец! Думаю что обязательно стоит научиться рисовать и писать каждому, ведь это развивает вас до небывалых высот. Попробуйте. У вас получится!

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Как, мосье, с обнаженной женщины?

— О, мосье Воллар, я выберу самую старую клячу!

Сезанн нашел такую и притом вполне отвечающую его определению. После того как он сделал с нее этюд «ню», он написал с той же модели, но на этот раз уже сдетой, два портрета, напоминающих тех бедных родственников, которые встречаются в рассказах Бальзака.

Он признался мне, что от позирования этого «верблюда» он получил много меньше удовлетворения, чем от меня.

— Очень трудно становится,—пояснил он мне,— работать с женской моделью! И к тому же я дорого плачу за сеанс: четыре франка, — на двадцать су больше, чем в 1870 году. Ах, если бы я сумел "воплотить* вас в вашем портрете!

Он мечтал неизменно об одном—о салоне Бугеро, как преддверии к Лувру, который он считал единственным пристанищем, достойным своего искусства.

Художник употреблял для живописи очень гибкие кисти, напоминающие хорьковые и куньи; после каждого мазка он макал кисть в фарбтигель со скипидаром. Сколько бы у него ни было кистей, он все их перепачкивал в течение сеанса и сам перепачкивался до такой степени, что однажды, когда он возвращался «с мотива», экские жандармы предложили ему предъявить свои документы. Сезанн клялся, что он —местный житель;

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Если мой сегодняшний сеанс в Лувре удастся,— ответил он, — может быть завтра я найду верный тон, чтобы заполнить эти белые места. Понимаете, мосье Воллар, если я положу здесь что-нибудь наудачу, я буду принужден переписать всю мою картину, исходя из этого кусочка.

Эта перспектива не могла не привести меня в содрогание!

Одновременно с моим портретом Сезанн работал над большой картиной с обнаженными женщинами, начатой им в 1895 году, и над которой ему суждено было трудиться почти до конца своей жизни.

Художник использовал для своей композиции с обнаженными женщинами рисунки с натуры, сделанные им некогда в швейцарской мастерской; в случае надобности он призывал на помощь свои воспоминания, вынесенные из музеев.

Его мечтой было заставить свои обнаженные модели позировать под открытым небом; но это было неосуществимо по многим причинам, из которых главной являлась та, что женщина, даже одетая, внушала ему страх. Исключение составляла только одна служанка, которая некогда была у него в Жаз де-Буффан, — старое существо, с лицом, словно высеченным ударами кри* вого ножа. Сезанн с восхищением говорил о ней Золя:

— Посмотри, разве это не прекрасно? Можно подумать, что это мужчина!

Каково же было мое изумление, когда однажды Сезанн сообщил мне, что он собирается писать этюд с обнаженной женщины! Я не мог удержаться, чтобы не воскликнуть:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Собственники подъемной машины в один прекрасный день обанкротятся. Правда, подъемная машина часто переставала работать, и Поль простодушно верил, что молотки останавливались, когда дело шло плохо.

Другим невыносимым для Сезанна звуком являлся собачий лай. По соседству с ним была собака, которая иногда подавала голос, правда, не очень громкий; но Поль отличался чрезвычайно тонким слухом на звуки, которые были ему неприятны. Однажды утром, когда я пришел к нему, он встретил меня с сияющим видом:

— Этот Лепэн—молодчина! Он дал распоряжение изловить всех собак; это напечатано в «Le Croix».

Таким образом мы выиграли несколько удачных сеансов: небо пребывало «светло-серым» и благодаря счастливой случайности молотобой-ная фабрика, так же как и собака, молчала. Но в один прекрасный день, когда Сезанн снова повторял: .Этот Лепэн —молодчина! —послышалось негромкое ,вау-вау-вау! Сезанн резко уронил свою палитру и в отчаянии закричал:

— Негодница, она удрала!

Очень немногим людям удавалось видеть Сезанна во время работы: он не выносил, чтобы на него смотрели, когда он был за мольбертом. Тем же, кто не видел, как он пишет, трудно представить себе, до какой степени медленно и мучительно подвигалась его работа.

В моем портрете на руке есть две небольшие точки, где холст остался незакрашенным. Я обратил на них внимание Сезанна.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Кистью и слегка отклонившись, чтобы оценить полученный эффект, он говорил: «Но он...»

Каждый день в послеполуденное время Сезанн отправлялся в Лувр или Трокадеро писать с картин мастеров. Нередко случалось, что около пяти часов он на минутку забегал ко мне и возвещал с сияющим видом:

—Мосье Воллар, я могу сообщить вам хорошую новость: я более или менее' удовлетворен своим сегодняшним этюдом; если завтра погода будет светло-серой, я думаю, что сеанс удастся!

Какая будет завтра погода—это составляло главный предмет его заботы, когда день подходил к концу. Так как Сезан:: ложился спать очень рано, то случалось, что он просыпался среди ночи. Преследуемый своей навязчивой идеей, он растворял окно. Затем успокоенный и прежде чем вернуться в постель он отправлялся со свечей в руке взглянуть на начатый этюд, над которым он накануне работал. Если он оставался им доволен, он будил жену, дабы она разделила с ним его чувство удовлетворения. А чтобы вознаградить ее за это беспокойство, он предлагал ей сыграть партию в шашки.

Но для того, чтобы сеанс удался, мало было, чтобы Сезанн был доволен своим этюдом в Лувре и чтобы погода была «светло-серой»,— необходимы были еще другие условия, в особенности же, чтобы полная тишина царила на "молотобой-ной фабрике*—так называл Сезанн находившуюся по соседству подъемную машину.

Я нарочно не объяснял ему, что если шум прекращался, то это объяснялось остановкой машины на ремонт; я оставлял его в уверенности, что...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Мастерская на улице Эжесип-Моро была обставлена еще непритязательней, чем экская мастерская. Несколько репродукций Форэна, вырезанных из журналов, являлись основой парижского собрания мэтра. То же, что Сезанн называл своими Веронезами, Рубенсами, своими Синьорелли и своими Делакруа, т. е. картинки стоимостью в одно су, о которых я уже упоминал, осталось в Эксе.

Однажды я сообщил Сезанну, что он может получить у Брауна великолепные репродукции. Он мне ответил:

— Браун продает музеям.

Он считал роскошью, приличествующей только Крезу, покупать что-нибудь у поставища музеев.

Я никогда не мог себе простить, что попросил Сезанна поместить на стену несколько его собственных работ; он повесил дюжину своих акварелей. Но однажды, когда ему не давался рисунок, он, крепко выругав и послав к чорту и себя и всевышнего, неожиданно открыл дверцу печи и, сорвав со стены акварели, швырнул их в огонь! Я видел, как вспыхнуло пламя; художник, успокоенный, вновь принялся за палитру.

Приступая к сеансу с кистью на-весу, Сезанн всматривался в меня неподвижными, немного суровыми глазами. Порой он казался неспокойным; я слышал, как он бормотал сквозь з>бы: «Этот Доминик чертовски силен»... Затем, сделав удар...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Сделать ни одного из тех движений, которые называют ложными; мало того, я оставался неподвижным. Но самая эта неподвижность понемногу стала вызывать сонливое состояние, против которого я некоторое время победоносно боролся; однако под конец моя голова склонилась на плечо и одновременно я потерял представление о внешнем мире; внезапно равновесие нарушилось, и стул, ящик и я сам разом очутились на полу.

Он набросился на меня:

— Несчастный! Вы испортили позу. Я же говорил вам в самом деле, что вы должны держаться, как яблоко. Разве яблоко делает движения?

С этого дня, прежде чем начать позировать, я проглатывал чашку черного кофе; к тому же Поль следил за мной, и если ему начинало казаться, что у меня появляются некоторые признаки утомления — предвестники сна, он бросал на меня такой взгляд, что я немедтенно снэва принимал позу ангела, — я хочу сказать—яблока, которое не делает движений.

Сеансы происходили по утрам, в восемь часов, и продолжались до половины двенадцатого. Когда я приходил, Сезанн закрывал «Le Pelerin» или ,"Le Croix", являвшиеся его излюбленным чтением.

— Эти люди очень сильны, — говаривал он мие, — они опираются на Рим.

То было время англо-бурской войны, и так как Сезанн стоял за тех, на чьей стороне, по его мнению, была правда, он обычно прибавлял;

— Вы думаете буры победят?

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Мои отношения с Сезанном не ограничились поездкой к нему в Экс; я видел его каждый раз, когда он приезжал в Париж, и он проявлял по отношению ко мне такую благосклонность, что я осмелился однажды попросить его написать мой портрет. Он охотно согласился и назначил мне свидание на следующий день в своей мастерской на улице Эжесип-Моро.

Придя к нему, я увидел посередине мастерской стул, водруженный на ящике, который в свою очередь был вознесен с помощью четырех тощих подпорок. Не без тревоги взирал я на это сооружение. Сезанн угадал мои опасения:

— Это я сам приготовил стул для позирования. О, вы не подвергнетесь ни малейшей опасности упасть, мосье Воллар, если только будете сохранять равновесие. К тому же позируют не для того, чтобы шевелиться!

Раз усевшись — и притом с какими предосторожностями!— я прилагал все усилия, чтобы не...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

«Бульвар» со своими золотеющими платанами и тремя фонтанами, в среднем из которых била горячая вода, являлся одним из самых живописных уголков Экса. Не без удивления я заметил, что лучшее из украшений «Бульвара» — статуя короля Ренэ — была измазана черным.

Я приписал это безобразие местным республиканцам; но вскоре мне стало известно, что это было делом рук одного оголтелого местного шовиниста, который запустил чернильницей в голову правителя прежнего Прованса, дабы отомстить ему за то, что умирая он оставил государство беззащитным против поползновений французского короля.

При этом я узнал, что в виде протеста против включения Прованса в состав Франции старая знать Экса старательно воздерживалась от каких бы то ни было торговых сношений с «иностранцами»; она подразумевала под этим названием всех родившихся по ту сторону Авиньона.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

На это облако: я бы хотел быть в состоянии передать его. Монэ — тот это умел. У него были ыускулы.

Клод Монэ был тем живописцем, которого Сезанн ставил выше всех современных художников. Правда, ему случалось в своей ненависти к импрессионизму отпускать по адресу художника «различных времен дня следующее словцо: «Монэ — это только глаз». Но он сразу же спохватывался: «Но, боже мой, какой глаз!"

Мы возвратились в город. Художник привел меня к церкви св. спасителя, чтобы я мог полюбоваться массивными дверьми орехового дерева со скульптурными украшениями очень тонкой работы, сделанными около 1500 года. Он показал мне также находящуюся в храме картину .Неопалимая купина", которую добрые жители Экса приписывали королю Ренэ. .Во всяком случае, — сказал он,— это великолепное подражание".

