all of it

Tarusa once again

a.g. — Wed, 03 Nov 2021 17:19:07 GMT

Ю.М.Лотман о неизбежности диалога и неврозах искусственного интеллекта

a.g. — Mon, 04 Jan 2021 01:46:46 GMT

Представим себе некоторый организм (устройство), который для всех внешних раздражений будет иметь лишь две реакции. Предположим, например, что он будет иметь способность фиксировать по степени освещенности, происходит ли дело днем или ночью. Различая две ситуации, наше устройство способно и осуществлять двоякие действия: при сигнале «ночь» включать лампочку, а при сигнале «день» ее выключать. Соединим данное устройство при помощи связи с другим таким же так, чтобы оно могло передавать адресату сигналы «ночь» или «день», в зависимости от чего там также будет включаться или выключаться лампочка.

Такое устройство будет обладать:

Всезнанием. Знание будет бедным и неэффективным, поскольку оно не сможет обеспечить даже относительной полноты сведений об окружающей среде, но в пределах заданного алфавита оно будет абсолютным. Наше устройство всегда будет способно ответить на тот единственный вопрос, который предусмотрен его конструкцией. Ответ: «Не знаю» — для него невозможен. В любой ситуации оно выделит параметр «свет отсутствие света» и, отбросив все остальные как несущественные, прореагирует на него.
Отсутствием сомнений и колебаний. Поскольку анализ состояния внешней среды и реакции связаны автоматически, то никаких колебаний в выборе поведения у данного устройства быть не может. Поведение может быть неэффективным, не обеспечивающим данному организму выживание, но оно будет надежно гарантировано. Однозначное определение состояния среды повлечет за собой однозначное действие.
Полным пониманием между отправителем и получателем сигнала. Одинаковая кодирующая-декодирующая система, связывающая передающее и принимающее устройства, обеспечивает полную идентичность переданного и воспринятого текстов. Непонимание возможно лишь как результат технических неполадок в канале связи.

Представим, однако, что наше устройство должно эволюционировать в направлении повышения способности выживания. Естественно было бы сначала увеличить набор параметров внешней среды, на которые оно способно реагировать, стараясь довести его до максимума. Однако очевидно, что на этом пути качественного сдвига, превращающего реагирующее устройство в сознание, не произойдет.

Факт сознания может быть отмечен тогда, когда в устройстве отображения внешнего мира на алфавит, с помощью которого данный организм идентифицирует состояния внешней среды с внутренним кодом, будет резервирована пустая клетка для будущих, еще не выделенных и не названных состояний. Сегментация внешнего мира, дешифровка его состояний и перевод их на язык своего кода перестают быть данными раз и навсегда, и в каждой новой системе таких классификаций остается резерв неопознанного, такого, что еще предстоит узнать, определить и осмыслить.

С введением таких «пустых клеток» реагирующий механизм нашего устройства приобретает черты сознания: обретает гибкость, способность саморазвиваться, повышая собственную эффективность, создавая более действенные модели (отображения) внешних ситуаций. Но одновременно он утратит всезнание — автоматическое наличие ответа на любой вопрос — и отсутствие колебаний — столь же автоматическую связь между поступающей извне информацией и действием. Последнее обстоятельство связано с другим решительным шагом при переходе от механического автоматизма к сознательному поведению: если прежде каждому внешнему раздражителю приписывалась одна и только одна автоматически связанная с ним реакция, то теперь он связан минимально с двумя равноценными в определенном отношении реакциями, что делает необходимым наличие механизма оценки и выбора, т. е. придает реакции не автоматический, а информационно содержательный характер, превращая ее в поступок.

Неизмеримо повышая эффективность действий нашего устройства, которое с этого момента получает собственное поведение, возможность выбора между реакциями неизбежно включает момент колебаний.

Таким образом, в тот момент, когда мы усложнили организацию наблюдаемого нами устройства настолько, что оно может быть квалифицировано как обладающее интеллектом, оно, обретя возможность гибко и эффективно реагировать на изменения окружающего мира и ориентироваться в нем, строя в своем уме все более действенные модели, одновременно оказалось в положении непрерывно возрастающих незнания и неуверенности. Тем, кто занимается вопросом искусственного интеллекта, не следовало бы забывать, что созданное ими мыслящее устройство (разумеется, если не называть этим именем механические придатки к человеческому интеллекту, лишенные умственной самостоятельности), в случае, если такое будет создано, сразу же окажется жертвой неврозов, вытекающих из ощущения своей незащищенности, неинформированности и сомнений в том, какую стратегию поведения следует избрать.

Феномен мысли по самой своей природе не может быть самодостаточным. Как и все великие усовершенствования и открытия, изобретение, устраняющее существующие трудности, само является источником новых, еще более крупных затруднений и требует новых изобретений. Колоссальный скачок в область мысли, сопровождающийся резким повышением устойчивости и выживаемости в окружающем мире, требовал новых открытий, которые помогли бы справиться с трудностями, создаваемыми сознательным существованием.

С одной стороны, естественно было возместить рост неуверенности и незнания обращением к покровительственным существам, обладающим всезнанием. Появление религии, совпадающее стадиально с возникновением феномена мысли, конечно, не случайно. Этот вопрос является совершенно самостоятельным и из темы нашего настоящего рассмотрения выпадает. Другим средством преодоления возникших трудностей явилась апелляция к коллективному разуму, т. е. культуре. Культура — сверхиндивидуальный интеллект — представляет собой механизм, восполняющий недостатки индивидуального сознания и, в этом отношении, представляющий неизбежное ему дополнение.

В этом смысле механизм культуры может быть описан в следующем виде: недостаточность информации, находящейся в распоряжении мыслящей индивидуальности, делает необходимым для нее обращение к другой такой же единице. Если бы мы могли представить себе существо, действующее в условиях полной информации, то естественно было бы предположить, что оно не нуждается в себе подобном для принятия решений. Нормальной же для человека ситуацией является деятельность в условиях недостаточной информации. Сколь ни распространяли бы мы круг наших сведений, потребность в информации будет развиваться, обгоняя темп нашего научного прогресса. Следовательно, по мере роста знания незнание будет не уменьшаться, а возрастать, деятельность, становясь более эффективной, — не облегчаться, а затрудняться. В этих условиях недостаток информации компенсируется ее стереоскопичностью — возможностью получить совершенно иную проекцию той же реальности, перевод ее на совершенно другой язык. Польза партнера по коммуникации заключается в том, что он другой. Коллективная выгода участников коммуникативного акта заключается в том, чтобы развивать нетождественность тех моделей, в форме которых отображается внешний мир в их сознании. Это достигается при несовпадении образующих их сознание кодов. Чтобы быть взаимно полезными, участники коммуникации должны «разговаривать на разных языках». Таким образом, с развитием культуры теряется третье преимущество простой системы — адекватность взаимопонимания между участниками коммуникации. Более того, весь механизм культуры, делающий одну индивидуальность необходимой для другой, будет работать в сторону увеличения своеобразия каждой из них, что повлечет за собой естественное затруднение в общении.

Для компенсации этой новой возникшей трудности необходимо будет создание метаязыковых механизмов, с одной стороны, и возникновение общего языка — смеси из двух расходящихся и специализирующихся подъязыков, с другой. Личные индивидуальности, сохраняя свою отдельность и самостоятельность, будут включаться в более сложную индивидуальность второго порядка — культуру.

Очевидно, что та же самая система отношений, которая соединяет различные языки (семиотические структуры) в высшее единство, соединяет и различные индивидуальности в мыслящее целое. Совокупность этих двух — однотипных по структуре — механизмов и образует надындивидуальный интеллект — Культуру.

Отличие Культуры как сверхиндивидуального единства от сверхиндивидуальных единств низшего порядка (типа «муравейник») в том, что, входя в целое как часть, отдельная индивидуальность не перестает быть целым. Поэтому отношение между частями не имеет автоматического характера, а каждый раз подразумевает семиотическое напряжение и коллизии, порой принимающие драматический характер. Охарактеризованный выше структурообразующий принцип работает в обоих направлениях. С одной стороны, он приводит к тому, что в ходе развития культуры оказывается возможным возникновение внутри индивидуального сознания человека психологических «личностей» со всеми сложностями коммуникативной связи между ними, с другой — отдельные личности с исключительной мощностью интегрируются в семиотические единства.

Богатство внутренних конфликтов обеспечивает Культуре как коллективному разуму исключительную гибкость и динамичность.

— Ю.М.Лотман, Феномен культуры

Source: 1, 2

knjka 2.4.1

a.g. — Wed, 30 Oct 2019 13:49:41 GMT

Ничего особенного; но довел до ума неособенное.

((Это неплохо, но слишком по-русски; мне очень хочется от этого уйти, п.ч. иначе опять вникуда.)) (((У меня такое ощущение (опять), что я очень близок к решению. И что даже, по большому счету, не придется переделывать / переписывать, п.ч. решение будет структурное.)))

knjka.pdf

knjka.odt

Чжуан‑цзы о подлинной свободе, которая больше любого порядка

a.g. — Sun, 08 Sep 2019 13:46:48 GMT

Чжуан-цзы. ДАТЬ ВОЛЮ МИРУ

[…]

После того как Желтый Владыка девятнадцать лет управлял Поднебесной и приказы его исполнялись во всех пределах земли, он прослышал о том, что на горе Пустого Подобия обитает мудрец Гуан Чэн-цзы. Желтый Владыка пришел к нему и спросил: «Я слышал, что вы, уважаемый, постигли высший Путь. Позвольте спросить, в чем суть высшего Пути? Я желаю вобрать в себя тончайшие испарения¹ Неба и Земли, чтобы помочь вызреванию хлебных злаков и благоденствию народа».

— То, о чем ты спрашиваешь, — ответил Гуан Чэн-цзы, — это сущность вещей. Но то, чем ты хочешь управлять, это мертвая оболочка вещей. С тех пор как ты управляешь Поднебесной, дождь выпадает, прежде чем соберутся облака, листья и травы увядают, не успев пожелтеть, а солнце и луна тускнеют неотвратимо. Ты слишком мелок душой — как можно удостоить тебя разговором о высшем Пути?

