Он может быть и флегматиком, и нервозным истери­ком, и добродушным, и злым. Он может обнаружи­вать надменность, а может быть общительным до фамильярности. Зверь настороженный не похож на спокойного, расслабленного. Он может быть в плохом настроении, а может радоваться, но и в радости один зверь темпераментен, а другой безмятежно и покой­но наслаждается своей долей звериного счастья. Он может быть приветлив и хмур, растерян и уверен в себе. Оттенки его состояния могут быть поняты и прочувствованы: как он переминается с лапы на лапу, как зевает, как сжимается («собирается») при опасно­сти. Все-таки мы братья по крови. У нас нет шерсти, но у нас волосы встают дыбом от гнева или ужаса, и мы в состоянии ощутить, «пережить» своей кожей вздыбленную холку, а собственным лицом - оскален­ную пасть.

Иными словами, мы можем понять животное через самоуподобление ему. Природа дала нам эту способ­ность, но мы не всегда ее используем. «Я приучался с детства понимать животное - понимать его движе­ние и мимику. Мне сейчас как-то странно видеть, что некоторые люди вовсе не понимают животное. Так, например, на одном рисунке была изображена соба­ка. Собака явно «улыбается». Вывалила язык, «рот до ушей», словом, собака в прекрасном расположении духа. А один педагог «объяснил» этот рисунок детям примерно так: «Смотрите, какая злющая собака. Смотрите, как она рычит!». «Да нет, - говорили ребя­та,- она не злая совсем и не рычит, видите - рот раскрыла…» (Что добавить к этому? Есть люди, не­восприимчивые и к проявлениям человеческих эмо­ций, исключая разве что самые элементарные…) Сам Чарушин обладал такой способностью в высшей степени. На это обращали внимание давно. Мария Белахова писала, что он «хорошо знает зоологичес-кии мир, но еще лучше понимает», а художник Алексей Радаков - что знает зверей «не по Брему, а по жизни…» (что, кстати говоря, не совсем точ­но - он знал и по Брему). Не потому ли он и охотнее и лучше изображал не экзотических животных, а «сво­их», тех, которые ему были ближе и понятнее, - медведя, волка, лису, не говоря уже о собаке или кошке.

Пример, взятый из мира животных, всегда казался ему чуть ли не самым веским, самым убедительным. Хочет ли он объяснить, для чего детям нужны краси­вые настенные картинки - и пишет: «Птица-шалашник строит шалаш из веточек, а перед шалашом расчища­ет площадку для танцев. На эту площадку она тащит все, что ей кажется красивым: цветные перья, белые камешки, блестящие ракушки. Ворона даже ворует разные блестящие предметы и тащит свои сокровища в гнездо. В детстве я сам, как птица, собирал такие сокровища…». И рассказ «Щур» не случайно начинает такими словами: «Жили в комнате пятеро: малиновый щур, Прошка-волчишко, Харлашка-дог, Вася - чер­ный кот и я…» - как бы с ними вместе. Он не раз с настойчивостью признавался: «Любить я стал животных с тех пор, как себя помню…», «Я исключительно люблю животных…», а на вопрос: «Почему у вас так хорошо получаются звери?» - от­вечал: «Не знаю, просто я их очень люблю». Ощущение красоты и увлекательности животного ес­тественно для человека. Удовольствие, с которым мы смотрим на животных, для нас неизменно элегично - в них мы видим черты того физического, природного совершенства, которое уже недоступно человеку, и самый простой дворовый кот способен восхитить сво­ей раскованностью, реактивностью и безупречностью пластики. А чувство вины, не мотивируемое рассуд­ком, потому что это чувство? Чувство вины перед бездомной собакой, взгляда которой избегаешь, по­тому что не можешь взять ее с собой. Чувство вины перед  любым животным - от  муравья до  кита,- потому что они, в сущности, беззащитны перед тобой и даже если они взовут к тебе - ты не поймешь их. И - чувство благоговейного удивления перед зага­дочной сложностью этого будто бы низшего, но на самом деле не менее сложного, чем наш, мира, в ко­торый можно пытаться проникать так далеко, как до­пускает наука, но не настолько, чтобы сделать его своим.