Я. — Я читал в Стендалевских .Мемуарах одного туриста", что процессия во время .Праздника тела господня" была введена добрым королем Ренэ *.

В ответ. — А знаете, мосье Воллар, я ведь часто принимал участие в этой процессии вместе с моим другом Золя в дни нашей молодости.

Выйдя из церкви св. спасителя, Сезанн отправился домой, так как наступал час его отдыха. Он посоветовал мне пойти послушать музыку на «Бульваре".

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Весьма почтенные размеры... Меня ужасно раздражают поползновения моих интеллигентных соотечественников, этого сборища... кретинов и пройдох!...

Я.—Но ведь среди них есть конечно исключения?

Сезанн. — Исключения, которые могут встретиться, не дают себя знать. Скромность никогда не заявляет о себе... Я люблю Жо...

Приставив руку козырьком к глазам, Сезанн разглядывал кусочек реки.

— Как бы хорошо было написать здесь Ню... Здесь, на берегу реки, количество мотивов возрастает; один и тот же вид, взятый под разными углами зрения, дает интересный сюжет для этюда и такой разнообразный, что, мне кажется, я мог бы работать над ним месяцами, не меняя места и только наклоняясь слегка то вправо, то влево.

Послушайте, мосье Воллар, живопись — это именно то, что мне больше всего идет на пользу. Мне кажется, что когда я нахожусь среди природы, мое восприятие становится обостренней. К несчастью, художественное воплощение моих впечатлений всегда дается мне с мучительным трудом. Я не могу достигнуть в живописи той интенсивности, которая свойственна моим чувствам: у меня нет того великолепного богатства ЦБета, которое одушевляет природу. И все же, когда я думаю о своих колористических возможностях, я сожалею о том, что мне так много лет. Печально, когда ты уже не в силах передать многое из своих идей и впечатлений. Посмотрите...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Ему на-слово, начинали видеть з нем не более как .неудачника.

Но когда он поощрял аптекаршу С. писать, он делал это не для того, чтобы посмеяться над ней, ибо он питал большое уважение ко всякому, кто искренне работал над развитием своей индивидуальности. Этой искренности он не находил ни у Синьоля, ни у Дюбюфа, чью картину ,Шнль-онский узник", .сделанную до отвращения хорошо", он видел в Экском музее.

Искусство Бугеро он считал более правдивым. Иногда в своих приступах гнева, направленных против самого себя и связанных с трудностью .воплощения", он доходил до того, что кричал: ,Я хотел бы быть Бугеро!" И тотчас же пояснял: Он сумел развить свою индивидуальность.

Сезанн хотел показать мне один из своих .довольно удачных" этюдов, находившийся у его сестры мадемуазель Мари; но мы никого не застали дома, так как это был час вечерней службы.

За неимением возможности полюбоваться картиной я предложил Сезанну пройтись по саду. Редкая прогулка оказывалась для меня столь душеспасительной: в саду повсюду были сделаны молитвенные надписи, дающие право на индульгенцию,—одни на несколько дней, другие на много месяцев и даже на целые годы.

После визита к мадемуазель Мари я отправился с Сезанном вдоль Арка. Мы спасались от жары: ни малейшего ветерка.

— Эта температура, — сказал мне Сезанн,—может содействовать только расширению металлов и увеличению сбыта напитков — отрасль промышленности, которая повидимому приобретает в Эксе.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

В Париже, где не признают «хорошей живописи». Мои посетители отнюдь не чувствовали себя сраженными; они возражали мне, что им решительно ничего не стоит писать «вкривь и вкось», но в таком случае им следовало бы работать на-заказ, так как если мода в Париже переменится, то что же они будут делать со своими картинами в Эксе, где любят хорошие вещи.

Один житель Экса решил, что открыл причину успеха Сезанна у парижан:

— Я понимаю, что это значит, — сказал он мне,— его покупают в Париже для того, чтобы насмеяться над жителями Экса.

Надо сказать, что на юге, а также, кажется, и на севере достаточно распространено убеждение, будто взоры Парижа прикованы к провинции с целью высмеять ее.

Среди всех этих мазил блистала на первом месте одна аптекарша; она хвалилась тем, что Сезанн давал ей советы и поощрял ее, и на досуге любовно выписывала маленьких баранов, жующих солому в стойлах "стиля модерн*.

Я заговорил с Сезанном об его ученице.

—Послушайте, мосье Воллар! Мадам С. просила меня давать ей уроки. Я сказал ей: .Берите с меня пример: надо прежде всего стараться развивать свою индивидуальность*. Она — хороший работник, и если она будет продолжать, то через ка-кие-нибудь двадцать лет станет прекрасным второстепенным художником в духе Розы Бонёр. Если бы я обладал способностями мадам С., я бы уже давным-давно был принят в Салон.

Подобного рода заявления Сезанна приводили к тому, что столь многие люди, склонные верить

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Сезанн вам никогда ничего не дарил?

— А, бедняга, он мне подарил картинки, которые он сам писал, — я же пишу стихи.

И старик, извлекши из кармана листок бумаги, принялся читать мне великое множество стихов, носивших соблазнительное, но не соответствующее истине название: «Это — сонет». Как только он с трудом перевел дыхание, я, не теряя времени, поспешил спросить:

— А ваши «картинки» Сезанна? Вы никогда не думали продать их?

— Я никогда не продаю подаренного мне, даже когда в нем нет ничего хорошего!

Расставшись с «мастером сонетов», я попросил провести меня в другой экский дом, к некой графине де-Р., владевшей, как мне говорили, несколькими Сезаннами, которых она ни во что не ставила. Мне казалось, что картины уже мои. Вопреки ожиданиям, мое предложение было с презрением отвергнуто. Мне даже не согласились показать Сезаннов:

— Они на чердаке... и поскольку вам сказали, что они не имеют ничего общего с искусством...

Я.—Но ведь они стоят денег, и если крысы...

Графиня (с живостью). — И отлично! Пусть крысы сгрызут моих Сезаннов, но я не торговка!

Это была моя последняя попытка.

Мне было суждено в свою очередь выслушать просьбы местных жителей, которые занимались живописью, или стремились ею заняться, «потому что на нее есть спрос в Париже». Я обескураживал, сколько мог, тех, кто приносил мне образцы своих работ, объясняя им, что это было «слишком хорошо», чтобы найти себе ценителя...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я поспешил вручить банковский билет. Новое совещание среди трех обитателей Экса. В конце концов мне сказали: сделка не будет заключена до тех пор, пока банковский билет не проверят в Лионском кредите. Муж взял это на себя; жена советовала ему обменять билет на золото в случае, если он будет признан подлинным, «так как золото более надежно в случае пожара».

Когда муж вернулся, снабженный драгоценным металлом, радость была так велика, что я получил в придачу обрывок веревки для того, чтобы перевязать «Сезаннов».

— Это отличная бичевка,—заметила мне жена,— мы даем ее не всякому.

Но сюрпризам еще не пришел конец. Едва успел я выйти из дому, как меня окликнули из окна:

— Эй, художник, вы забыли одну штуку! — и пейзаж Сезанна хлопнулся к моим ногам.

Мне говорили еще об одном жителе Экса, у которого имелось несколько этюдов Сезанна. Едва я произнес первые слова, как он перебил:

— Сезанн, — я с ним хорошо знаком, я знаю его с рождения. Но что до бюро *, то у меня было только одно, которое я и продал, чтобы иметь пожизненный доход после того как я трудился в течение сорока лет.

Мы могли долго так разговаривать, не понимая друг друга, потому что он имел в виду бюро судебного исполнителя. Тогда я попробовал иным путем заставить себя понять:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— У меня есть один,—заявляет он без всяких предисловий, — и раз парижане это покупают и на этом спекулируют, я не хочу отставать от других!

Развязав пакет, он показал мне картину Сезанна.

— Не менее ста пятидесяти франков! — воскликнул он, крепко ударив себя по ляжке для того, чтобы лучше подкрепить свои претензии, а также для того, чтобы придать себе храбрости. Когда я отсчитал ему деньги, он сказал;

— Сезанн воображает себя ловкачом, но он здорово сел в калошу, сделав мне этот подарок!

После того как он излил всю свою радость, он предложил:

— Пойдемте!

Я последовал за ним в дом, где иа площадке лестницы, которая в Эксе служит чем-то в роде свалочного места, несколько великолепных Сезаннов находились в соседстве с самыми неподходящими предметами: клеткой для птиц, треснувшим ночным горшком, старыми ботинками и испорченной клизмой (известно, что южане не любят выбрасывать или уничтожать ничего из бывшего у них когда-либо в употреблении).

Мой гид постучал в дверь, она полуоткрылась, придерживаемая железной цепочкой. Прибежали муж и жена. Начались бесчисленные вопросы. Но я решительно не внушал им доверия, ибо, переступая порог, я услышал, как спрашивали моего чичероне:

— Ты хорошо знаешь этого иностранца, которого ты привел?

Последовали бесконечные переговоры; наконец с меня потребовали тысячу франков за «Сезаннов», валявшихся на площадке лестницы.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

ЭКС И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Сезанн страстно любил свой родной город, где каждый дом, каждая улица напоминали ему его детство. Зато жителей города он считал «варварами». Последние судили о нем с такой же суровостью. Однако их презрение к своему земляку значительно преуменьшилось с того самого дня, когда живопись Сезанна нашла покупателей.

Я воображал, что в Эксе мне стоит только нагнуться, чтобы «собрать" «Сезаннов": рассказывали, что художник имел обыкновение раздавать свои картины всем приходящим, или даже просто бросать их «на мотиве», как это было с акварелью «Купальщиков», которую Ренуар обнаружил, гуляя среди скал Эстака.

Я оказался обманутым в своих ожиданиях: жители Экса были не из тех, которых можно соблазнить подобной «мазней».

Но вот однажды некий тип приходит ко мне в отель с предметом, завернутым в полотно:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Сезанна, странным образом напоминающий Греко, он серьезно заметил:

— Если бы десятилетний ребенок нарисовал такую вещь на своей грифельной доске, мать его, будь она хорошей матерью, высекла бы его!

То же самое и Фантэн-Латур. Я встретился у этого художника с хранителем Лувра и попросил у него разрешения принести в музей одну или две картины Сезанна для того, чтобы сопоставить их с произведениями Шардэна и Рембрандта. Фантэн-Латур был воплощенной благожелательностью и выражал всегда истины в смягченном виде, особенно если дело касалось художников; но от одной мысли о том, что картина Сезанна пропутешествует через залы Лувра, он вскипел:

— Не шутите в моем доме с Лувром!