Желтый Владыка ушел восвояси, сложил с себя царский титул, построил себе уединенную хижину, сплел себе циновку из белого тростника и прожил отшельником три месяца. Потом он снова пришел к Гуан Чэн-цзы за наставлением. Гуан Чэн-цзы лежал головой к югу. Желтый Владыка почтительно подполз к нему на коленях и, поклонившись до земли, спросил: «Я слышал, уважаемый, что вы постигли высший Путь. Позвольте спросить: что нужно делать с собой, чтобы долго жить?»

Гуан Чэн-цзы поспешно поднялся и сказал: «Какой прекрасный вопрос! Подойди, я поведаю тебе о высшем Пути:

Семя высшего Пути
Так глубоко! Так сокровенно!
Исток высшего Пути
Так темен! Так неприметен!
Не смотри и не слушай,
Храни свой дух, себя упокой,
И тело твое выправится само.
Будь же покоен, будь всегда чист,
Не изнуряй себя трудами,
Не отдавай жизненных сил,
И ты сможешь жить долго.

Пусть глазам твоим будет не на что смотреть, ушам нечего слушать, а сознанию нечего знать. Оберегай духом свое тело, и оно будет вечно жить.

Внимай тому, что хранится внутри, затворись от всего, что приходит снаружи, ибо многознайство сулит погибель.

Умей быть господином Неба и Земли,
Умей вместить в себя и силу Инь, и силу Ян.
Будь осторожен, умей себя уберечь,
И все живое счастье само обретет.

Я оберегаю единство всех вещей и в себе храню вселенскую гармонию. Я совершенствуюсь уже тысячу двести лет, и тело мое до сей поры не одряхлело».

Тут Желтый Владыка дважды отвесил земной поклон и воскликнул: «Да будет Гуан Чэн-цзы моим «Небом»!»²

— Подойди и внемли, — отозвался Гуан Чэн-цзы. — Эта вещь безмерна, а люди думают, что у нее есть мера. Тот, кто обретет мой Путь, вверху станет царственным пределом, внизу — грядущим правителем. Тот, кто потеряет мой Путь, вверху прозреет свет, внизу сольется с прахом земным. Ведь все живое в этом мире выходит из праха и в прах возвращается. А потому я покину тебя и войду во врата Бесконечного, буду странствовать в просторах Безбрежного. Я сольюсь со светом солнца и луны, соединюсь с вечностью Неба и Земли. Кто идет ко мне, меня не приметит. Кто уйдет от меня, обо мне не вспомнит. Все люди смертны, я же пребуду вовеки.

Облачный Полководец помчался на восток и у дерева Фуяо³ повстречался с Хун Мэном, который прогуливался, подпрыгивая по-птичьи и похлопывая себя по бедрам. Завидев его, Облачный Полководец в смущении остановился и спросил почтительно:

— Кто вы такой? И что вы здесь делаете?

— Вот прогуливаюсь, — отвечал Хун Мэн, продолжая прыгать и хлопать себя.

— Позвольте задать вам вопрос, — сказал Облачный Полководец.

— Ого! — ответил, взглянув на Облачного Полководца, Хун Мэн.

— В небесных парах нет согласия, в земных испарениях — застой, шесть видов энергии вышли из равновесия, в смене времен года нет порядка. Что мне делать, если я желаю упорядочить все силы вселенной, дабы помочь росту всего живого?

— Не знаю, не знаю, — ответил Хун Мэн, все так же подпрыгивая и тряся головой.

Облачный Полководец не посмел спрашивать далее. Прошло три года. Странствуя на востоке и пролетая над сунской равниной, Облачный Полководец снова заметил Хун Мэна и радостно поспешил к нему со словами:

— О, равный Небу, вы не забыли меня?

Засим он дважды отвесил земной поклон и уже хотел задать Хун Мэну вопрос, но тот сказал:

— Что я могу знать?

Странствую, не зная зачем.
Мчусь, не ведая куда.
Скитаюсь привольно,
Вглядываясь лишь в сущностное.
Что же я могу знать?

— Я тоже думаю о себе, что скитаюсь привольно, — сказал Облачный Полководец. — Но люди следуют за мной повсюду, и я ничего не могу с ними поделать. Теперь же, как принято у людей, хочу услышать от вас хотя бы одно слово.

Тут Хун Мэн сказал:

— В том, что порядок Небес поколеблен, природа вещей испорчена, труды небесные не имеют завершения, стада разбегаются, птицы кричат по ночам, огонь сжигает деревья и травы, гибнут даже гады и насекомые, виноваты те, кто взялся устанавливать порядок среди людей.

— Так что же мне делать? — спросил Облачный Полководец.

— Ах! Бросьте все и уходите, — отвечал Хун Мэн.

— С вами, равный Небу, тяжело говорить. Скажите еще хотя бы слово.

— Ах! — отвечал Хун Мэн. — Пестуйте свое сердце, пребывайте в недеянии, и вещи все свершат сами по себе. Отриньте свое тело, отбросьте свое зрение и слух, забудьте и о людях, и о вещах, слейтесь с беспредельным, освободите свое сердце, отпустите на волю свой дух, исчезните, словно в вас не стало души. «Все сущее сменяет друг друга в неисчерпаемом многообразии, и каждая вещь возвращается к истоку, возвращается к истоку!»⁴ Пусть не останется в вас ни грана знания, погрузитесь в бездонный хаос и существуйте так вовеки. Если ж будете пытаться это понять, отдалитесь от этого. Не спрашивайте же его имени, не допытывайтесь его свойств, и все сущее будет рождаться само собой.

— Вы, равный Небу, ниспослали мне совершенство, наставили меня безмолвием, — сказал Облачный Полководец. С этими словами он дважды поклонился до земли, попрощался и полетел дальше.

Обыкновенным людям нравится, когда другие чем-то на них похожи, и не нравится, когда другие чем-то от них отличаются. Любовь к себе подобным и неприязнь к непохожим на себя рождена желанием выделиться из толпы. Но разве тот, кто жаждет выделиться из толпы, и в самом деле человек выдающийся? Чем добиваться всеобщего одобрения твоего искусства, лучше позволить быть на равных всем искусствам. Но те, кто хотят управлять государством, ищут в порядках Трех Царей только полезное и не замечают того худого, что есть в них. Это означает доверить судьбу царства случаю, а долго ли будет процветать царство, коли судьба его зависит от случая? Шансов сохранить его — один на десять тысяч. А шансов погубить его — более десяти тысяч против одного. Увы, владыки земель того не ведают! Тот, кто владеет землей, владеет одной великой вещью. А кто владеет великой вещью, не может видеть перед собой только вещь. Тот, кто способен не видеть вещи в вещах, способен предоставить каждой вещи быть такой, какая она есть. Кто понимает, что вещь становится вещью благодаря тому, что вещью не является, тот не просто управляет людьми, а выходит за пределы земного мира и в него возвращается, привольно скитаясь по всем Девяти областям Земли⁵. Одинокий он уходит, одинокий приходит, а потому зовется «в одиночестве живущим». Ценнее же человека, в одиночестве живущего, в мире ничего нет.

Учение Великого Человека — словно тень, отбрасываемая телом, и эхо, вторящее голосу. На любой вопрос откликнется, понимая чувства людей, ощущая сопричастность свою всему свету. Он пребывает в незыблемом покое, а движется, не ведая границ, ведет каждого сообразно его устремлениям и приводит каждого к его изначальной природе. Странствует привольно и бесконечно, выступает, никуда не отклоняясь, и безначален, как солнце, а телом слит с Великим Единством. В Великом Единстве нельзя иметь ничего личного. Не имея же ничего личного, ничем нельзя обладать. Наблюдающие за обладаемым — таковы благородные мужи древности. Наблюдающие за тем, чем обладать нельзя, — таковы друзья Неба и Земли.

Презренны, а в жизни необходимы: таковы вещи. Низменны, а нельзя на них не опереться: таковы простые люди. Утомительны, а нельзя ими не заниматься: таковы мирские дела. Грубы, а нельзя не оповещать о них: таковы законы. Далеко отстоит, а нужно держаться за него: таков долг. Всегда рядом с тобой, а должна быть распространена на всех: такова человечность. Разделяют, а должны свиваться в одну нить: таковы ритуалы. Пребывают внутри, а нужно к ним стремиться: таковы жизненные свойства. Едино, а не может не изменяться — таков Путь. Обладает духовной силой, а не может не действовать: таково Небо. Поэтому мудрый созерцает Небо, а помощи не предлагает; постигает в себе жизненные свойства, а ничем не связан; исходит из Пути, а не строит планов. Он безошибочно выполняет долг, но не взирает на образцы, в совершенстве владеет ритуалом, но не признает запретов, блестяще разрешает все дела и не отворачивается от них, разумно применяет законы и не вносит путаницы в жизнь, чутко внимает чувствам людей и не презирает их, полагается на вещи и не отбрасывает их. А что касается вещей, то ни одна из них недостойна того, что делается с ней, хотя бы и нельзя не делать этого.

Кто не имеет ясного понимания Неба, не будет чист и в жизненных свойствах. Кто не постиг Путь, не сможет ничего свершить в жизни. Горе тому, кто не прозрел Путь! Что же такое Путь? Есть Путь Неба, и есть Путь Человека. Быть чтимым благодаря недеянию — вот Путь Неба. Совершать действия и быть связанным ими — вот Путь Человека. Путь Неба приличествует господину, Путь Человека — слуге. Нельзя не видеть, сколь далеки друг от друга Путь Неба и Путь Человека.

[…]

— Чжуан-цзы. Ле-цзы / Пер. с кит., вступ. ст. и примеч. В. В. Малявина. — М.: Мысль, 1995, стр. 122‒126.

В. В. Малявин. ВЕЩЬ, ОТ ВЕКА ЗАБЫТАЯ

…извечно бытийствующая, удостоверяемая всеми вещами постольку поскольку они есть: такова реальность дао.

Все, что говорилось до сих пор об идеале Чжуан-цзы, указывает на то, что этот идеал дан не для познания, а для событийствования ему. Мы не можем постичь его, не научившись заново видеть мир, заново рождаться. Речи Чжуан-цзы — это приглашение к самотрансформации.