Конечно, была правда и в его объяснениях, потому что его пластическое мышление противилось переда­че пространства. Но все-таки главная правда была в том, что в животном для Чарушина заключался весь интересный ему мир, и мир этот для него был неиз­меримо богат и уже не нуждался в дополнении чем бы то ни было. За это его тоже время от времени упрекали, да и сам он порой (особенно к концу жиз­ни) вдруг начинал как бы не доверять себе, стеснять­ся своего призвания и возмущался: «Почему это я - анималист? Я - художник!» - и рисовал пейзажи. Но стеснительность и оправдания эти шли от лукавого. Он был анималист и ничего больше, и пейзажи, кото­рые он старательно рисовал, были так себе, и изоб­ражение человека ему не очень давалось, и неспро­ста часть рисунков в книжке 1941 года «Охотничьи рассказы» он передоверил своему другу Василию Кобелеву. Если сопоставлять доступный ему угол зре­ния с полнотой окружающего мира, его призвание в самом деле покажется узким, но на своей узкой площадке он разрешил такие задачи, которые до не­го никто и не ставил, и задачи не «звериные» или «птичьи» (потому что искусство таких не знает), а че­ловеческие.

Успех «Деток в клетке» был не случаен. Не случайно было и то, что книга эта стала одной из лучших у Ча­рушина, да и что там говорить - просто лучшей. Не только потому, что создана она была в момент выс­шего подъема его творчества, когда энергия молодо­сти уже обогатилась опытом, но и потому, что сама тема ее была интимно близка художнику. «Больше всего я люблю изображать молодых животных, тро­гательных в своей беспомощности и интересных по­тому, что в них угадывается уже взрослый зверь»,- в этом ценном признании интересна не констатация того, что и так известно, а его объяснение. В звери­ном и птичьем малыше ему было интересно все то же «произрастание», развитие, движение к зрелости и совершенству, формирование и самовыявление - повседневное, неисчислимо повторяющееся и умно­жающееся, но не теряющее своей таинственности проявление жизни.

Каждый из героев был сам по себе настолько инте­ресен Чарушину, что он не искал в тексте сюжетной занимательности, хотя стихи Маршака предоставляли художнику и такую возможность: каждое из них мо­гло бы быть иллюстрировано сюжетной сценой, а не­которые, вроде двух больших вводных («Детский дом» и «Зоосад» или «Воробей в зоопарке») - даже рядом таких сцен (недаром же «Воробей в зоопар­ке» был как-то издан отдельной книжкой с рисунками Лебедева). В иллюстрациях Чарушина действия мало; в сущности, это портретная галерея, построенная на­меренно просто и даже с подчеркнутым однообра­зием: ряд крупных изображений с неизменно распо­ложенными под ними текстами, без каких бы то ни было композиционных ухищрений, к которым прибегал Олдин и в которых Чарушин не нуждался. Но самая эта простота заставляет сильнее воспринимать остроту и живость каждой характеристики. Характеристики эти в высшей степени чарушинские. Непосредственность и обаяние его простодушных ге­роев давно завоевали и продолжают завоевывать симпатии читателей и зрителей всех возрастов. Это слишком очевидно. Но не менее, если не более, в них важно и иное: трогательность не становится сенти­ментальной, слащавой. В каждом портрете есть нена­зойливое ощущение и известной отчужденности, замкнутости зверя или птицы в себе, в своем мире, отделенном от нашего. Если герой и идет на какой-то контакт с нами, то обращение его может оказаться не лишенным отталкивания, враждебности, пусть и кажущейся комичной у «Тигренка». Это соединение «объективных» характеристик, данных художником, с шутливым антропоморфизмом, с добродушной иро­ничностью стихов поэта, это несовпадение двух рядов значительно усложняет восприятие, казалось бы, бес­хитростной книжки Маршака и Чарушина. Книжка, вместе с другими работами того же времени, работами разного уровня - и очень сильными, и ря­довыми, - дает подлинное и полное представление о зрелом, «классическом» Чарушине, о его своеобра­зии и его возможностях. И до того его уже ставили в ряд с маститыми анималистами, годами накапливав­шими свой авторитет, - Ватагиным, Комаровым, Формозовым, а теперь ему уже отдавали предпочте­ние- настолько неоспорима была та новизна, кото­рую он внес в это дело, так принципиальны были его заслуги. Его старшие товарищи - Лебедев, Тырса - знали и рисовали животных безукоризненно (они да­же соперничали друг с другом в тонкостях изображе­ния лошади), но та глубина постижения и передачи индивидуальности зверя или птицы (индивидуальный характер в индивидуальном состоянии), к которой пришел Чарушин, им все-таки была недоступна.