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Тем не менее я имел случай убедиться, что между немецким императором и Сезанном не было полного единодушия Когда я произнес имя того самого Каульбаха, о котором, как передают, Вильгельм любил говорить: «Мы, мы тоже имеем своего Делароша!» он вспылил:

— Я не признаю живописи кастратов!

Речь зашла о Коро Сезан голосом, прерывающимся от смеха:

— Эмиль говорил, что он мог бы до конца наслаждаться Коро, если бы тот вместо нимф населил свои леса крестьянами.

И, повернувшись и угрожая кулаком воображаемому Золя, он воскликнул:

— Этакий кретин!

Затем гнев его внезапно опал и он сказал голосом, в котором еще слышались отзвуки волнения:

— Простите пожалуйста, я так люблю Золя!

Что касается Пюви де-Шаванна,— мне нечего

было спрашивать о нем мнение Сезанна. Ренуар рассказывал мне, что как-то в мастерской одного из их общих друзей зашел разговор о Пюви, и все наперебой восхваляли его .Бедного грешника". Сезанн, который казался заснувшим на диване, приподнявшись наполовину, сказал: «Да, это недурное подражание!» Должен прибавить, что с моей выставки Сезанна Пюви де-Шаванн ушел, пожав плечами после того как он внимательно осмотрел все картины.

Сезанн не слишком одобрял Уистлера и Фантэн-Латура, которые платили ему тем же. Когда Уистлер однажды увидел у меня портрет сестры...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

—Я не знаю ничего более отвратительного, чем все эти люди, толпящиеся в зале «Ночного дозора» с видом восхищения, — те самые люди, которые плевали бы на Рембрандта, если бы цены на него стали падать... А теперь, если вам захочется высморкаться, вы должны выйти из зала.

И потом все величественное, — я говорю это не в дурном смысле, — в конце концов начинает утомлять. Есть такие горы, что при виде их невольно восклицаешь: «чорт возьми» но для каждого дня вас вполне удовлетворил бы простой холм. Ну, скажите, мосье Воллар, ведь мне бы приелось, если бы у меня в спальне висел «Плот медузы». Затем внезапно:—Ах, когда же наконец увижу я какую-нибудь из своих картин в музее?

Как-раз в это время директор Национальной галереи в Берлине де-Чуди выразил желание приобрести одну из картин «Жаз де-Буффан». Я сообщил об этом Сезанну и кстати выразил свое сожаление по поводу предубеждения немецкого императора против школы «импрессионистов».

— Он прав, — воскликнул Сезанн, — с этими импрессионистами сядешь в галошу; а нужно одно— это поправить Пуссэна, исходя из природы. Все дело в этом!

И наклонясь ко мне с таким видом, словно он хотел сообщить мне тайну, но при этом громким голосом, свойственным людям, тугим на ухо, он произнес:

— Вильгельм знает толк в живописи.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Когда он остановился, я опять вернулся в разговоре к имени Верлэна... Художник меня перебил:

— Кто силен, так это Бодлэр. Нго «Art romanti-que» — поразительно и он не ошибается в своей оценке художников.

Автор не выносил ни Ван-Гога, ни Гогэна. Эмиль Бернар рассказывает, что когда Ван-Гог продемонстрировал Сезанну свои картины и спросил его мнение о них, он ответил: «Откровенно говоря, это живопись сумасшедшего».

Что касается Гогэна, то автор обвинял его в «попытке стянуть у него его маленькое восприятие мира». Я не упустил случая сказать по этому поводу, до какой степени Гогэн почитал и уважал Сезанна. Но тот уже забыл о художнике Таити.

—Да поймите же, мосье Воллар, — говорил он мне, стараясь снискать мое участие к своей собственной судьбе. — У меня маленькое восприятие мира, но я не в силах его выразить в живописи; я подобен человеку, который имеет золотую монету и не может ее реализовать.

Чтобы переменить направление мыслей мэтра, я сообщил ему, что один любитель недавно приобрел в моем магазине сразу три его картины.

—Он соотечественник? — осведомился Сезанн.

— Он иностранец, голландец.

— У них отличные музеи!

Желая показать мою осведомленность в области искусства, я похвалил «Ночной дозор». Сезанн перебил меня:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Минуту спустя было названо имя одного молодого уроженца Экса, только-что получившего степень бакалавра наук в Париже. Желая оказать уважение Эксу, а также обрадовавшись случаю сказать нечто до такой степени банальное, что исключало бы возможность какой бы то ни было критики, я изрек:

— Экс должен гордиться тем, что он дал жизнь будущему ученому.

Сезанн-сын сделал мне знак; я не старался вникнуть в его смысл в гот момент, но, выходя из-за стола, я получил объяснение этому жесту;

— Мой отец, — сказал молодой человек, — питает ужас к ученым; он считает, что такой человек Стоит профессора.

К счастью, в этот вечер не было ни ученых, ни профессоров, так что все шло превосходно; во время остальной части обеда снова продолжался разговор о живописи и литературе.

Сезанн шумно выражал свое восхищение картинами Курбэ, «если не говорить о том, что у него немного тяжеловатая выразительность». Я заговорил о Верлэне; в ответ Сезанн встав процитировал следующие стихи:

О, милая моя, напоминать вам надо ль,

Как мы в один из летних дней Увидели на повороте падаль На ложе жестком из камней?

Как любострастница, задрав высоко ноги, Соча горячий сок ядов,

Она раскинула лениво на дороге Бесстыдных недр зловонный зев...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

От «ложного шага». Речь зашла о Гюставе Моро. Я сказал:

— Повидимому он превосходный профессор.

В момент, когда я начинал говорить, Сезанн как-раз подносил стакан ко рту; он застыл.со стаканом в руке, между тем как другой рукой сделал трубку, чтобы лучше слышать, так как был слегка туг на ухо. До него ясно дошло это слово «профессор», вызвавшее в нем не ito в роде электрической разрядки:

— Все профессора,—воскликнул он, так яростно поставив свой стакан, что тот разлетелся вдребезги,—это скоты, кастраты, с. д...; у них ничего нет в брюхе!

Я был сражен. Сезанн же сначала пришел в замешательство при виде разрушения, которое он произвел; затем, нервно рассмеявшись, продолжал, возвращаясь к Гюставу Моро;

— Если этот изысканный эстет не пишет ничего, кроме всякой рухляди, то это потому, что его художественные образы подсказаны ему не впечатлениями от природы, а картинами, виденными в музеях, и даже просто тем философским духом, который проистекает у него от чрезмерного знания излюбленных мэтров. Я бы хотел, чтобы этот славный человек попал в мои лапы; я бы внушил ему самую здоровую, самую целительную и единственно правильную мысль о развитии искусства в контакте с природой. Вся суть в том, мосье Вол-лар, чтобы освободиться от школы, от всяческих школ! Ведь Писсарро был прав. Правда, он заходил немного слишком далеко, утверждая, что надо сжечь все некрополи искусства!

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Впереди, слегка наклонив голову, внезапно повернулся и, обратись к своему сыну, сказал:

— Дитя, надо отцепить "Яблоки* от дерева. Я попробую доработать этот этюд!

Сезанн страстно любил произведения искусства; но он хотел, чтобы они находились в музее— естественно предназначенном для них месте. В его мастерской нельзя было увидеть ни редкостных картин, ни изысканной мебели, наконец ничего из того брик-а-брака, до которого падки художники. На полу лежала толстая папка, набитая акварелями; на тарелке догнивало несколько яблок, продолжавших употребляться в качестве модели. Перед окном висела занавеска, которая испокон века служила фоном для натюр-мортов и для картин с изображением людей; наконец на стенах висели гравюры и фотографии, с грехом пополам или даже просто плохо передававшие «Аркадских пастухов» Пуссэна; «Живого, приносящего см.рть» Луки Синьорелли; картины Делакруа; «Погребение в Орнане» Курбэ; «Успение» Рубенса; «Амура» Пюжэ; картины Форэна; «Психею» Прудона и даже «Римскую оргию» Кутюра.

Во время обеда, к которому я был приглашен, Сезанн проявлял большую веселость. Что меня особенно поразило — это его крайняя вежливость, его манера обращения к соседям с самой ничтожной просьбой. Его любимым выражением было: «Простите пожалуйста!».  Несмотря на такую вежливость и добродушие, я старательно следил за своими словами, боясь вызвать вспышку гнева Сезанна, всегда бывшую у него наготове. И все-таки мои предосторожности не предохранили

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Мой сын часто говорил мне о вас. Простите пожалуйста, мосье Воллар, я хочу немножко отдохнуть перед обедом. Я только-что вернулся с мотива. Поль покажет вам мастерскую.

Первый предмет, бросившийся мне в глаза еще с порога комнаты, была большая фигура крестьянина, изрешеченная ударами шпахтеля. По самым маленьким поводам и даже без всяких поводов Сезанн выходил из себя и вымещал свой гнев на работах. Когда, например, заметив, что у его сына немного утомленный вид, он решил, что юноша ночевал вне дома,—горе картине, которая оказывалась под его рукой! Должен прибавить, что Поля в бытность его ребенком тоже можно упрекнуть в гибели нескольких «Сезаннов»; он продырявливал их к великой радости своего отца:

— Сын открыл окна и печные отдушины; он хорошо понимает, маленький негодник, что это дом!

Художник пользовался таким уважением среди окружающих, что если ему случалось оставить в саду или бросить б угольный ящик в своей мастерской какую-нибудь разорванную картину, ее немедленно предавали сожжению.

В виде исключения можно привести случай спасения одного натюр-морта, выброшенного Сезанном из окна и долгое время висевшего на ветке вишневого дерева. Заметив, что Сезанн бродит вокруг дерева, вооружившись шестом, близкие сообразили, что он вознамерился «возобновить» свою картину, и не решились трогать ее. Я был свидетелем того, как картину сняли с дерева. Мы прогуливались по саду с Сезанном и его сыном; художник, который шел на несколько...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

МОЕ ПОСЕЩЕНИЕ СЕЗАННА (1896)

Стендаль находит чудовищно некрасивой дорогу от Марселя до Экса. Для меня этот отрезок пути был сплошным очарованием. Мне казалось, что рельсы железной дороги бегут по полотнам Сезанна.

Когда я оказался лицом к лицу с художником, я едва мог сдержать крик изумления. Я узнал в нем посетителя, который два года назад заходил ко мне посмотреть выставку работ Форэна. После того как он с величайшим вниманием осмотрел все и уже коснулся рукоятки двери, он сказал:

— Около 1875 года, находясь как-то в Лувре, я увидел молодого человека, копировавшего Шар-дэна; я подошел к нему и, посмотрев работу, подумал: выйдет прок, так как он старается вырисовывать форму. Это был ваш Форэн.