Призывая постичь границу всякого существования, Чжуан‑цзы очерчивает сферу понимания как напряжение между символическим и знаковым аспектами вещей, знанием, имплицитно утверждаемым в акте мышления, и знанием концептуальным. Он говорит о Великом Сне, превосходящем оппозицию сна и яви; о Небесной Музыке, обеспечивающей взаимопереходы слова и молчания; о Великом Предке, которым держится диалог «я» и «не-я»; об абсолютном не-знании, предваряющем и знание и забытье, и т. д. В этих не‑понятиях открывается беспредельная перспектива со-бытийности. Нельзя понять принцип этой перспективы. Ее невероятным обещаниям можно только довериться. Более того, ей нельзя не довериться и так избавить себя от фантомов самоизоляции.

В малом страхе — осмотрительность,
В большом страхе — раскованность.

Нет большего страха, чем страх стоять «на миру» и быть открытым всем ветрам необозримых просторов. Стать своим несотворенным предком — Адамом в раю, не имеющим не только одежды, но и самой кожи, дышащим и воспринимающим не отдельными органами чувств, а «всем существом».

Во сне душа отправляется в странствие,
После пробуждения тело открывается миру.

За пределами различия между сном и явью есть Путь, где нет ни путника, ни дороги. Только полная свобода и невесомость, увлекающие целый мир. Все в мире освобождается от самого себя в абсолютно неприметной открытости, которая есть сама жизнь. Об этой — неприметной свободе — слова нашего русского поэта:

Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мирозданья
Открыто катится в святилище небес…

Мир — одно живое тело и живет он «одним дыханием». Мир оживает, открывая себя открытости Бытия, где жизнь подлинная обступает жизнь обыденную, как «безмолвие давит сушу». В этой необозримой перспективе всего сущего собираются воедино небесное и земное, творящее и творимое. И оживает мир в час полночный, обыкновенному разумению неподвластный и даже не замечаемый им. Воровской час, когда неведомый Силач уносит сундуки самодовольных обывателей.

Обыватель прячется от мира в своем доме. Даосский мудрец находит свой дом в дороге, хороня себя в зиянии Бытия (а не просто в физическом мире, как можно заключить из некоторых притч в книге Чжуан-цзы). Странствие (ю) — вот способ его существования, о чем Чжуан-цзы заявляет уже заголовком первой главы своей книги: «Веселое странствие». Слово принадлежит к числу любимейших у даосского философа: только во внутреннем разделе его книги оно употребляется, и притом подчеркнуто весомо, как философский термин, более 30 раз (для сравнения отметим, что термин «дао» употреблен 39 раз). У этого слова древние литературные корни, и оно встречается, в частности, у Конфуция в значении «практиковать искусства», приличествующие благородному мужу. Значение, по-своему вполне подходящее для Чжуан-цзы, ведь его мудрец — тоже мастер, практикующий (и никак иначе) «искусство дао», хотя его невидимая, «небесная» работа — совсем особенная, и практикует он… праздность. Все же практиковать дао означает именно странствовать для философа, который считает реальность «превращением», разрывом, воплощенным в со‑бытии, и объявляет истинной жизнью балансирование на грани миров, «хождение двумя путями» сразу.

Мудрец у Чжуан-цзы, прозревая саморазличие всех вещей, во всех путях постигает тот же самый путь и «не имеет, где приклонить голову». В одной из красивейших своих аллегорий Чжуан-цзы уподобляет жизненные принципы конфуцианства постоялым дворам, где мудрый может изредка остановиться на ночлег, но утром он уйдет, влекомый немолчным зовом, бродить по бескрайним дорогам пустоты. В его скитании, как мы знаем, сокрыта вечная «тоска по чужбине». Но, указывая путь от сущего к Бытию, от вещей к бытийственной пустоте — этот бесконечно малый промежуток, разделяющий безграничность ограниченного и граничность безграничного, — оно каждый миг наполняет душу ликующей радостью.

Радость Чжуан-цзы всегда с ним, независимо от того, снится ли он себе бабочкой, видит ли резвящихся рыбок или… хоронит жену! Даосский философ знает радость прежде всего другого — ведь она невыводима из опыта, но, напротив, предвосхищает всякий опыт и всякое знание. Радость — единственное, что служит ему источником до-верия; только ею он может поклясться. Радость «небесного единства» безусловна; разум не может «понять» ее. Чжуан-цзы говорит об этом с убежденностью, не оставляющей сомнения в том, что он знает, о чем он говорит:

Думание не приведет к смеху. Радость смеха не уразуметь. Вверяя себя порядку вещей, действуй заодно с Пресуществлением — тогда войдешь в покой небесного единства.

Странствие. Лучшая метафора для философа, ищущего не самодельной истины, а всеобщего основания жизни, не «адекватное», а просто подлинное. Только условности литературных жанров мешают нам видеть, что мотив странствия, или, точнее сказать, глубочайший опыт перемещения, отмечаемый анонимным сознанием (а Чжуан-цзы говорит о «перемещении этого»), является универсальным истоком литературы, более того — простейшим и неисчерпаемым символом фундаментальной драмы духовной жизни, о которой сообщают уже самые древние эпохи человеческой истории и верования самых примитивных народов.

Жить и ощущать потребность высказаться в ее первозданной, ещё лишенной какого бы то ни было эстетизма форме удивления — значит просто ощущать себя между двух точек в пространстве и времени. Надо полагать, совсем не случайно первая глава книги Чжуан-цзы открывается странным описанием метаморфозы и полета волшебной птицы Пэн:

В Северном Океане водится рыба, имя ей — Кунь. Длиной она неизвестно сколько тысяч ли и превращается в птицу, а зовут птицу Пэн. В ширину та птица неизвестно сколько тысяч ли. Напрягшись, взмывает она ввысь, и крылья ее — словно туча, затмившая небо. Птица эта летит с морским ветром в Южный Океан — это Небесное озеро. Цисе, рассказчик о чудесах, говорит:

Когда Пэн летит в Южный Океан, волны разбегаются на три тысячи ли, а птица, подхватив сильный ветер, взлетает ввысь на 90 тысяч ли и летит без передышки шесть лун…

«Сумасбродные речи» Чжуан-цзы предлагают себя ученым комментариям. В них заметны отзвуки первобытных мифов о божестве ветра Пэн (имя его фигурирует на гадательных костях иньского времени) или первозданной пучине, поглощающей и изрыгающей все сущее, древних мифологем превращения и в особенности полета на небо, — мотива чрезвычайно популярного в древних культурах юга Китая. Но миф уже не властен над даосским философом; перед нами даже едва ли нечто большее, чем собранные вместе обрывки полузабытых преданий. Современный читатель готов искать в рассказе Чжуан-цзы аллегорический смысл, но в тексте нет никаких намеков на существование такового: ни пояснений по ходу рассказа, ни назидательных выводов. Да и возможна ли аллегория мирового всеединства, о котором толкует даосский писатель? Изрекая свои «безумные речи», Чжуан-цзы явно не стремится ни развлекать, ни учить. Сюжеты древних мифов служат ему лишь материалом для воссоздания чистого, не подчиненного абстрактной идее образа движения как такового. Кажется, что рыба превращается в птицу и птица летит просто потому, что так привиделось автору, так ему захотелось — и даже помимо его собственной воли.

Рассказ о птице Пэн — образец чистого или «божественного желания», воплощенного в слове. Мы имеем дело с редкой в мировой литературе откровенной апологией той спонтанности воображения, игры и желания, которую можно наблюдать у детей и которая среди взрослых почитается в лучшем случае за чудачество. Апологией редкой потому, что детские фантазии асоциальны и представляют угрозу публичным нормам культуры. Но дети не пишут книг: картина, рисуемая Чжуан-цзы, на деле лишена детской наивности; в ней есть отстраненность, подчеркиваемая фантастической отсылкой к никому не известному Цисе, — отстраненность экзотического видения, гротеска, которая входит в нас бесконечной загадкой (что и побуждает взрослых читателей искать ее аллегорический смысл, ее «идею»). Чжуан-цзы явно отделяет себя от изображаемого, его рассказ предстает метафорой, замещающей невидимый нам жест, нечто крайне неопределенное. Мифическая топография полета фантастической птицы — словно зашифрованная карта, которая сообщает ничего не обозначающим языком о присутствии неведомой реальности. Странное видение Чжуан-цзы — не что иное, как образ само-маскирующегося, само-превращающегося пустотно-неопределенного субъекта. Вот утверждение недоказуемое, даже нелепое, но для Чжуан-цзы потому именно и претендующее на достоверность. И не будет уже удивительным узнать, что для даосского философа есть странствие и Странствие, что для него явленное странствие хоронит и внушает доверие к неведомому Странствию, которому чужды протяженность пространства и длительность сознания.

Чжуан-цзы — не писатель и не рассказчик в том смысле, что его не интересуют образы сами по себе. Но он и не мыслитель, ищущий внеположенный образам смысл. Его интересует сам поток образов, делающий все образы символически равноценными. Об этом хаотическом потоке равно сообщают все образы, но, поскольку он не является ни сущностью, ни субстанцией и пребывает вне любых закономерностей и порядков, сообщение каждого отдельного образа незаменимо. В мире, повторим, нет привилегированных явлений истины, а образы столь же тождественны несущей их силе потока, сколь и отличны от нее.

Чжуан-цзы говорит безумно. Он говорит без-умно правдиво. И чем более он безумен, тем более он правдив. Чжуан‑цзы живет в мире великого безумия и великой правды. Гигантская птица Пэн и ее грандиозный полет под стать этому миру «великого бытия».

Итак, дао-бытие у Чжуан-цзы выступает, во-первых, как реальность, априорно заданная субъективистскому сознанию, до-опытная — как пред-чувствие. Она, во‑вторых, предстает как афронт рефлективной мысли и немыслимого; онтологическую радость Чжуан-цзы нельзя «уразуметь». В-третьих, эта реальность соответствует некоей высшей целостности, единству сознания и бытия, знания и силы, желания и возможности. Беспристрастие даосского мудреца есть умение ничего не отвергать в жизни, кроме увлечения отдельными ее сторонами. Идеал Чжуан-цзы — жизненная «целостность» (цюань), которой философ придает самые разные оттенки, говоря то о «целостности дэ», то о «целостности таланта», то о «целостности духа» или просто о «Целостности жизни».