Больше всего повезло «Тигренку». Чарушин был не в силах с ним расстаться и переработал в самостоя­тельный превосходный эстамп со стихотворной под­писью Маршака «Эй, не стойте слишком близко, - я тигренок, а не киска!» - эстамп знаменитый, кочу­ющий по множеству книг, альбомов и статей и давно ставший как бы визитной карточкой художника. Кро­ме того, уже никому неведомые, но безусловно пред­приимчивые люди догадались использовать «Тигрен­ка» как образец для набивной фланелевой игрушки, памятной многим, чье раннее детство пришлось на предвоенные годы.

Летними белыми ночами птицы не давали спать. Впро­чем, это было уже на новой квартире, в доме № 5 на улице Рентгена, в комнате, которая соблазнила их и размерами (более пятидесяти метров), и балконом, и громадными окнами. Правда, комната эта находи­лась на шестом этаже, а лифт, не запущенный из-за начала первой мировой войны, продолжал бездейст­вовать, но Чарушины были в том счастливом возра­сте, когда о таких вещах еще не задумываются. Ком­нату поделили перегородкой на две неравные, и в од­ной из них восстановили вольеру.

Большие окна оказались коварными: белыми ночами они пропускали столько света, что птицы не желали спать и не давали спать хозяевам. На лето птиц выво­зили на дачу. Привезли и на родину, в Киров, в ро­дительский дом, и тут соорудили вольеру, но птиц передушила ласка. На даче, под Толмачевом, такую же вольеру разодрал кот, захмелевший от немысли­мого изобилия добычи. Частью он успел полакомить­ся, часть разлетелась. Именно на этом печальном акте птичья эпопея наконец завершилась. Разумеется, Чарушин не угомонился окончательно и тотчас же привез на дачу инкубаторских цыплят: воз­ни с трехлетним сыном ему было мало. Жившие ря­дом друзья - художники Миней Куке, Василий Кобелев, Генрих Левин последовали его примеру, но спе­циальная кормежка сделала свое дело, и чарушин-ские цыплята обогнали чужих по всем показателям. Впрочем, это произошло немного позднее, в 1937 или 1938 году, когда Чарушин купался в лучах славы, которую принесли ему иллюстрации, выполненные в расцвете творческих сил для книг: «Зверь-бурундук» М. Пришвина, «Семь рассказов» самого Чарушина и более всего «Детки в клетке» С. Маршака - все это были книги одного 1935 года.

Охота была, пожалуй, наиболее серьезным занятием из всех, которым Чарушин отдавался с таким увле­чением.