Сезанн встретил меня с распростертыми объятиями.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Которой пользовался в то время Де-Камондо, согласился взять Сезаннов; но к моменту ухода его величество опомнилось и заявило:

— Почему вы не посоветуете своему Сезанну писать лучше красивых маленьких женщин?

В последний день выставки появился посетитель, которого я принял также за покупателя, судя по тому, с каким видом знатока он исследовал каждую картину. Но вот внезапно, решив нарушить свое молчание, он проронил следующие слова:

— Несчастный не знает, что великий Лукреций сказал: «Ех nihilo nihil, in nihilum nil posse reverb'».

Предполагаемый покупатель был очевидно не более как один из тех «профессоров», о которых Сезанн любил говорить, что «у них ничего нет в брюхе». Когда неожиданно я спросил его, знает ли он Сезанна, он мне ответил:

— Homo sum et nil humani a me alienum puto! Ho I встречаюсь в Эксе только с профессорами!

Вскоре после этого мне представился случай увидеть целый ряд других соотечественников Сезанна, ибо приближался момент, когда, познакомив парижан с живописью Сезанна, я решил познакомиться с ним самим.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Так первая из. Ню, проданная во время выставки, лопала к Опосту Пельрену.

Не менее рассудительным покупателем оказался сербский король Милан. Он приобрел у меня незадолго перед тем большую композицию Гру, изображающую. Резню сильных мира сего. На ней были изображены короли и имелась надпись: "Смерть коровам! Что до коров, то Милан знал до сих пор, что это жвачные, которые,— увы!—ныне болеют ящуром; он знал также смысл выражения manger de ia vache enragee; наконец ему было небезызвестно, что это слово употребляется в применении к девушкам, которые перестали нравиться, а также к полицейским; ио впервые он видел его употребленным по адресу.

— Это очень забавно, — сказал он мне, — я покупаю эту картину.

Через некоторое время он принес ее обратно:

— Я попрежнему люблю мою картину с дохлыми коровами, но хотя весьма невероятно, что в будущем произойдет резня королей, все же. пожалуй, мне не совсем удобно по отношению к моим былым собратьям держать у себя такую вещь.

Де-Камондо, который в то время уже флиртовал, если можно так выразиться, с импрессионизмом и который присутствовал при разговоре, посоветовал Милану взять вместо Гру какие-нибудь акварели Сезанна. Тот, поддавшись на момент обаянию той репутации тонкого знатока...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

собственных произведений. Он с удивлением взглянул на меня:

— Вы, очевидно, не знаете, что я был представлен в Салоне к третьей медали!

Я сомневаюсь, чтобы, продав всю свою мастерскую по ценам, на которых застыли работы премированного художника, он смог теперь предложить эквивалент этой маленькой картины, к которой он некогда отнесся с таким презрением.

Еще более характерный отпор едва не получил однажды сам Сезанн. Писсарро попросил одного из своих друзей — С., который проезжал через Экс, передать привет Сезанну. С, отправился в Жаз де-Буффан, где ему был оказан самый радушный прием. Желая ответить вежливостью на вежливость, он сказал художнику несколько банальных комплиментов и даже похвалил два его букета цветов. Сезанн, в восторге от того, что нашел ценителя своей живописи, попросил принять их в подарок. С. охотно уклонился бы от такого подарка, но это был хорошо воспитанный человек; несмотря на все неудобства таскать за собой в пути картины — и какие работы! — он не захотел оскорбить товарища Писсарро и взял полотна.

Многие из тех, кто особенно интересовался выставкой, убеждали меня убрать «Ню* из витрины, указывая на то, что публика еще не доросла до них и что подобное зрелище способно обескуражить людей с самыми благими намерениями.

В конце концов я уступил и, совершая известное насилие над самим собой, поставил творения лицом к стене; но один посетитель, повернув картины, увидел ,Леду с лебедем* и немедленно

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Сезанн — это мой друг. Но, видите ли, я не выношу, чтобы в моем присутствии издевались над друзьями. И вот, так как все знатоки и художники говорили мне при виде его произведений: «Что это за свинья, которая это сделала?»—я был принужден их уничтожить. Теперь я уверен, что никто не сможет больше издеваться над ними, даже после моей смерти.

— Вы решились уничтожить эти картины?

— О, нет, жалко было терять такой хороший холст: я написал поверх них.

Так как я хотел спастись бегством, не желая больше ничего выслушивать, жена этого друга весьма настойчиво стала приглашать меня:

— Вы нигде не найдете таких хороших плодов и рыб, как те, что пишет мой муж. Мы берем модели напрокат в самых больших магазинах.

Спешу оговориться, что другие приятели Сезанна относились с уважением к подаренным им картинам. Таков был Д., исповедывавший в области политики самые передовые идеи; он не отвергал работ Сезанна, чью манеру письма он считал отвратительной, но чьи «анархические» тенденции находили прямой доступ в его сердце. Он возликовал, когда я предложил ему купить у него его Сезаннов: перспектива рассеять по миру эти «экстравагантные» полотна льстила его давнему революционному идеалу.

Другое воспоминание, которое осталось у меня от выставки,—это моя ссора с художником 3. Так как он с похвалой отзывался о даре цвета Сезанна, я, думая, что доставлю ему удовольствие, предложил обменять один маленький этюд «Купальщиц» Сезанна на что-либо из его

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Самые необычайные посетители не переставали дефилировать мимо меня. Был среди них тот, который, купив за четыреста франков одно из лучших полотен выставки, задал мне такой вопрос:

— Почему то, что называют хорошей живописью, так ужасно?

И так как я сделал попытку придать этому разговору, который я считал опасным, другое направление, мой покупатель поспешил успокоить меня, поведав, что он покупал Сезанна не из* любви к нему, — о, боже, нет! — но для того, чтобы впоследствии сделать выгодную сделку. Я не мог удержаться и не поздравить его с таким ясно^ видением и вместе с тем не попытаться подвигнуть его На более серьезные операции; однако он. не пожелал «помещать весь свой капитал в одно предприятие».

Разговор прекратился с приходом двух посетителей. Осмотрев картины, они переглянулись:

— Итак, рисунок уже больше ни во что не ставится!— сказал некто с угрожающим видом. Другой спокойно:

— Терпение, — время не уважает того, что делают, не считаясь с ним.

То были Жером и Габриэль Феррье.

Я вспоминаю об одном визите к художнику Н., которому Сезанн подарил несколько картин. На мою просьбу показать их он спросил:

— Вы любитель, или покупатель?

— Если угодно,—покупатель,—ответил я.

— Тогда я вам покажу мои собственные картины. Как вы находите эту парочку натюр-мортов?

— Прекрасные вещи, но Сезанны?

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Описывал ему во всех подробностях части работ, которых касались пальцы слепого. Забраковав ряд холстов, в частности один на том основании, что на нем не было "достаточно неба*, он в конце концов остановил свой выбор на картине, сделанной шпахтелем:

— Хотя я и привержен к рисунку, но я не возражаю против известной смелости выполнения.

Он также сообщил мне, что любит эффекты воды и потому счастлив, что нашел картину, вытянутую в длину:

— Вода здесь как бы свободней раскинулась!

Пока слепой выбирал картину, какой-то господин с дамой остановились в ожидании перед витриной. Когда они увидели, что он удаляется с картиной подмышкой, они поспешили в магазин. Я услышал, как дама прошептала:

— О, как я счастлива, что это продается!

— Совершенно так же пишет наш сын,—сообщила она мне без всяких предисловий. — Так-что его профессор Кормон даже грозил выгнать его, если он будет продолжать писать без рисунка. Не правда ли, мосье, он стоит на правильном пути к тому, чтобы дорого продаваться, раз продается Сезанн?!

Я был принужден ответить, что Сезанн, прожив более пятидесяти пяти лет, не заработал своей живописью даже на то, чтобы оплатить хотя бы свои кисти и краски,—и это после тридцати пяти лет ожесточенной работы. Добрая мамаша была сражена. Супруг же скромно торжествовал. Он удовольствовался тем, что мягко заметил:

— Ты видишь, милый друг, что без рисования...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Краснеть перед моими собственными детьми? Нет, нет, я не оставлю вам ничтожного имени.

По счастью, этот разговор не был услышан одним серьезным покупателем, первым с момента открытия выставки, который вошел неуверенным шагом в сопровождении слуги как-раз в то время, когда удалялся неудачник. Это был коллекционер, слепой от рождения, как я это узнал от него самого; но, будучи сыном и внуком художника, он имел прирожденную склонность к произведениям искусства. Чтобы восполнить свой недостаток зрения, он нанял слугу, который когда-то сам немного занимался живописью; это позволяло ему давать объяснения своему господину, употребляя при этом, к великой радости последнего, технические термины.

Слепой поведал мне, что как по семейной традиции, так и по личной склонности он принадлежит к старой школе, где «умеют рисовать». И сказав это, он, как бы рисуя, сделал движение большим пальцем руки. Если он хочет купить картину Сезанна, хотя у него с этим художником и нет общего понимания искусства, то это из благоговения к Золя, который удостоил Сезанна своей дружбой. «Потому что я тоже, мосье, стою за искренность в искусстве!»

Он попросил меня дать ему «посмотреть» несколько более ранних картин Сезанна, относящихся к той поре, когда Сезанн не думал о продаже и потому должен был более старательно писать свои вещи.

Получив картины в руки, слепой забегал пальцами по холсту, следуя за своим гидом...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

по этому поводу никакого авторитетного суждения, но что в каталоге значится название — «Цветы».

— Цветы! — воскликнул почтенный мэтр, — но ваш художник, видел ли он когда-нибудь хоть один? Я, который с вами говорю, мосье, сколько лет провел я в интимной близости к растениям! Вы знаете, как прозвали меня мои собратья? Король цветов, мосье!

И возведя очи к потолку:

— Венчики, тычинки, чашечки, стебли, рыльца, пыльца — сколько раз я вас рисовал и писал! Больше трех тысяч этюдов отдельных деталей, мосье, прежде чем дерзнуть приступить к самому ничтожному полевому растению! И меня не покупают!

Затем с улыбкой:

— Моделью вашему живописцу служили бумажные модели, не правда ли?

Я должен был признаться, что действительно Сезанн, попробовав было писать с бумажных изделий на том основании, что они не так скоро портятся, как настоящие, кончил тем, что скопировал этот букет с одной гравюры ради большей уверенности в положении обьектов.

Какой-то живописец с женой остановился у витрины.