Мы знаем уже, что эта целостность гетерогенна. Она превосходит внутреннее самоограничение «консолидированного субъекта», но лишь ценой признания вездесущности внесущностного «чистого различия». Она представляет собой двуединство стоящих друг к другу в афронте двух тел, двух перспектив созерцания: внешнего и внутреннего. Это — конкретная целостность, данная в бесконечном само-диалоге как способе выполнить, «наполнить» свою судьбу или претворить свою природу, что в устах даосов означало — именно в силу гетерогенности высшего единства дао — преображение жизни земной в жизнь небесную (не будем забывать о значении даосизма как науки бессмертия). Ибо диалог невозможен без самоумаления, и гетерогенность диалогического сознания держится вертикально.

Идеал «жизненной целостности» означал в первую очередь соединение в одно целое духовного и телесного. О том, как решалась проблема взаимодействия духа и тела в даосской традиции, следует сказать особо.

Даосизм не признает известной в Европе с античности, а в новое время ставшей основанием гуманитарного знания оппозиции духа и тела, сознания и материи. Он наследует более архаичной и универсальной традиции онтологического сознания, которое в отличие от сознания эмпирического, довольствующегося соприкосновением с поверхностью вещей, ищет прямого и непосредственного соучастия жизни всего сущего через интуицию космической жизненной силы.

В противоположность грубой картезианской дихотомии духа и тела даосская традиция исповедует универсальный монизм жизненной энергии мира, раскрывающийся в трех основных формах, или ипостасях (не будем забывать, что триада определяет режим существования «совершенного единого» как самоотрицания и самовозвращения). В позднейшем даосизме мы встречаем науку тройственного единства человека, которая напоминает триаду тело, душа, дух — Соrрus, Аnimа, Sрiritus, — известную в герметических традициях на Западе. Однако в Китае триединство жизни чаще описывается в несколько иных категориях. Его низшей, наиболее «грубой» формой обычно выступает известное нам мировое дыхание, начало животворное и вместе с тем животное, теневое. В качестве среднего члена триады фигурирует понятие «цзин», обозначающее семя, завязь, т. е. организм во всей полноте его потенций и одновременно тончайший субстрат ци. Верховная позиция отводилась «духу» или «божественной одухотворенности» (шэнь) — своеобразному пресуществлению мирового дыхания, высшей форме его динамизма. Даосы осмысляли самовосполнение природы в человеке как последовательную сублимацию или «очищение» ци до шэнь, имеющее целью слияние с мировым ритмом пустоты и стяжание его всепокоряющей силы.

Напрасно, однако, искать в даосских книгах единый или какой-либо зафиксированный порядок употребления категорий указанной триады и даже сколько-нибудь внятное размежевание между ними. Это касается в первую очередь самого Чжуан-цзы, менее всего склонного к доктринерству. Даосский философ словно дает всем трем понятиям полную свободу быть по отношению друг к другу тем, что они могут быть, и сменять друг друга в роли «верховного владыки» — совсем как в его жизненном идеале органического хаоса.

Содержание всех трех категорий антропокосмической триады определено известным нам контрастным единством дао: каждая из них ровно настолько индивидуальна, насколько она универсальна. Поэтому каждая из них, устанавливая дистанцию между человеком и миром, является подлинным условием познания и вместе с тем составляет силу всепроницающей жизненной интуиции. Тот же принцип антиномического единства распространяется и на их отношения между собой. Так, шэнь нередко противопоставляется ци, но вот ученый II в. Сюнь Юэ напоминает, что «нет ничего ближе к шэнь, чем ци». В древних текстах оба термина действительно с легкостью заменяют друг друга и наполняющее мир «единое ци», о котором говорит Чжуан-цзы, вовсе не так уж далеко от божественной духовности шэнь. Столь же расплывчато положение категории цзин. У Чжуан-цзы она несколько раз употреблена в сочетании с шэнь, а по крайней мере в одном случае ставится над «божественной одухотворенностью». Между тем в других памятниках древнекитайской мысли, и притом родственных даосизму, нередко встречается сочетание цзин-ци — «семя-дыхание».

Причина кажущейся путаницы в употреблении категорий антропокосмического триединства проста: они являются не обозначениями раздельных сущностей, а символическими отражениями единой реальности, получающими свое значение — всегда условное, ситуационное — лишь в отношениях между собой и потому взаимно определяющими друг друга. Все три равно принадлежат всеединству Великой Пустоты, «матери ци», делающей возможным их существование, но стоящей к нему в афронте. Более тонкие формы «дыхания» выступают истоком, детерминирующей функцией более грубых форм: «семя-дух рождается из дао, а тело рождается из семени».

Почему триада, а не дуализм телесного и духовного? Ответ в том, что «семя» делает возможным посредование между сознанием и телом. Соответствуя символизму мирового Узла как завязи, содержащей в себе всю жизнь мира, «семя» предвосхищает и то и другое. Недаром в некоторых древних текстах высшая мудрость недвусмысленно отождествляется с «обладанием семенем». Позднее мотив «возвращения к семени» (фань цзин) стал одним из ключевых в даосской традиции.

Доопытная «целостность жизни» у Чжуан-цзы есть некая превосходящая интеллект жизненная сила в человеке, служащая источником самого сознания гармонии. Она есть «разумное согласие» знания и интуиции, разума и чувства (отсутствие противопоставления того и другого характерно для всей китайской мысли). Эта сила — та самая способность синтетического восприятия и осмысления действительности, которая как бы живет в нас помимо нас, позволяет нам жить «без нашего ведома». Пытаясь подвергнуть ее анализу, мы рискуем уподобиться сороконожке из старинной притчи, которая однажды задумалась над тем, как она переставляет свои ноги, — и не смогла больше сделать ни шагу! Эта способность синтетической ориентации и есть «подлинный государь в нас», который действует помимо субъективной воли и неподвластен ей. Поймем ли мы, кто таков этот государь, или нет, заявляет Чжуан-цзы, «это ничего не добавит к его подлинности и не отнимет от нее». У человека, по Чжуан-цзы, нет иного пути, кроме как осознать, что не он живет, а «подлинный государь» живет в нем. И, отказавшись от претензий интеллекта на единоличное верховенство, предоставить свободу своему жизненному ритму. Телу живется лучше всего тогда, когда ему просто не мешают жить. «Оберегай свой дух покоем, и тело само исправится», — советует даосский писатель.

Хотя Чжуан-цзы не знает метафизики души в ее западном понимании (и, без сомнения, не принял бы ее, если бы о ней узнал), хотя он оправдывает мир телесной интуиции, вселенский континуум «божественного желания», он подчиняет психофизиологическую жизнь человека «пустотному» синтетическому сознанию. Для него не зримые формы являют пустоту, а пустота обуславливает формы, тело не поддерживает дыхание, а, напротив, держится им, дыхание же держится дао. Ход мысли, прямо противоположный тому, который подразумевается лозунгом «в здоровом теле здоровый дух» — этим детищем западного идеологизма, доктринерства идеи и пользы превыше всего. Любопытно отметить, как в этом лозунге — чем-то глубоко отталкивающем — торжество идеального ставится в зависимость от сугубо материальной реальности — поворот не случайный, а предрешенный самой готовностью сознания к самоограничению и объективации. Логический конец этой наклонности — война духа и тела, завершающаяся технократической пыткой, садистским фантасмом истязаемого, разрываемого на части тела.

Что касается Чжуан-цзы, то он откровенно ставит «питание духа» выше «питания тела» и посвящает этой теме, как мы помним, целую главу, героями которой выступают калеки, потерявшие «целостность тела», но сделавшие целостным свой дух (шэнь). Не следует недооценивать оригинальность Чжуан-цзы, жившего в те времена, когда Ян Чжу не соглашался отдать даже волосок из своего тела ради приобретения целого мира, а его конфуцианские критики объявляли краеугольным камнем нравственности заботу о сбережении в целости своего тела, в котором продлевалась жизнь родителей.

В научной литературе высказывалось мнение, что китайской мысли якобы в отличие от западной традиции свойственно отождествление индивидуального «я» с телом и даже «понимание личности как тела». Данный тезис, как можно видеть, нуждается в существенном уточнении. Чжуан-цзы — а за ним вся даосская и даже общекитайская традиция — говорит не об одностороннем отождествлении себя с телом или субъективным, самосознанием, а о подчинении всех аспектов жизнедеятельности человека верховной гармонии дао в пустотном не-теле. Даосский мудрец равно «заботится о теле, оберегает дух»; у него «крепкое тело, ясный ум, чуткий слух и зоркое зрение». Речь идет о гармонии, проявляющейся в саморегуляции организма и динамическом взаимодействии его жизненных циклов и функций; гармонии принцициально неформализуемой, допускающей всевозможные порядки и, более того, находящей завершение в творческом беспорядке. В мудреце у Чжуан-цзы нет ничего от бездушной механической упорядоченности. Напротив, у него «силы инь и ян спутаны, а сердце невозмутимо-покойно».

Сложность проблемы взаимоотношения духовного и телесного состоит в том, что мы не можем ни отождествить себя с телом или духом, ни противопоставить себя тому или другому в отдельности. Мы не можем логически определить соотношение того и другого в той же мере, в какой мы не можем сделать и предметом рефлексии самих себя как конкретную целостность. Развитие нашего самосознания неизбежно сопровождается выталкиванием тела в орбиту физического мира, но эта тенденция ведет к фактической самоликвидации моего «я». Очерчивающая границы самосознания сфера интроспекции служит неизбывным источником пессимизма, прорывающегося и у Чжуан-цзы:

Однажды получив свое тело, мы до самой смерти галопом мчимся куда-то, терпя и страдая от мира, и не в силах остановиться — это ли не горько? Всю жизнь мы трудимся и трудимся, не видя плодов своего труда, выбиваемся из сил и не знаем, ради чего, — это ли не прискорбно? Люди говорят о бессмертии, а что от него проку? Тело разлагается, а с ним уходит и сознание — разве нельзя назвать это великим несчастьем?..