Охота - что это? Для кого - профессия, для кого - забава, для кого - страсть. А в целом некий удиви­тельный мир общения человека с природой, в кото­ром человек способен ощутить в себе инстинкты, роднящие его со зверем и, казалось бы, давно забы­тые цивилизацией. Мир, обособленный от нашего по­вседневного бытия, замкнутый в себе и скупо, с от­бором пускающий внутрь не каждого, взявшего в ру­ки ружье. Мир, обладающий своей этикой, филосо­фией, мифологией (да еще какой), своей религией, своим языком наконец: «Вы думаете, у охотничьих собак хвосты? Да ничего подобного. У пойнтера не хвост, а прут. У гончих не хвост, а гон. У борзой - правило. Даже у волка вместо хвоста - полено, а у лисицы труба. И вы думаете, что у сеттера шерсть растет? - Перо. Перья. Да! Так и говорят. Мало опе­рен - значит: шерсть коротка. Все это я знаю и глу­боко переживаю. Потому что я охотник».

И вот что интересно. По праву - по стажу, по одер­жимости, по пониманию - войдя в заколдованный мир охоты, Чарушин был там немного на особом по­ложении. Чем-то он слегка вырывался из него, вызы­вая к себе подчас несколько снисходительное отно­шение знатоков, как к дилетанту, беззаботному к ка­ноничности охотничьих заповедей. Охота в самом де­ле была для него одной из увлекательных мужских игр - он и ей не мог подчинить всего себя и всю свою жизнь.

Его никогда не волновала добыча, и он мог опустить ружье, пожалев очень уж красивую птицу или если его выстрел походил на убийство. Он не боялся воз­вратиться домой пустым или купить у кого-нибудь утку-другую и самому посмеяться по этому поводу. В охоте ему дороже всего был сам ее процесс: слия­ние с природой. Он был беззаботен ко многим дог­мам и канонам, составляющим кодекс охотника «на­стоящего», и склонен был руководствоваться не столько строгими, отработанными практикой не одно­го поколения правилами, составляющими рациональ­ную и серьезную, но все-таки систему, грешащую, как все системы, консервативностью, сколько собствен­ными побуждениями, интуицией, ощущениями. И ча­сто оказывался удачливее иных ревнителей канонов. И не случайно.

Здесь мало было одного лишь природного неприя­тия Чарушиным всякой системы, всякого предвзято­го установления. Надо было на что-то и опереться. В юности и в молодости, бродя по вятским лесам, Чарушин сталкивался со множеством охотников-про­фессионалов - не городских охотничьих «аристокра­тов», а простых мужичков, вооруженных простеньки­ми ружьишками (не Зауэр три кольца!) и самодель­ной амуницией, большей частью неграмотных и тем­ных, но чрезвычайно увлекательных и поучительных той интимной связью, которая установилась у них с природой и которую они сами вряд ли были в состоянии осознать и сформулировать, да которая, ско­рее всего, и вообще не поддавалась пересказу. Их тонкости он перенял, у них он учился. Из всех многочисленных и многообразных видов охо­ты Чарушин прохладнее всего относился к стрельбе по уткам в перелете, не без резона видя в ней паль­бу по добыче, а более всего любил работать с со­бакой. Внимательно и чутко наблюдая за собакой, отмечая ее реакции, начиная сопереживать ее ощу­щениям и переживаниям, которые находили выход в еле уловимых признаках, - Чарушин сам в какой-то мере научился проникаться этими переживаниями, этими инстинктами, и не раз он безошибочно рас­познавал, где находится дичь, не в силах объяснить, почему.