— Посмотри, какие вещи нынче продаются! — воскликнула раздраженная супруга. — Надо не иметь сердца, чтобы упорствовать в своем великом искусстве в то время как твои жена и дети умирают с голоду!

— Клянусь честью, жена! Ты что же хочешь, чтобы в моем возрасте я опозорил себя и должен...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Ну, что ж, ты видишь, художникам нечего утруждать себя, раз такие вещи продаются!

— Да, —ответил молодой кондитер, — но, судя по этому, художники очень скоро испортят себе РУКУ.

В другой раз я услышал крики у дверей. Молодая женщина старалась вырваться из крепких рук, удерживавших ее перед картиной «Купальщики». Я уловил такой отрывок диалога:

— Беспокоить меня нз-за таких вещей,—.меня, которая некогда получила премию за рисование!

И голос мужчины:

— Это тебя научит впредь быть со мной более любезной.

Супруг, как видно, заставлял свою жену смотреть картины Сезанна в виде наказания.

Большинство ротозеев ограничивалось тем, что кричало о скандале, но по крайней мере не считало себя обокраденным в буквальном смысле этого слова, между тем как художники находили, что их интересы нарушены и их достоинство оскорблено. Вообразив себе, что все эти картины продавались на вес золота, они говорили с гневом, казавшимся им вполне законным: "А я, почему это меня не покупают?*

Так знаменитый живописец Кост (Kuost), который называл себя «Коро цветов» (так же называли его и многие из его коллег), устремился однажды ко мне с лицом, исполненным негодования, вопрошая:

Что значит этот ужас в витрине?

Я ему, разумеется, ответил, что, не будучи сам •ни живописцем, ни художественным критиком, ни даже коллекционером, я не могу высказать ему...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Импрессионистов пока еще не покупают, потому что это уродливо» но вы увидите, что современем начнут покупать картины даже и уродливые, и наконец наступит день, когда их будут выискивать именно из-за их уродливости, питая при этом тайную надежду, что эта самая уродливость гарантирует в будущем высокую цену.

Основной тон критики в 1895 году задавала газета «Le Journal des Artistes», c тревогой вопрошавшая: не сделается ли дурно ее очаровательным читательницам при виде этих маслом писанных ужасов, способных вызвать кошмары и превышающих меру законного жульничества.

К счастью они, очаровательные читательницы, принадлежат к тому полу, который на все способен (это продолжает говорить «Le Journal des Artistes»); но смогут ли даже самые смелые из смелых без болезненного ощущения пройти мимо № 39 по улице Лаффит?

«Живопись ужасная и сверх того легковесная!»—таково было мнение маленького телеграфиста и кондитерского ученика, которые вместе вошли в мой магазин; когда я машинально протянул первому из них руку и, несмотря на аромат, исходивший из корзины второго, сказал ему, что он ошибается,—они мне дружно ответили, что Пришли посмотреть выставку потому, что прочли надпись на дверях: «вход свободный». На это нечего было возразить.

После внимательного изучения телеграфист сказал своему приятелю:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

На этой выставке фигурировали: «Леда с лебедем» (1868), «Пир» (1868), «Автопортрет художника» (1880), «Покинутый дом» (1887), «Этюд купальщиц» (1887), «Лес Шантильи» (1888), "Большая сосна* (1887), «Портрет мадам в оранжерее» (1891), «Берега Марны» (1888), «Автопортрет художника» (1890), «Девочка с куклой» (1894), «Подлесок» (1894), «Мадам в зеленой шляпе» (1888), «Купальщица перед тентом» (1878), «Портрет мосье Г. Б.» (1880), «Завтрак на траве» (1878), «Корзина с яблоками» (1885), «Эстак» (1883), «Жаз де-Буффан» (1885), «Овер» (1880), «Гардан» (1886), «Борьба» (1885), «Портрет мадам Сезанн» (1877).

Выставка этих шедевров или «страшилищ», как угодно, вызвала чрезвычайное волнение среди просвещенных и эклектичных любителей, которые в поисках какой-нибудь «Фабиолы Хеннера», «Ландскнехта» Ройбе, «Венеции» Цима, «Кавалера» Деталя и «Снопа цветов» Мадлэн Лемэр бродили ежедневно вдоль витрин улицы Лаффит.

Я выставил в витрине знаменитых «Купальщиков» из собрания Кайеботта, «Леду с лебедем» и еще одну картину, также изображавшую нагую женщину. Это было воспринято, как оскорбление искусства, усугублявшееся в глазах многих еще оскорблением целомудрия. Даже моя горничная, и та не могла удержаться, чтобы не сказать при виде всех этих насмехающихся людей:

— Я боюсь, как бы мосье не повредил себе в глазах любителей из-за этих картин с совершенно голыми мужчинами!

Наоборот, один старый завсегдатай улицы Лаффит строил менее мрачные прогнозы.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... к этому названию присоединялось имя святого, патрона соседней церкви.

Я решил итти от двери к двери вдоль всей улицы Лион-сен-Поль, и вот уже у второго дома мне неожиданно посчастливилось. Я услышал ответ: «Мосье Сезанн? Он живет здесь».

Однако мне еще не суждено было увидеть художника. Он уехал в Экс. Но зато сын его обещал мне в тот же день написать отцу.

Спустя некоторое время он принес мне согласие. Ренуар присутствовал при этом. Он всегда скорбел о том, что многие из лучших друзей художника, или по крайней мере называвшие себя таковыми, держали Поля в изолированном положении. Ренуар не преминул сказать Сезанну-сыну, до какой степени своевременной считал он выставку произведений Сезанна.

Я должен прибавить, что Писсарро в последний момент не решился расстаться со своими картинами; зато от Сезанна я получил около пятидесяти полотен. Они были мне доставлены в свернутом виде. Так хранил их сам художник, полагая, что для переездов с квартиры на квартиру подрамки слишком громоздки.

Оставалось организовать выставку. Мне посчастливилось найти узкий белый багет в два су за метр, который один столярный подмастерье приспособил мне за очень скромное вознаграждение.

Наконец я мог объявить через посредство некоторых дружественных газет о предстоящем открытии выставки произведений Сезанна на улице Лаффит, № 39 (декабрь 1895 года).

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Увы! Трудность состояла в том, чтобы разыскать этого автора! Я узнал, что его видели пишущим в лесу Фонтенбло, и не преминул обследовать эту местность. В конце концов в Авоне мне сообщили: .Сезанн жил здесь, но вот уже почти три месяца, как он отсюда уехал". Куда—г оставалось неизвестным. На мой вопрос: бывал ли Сезанн у местных жителей?—мне могли лишь ответить, что художник получил однажды маленький пакет из писчебумажного магазина в Фонтенбло.

Тогда я бросился к местным писчебумажным торговцам и в конце концов отыскал того, о ком шла речь. От него я узнал, что Сезанн действительно имел мастерскую в Фонтенбло. Мне казалось, что я близок к цели; но собственник мастерской сообщил мне, что его съемщик возвратился в Париж и адреса его он не помнит. Единственное обстоятельство, сохранившееся у него в памяти, было то, что место, где теперь жил Поль, носила имя святого в соединении с именем какого-то животного. Я перелистал без всяких результатов список парижских улочек.

Наконец случайно я наткнулся на улицу, которая вызывала одновременно представление и о святом и о животном. Один из моих друзей жил на улице Жардэн; я вспомнил, что эта улица была известна также под именем Жардэн-сеи-Поль, так как по соседству с ней находилась одноименная церковь. Поблизости проходила улица Лион. Я воспрянул духом: название зверя было налицо и по всей вероятности в ...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... на которое втайне рассчитывало министерство изящных искусств, дабы счесть себя свободным от кошмарной перспективы получить полностью коллекцию Кайеботта. Дело в том, что, согласно точному смыслу завещания, эта коллекция должна была быть либо целиком отвергнута, либо целиком принята.

Однако никто не предвидел безразличного отношения со стороны наследников Кайеботта. Эти последние в своем уважении к смыслу" намерений дарителя считались с поставленным им условием, не придерживаясь "буквы* завещания. Таким образом администрация министерства изящных искусств сочла себя принужденной откровеннее раскрыть свои карты. Ссылаясь на недостаток места и на правильно учтенные интересы самих художников, она отвергла восемь Монэ, трех Сиелеев, одиннадцать Писсарро, одного Манэ н двух других Сезаннов: «Букет цветов и .Деревенскую сцену», — всего двадцать пять картин. Таким образом собрание Кайеботта оказалось уменьшенным почти наполовину. Это уже не был триумфальный въезд импрессионистов в Люксембургский музей; но друзья «хорошей живописи» остались непримиримыми: разве профессора Академии художеств не угрожали своей отставкой!

Пыл и шум, вызванные этой историей, еще больше укрепили меня в моем давнем намерении устроить в Париже выставку произведений Сезанна. Писсарро, у которого было несколько лучших полотен мэтра, немедленно предложил предоставить их мне с одним только условием, чтобы автор дал на это свое согласие.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

ВЫСТАВКА НА УЛИЦЕ ЛАФФИТ (1895)

В 1895 году государство должно было вынести решение по вопросу о поступлении в Люксембургский музей завешанного Кайеботтом наследства.

В числе принадлежавших ему картин имелось несколько Сезаннов, в частности .Купальщики, некогда подаренные Кабанеру и затем, после его смерти, приобретенные Кайеботтом за триста франков — цену, непомерную по тому времени. Но Кайеботт никогда не считался с ценой, если ему нравилась какая-нибудь картина.

Когда Сезанн узнал, что его "Купальщики попадут в Люксембург—преддверие Лувра, у него вырвался крик сердца: «Теперь-то я нагажу этому Бугеро!» Слова эти, получившие огласку, имели большой успех, если не считать высших сфер, где их сочли верхом неприличия. Сезанну отомстили тем, что постановили не передавать «Купальщиков в Люксембургский музей, — решение, ».

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... чтобы любители стали более прозорливыми; но автор забрал обратно ключ от своей мастерской, и папаша Танги, которого Эмиль Бернар убедил наконец в превосходстве определенного рода произведений над другими, хранил, как зеницу ока, несколько оставшихся у него вещей Сезанна.

Тем не менее он никогда не ссылался на то, что у него «частная коллекция» — средство, сила воздействия которого на покупателя была ему неизвестна. Тем более он не выставлял в качестве предлога для повышения цены на какую-нибудь картину личные вкусы мадам Танги; но, мечтая о том, чтобы впоследствии устроить выгодную сделку, которая позволит ему обеспечить себя и открыть неограниченный кредит даже художникам, ,не принадлежащим к Академии,— он кончил тем, что запер своих Сезаннов в сундуке; после его смерти, почти не вызвав аукционной борьбы, они были проданы в отеле ...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... необходимыми условиями, но и существенной составной частью успеха.