Обостренное переживание Чжуан-цзы своей смертности, не имеющее аналога в древнекитайской литературе, порождено радикальным несовпадением сознания и тела: первое устанавливает временную перспективу и мир неизменных сущностей, второе же слито со средой и погружено в необратимый поток времени. Оно рождено, иными словами, осознанием конечности, составляющей самое существо человеческого бытия. Оттого для даоса в нем заключена неоспоримая, предельная правда. И все же это не вся правда. Чжуан-цзы предлагает парадоксальный и невероятный для «завершенного субъекта» выход из тупика меланхолии: ограничить все ограничения и открыть за всеми различиями одну вездесущую Границу, постичь непреходящее в каждом уникальном моменте телесной интуиции. Граничность человека, служащая для субъективистского сознания источником отчаяния, становится для даосского философа источником радости. И открывается эта радость в практике «само-забытья» как постоянного перерастания сознанием самого себя и постоянного самовосполнения Духа.

[…]

Безусловная и безграничная, не терпящая вносимого субъективизацией самоущемления открытость — вот что такое пустотно-всеобъятное пред-тело и пред-сознание, истинный Предок человека согласно даосской философии. Эта всеобъятная открытость и есть исходная интуиция даосизма, которая заметно отличает его от характерного для европейской античности созерцания тела в его объективированных, пластически замкнутых формах или сведения духовной жизни к драме личного служения в иудейско-христианской традиции. Чжуан-цзы начисто отвергает то первичное насилие (скорее даже пред-насилие, прообраз насилия) над собой, отторжение от себя части своего «прото-я», которое лежит у начала философствования в классической традиции Запада. Использование своего тела в качестве средства достижения воображаемой цели, утверждает он, разрушает естественную, органическую, жизненную целостность человека. Высвобождение же пустотного субъекта из тисков субъекта индивидуального, напротив, носит характер собирания или, точнее, «сохранения» априорно заданного единства. Оно знаменует переход от двойной анонимности обыденного существования — логико-грамматической анонимности интеллекта и животной анонимности плоти — к открытию себя как конкретного единства.

Чжуан-цзы не говорит о том, что предшествует нашему сознанию и определяет опыт само-открытия: нельзя поведать о том, что дано мысли как отсутствие и пустота. Он просто указывает на факт наличия тела, ибо только тело делает возможным сознание, так же как дао создает возможность всякого бытия; только тело дано мысли как длящееся отсутствие. Превзойти объективацию тела — значит вернуться к первичному и непреходящему Телу как скрытому источнику духа. Сошлемся на 7-е изречение «Дао дэ цзина», где сказано: «Мудрый ставит свое тело позади, а тело оказывается впереди, превозмогает свое тело, а тело становится вечно-сущим». Слова Лао-цзы определяют смысл даосского подвижничества как сокрытия явленного, физического тела ради выявления тела сокрытого — сверхличного и космического. Они также хорошо иллюстрируют известную нам двусмысленность — почти наверняка продуманную — понятий даосской мысли, объемлющих как физический, так и метафизический планы бытия и преобразующих обыденное значение слов в метафору неведомого.

В конечном счете единство сознания и тела, о котором толкуют даосские авторы, не может быть выведено умозрительно. Оно выступает внедиалектическим единством контрастного. Оно достигается через «превращение», или, как мы ранее условились говорить, Пресуществление, знаменующее радикальный выход вовне альтернатив чувственного и рассудочного, душевного и телесного. Таково то самое «хаотическое всеединство» жизненных функций организма, о котором можно сказать словами из древнедаосского трактата «Ле-цзы»: «Зрение становится неотличимым от слуха, слух — от обоняния, обоняние — от вкуса. Сознание становится твердым, а тело — легким, плоть слипается с костями…» Речь идет, по существу, о том, чтобы придать телу перспективу сознания и придать сознанию бытийственность плоти, совместить крайности «костяка», сугубо вещественной основы человека и чисто духовного опыта «вселенской уникальности». Это предполагает устранение собственно плотского начала — вместилища субъективных желаний и чувств.

Пресуществление. Еще одно, и, может быть, глубочайшее, измерение даосской концепции метаморфоз. В главе «Веселое странствие» Чжуан-цзы рисует портрет идеальных, или, как он говорит, «божественных» людей, который полезно сейчас воспроизвести.

На горе Мяогушэ есть обитель божественных людей. Телом они подобны заледенелому снегу, нежны, как девушки. Они не едят зерна, вдыхают ветер и пьют росу. Оседлав облачный ветер и правя летающими драконами, они улетают за пределы четырех морей. Их замороженный дух невозмутим, так что вещи не терпят урона, а земля родит в изобилии.

Комментаторы по-разному истолковывают этот мифический рассказ. Го Сян, объявив его аллегорией, тут же переходит к своей любимой идее взаимопроникновения противоположностей: «Мудрый находится в дворцовых покоях, но сердцем как будто пребывает в лесу». Другие комментаторы описывают мир «божественных людей» в категориях космической гармонии, равновесия начал инь-ян и т. п. Современного же исследователя этот пассаж, как и рассказ о птице Пэн, заинтересует прежде всего красочными образами и связями их с древними мифами. Было бы легко указать на родство фантастической картины Чжуан-цзы с целым рядом элементов архаических верований — культом гор, магией плодородия, полетом в потусторонний мир и пр. Но сейчас важнее отметить запечатленный в ней более универсальный и потому менее заметный мотив, скорее даже ход мысли, предвосхищающий магию и даже сам опыт полета, — мотив одухотворения плоти и воплощения духа посредством доведения того и другого до предельной чистоты. Тело, уподобившееся «заледенелому снегу», становится нетленными мощами — отдаленным, но внутренне нераздельным с ней прообразом чистой интравертности «замороженного духа». Не таится ли в этом металогическом чистом различии, единстве разного и различии подобного самая возможность опыта странствующего сознания? Не из тьмы ли этого несчислимого разрыва проистекает глубочайший опыт чистого полета, свершающегося не между двумя точками пространства, а во мраке вечной ночи? Мудрец у Чжуан-цзы «телом подобен сохлому дереву, а сердцем — остывшему пеплу» (вариант: «телом подобен иссохшей кости»). Но тем самым он приобщается к неизбывному Ветру пустотного ритма дао. Он дает всему быть, и только благодаря ему «земля родит в изобилии». А рождает она в конце концов неизбывный Ветер сновидений.

[…]

— В. В. Малявин. Чжуан-цзы, М.: 1985, стр. 223‒236.

Примечания В. В. Малявина

В оригинале употреблено слово «цзин» — «семенная энергия». ↩
Слово «небо» в древнем Китае служило также уважительным обращением к человеку. ↩
Фуяо — в древнекитайских мифах — гигантское дерево, растущее на восточном краю Земли; в его ветвях по ночам отдыхает Солнце. ↩
«Дао-дэ цзин», глава XVI. ↩
Девять областей — весь обитаемый мир. ↩

Posts

a.g. — Wed, 28 Aug 2019 12:38:21 GMT

Golden 2.4.0

a.g. — Wed, 10 Jul 2019 00:53:41 GMT

В текстовой версии книжки, а именно здесь, и в epubs — первый вариант последнего варианта полного текста golden ( 2.4.0 ).

Пока что, правда, только первая страничка :), опять, но на сей раз ясно, что она не будет меняться по смыслу.

◇ ◇ ◇

У меня (опять) радикально поменялась концепция, я отменил fin (но может быть и к лучшему). И обязательно еще что‑то слетит / радикально изменится.

Так или иначе, мне хотелось разбить линейную структуру, и в конечном счете я ее разбил не выходя за рамки линейной :). Теперь, как мне кажется, действительно будет проще и быстрее. На этот раз у книжки будет конец, причем не в отдельных файлах, а в одном :), и всё это случится в пределах года, если я проживу еще год (а я рассчитываю) (имеется в виду также отсутствие доп. антиусловий, как то болезни, тюрьмы и проч.).

А если будет, в этом благоприятном режиме, еще года два, то я доведу ее до ума.

Это не совсем тот текст, который мне хотелось создать изначально. Но если будет года три, то я смогу к нему приблизить то, что получилось. :)

Please consider обратить внимание на π .

◇ ◇ ◇

В целом, если серьезно, мы живем во время, когда любые прогнозы на 20 лет абсурдны. Скорее всего, будет всё то же […]. Или нет. Представить невозможно. Понятно, что вся эта шелуха истории — нации, государства и проч. — будет стремительно умирать. Но агония уже началась, и напоследок, увы, есть хороший шанс огрести по полной. Переход на этом фоне опасен, практически нет инструментов ситуацию выправить / на нее хоть как-то повлиять. Хаос безумных вождей, война всех со всеми, еще разок. Последний вопль племенного рыла человечества. Перед тем как история нажмет на слив и смоет его туда, где ему место. Причем не исключено, что вместе с человечеством.

Потому что инструменты перехода — AI — окажутся в руках у тех, кого еще не смыли (к сожалению). Боюсь, что мало не покажется. Это, к сожалению, самый вероятный вариант развития ситуация.

◇ ◇ ◇

Развивая недавно (и нечаянно) затронутую тему:

[…]
преимущества манипуляции и пропаганды над насилием и принуждением очевидны: создается иерархическая лестница, на которой узники — только низшее звено, но такая же ее часть, как звено высшее;
и последние чем-то на первых похожи: все они в чем-то подобны — и те и эти такие же жертвы и заложники системы;
заключенные, особенно если им не с чем сравнивать, начинают внутренне ощущать себя как бы младшими вертухаями и становятся патриотами своего концлагеря — апологетами своих статей, сроков, параш, шизо, вышек для себя и близких;
если будет надо — они за свой барак жизнь положат, за самый распорядок дня, за утренний шмон, и ни на что они его не променяют, потому что он самый родной и прекрасный;
и при чем здесь гражданины начальники, вы вообще о чем, что вы в этом понимаете, какие причины для протеста, кроме надуманных, вымученных, головных, инспирированных злокозненными внешними врагами;
родной лагерь любить надо, сердцем любить, какой ни есть, а не мерить его умом.