Очень уж противопоказано было ему это дело. Фар­фор требует четкого, доведенного почти до механи­ческой чистоты приема, а Чарушин «вообще не тер­пел культа приемов, он заботился о выразительности собственных своих приемов» (как точно заметил И. Ризнич, служивший тогда на заводе и наблюдавший это единоборство Чарушина с технологией). Добавим только: приемов, возникавших как бы само собой, непосредственно в процессе работы, стихийно выра­жавших его ощущение. Недаром он терпеть не мог С. Чехонина, так блистательно приспособившего к фарфору свою отточенную графику, точно так же как не любил и И. Билибина и вообще всякую пред­взятость формы (и диснеевская мультипликация была ему неприятна не только своей обывательской сла­щавостью и погрешностями против вкуса, но именно стандартной заданностью своей формы, и слово «мультипликация» было у него ругательным). Первая атака на фарфор захлебнулась: эскизы, сде­ланные гуашью, были хороши, но на чашки их пере­нести без серьезных потерь оказалось невозможно. Впору было бросить все, но Чарушина заело самолю­бие. Он просидел три месяца и в конце концов при­думал: тело зверя делать через трафарет (а чтобы контур получался как бы пушистым - края трафаре­та вывернул наружу), кистью же делать только мел­кие детали - носы, когти, глаза и, разумеется, сле­ды. Он выиграл - сервиз пошел в производство (а сейчас по праву украшает экспозиции Русского музея и Ленинградского фарфорового завода имени М. Ломоносова), но на продолжение уже не рискнул. Да, работал Чарушин в те годы много (впрочем, только ли в те?), но работал легко, не уставая, как бы между прочим. Не поворачивается язык назвать его великим тружеником или подвижником - словами, за которыми видится некая фигура, отрешенная от все­го, кроме труда, подчиненного высшей цели, жест­кому распорядку. Недаром все его книги - это неизменно сборники небольших рассказов: книга склады­вается как бы сама собой, не стесняемая заранее ус­тановленным планом, не ограничиваемая продуман­ной композицией или размерами. Недаром работать он предпочитал не тогда, когда нужно, а когда хо­чется и получается, когда дело идет легко, когда ус­талость и напряжение - только в радость. Вот почему он - с его влюбленностью в свое дело, с восторгом перед природой и жаждой ее изображать - мог целое лето провести на родине в Вятке, только отдыхая, ничего совсем не делая, ничего не рисуя, как прово­дит лето вырвавшийся на каникулы школьник. Точно так и дома, в Ленинграде, он мог не работать целы­ми днями, подчас рискуя сорвать назначенные сроки, но все-таки оттягивая неизбежное, дожидаясь мо­мента, когда дело пойдет легко, «само собой». Правда, и его «безделье» всегда было наполнено какой-то деятельностью - чаще всего бессмыслен­ной и нерациональной в глазах посторонних, забавой, причудой, игрой, но ему неизменно интересной и важной, требующей ума, изобретательности, ловких рук, интуиции и даже вдохновения. И вдохновение это он вкладывал во все, чем бы ни занимался, может быть, не меньше, чем в рисунки и эстампы. «Евгеша-изобретатель» - шутливо называли его дру­зья. Шутки шутками, но у него даже были патенты: на колесо, бегающее по воде, и еще на что-то. В Вятке он построил планер и пробовал летать на нем… сбегая с покатой крыши сарая, но, естественно, не полетел. Там же, в Вятке, он соорудил водные лыжи-поплавки, и так сильна была жажда испробовать, что не выдер­жал и сразу кинулся на реку, рискуя промокнуть и простудиться (стояла глубокая осень). И позднее он любил ездить на барахолку и скупать там разные «штучки» - обломки механизмов, разрозненные де­тали, из которых потом терпеливо собирал предме­ты загадочного назначения. Ему все хотелось делать самому: себе - безрукавку из телячьей шкуры, жене - пальто из старого, хитро перекрашенного пле­да или роскошный воротник из каких-то меховых ос­татков. Уважение к добротной работе и интерес ко всякому ремеслу сопровождали его всю жизнь, и многому он успел научиться, неизменно внося во вся­кое дело хотя бы немного инициативы, выдумки, экс­перимента (правда, не всегда удачного). И голова и руки его не знали покоя.

Незадолго до войны Чарушин прикинул: около двух с половиной тысяч рисунков за первые десять лет работы. Это само по себе много, но сюда надо при­бавить еще и эстампы, а также работу на фарфоре, отнявшую у него массу времени.