Случалось, что, стоя перед таким этюдом, написанным самой скверной «кофейной гущей» он откровенно высказывался об авторе: «Он не принадлежит к Академии, ему трудно будет пробиться, но все-таки он в конце-концов выкарабкается, потому что он не играет на скачках и никогда не ходит в кафэ».

Так как еще не наступило время моды покупать за высокую или даже за низкую цену «ужасы», то на улицу Клозель почти никто и не заглядывал. Однако, если случалось, что появлялся какой-нибудь любитель, желавший приобрести Сезаннов, Танги сопровождал его в мастерскую художника, ключ от которой находился в его распоряжении.

Здесь предоставлялась возможность свободно выбирать среди груды картин, цена на которые была раз навсегда установлена: сорок франков за маленькие и сто за большие.

Среди полотен встречались такие, на которых Сезанн написал сразу по несколько этюдов различного содержания. Ои предоставил Танги право разрезать на части такие картины. Эти клочки этюдов были предназначены для любителей, которые не имели возможности уплатить ни ста франков, ни даже сорока. Таким образом можно было порой увидеть, как Танги с ножницами в руках продавал в розницу маленькие «мотивы», между тем как какой-нибудь нищий меценат, протягивая ему лун, собирался унести три яблока Сезанна,

К тому времени, как я познакомился с Танги, положение дел несколько изменилось.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... персонажей, которые должны была фигурировать в картине. Существует, также вариант этой картины несколько меньшего формата и без девочки, которая, стоя возле стола, смотрит на игру.

В том же 1892 году я впервые увидел картины Сезанна. Это произошло у Танги, мелкого торговца красками с улицы Клозель, ставшего благодетелем непризнанных художников.

Папаша Танги на том основании, что во время Коммуны он чуть не был расстрелян сторонниками порядка, стал считать себя чем — то в роде революционера. На деле же это был славный малый, оказывавший кредит художникам и страстно интересовавшийся их работами; правда, он отдавал весьма явное предпочтение тем из них, кого не без пафоса и с почтением он называл господа, принадлежащие к Школе: Гильомэн, Сезанн, Ван-Гог, Писсарро, Гогэн, Внньон и другие.

«Принадлежать к Школе» было в его глазах равносильно другому достоинству — «быть современным» («etre moderne»); а чтобы стать таковым, надо было прежде всего, по мнению папаши, изгнать с палитры «кофейную гущу» и «писать густо». Тот, кто имел дерзость спросить тюбик черной краски, губил себя в глазах семейства Танги; однако в своей снисходительности и доброте папаша Танги в конце концов возвращал свое расположение несчастному художнику, старавшемуся честно заработать себе на хлеб с помощью черной -слоновой. К тому же, уподобляясь в этом отношении тем буржуа, которых он так хулил, добрый папаша Танги в глубине души был убежден, что работа и хорошее поведение не только являются ...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

за четыре года до того, в 1885 году; но ему оставалось утешение — сознавать, что столь оплакиваемый отец сохранил до последнего дня непо* колебимую веру в конечный триумф своего сына. Эта исключительная вера Сезанна питалась его отцовской гордостью. Недаром он говорил: Д Сезанн, я не мог породить кретина®.

Что же касается матери художника, которая умерла спустя восемь лет после Всемирной выставки (в 1897 году), то она совсем из иных побуждений жаждала увидеть вознагражденными старания своего сына: она чувствовала, как страдал ее Поль от того, что оставался непризнанным; вообще же, продавались его вещи или нет, это не имело никакого значения в ее глазах, поскольку ямаленький имел на что жить".

В 1890 году Сезанн экспонировал три картины на выставке Двадцати в Брюсселе: «Пейзаж», некогда принадлежавший Роберу де — Бонньер, а ныне Берлинскому музею, "Хижину в Овере на Уазе* из собрания Шокэ и наконец одну из композиций «Купальщиц».

Эта последняя картина была изрешечена художником ударами шпахтеля, затем реставрирована и в конце концов оставлена незаконченной.

Спустя два года, в 1892 году, Сезанн создал одно из наиболее значительных своих произведений — «Игроков в карты». Предварительно он сделал несколько отдельных этюдов различны. Может ли все это дать нам какое-либо представление о молодом искусстве? — спрашивала при виде этих вещей .Бельгийская художественная федерация 26 января 1890 года. Ответ последовал немедленно: «Искусство, находящееся в разладе с искренностью».

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... тщетно пытавшийся спасти этот портрет при втором голосовании, взял его "на свою ответственность, ибо в то время каждый член жюри пользовался привилегией принимать в Салон картину какого-нибудь из своих учеников без всякого ее обсуждения. Так в каталоге Салона 1882 года на стр. 46 значится следующее:

"Сезанн Поль, ученик Гильмэ: "Портрет Л. А.

Впоследствии, во имя соблюдения законности, у членов жюри отняли это царское право, что лишило Сезанна его единственной возможности вторично попасть в Салон Бугеро. Но художнику посчастливилось быть допущенным в не менее официальное место: на Всемирную выставку 1889 года. Правда, и на этот раз он попал туда благодаря протекции или, точнее говоря, благодаря сделке. Шокэ очень просили дать изысканную мебель для того, чтобы поместить ее на выставке. Тот в принципе согласился, но поставил формальным условием, чтобы было выставлено также одно из произведений Сезанна. Картина эта, само собой разумеется, была водворена под самым потолком, так что различить ее могли только ее владелец и сам автор.

Как бы там ни было, можно себе представить радость Сезанна, когда он увидел себя еще раз «выставленным». Но эта радость,—увы!—была неполной. Уже не было отца художника, чтобы разделить ее. Сезанн имел несчастье потерять отца

* Несмотря на все мои старания, гак и не удалось установить ни полного имени модели этой картины, ни особенно того, что именно представляла собой сама картина.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... я достигаю настоящей живописи, между тем как онн со своими великолепными красками, они не в состоянии создать ничего, кроме дряни (drogue)". Видите ли,— сказал мне Майобер, — живопись невозможна без темперамента...

Он окунул ложку в одну из аптекарских банок, извлек оттуда целую пригоршню зеленой массы и наложил ее на холст, на котором несколько линий обозначали пейзаж. Он сделал кругообразное движение ложкой, и из того, что он намалевал, с грехом пополам выступил луг. Я заметил тогда, что краска на его картинах была толщиной, примерно, в сантиметр и образовывала холмы и долины, как на каком-нибудь рельефном плане. Несомненно Майобер полагал, что килограмм зеленой краски был более зеленым, чем один грамм той же краски.

Не впадая в отчаянье, Сезанн ежегодно отправлял в Салон две картины, которые неизменно отвергались; как вдруг в 1882 году он имел удовольствие узнать, что одно из его полотен, портрет, было принято.

Следует однако сказать, что он попал в Салон так сказать с заднего крыльца. Друг Сезанна Гильмэ, входивший в состав жюри и
Тут непереводимая игра слов: drogue по-французски означает одновременно и аптекарский товар, лекарственное снадобье и нечто ничего не стоящее—дрянь.
После 1880 года Сезанн перестал писать густо и перешел к тонкому письму, так как он заметил, как он говорил, что .живопись не то же самое, что скульптура; впрочем, это не помешало ему к концу своей жизни снова начать писать .густо...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

В их числе был даже Байль, отныне спустившийся на землю после того как он прошел полосу своих поэтических кризисов, во время которых он трагически восклицал: «Я потерял мой идеал!» Байль кончил тем, что порвал все отношения со своим прежним товарищем по колледжу, которого он упрекал в отсутствии чувства действительности и в том, что он не являлся "социальной силой! Поспешим прибавить, что Сезанн нисколько не сердился на "друга Баптистэна за эту измену.

Вот в каких выражениях рассказывает другой из его старых друзей — Дюранти о своем посещении мастерской Сезанна, выведенного им под именем Майобера:

"Мои глаза разбежались от такого количества огромных полотен, развешенных повсюду и так чудовищно расписанных, что я остановился, как окаменелый: «О-о! — сказал Майобер с тягучим носовым, ультра-марсельским акцентом. — Мосье — любитель живописи? Вот крохи с моей палитры!» — прибавил он, указывая на самые гигантские из своих полотен...

В то же мгновение раздался крик попугая: «Майобер — великий художник...»

«Это мой художественный критик», — сказал мне художник со смущенной улыбкой.

Затем, заметив, что я с любопытством обозревал целый ряд расставленных на полу больших аптекарских банок, снабженных сокращенными латинскими надписями: Iusqui, Aqu. Still, Ferrug. Rib., Sulf., Cup., Майобер пояснил:

"Это мой ящик с красками. Я хочу показать другим, что с помощью аптекарских зельев (drogue)...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... забыть, отнес ее немедленно к торговцу. «Если бы этот сумасшедший Шокэ был еще на этом свете,—заявил он, потирая руки,— как бы он был счастлив, что Сезанн стал теперь продаваться!»

Сезанн написал ряд портретов Шокэ, из которых один, относящийся к 1877 году и иаобра-жающий модель сидящей в кресле, долгое время пользовался исключительной известностью вследствие того, что его принимали за портрет Анри Рошфора.

К этому же самому времени относятся «Отдыхающие купальщики». Так как друг Кабанер нашел, что в этой картине были очень удачные места, немедленно преподнес ее ему.

Начиная с 1877 года, больше не выставлялся с группой импрессионистов, да он и признавал только Салон французских художников. Правда, когда кто-нибудь из его приятелей бывал туда принят, Сезанн говаривал ему с иронией: "Повидимому у тебя появился талант? Но тем не менее мечтой всей его жизни было взять с бою эти двери, которые так упорно оставались закрытыми для него. По его мнению выставляться в одном салоне с Бугеро значило "заехать ногой а... Академии художеств.

Надо признать, что подобный способ выражения не мог содействовать тому, чтобы снискать ему расположение «банды Бугеро»., и это тем более, что многие из его собственных друзей открыто считали его «неудачником».

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... которых хранились акварели, чтобы уберечь их от света. Так как вскоре вся мебель ока* залась загроможденной картинами, то остальное было разложено на полу, и Шокэ и Ренуар, стоя на коленях, передавали друг другу Делакруа.

Восхищение им картинами Сезанна лишь возрастало вместе с его уважением к художнику, который сразу же сделался своим человеком в его доме. Шокэ не упускал случая петь хвалы Сезанну. В его присутствии нельзя было заговорить о живописи без того, чтобы не услышать этих двух слов: «А Сезанн?» Однако ему упорно не удавалось побудить кого-нибудь приобрести хотя бы самую маленькую картину Сезанна; Шокэ был счастлив уж тем, если мог заставить слушать себя, когда он принимался говорить о «своем художнике».