Намного сложнее играть в эту игру, стоя на высших ступенях лестницы, если относиться к ней цинически и даже по-философски отстраненно. Оруэлловский О’Брайен, Большой Брат или часть коллективного Большого Брата, был бы менее эффективен, чем стукнутый фанатик вроде гитлера или шизоидно-педантичный теоретик вроде сталина. Наверное, в большинстве случаев гражданины начальники являются подлинной частью создаваемой ими системы, в том смысле, что верят в нее и, вопреки изменению статуса, сохраняют в душе верность ее простым исходным: шизо, параше и т. д. Искренне ненавидя всех, у кого в душе может быть что-то еще, не понимая их и подозревая самые низкие мотивы.

По-видимому, внутренний механизм этого загадочного вируса объясняется биологическими и эволюционными причинами. Мы часть племени, наше племя лучше, чем не наше, мы правы, потому что это мы. Вожди персонифицируют нашу идентичность и выражают коллективную волю. Эффективность вождя доказывается тактическими успехами. Стратегическое — от лукавого, не имеет смысла смотреть вдаль, потому что мы десять раз умрем через двадцать лет.

Сложность и неопределенность vs простое и понятное.

По крайней мере, больше не надо думать и сомневаться, надо довериться хорошему человеку. Которого благословили небеса, потому что он (a) всплыл наверх, (b) поддерживается жречеством.

◇ ◇ ◇

Не так сложно быть великим вождем, если играть на этой простой программе. Трикстеры и любители переворачивать стол будут, вероятно, иметь преимущество. Какая разница, какой процент был за и против. Люди сами не знают, что им нужно, сегодня у них одно, завтра другое (так, вообще-то, работает культура и структурируется сложность). Проверенные миллионами лет нашей племенной жизни tribalism и Führerprinzip отвечают их подлинным интересам, вне зависимости от того, что они думают об этом сами.

И определенная логика в этом отношении к жизни безусловно есть. Чем меньше запросов (проще надо быть) и лукавого желания заглядывать вдаль, тем она и ближе и симпатичнее.

Мы получаем как бы племенной рай / каменный век ‒ 2.

Можно на это заметить, что нашу культуру — то, что отличает нас от животного мира, создает именно сложность и перманентное усилие, которое эту сложность структурирует. Но опрощение ближе биологически. Культура тяжка, от тяжести устают.

Этот подход блокирует развитие. Невозможно двигаться дальше, одной ногой стоя в каменном веке.

Однако из этого не следует, что гулаг неизбежно потерпит поражение в открытой или гибридной войне со свободным миром. Свободный мир не занимается войной специально и профессионально. Свободный мир потому и свободен, что он вообще ничем не занимается, он просто живет, время от времени, подобно физике и биологии, создавая что-то новое — в области культуры. В истории немало примеров побед обществ, стоящих на низших стадиях развития, над культурами более развитыми. В конце концов, все достижения условны, если отменить шкалу.

Свободный мир, как оказалось, довольно просто развалить изнутри, воспользовавшись его внутренней и органической неустойчивостью.

◇ ◇ ◇

Жизнь обычно берет свое. Сложность возрастает, иногда структурируясь не так, как было задумано вождями, как было при дедах их и прадедах. Гулаг начинает осыпаться.

Новые средства контроля и управления, однако, могут эту возможность заблокировать. Можно создать программу самовозобновляющегося каменного века, поставив на страже дикости и упырства все эти технологические штучки, придуманные в свободном мире. Сталин и его верное гестапо могут быть автоматизированными и вечными. Führer может быть коллективным или программным. Любая культура и сложность — тоже от лукавого. Их можно отменить. Кстати, два-три поколения, живущих в total surveillance, и репрессии (насилие) будут не обязательны. Не останется ни Уинстонов Смитов, ни повода для их возникновения.

Эта возможность вполне реальна. Есть акторы, которые в ней кровно заинтересованы (по совокупности причин). Стада аналитиков и духовников, необязательно прикормленных, которые подведут под начальную стадию теоретическую основу и будут настаивать на осуществлении. Потом, правда, потребность в них отпадет, как и во всех, кто способен вспомнить альтернативу, вне зависимости от отношения.

Вероятность такого финала истории весьма высока.

Свободный мир потерял голову, утратил цели, и у diversity, как оказалось, есть конфликтный модус саморазрушения, — особенно фатальный, если умеючи запускать его извне.

◇ ◇ ◇

Довольно неприятный вопрос, который не хотелось бы ставить. На выходе мы получаем естественных зомби, живущих в искусственном каменном веке. Они счастливы, им больше ничего не нужно. Дегуманизация произошла, “культура” больше не сомнение и когитация, а загруженный мудрыми вождями темник — сегодня один, завтра другой. Чтобы снять моральную составляющую, поставим себя на их место. В конце концов, это случайность, что мы способны об этом думать, — при других обстоятельствах мы тоже оказались бы на той стороне. В какой мере мы остаемся людьми, переставая быть носителями культуры, однако сохраняя свои биологические особенности?

Итак, мы теперь говорящие приматы, программа которых определяется другими приматами. Что изменилось по существу? По большому счету, была нивелирована сложность (в целом хаотического) и неизменно мучительного выбора. Теперь “выбор” (процесс принятия решений) всегда правильный.

Известен пример одной КН(Д)Р, которой удалось справиться с материальными затруднениями. Популяция способна жить без книг, информации, даже религии. Ответы на все вопросы дают уполномоченные товарищи.

Система, по совокупности причин, доказала свою эффективность. Вполне возможно, она способна развиваться и оставаться конкурентоспособной. Возможно, что уполномоченные товарищи (по совокупности причин) компетентнее любых аналогов из свободного мира.

Если человек — “a culture-bearing primate”, то как правильно определить культуру? Так ли еще нужен этот плод с древа познания, если можно вернуться в старый добрый племенной рай? В котором, обязательно, будет больше порядка и стабильности.

В конце концов, кто спорит, все эти интеллектуальные свободы и права важны для несущественного процента.

◇ ◇ ◇

Допустим, мы это уже съели (и, кстати, не факт, что нас спросят), и можем посмотреть на систему с другой стороны.

Может ли относительно развитое общество бродить в круге, очерченном ритуалом? Сохранив, допустим, техническое развитие, но проигнорировав всё остальное, поскольку истина известна (что доказывается тем, что выразители этой истины обладают властью)?

Что делать, если большинство предпочитает именно этот модус существования? Может быть не они безумны, а мы? Рано или поздно, вечной войне всех со всеми придет конец. (Ставлю на победу Китая.)

Наступит долгожданный мир, жизнь в котором будет проста, сытна, понятна. Если мы считаем возможным называть это концлагерем, то это будет довольно уютный и спокойный концлагерь. По крайней мере для тех, кто найдет в себе силы не задавать лишних вопросов, не желать невозможного — не идти, одним словом, против воли большинства.

Допустим, что КПК сохранит способность мыслить стратегически, и будет мудро ставить правильные цели, мягким принуждением добиваясь их достижения.

Так ли плоха черная дыра ритуализованного племенного прошлого, которое грозит обернуться (вечным) будущим?

◇ ◇ ◇

Всё, к сожалению, идет к тому, что этот эксперимент, похоже, будет осуществлен на практике. Я не уверен, что мне лично доведется его пережить.

Однако хочу сделать ставку.

Моя гипотеза заключается в том, что энтропия неминуемо растет. То ли мы можем handle эту сложность, тем или иным образом ее структурируя, то ли эта сложность неизбежно handles нас. Тем или иным образом, в конечном счете, коллапсируя вместе с нами в черную дыру.

Никакой лирики, только физика. Этот велосипед не падает, если крутить педали.

Мы ведь уже видели итог в позднем Советском Союзе. Но помимо того, учитывая новые скорости изменений, и неминуемо — изменения и общества, и самого человека, эта система угрожает самой человеческой идентичности, тому, чем человек является.

И ставлю я на то, что никому, и ни при каких обстоятельствах, хорошо от этого не будет. Создатели этих систем могут бегать с разными флагами (btw, система создавалась в России в 1996-м году, под демократа и либерала ЕБН), но результат будет более или менее подобен. Манипуляция, расчеловечивание человека.

Диктаторы никогда не были друзьями людей. Но сегодня, и любые, они враги не только человечества, но и человечности.

◇ ◇ ◇

Китай ставит смелый эксперимент, который в случае успеха, в чем сложно сомневаться, сделает из его граждан полностью программируемую популяцию (как бы это назвать) граждан КНР.

Почему-то за первой стадией — установлением тотального контроля — неминуемо следует вторая. Можно отправить в концлагеря миллион человек, поскольку у них не очень правильная национальная и религиозная идентичность, на перевоспитание (XXI век однако, можно не убивать).

(Основная вина несчастных уйгуров, можно предположить, заключается в том, что их обособленная идентичность делает их более устойчивыми к перепрограммированию. Но это тоже, как оказалось, лечится (1, 2, 3, 4).)

Это ждет Россию в ближайшие годы (1, 2). Я раньше говорил, что не верю, что в современном мире подобный ад может существовать долго.

Я был, конечно, не прав. “Современный мир” можно отменить.

◇ ◇ ◇

Но хочется верить, что шанс на благоприятный исход тоже есть. :)

Дело в том, что сочетание различных обстоятельств образует новые и непредставимые из данной ситуации возможности. Плохое более вероятно, потому что к этому — самому главному моменту в своей истории — человечество подходит в разобщении и безумии. У циничных акторов с непосредственными целями (территория, власть, контроль) возможностей намного больше. Популяции контролируются / манипулируются пропагандой / технологиями, а эра тотального surveillance — это только начинается — позволит блокировать любой намек на альтернативу. Легко потерять то немногое, что было хорошего в человеке.

Это хорошее неопределенно; власть, территория, контроль — реальны. Хочется верить, что я заблуждаюсь, но похоже на то, что популяции КН(Д)Р и т. д. перешли на темную сторону безвозвратно. Что они натворят и одобрят зависит от темника, который завтра напишут в главной башне / загрузят им по ТВ, через интернет и любимых аналитиков. Программа тех, кто в главной башне, см. выше, известна: власть, территория, контроль. Она будет работать, пока их не переформатируют / не заменят. И всё это, как видим, не сидит внутри, а лезет наружу.