Однажды, весь сияя, он явился к Ренуару. Он добился того, что их общий друг Б., один из первых покупателей импрессионистов, согласился взять маленький этюд Сезанна. «Я вас не прошу повесить его у себя», — сказал Шокэ, робко поднося свой подарок... «О, нет, — возразил Б.,— какой пример я подал бы своей дочери, которая учится рисованию». — «Но вы доставите мне столько удовольствия, — продолжал он, — если дадите мне обещание взглядывать время-от-вре-мени на эти „Яблоки“; вам надо только сунуть вот этот клочок полотна в свой ящик!» Так как это не было связано ни с какими издержками, Б. пошел на все, что от него требовали.

Когда впоследствии цены на вещи Сезанна возросли, Б., отыскав на дне ящика маленькую картину, о которой он в конце концов успел...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

...образом: Ренуар настойчиво говорил Шокэ о Сезанне и даже побудил его приобрести один из этюдов — «Купальщиц». Но оставалось самое трудное для него: водворить у себя это маленькое полотно, ибо больше всего на свете коллекционер боялся вызвать недовольство своей супруги. И вот он сговорился с Ренуаром, что тот принесет работу якобы для того, чтобы показать ее, и затем уходя «забудет» захватить ее с собой; таким образом мадам будет иметь время привыкнуть к ней.

Так и сделали. Он явился с маленькой картиной.

— Ах, как это забавно!—воскликнул он намеренно громко, чтобы привлечь внимание жены. Затем, обратясь к ней: — Мари, посмотри же на эту картину, которую Ренуар принес мне показать!

Мадам сказала какой-то приличествующий случаю комплимент, и, уходя, «забыл» картину.

Когда мадам из любви к своему мужу стала терпимо относиться к «Купальщицам», Шокэ попросил привести к нему Сезанна.

Сезанн, который не слишком заботился о своем туалете, явился в старой фуражке, позаимствованной им у Гильомэна; прием от этого не стал менее сердечным. Первые слова Сезанна, обращенные к Шокэ, были;

— Ренуар мне говорил, что вы любите Делакруа?

— Я обожаю Делакруа; мы вместе посмотрим то, что у меня есть из его вещей.

Началось с восхищения работами, висевшими на стенах; затем были опустошены- ящики,...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Сезанн признал за ним талант, как это явствует из пйсьма, в котором он рекомендует музыканта своему другу Ру.

Но те, кто не был ослеплен дружбой к Кабайеру, держались иного мнения. Правда, он считал музыку низшим родом искусства, за исключением шарманки, чья меланхолия пленяла его сантиментальную душу. Он наслаждался также ее точностью: «Вот это настоящее воплощение!»— говорил он.

Кабанер был не единственным человеком, расточавшим свое одобрение Сезанну.

Сезанн нашел большую "моральную поддержку14 в одном скромном министерском чиновнике, занимавшемся иногда коллекционерством, — Шокэ, с которым его познакомил Ренуар.

Страстно увлеченный искусством Делакруа, Шокэ почувствовал в Ренуаре своего любимого мастера. Отношения их сложились следующим "Мой дорогой соотечественник! Хотя наши дружеские отношения не были очень интенсивными в том смысле, что я не часто стучался в твою гостеприимную дверь, все же я без всяких колебаний обращаюсь к тебе сегодня.

Я надеюсь, что ты охотно отделишь мою незначительную личность худож-ника-импрессиониста от человека и что ты захочешь вспомнить обо мне только как о товарище. Я взываю не к автору «Тени и добычи», но к уроженцу Экса, под одним солнцем с которым я родился, и я беру на себя смелость направить к тебе моего выдающегося друга и музыканта Кабанера. Я прошу тебя отнестись благосклонно к его просьбе и вместе с тем я обращусь к тебе в случае надобности, когда солнце Салона взойдет для меня.

В надежде, что моя просьба встретит хороший прием, прошу тебя принять выражение моей благодарности и братской симпатии.

Жму твою руку.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

...участь. «Я,— любил он повторять, — я войду в историю главным образом как философ».

Многие из его словечек передавались из уст в уста. «Мой отец,—говорил он, — был человеком типа Наполеона, только менее глупым...»

В другой раз: «Я и не знал, что я так известен. Со мной здоровался вчера весь Париж». Кабанер не прибавлял при этом, что он участвовал в похоронной процессии.

Во время осады Парижа при виде сыпавшихся градом снарядов Кабанер с любопытством спросил Коппэ:

«— Откуда эти снаряды?»

Коппэ, ошеломленный:

Очевидно, это осаждающие, которые в нас стреляют*.

После некоторого молчания:

Что, это все пруссаки?"

Коппэ вне себя:

А вы хотите, чтобы это кто был?"

В ответ:

я — Не знаю... другие народности".

Не меньшей оригинальностью отличались его реплики, касавшиеся близкой ему области, — музыки. Когда пьеса Гуно, сыгранная им вслед за произведением своей собственной композиции, была встречена аплодисментами, он заметил: «Да, это две прекрасные вещи!» А на вопрос: «Можете ли вы передать тишину в музыке», — Кабанер не задумываясь ответил: "Для этого мне понадобится содействие по крайней мере трех военных...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

... подлинность искусства художника, говорил о «сногсшибательных нарушениях равновесия, о накренившихся на-бок, словно пьяных домах; об искривленных фруктах в посуде навеселе...»

Хотя в это время, как и в течение всей жизни Сезанна, живопись была его преобладающей страстью, но шедевры литературы далеко не оставляли его равнодушным. Он отдавал предпочтение Мольеру, Расину и Лафонтэну; из современных ему писателей он очень высоко ставил Гонкуров, Бодлэра, Теофиля Готье, Виктора Гюго, словом, все тех, кто дает красочные образы.

В связи с поэмой, написанной Готье в честь Делакруа, он дошел до того, что сам сложил стихотворную строчку в честь поэта:

Готье, великий Готье, влиятельный критик!

Сезанн даже являлся одним из завсегдатаев салона Нины де-Виллар, столь радушной к поэтам того времени. В ее доме отсутствовала какая бы то ни было напыщенность; тому, кто приходил не пообедав, разогревали блюда, сдвигались за столом, чтобы дать ему место; наконец там всегда было что покурить. Именно здесь Сезанн познакомился с Кабанером, одним из своих ранних почитателей.

Кабанер был отличный малый, слегка поэт, слегка музыкант, слегка философ. Слишком много правды в том, что Фортуна ему не благоприятствовала; но он никому не завидовал —так сильна была его вера в свое музыкальное дарование. Его внутреннее убеждение состояло в том, что судьба в своей несправедливости сделает его неудачником. С полной готовностью он принимал свою...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

...живописцев при виде помещенной на выставке 1 картины Монэ, называвшейся «Impression» («Впечатление»).

Сезанн сверх ожидания нашел покупателя для одной из своих работ, экспонированных на этой вы-ставке. «Дом повешенного», ныне находящийся в Лувре, был приобретен графом Дориа, который уже раньше обнаружил «свободу» своих взглядов, открыв Кальса и Гюстава Колэна. Стоит ли гово-рить, что «экстравагантная» покупка картины Сезанна дискредитировала этого любителя в глазах окружающих его «знатоков»?

Три года спустя, в 1877 году, Сезанн вновь выставляется вместе с некоторыми участниками той же группы в доме № 6 по улице Лепелтье, в отдающемся в наймы помещении.

На этот раз по совету Ренаура манифестанты без колебания называют себя «импрессионистами». Это ( было сделано не потому, чтобы они претендовали на новую живопись; они довольствовались тем,

I что честно говорили публике: «Вот живопись, которой вы не любите! Если вы войдете, тем д хуже для вас, — денег не возвращают!» Но такова магия слов, чго в конце концов стали верить, что новое слово означало новую школу. Это Чведоразумение до сих пор не рассеяно.

— Разве у нас не продолжают, -—говорил мне по этому поводу Ренуар, — видеть лишь авторов теорий в художниках, чья единственная цель была писать, по примеру древних, радостными и светлыми красками!

Что до Сезанна, то стоит ли прибавлять, что его картины на этой выставке вызвали снова единодушное осуждение?! Сам Гюисманс, восхва--

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

ВЫСТАВКИ ИМПРЕССИОНИСТОВ

В 1874 г. Сезанн вместе с Писсарро, Гильомэном, Ренуаром, Монэ, Бертой Моризо, Дега, Бракемоном, де-Ниттис, Брандоном, Будэном, Кальсом, Г. Коленом, Латушем, Ленином, Руаром и несколькими другими творцами, являвшимися в той или иной степени «новаторами», — в общем в количестве тридцати человек,— участвовал в действе «Анонимного общества художников живописцев, скульпторов и граверов», у Надар, бульвар Капуцинов, 35.

Этот форум имел такой же скандальный успех, как и «Отверженных». Но сверх всего у публики было здесь и еще одно основание для недовольства. В то время как на выставку «Салона отверженных» ходили даром, ввиде дополнения к официальному салону,— для того, чтобы посмотреть, приходилось раскошеливаться. «Импрессионисты» — таково было имя, которым невольно окрестила публика этих...

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я. — А эти слова, которые он сказал Орелиену Шолль, хвалившемуся своим влиянием в редакции «Фигаро»: «Ладно, устройте, чтобы меня помянули в числе покойников!»

Сезанн. — Послушайте, мосье Воллар, этот парижский дух меня... Простите. Я ведь только художник... Мне очень улыбалась мысль заставить позировать обнаженных женщин на берегу Арка... Но, понимаете, женщины -это телки или хитрюги, они хотели поймать меня на удочку. Жизнь -это страшная вещь!

Гильмэ (указывая на «Олимпию») -Но Виктория, позировавшая для этой картины, какая это была красивая девушка! И такая забавная!

Однажды она пришла к Манэ: «Слушай, Манэ, я знаю одно очаровательное юное существо: дочь одного полковника. Ты должен с нее что-нибудь написать, так как бедняжка сидит без гроша. Только, видишь ли, она получила воспитание в монастыре, она совсем не знает жизни, ты должен с ней обращаться, как с дамой общества, и не смей говорить в ее присутствии никаких пакостей!»

Манэ обещал быть воплощенной благопристойностью. На следующий день Виктория является вместе с дочерью полковника: «Ну-ка, красотка, покажи мосье свой товар!» Сезанн невидимому не иаходил никакого удовольствия в этой забавной истории. Он расстался с нами с озабоченным видом. Несомненно его преследовала мысль о том, что женщины..."это телки и хитрюги".

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

— Каролюс!... Он видит, что он влопался с Beласкезом!...

Тот, кто хочет заниматься искусством, должен следовать Бэкону. Он определил, что такое художник: Homo additus naturae. Бэкон очень силен!... Но скажите, мосье Воллар, ведь, говоря о природе, этот философ не предвидел ни нашей школы пленэристов, ни этого другого, последовавшего вслед за ней бедствия: комнатного пленэра!...

Двое посетителей остановились перед пейзажами Сезанна, повешенными несколько дальше. Я обратил на них внимание мэтра. Он приблизился к картинам и бросил на них взгляд:

— Понимаете, мосье Воллар, я многому научился, когда писал ваш портрет... И все-таки мои картины помещают теперь в рамы!...

Возвращаясь к Каролюсу Дюрану, приверженность которого к импрессионизму являлась для Сезанна неисчерпаемым источником размышлений и комментариев, он заметил:

— Ай да молодчик! Он заехал ногой в ...... Академии художеств... Скажите, мосье Воллар, быть может он больше не находил покупателей, бедняга?

Г и л ь м э. — Подумать только, что былой успех Каролюса Дюрана вызывал зависть даже у Манэ! Однажды Астрюк взял его врасплох: «Почему, Манэ, ты так суров к своим собратьям?» — "Ах, мой милый, если бы я зарабатывал всего сто тысяч франков в год, как Каролюс, я бы у всех находил гений, не исключая тебя и даже Бодри!

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

...в Неаполе он говорил Гильмэ: «Как можешь ты любить грязную живопись?»

Я спрашивал художников, еще оставшихся в живых от той эпохи, чем объясняется, что Mane считали главой школы даже тогда, когда он копировал испанцев, даже тогда, когда он оставил свой велколепный черный цвет, чтобы .писать импрессионистически вслед за Монэ. «Это объясняется,—получил я ответ,—тем, что ремесло мало значит в искусстве. Манэ стал подлинным провозвестником благодаря тому, что в эпоху, когда официальное искусство представляло собой одну напыщенность и условность, он внес — простую формулу. Вы знаете слова Домье: „Я не безусловный поклонник живописи Манэ; но я нахожу в ней одно огромное достоинство: она возвращает нас к изображениям на игральных картах“.

То, что Sezann говорил о Манэ, всегда носило, характер шуток. Однажды, когда я случайно встретил его в Люксембургском музее перед .Олимпией», я понадеялся, что он откровенно выскажется о своем «собрате». Сезанна сопровождал Гильмэ.

— Мой друг Гильмэ, — сказал мне Сезанн,— пожелал, чтобы я снова посмотрел "Олимпию*.

Я сообщил Сезанну, что идут переговоры о передаче этой картины в Лувр. При слове «Лувр» Сезанн перебил:

— Послушайте-ка меня, мосье Воллар!...

Но тут его внимание внезапно было привлечено жестом человека, выходившего из зала и сделавшего дружеское движение рукой по направлению к «Строгальщикам паркета» Кайеботтд, Сезанн разразился смехом:

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Под впечатлением сонетом своего друга, но не без насилия над собой Сезанн решил обуздать свой романтический дух; и вот тогда-то в нем действительно началась борьба между двумя противоположными тенденциями.

После войны кафэ Гербуа было заброшено. Нго прежние завсегдатаи стали собираться н «Новых Афинах». Сезанн говорил мне как-то о найденной им там картине Форма, еще совсем юного Форэна: «Молокосос, он уже умел набросать складку одежды»

В «Новых Афинах», точно так же как раньше н ка фу Гербуа, доминирующей фигурой был Маш, В 1870 году Фантчн-Латур и с моей знаменитой картине изобразил Main, сидящего за мольбертом в окружении нескольких завсегдатаев кафз Гер-буа. Май на ЭТОЙ картине производит впечатление мэтра, нокруг которого теснятся ученики. Один только Сезанн продолжал относиться с недоверием к необыкновенной легкости письма автора «Олимпии».

((Впрочем, красивое пятно!" заявлял он, говоря об этой картине, которой, как нзиестно, он хотел противопоставить новую «Олимпию», более «современную» но СВОЄМУ Духу, М.нг», тот без всяких обиняков высказывался об авторе «Полдня».
* Я не упомянул о картинах, написанных в промежутках с 1869 по 1873 год. Тут следует назвать: «Искушение св. Антония», 1870 г., «Сцена под открытым небом», где художник изобразил самого себя в человеке, растянувшемся на земле,

1870, «Прогулка», 1671, «Крлсные крыши», 1860, «Современная Олимпия», 1872, «Человек в соломенной шляпе». 1872, «Дом повешенного», 1873, «Хижина среди деревьев», 1873, и «Искушение святого Антония», 1873 г.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Вскоре после своего возвращения и Париж (1872) Сезанн нстретил доктора Гашэ, ярого приверженца ноной живописи. Революционные настроения, которые этот превосходный человек, казалось, прощупал в искусстве Сезанна, привели его и восхищение и он немедленно пригласил художника отправиться работать в Онер, где он сам практиковал.

Проникнувшись доверием к Сезанну, он признался ему, что тоже сделал попытку писать после того как ему было дано увидеть светлую живопись. Сезанн в восторге от того, что он нашел столько готовности у одного и из братии", последовал за ним в Овер, где и пропел дна года. Па Прасио его родители делали усиленные ПОПЫТКИ заставить сына вернуться ПОД их крыло. Юный художник оставался глух к их призывам из-за множества причин, часть которых изложена н следующем отрывке из его письма:

Дело в том, что когда я нахожусь н Эксе, я не чунствую себя свободным; для того, чтобы возвратиться в Париж, я должен выдержать целую баталию, и хотя ваше сопротивление и не носит вполне безусловного характера, но на меня действует удручающим образом то противодействие, которое я ощущаю с вашей стороны. Я бы очень хотел, чтобы на мою свободу действий не налагали пут, и тогда бы я с особенной радостью ускорил свой приезд к вам, потому что мне доставит огромное удовольствие писать на Юге, где такие благодарные пейзажи и где я мог бы делать этюды, над которыми мне интересно работать..."

Писсарро, который также работал в Оверс, убеждал Сезанна не поддаваться влиянию мэтров.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Я сожалею, мосье Воллар, что не сохранил этого письма. Я бы вам показал одно место, где Золя сокрушается о том, что не погибли все глупцы! Мой бедный Золя, он перый был бы немало огорчен, если бы все глупцы погибли. Представьте себе, что я ему, шутки ради, напомнил как-раз эту фразу из его письма в один из последних вечеров, когда мы виделись! Он мне сообщил, что только-что пообедал у одного крупного туза, с которым его познакомил Франц Журдэн. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ему:

«Если бы все глупцы исчезали, ты был бы принужден доедать у себя дома остатки тушеного мяса наедине с твоей женой!»

Ну, и вы можете себе представить, что мой старый друг не имел при этом довольного вида?!

Скажите, мосье Воллар, разве нельзя немножко подтрунить над другом, с которым вы вместе просиживали штанишки на одной и той же школьной скамье?!

Сезанн продолжал:—Золя заканчивал свое письмо настоятельным приглашением приехать в Париж: «Нарождается новый Париж, — пояснял он мне,—наступает наше царство!»

Наступает наше царство! Я находил, что Золя несколько преувеличивает, по крайней мере поскольку дело касалось меня. Но тем не менее это побуждало меня вернуться в Париж. Слишком давно я не видал Лувра! Но только, вы понимаете, мосье Воллар, я в это время писал пейзаж, который мне не давался. Поэтому, желая проработать мотив, я остался еще на некоторое время в Эксе,

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

Но если у меня не было никаких приключений в это тревожное время, то того же нельзя сказать о моем друге Золя, который пережил целый ряд всевозможных пертурбаций, в особенности после своего окончательного возвращения из Бордо в Париж. Он обещал мне написать сразу по приезде в Париж; но только после четырех долгих месяцев он оказался в состоянии выполнить свое обещание!

Золя решил возвратиться в Париж в связи с тем, что власти в Бордо отклонили его предложение своих услуг. Бедняга приехал в Париж около середины марта 1871 года; через несколько дней после этого вспыхнуло восстание. В течение двух месяцев он не мог вести спокойного существования: день и ночь шла канонада и под конец снаряды начали свистать над его головой, в его саду.

В конце концов в мае, чувствуя опасность быть арестованным в качестве заложника, он бежал, воспользовавшись прусским паспортом, и решил зарыться в Бонньере...

Золя очень сильный человек! Когда после падения Коммуны он вновь окунулся в мирную жизнь Батиньоля, все эти ужасы, выпавшие на его долю, стали казаться ему не более как дурным сном. "Когда я вижу, — писал он мне, — что моя беседка стоит на месте, что мой сад остался все тем же, что ничто из мебели и ни одно растение не пострадали,—я готов поверить, что две осады — это россказни о крокемитене, выдуманные для того, чтобы пугать маленьких детей.

* Один из северных кварталов Парижа.
** Крокешгген — нечто в роде нашего .буки, которым во Франции пугают детей.

Полную историю читайте в рубрике Сезанн.

В кафэ Гербуа Сезанна привел Гильмэ; но Сезанн решительно не мог там ужиться.

— Все эти господа — скоты — говорил он Гиль-мэ. — Они одеваются не хуже нотариусов!

Из духа протеста он разыгрывал из себя циника. Однажды Манэ спросил его, что он приготовляет для салона, и получил в ответ:—Горшок г...

В последние месяцы 1866 года Сезанн, который после салона уехал на несколько дней к Золя на берег Сены, в Беннкур, совершил поездку в Экс и написал там в Жазде-Буффан портрет отца, сидящего в кресле и читающего газету. К этому же времени относится портрет Ашилла Ампрера; несколько позже было написано «Похищение" и наконец на 1868 год падают «Пир», созданный под непосредственным влиянием Рубенса, и «Леда с лебедем», сделанная с гравюры. Идея этой последней композиции была внушена ему знаменитым полотном Курбэ «Женщина с попугаем». Увидев эту картину, Сезанн вскричал: «А я напишу женщину с лебедем!» Другое изображение нагой женщины в той же позе, но без птицы и менее архаичное по своему стилю было создано Сезанном спустя более чем десять лет в качестве иллюстрации к «Нана»*.

Однажды я спросил Сезанна, как они существовали—он и Золя—во время войны. Он мне ответил:

— Послушайте-ка, мосье Воллар! Во время войны я много работал «на мотиве» в Эстаке. Я не могу вам рассказать ни об одном необыкновенном происшествии, относящемся к 70—71 годам. Я делил свое время между пейзажем и мастерской.