Придавая этим непристойным галлюцинациям много значения, однако, мы делаем их более реальными. Мы играем по правилам, они создают повестку. “Так кого сегодня кушать будем?” — “О бесчестные люди! Почему же вы так бесчестны?..”

Играем в игру, итог которой известен.

К сожалению, всё это естественно. И всё будет по самому плохому сценарию, если только выражать эмоции. Это ничего не меняет. Эмоции тоже понятны и естественны, они просчитываются и заранее учтены. Им не будет стыдно, у них есть армия аналитиков / духовников, которые выдадут индульгенции на любое. На любое буквально (с высокими целями конечно).

Что тут можно сделать? Благой исход возможен, пока мы его можем представить. Это с каждым днем сложнее, и он может стать реальностью только благодаря free folk of Middle-earth.

К сожалению, на основание для оптимизма само по себе это не тянет. Но вообще-то вечная борьба за ресурсы и территорию — идеология тех, у кого нет мозгов ни на что иное. Люди в массе склоняются к этому модусу в ситуации опасности. Иногда эта ситуация возникает в силу естественных причин — перенаселение, миграция и проч., иногда ее моделируют искусственно, иногда на страхах, с нею связанных, умеючи играют. Чем гитлеры и их наследники и славятся. В естественном состоянии, однако, человек к этому модусу не склонен. Поэтому свободный мир, возможно, так легко проигрывает любым анекдотическим монстрам, и так легко доверяется им, после чего монстры анекдотическими быть перестают. По этой же причине это состояние вечной войны противоестественно, и от него все, рано или поздно, начинают испытывать усталость.

И пока в этом мире есть хотя бы один неподключенный хоббит, я хочу верить, еще не всё потеряно.

[crossposted from secretcode.gitlab.io:
https://secretcode.gitlab.io/post/2019/06/golden_2_4_0/ ]

Осторожно, крышка закрывается

a.g. — Sat, 27 Apr 2019 12:19:03 GMT

Не могу сказать, что очень люблю Шопенгауэра. Какие-то книги лучше бы читать в юности (a), история про бабушку, которую этот современник раскольникова спустил с лестницы (b), мешает мне его высокие истины воспринимать.

Однако чего-то в моей жизни не было бы, если бы я Шопенгауэра в юности не прочел.

И тут — собственно о чем я — я хочу уточнить, что впервые Шопенгауэр был мной открыт, когда мне было шестнадцать, потому что он был доступен исключительно читателям научных библиотек, когда мне было пятнадцать. Шопенгауэр был свежей новостью, чем-то вчера еще запретным.

И таких Шопенгауэров в моей читательской биографии было довольно много. Как и у многих моих, я предполагаю, ровесников. Мы много прочли странных, необязательных и немодных вещей только потому, что вчера и ранее они были либо не изданы, либо не переведены, либо под запретом. Постепенное открытие мировой культуры — большое благо для свидетелей процесса. Если бы это получилось не случайно, а специально, то надо бы было сказать двойное спасибо тому, кто это придумал. Это было очень правильно именно с педагогической точки зрения. Несколько лет продолжалось интеллектуальное шоу, преимущественно вокруг книг. И мы были его действующими лицами.

[…]

Возможно, то было стечение обстоятельств, возможно — нечто человеческое проснулось во вчерашних винтиках потерявшей бдительность системы. Мне кажется, что без первого не было бы второго, а без второго — первого. Спасибо, так или иначе, коллективному михалсергеичу и лично М.С.Горбачеву за мою счастливую (в плане чтения, кино, музыки) юность. Кроме Шопенгауэра я прочел много других книг.

Я привык относиться к доступности информации как к чему-то естественному и само собой разумеющемуся. Теперь я понимаю, что нашему поколению очень сильно повезло. В странах третьего мира такие периоды скорее редкость.

Так или иначе, это уже неотъемлемая часть моей идентичности. Мне кажется, что возможность открыть любую страницу в интернете — такое же неотъемлемое право, как право дышать.

Да и на самом-то деле, так подумать, если кто-то будет решать, как тебе жить и зачем, что тебе читать, а что нет, что тебе нужно считать правильным, — что в результате остается твоего в том, что ты называешь своей жизнью? Твоя ли это жизнь? Жизнь ли это?

Даже если решать будет кто-то прекрасный, это тоска зеленая. Ты как бы послушник в монастыре, только религию ты не выбирал. Если речь идет о ком-то, с твоей точки зрения, как минимум случайном, а вообще-то мерзком и упыристом, жизнь становится бессмысленной.

Если ты еще не считаешь себя животным, конечно же.

Это уже не навязанный монастырь макаронного монстра, а жизнь в заложниках у террористов.

Это не жизнь, это (искусственная) кома.

[…]

За забавной игрой в кошки-мышки Дурова & Co. мы проглядели, как мне кажется, нечто крайне важное.

Проблема, в сущности, совсем не в том, что деятельность органов-цензуры-надзора (как считают некоторые) противозаконна и антиконституционна. В конце концов, напишут они завтра другую конституцию, какую угодно, и тотчас проштампуют — на то и диктатура.

Проблема в том, что мы считаем себя людьми. Человек отличается от животного, раба и (смирившегося) узника гулага тем, что обладает человеческим достоинством. Культура, которая делает нас людьми, — сложная система ценностей, представлений, ограничений и проч. Однако наличие этой системы не позволяет пользоваться ею автоматически. Человек должен иметь какую-то минимальную претензию на то, чтобы быть человеком. Обладать достоинством.

Два элемента, оба важны, оба теперь под запретом.

Что, собственно, произошло? Пришел некто и сообщил: так, эту книгу тебе читать нельзя, потому что я сейчас напишу такой закон.

Я, […], оказавшийся у власти по стечению обстоятельств, буду решать, что тебе читать, а что нет. Какие фильмы тебе смотреть, а какие нет. На какие сайты заходить, а на какие нет. Да, еще я хочу читать всю твою переписку. Твои черновики. Слушать все твои разговоры. Потому что у меня есть правильное понимание, что тебе можно, а что нельзя.

Отныне будешь читать / смотреть только мои темники. Доказательство того, что я имею на это право, — то, что я власть, а ты никто. Тебя нет. Скажи спасибо, что живой и не в шизо.

Это навсегда, заключение пожизненное.

Да, если есть философские вопросы, то всё это в интересах родины и правильной религии. Потому что я так решил. Ты что, против родины и правильной религии?

Судить о том, действительно ли это в интересах родины и правильной религии, ты не можешь, потому что такого уровня допуска твои темники не предусматривают.

И вообще заткнись, животное, пока цел.

[…]

К тому моменту, когда всё это озвучивается (это, плохая новость, произошло), у вас уже нет выбора. Иначе вы, если вы еще человек, этого не стерпите.

Но приходится терпеть, а следовательно — вы уже не очень человек. Человеческое достоинство утрачено, на какой-то из предыдущих стадий.

Все эти рассуждения — бежать или не бежать — в данной ситуации, наверное, говорят об идиотизме того, кто еще об этом рассуждать способен, в лучшем случае. Пока на этой планете есть хотя бы один клочок свободной земли, свободные люди должны жить там: на свободе. Из концлагеря нужно бежать, прихватив родных и близких.

Патриоты концлагеря называются […] или казачками.

[…]

Многие, как мне кажется, еще не поняли, что перестройка закончилась, и мы вернулись куда-то сразу в 1982‑й. “Народ не потерпит возвращения в гулаг, ни за что”, — что-то такое можно было услышать в 90‑х. Можно реалистически уточнить: народ будет поддерживать то, что пропишут в загруженном темнике. И восторженно похрюкивать, что бы ни загрузили, если будет команда восторженно похрюкивать.

Дегуманизация не как процесс, а как результат. Оруэлл LIVE, микс двух его хитов.

Никто не виноват: человеческая природа и те, кто умеет с нею обращаться, могут дать на выходе этот результат.

Стечение обстоятельств, если ты еще не в этой группе.

[…]

С нас не снимается ответственность за то, что мы — все живущие или жившие здесь — это допустили. Но справедливости ради стоит отметить, что, наверное, процесс можно повторить в отношении любого общества. Русские тут не лучше и не хуже, чем любые жертвы.

Многое, конечно, жертв оправдывает.

Свободный мир каким-то образом умудрился не создать никакого механизма, блокирующего новых гитлеров на ранних стадиях. Причем речь идет о территории, на политику которой свободный мир достаточно долгое время мог влиять.

Если сравнивать гестапо и проч. с нашими доморощенными монстрами, то большой вопрос, кто страшнее.

Весьма естественно, что это произошло.

[…]

В истории было много примеров того, как культуры, стоявшие на низких ступенях развития, уничтожали культуры более развитые. Отчасти то, что мы наблюдаем, вариация на тему, отчасти — нечто новое. Наверное, если бы не было наших упырей, свободный мир прогнулся бы под других.

Свободному миру нужно какое-то время, чтобы осознать опасность. Должны найтись группы, которые будут заинтересованы в том, чтобы опасность элиминировать и проч.

Из истории известно, что вторая часть — как правило совокупность обстоятельств. Иногда этого не происходит.

Может статься, спустя весьма немногое число лет бежать будет некуда.

Вполне реальная перспектива — в пределах десяти лет проснуться в таком мире, в котором уже ничего изменить нельзя.

Мои личные основания для осторожного оптимизма в том, что этот момент, похоже, еще не наступил.

https://www.bbc.com/russian/news-47884888

“Суверенный интернет” одобрен во втором чтении. Что ждет россиян?

[…]

В дополнение к реестрам запрещенных сайтов и реестрам организаторов распространения информации появится еще один — реестр точек обмена трафиком между российскими и глобальными сетями. Весь обмен будет проходить только через них. Для попадания в реестр нужно будет соответствовать критериям, которые предстоит разработать ФСБ.

[…]

После принятия законопроекта провайдеры должны будут поставить у себя оборудование для блокировки с помощью технологии DPI (от английского deep packet inspection, “глубокий анализ пакетов”).

DPI позволяет анализировать весь проходящий трафик и выделять в этом потоке специфические пакеты, свойственные конкретным сайтам или приложениям.

При этом закупать оборудование операторы связи не будут. Им его установит государство. С конца 2018 года велось тестирование наиболее оптимальной технологии DPI, победителем в этом закрытом конкурсе стала компания “РДП.ру”, на 15% принадлежащая Ростелекому, писали “Ведомости” и РБК.

[…]

Поправками, принятыми во втором чтении, предусмотрено, что закон вступит в силу с 1 ноября 2019 года (за исключением ряда норм, по которым срок отнесен на 2021 год).

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5CA32611B3766

[…]

Как вы уже поняли, шифрованным protonmailом в качестве электронной почты пользуются несколько лет все технически грамотные люди, перейдя туда с гмайлов и всякого рода майлру. Кто не знает, обычная https защита не очень помогает. У спецслужб хранятся базы секретных ключей к большинству самых популярных интернет ресурсов, включая зарубежные, gmail, facebook и прочие, полученные прямо от них, или через подкуп. […]

ФСБ Российской Федерации также высоко оценило protonmail. В связи с чем, на днях, путинцы потребовали от многих интернет-провайдеров РФ заблокировать отправку писем с российских почтовиков на protonmail.com. Причем сам сайт протонмайл не был заблокирован, речь идет сугубо о специальных почтовых ip. ФСБ потребовало заблокировать не отправку писем ИЗ protonmail, а отправку писем В него. Протонмайл принял специальные меры, чтобы письма продолжали доходить — видимо сменил почтовые ip. Но ФСБ может заблокировать новые почтовые ip адреса Протонмайла, может вновь попытаться помешать гражданам им пользоваться.

[…]

Также у Протонмайла есть свой бесплатный VPN, что пока еще тоже может работать. Да, через несколько месяцев они начнут войну с Тором, законы, требующие блокировки Тор, анонимайзеров и VPN уже приняты, и совсем скоро будет принят закон внедряющий технологию, которая позволит их заблокировать. Но пока интернет не изолировали, пользуйтесь Тор браузером, если вы не хотите, чтобы за всеми вашими действиями в сети смотрел товарищ майор.

В условиях планов по изоляции российского сегмента интернета, многие возлагают свои надежды на международный спутниковый интернет. Сам по себе спутниковый интернет существует уже давно. Есть, например, компания “Иридиум”, чьи 66 спутников находятся на геостационарной, очень высокой орбите — 36 тысяч километров от поверхности Земли. Их услуги достаточно дорогие по российским меркам, а сам интернет крайне медленный и не надежный. У других действующих компаний спутникового интернета скорость доступа еще меньше – до 400 килобайт. В ближайшие 10-15 лет ситуация в сфере спутникового интернета кардинально изменится в мире. На этот рынок в ближайшие годы выходят Илон Маск с его Starlinks с 12 000 спутниками , компания OneWeb – не меньше 900 спутников, Boing – 2956 спутников, и Samsung – 4600 спутников. Все они запустят спутники на низкую орбиту – от 1110 км до 1325 км, и покроют ими всё пространство над Землей, что даст большую скорость связи, около гигабита, а также сделают доступ к спутниковому интернету намного дешевле. Терминал с антенной от Илона Маска, который вы будете подключать к своему ноутбуку, для выхода в интернет будет стоить от 100 до 300 долларов. Это все не фантазии, а реальные проекты. Совсем недавно Маск уволил 7 руководителей проекта, которые, по его мнению, слишком долго запускали спутниковый проект, и потребовал ускорить начало его работы.

Казалось бы, отлично! ФСБ с их Роскомнадзором будут рыдать в штору, а народ России получит доступ в интернет через спутники неограниченно и без цензуры. Однако, вынужден вас немного или много разочаровать.

Кроме атаки на Протонмайл, 21 февраля 2019 года Правительство Путина приняло постановление N175, запрещающее на территории РФ деятельность операторов спутниковой связи, которые не построили специальные станции сопряжения на территории РФ. Станция сопряжения, это место, через который будет проходить весь траффик спутникового оператора с территории страны. То есть между гражданами и поставщиками спутникового интернета, искусственно вводится дополнительное звено, которое будет подконтрольно российским властям. Компания “Иридиум” еще в 2016 году за свой счет и по требованию РФ построила такую станцию в Ижевске, чтобы весь траффик идущий из или в РФ через их спутники, мониторился спецслужбами РФ через систему СОРМ, блокировался при необходимости.

Как вы думаете, компания OneWeb, первые спутники которой запустил на днях, 28 февраля, “Роскосмос”, и где имеется российская доля в капитале, откажется ли поступить также как “Иридум”? Ответ очевиден — не откажется. При этом с 2003 года существует запрет ввоза в РФ любых терминалов для работы со спутниками, которые не прошли согласований в спецслужбах РФ. Это значит, если Starlink Маска, Boing и Samsung откажутся получить всякие сертификаты от ФСБ и строить станции сопряжения в РФ, чтобы их траффик с территории РФ контролировался спецслужбами Путина, то им не дадут открыть представительства в Российской Федерации, а их терминалы будут запрещены к ввозу в РФ.

Если граждане начнут торговать массово контрабандой, то могут принять дополнительный закон, в котором пропишут тюремное заключение за владение таким терминалом, аналогичный преследованиям в РФ за владение следящими ручками и брелками из Ebay, за которые против людей еще недавно массово возбуждали уголовные дела. Только в 2017 году было осуждены 257 человек за покупку очков с записывающей видеокамерой. Кроме запрета на ввоз терминалов, “неблагонадежным” спутниковым провайдерам ЧКисты просто не выдадут для использования частоты, что, конечно, можно проигнорировать, но без терминалов сигнал будет некому принимать.

Поэтому, к сожалению, как мы видим, спутниковый интернет вряд ли поможет решить проблему с цензурой и изоляцией интернета в РФ.

Кроме этих замечательных планов, РФ готовится и к более радикальному варианту. Уже в принимаемый закон об изоляции интернета заложены планы создания национальной системы доменных имен, которая будет использоваться при отключении от мирового интернета. На самом деле сейчас уже существует подобная система, одним из учредителей которой является Минцифры. Вероятно для сокращения числа юридических проволочек новая система будет полностью находиться под контролем ФСБ и Роскомнадзора. 12 марта стало известно о том, что Министерство обороны РФ собирается создать за два года т.н. мультисервисную транспортную сеть связи (МТСС), по сути параллельный интернет, никак не связанный с мировым. То есть у РФ есть целых три сценария отключения от мирового интернета, китайский – запуск аналога Великого Китайского Фаервола, включающий в т.ч. систему глубокого анализа пакетов трафика, северокорейский – фактически создание нового своего местного, изначально изолированного интернета.

Так или иначе, строительство цифрового ГУЛАГа в РФ идет полным ходом. Госдума запретила снимать деньги с анонимных карт и кошельков без персональной идентификации вне зависимости от суммы. Компания NtcehLab отныне будет внедрять технологию распознавания лиц посетителей в российских супермаркетах. В марте этого года управление МВД РФ по Рязанской области представило первый в России мобильный биометрический комплекс (МБК), оснащенный технологией распознавания лиц от NtechLab. Ранее алгоритм компании был внедрен в московскую городскую систему видеонаблюдения.

Федеральная антимонопольная служба начала лоббировать принятие поправок в закон о связи, которые предполагают обязательное установление российского софта на ВСЕ ввозимые в РФ смартфоны, планшеты, и компьютеры, что позволит еще лучше следить за каждым человеком через специальное программное обеспечение. Такое в мире существует только в Северной Корее, и оккупированном Китаем Синьцзяне.

Военным частично запретили пользоваться интернетом и коммуницировать со СМИ. Теперь им запрещено размещать сведения о своих близких родственниках, сослуживцах, командовании или расположении воинских частей, ограничивается использование устройств, которые могут через интернет распространять аудио-, фото-, видеоматериалы и данные геолокации. Иными словами, теперь военнослужащий не может написать “ВКонтакте”, например, что вдова его сослуживца Иванова, погибшего в Сирии, не получила компенсации. Так, по новому закону, военнослужащий не может сообщить СМИ о фактах дедовщины в военной части, где он проходит службу.

Товарищ Патрушев грозно пообещал отправить всех подростков, проявляющих инакомыслие в интернете, в патриотические лагеря перевоспитания. Без суда и следствия. Этот режим давно считает, что ваши дети принадлежат ему.

Вот такие новшества приготовили нам путинцы, пытаясь полностью уничтожить свободу слова в Российской Федерации, и помешать самоорганизации граждан для начала перемен в стране. Все это крайне серьезно, и может сильно ударить по всем жителям Российской Федерации, фактически сделав их бесправными рабами антинародной системы.

[…]

Обновленная версия реальности

a.g. — Fri, 12 Apr 2019 10:05:48 GMT

Годишной давности репост из Inoreader’а, который хочу rebroadcast здесь. Добавив, что теперь проблема видится мне более сложной:

В авторитарных / тоталитарных системах “результаты” рисуются по вдохновению, наитию и благословению (аналитиков и духовников) (см. ниже репост);
из этой ситуации не может быть выхода, кроме революционного (что само по себе не гарантирует восстановления нормальной процедуры), потому что все агенты / акторы, которые бы могли способствовать возвращению на пред. уровень, контролируются;
но в последние времена (новый addon для системы “новое — новейшее”) можно контролировать / блокировать и аутсайдеров, и группы их поддержки;
причем делать это нежестким посттоталитарным способом: если контролировать всю информацию, загружать популяции оптимизированные темники и поддерживать приемлемый уровень их гражданской (не отличимой в данном случае от потребительской) сатисфакции, то не возникнет и повода для вопросов;
одним словом, из учебников про авторитаризм / тоталитаризм, только коэффициент насилия снижается, а коэффициент манипуляции — увеличивается;
[…].

Эта система устойчива, если нет контакта с внешним миром, в котором сохраняются свободы, дискуссии, имеются опции. Для авторитаризма / тоталитаризма нового типа блокировать доступ к внешней информации намного важней, чем для авторитаризма / тоталитаризма классических. Концлагерь не может быть частичным, в том числе концлагерь информационный.

Кроме того, свободный мир разобщен и не приспособлен к перманентной войне всех со всеми. Можно использовать его внутреннюю (органическую) неустойчивость, постепенно его подчиняя. Создавать ситуации, при которых желаемые результаты будут реальными.

За 10-20 лет, имея хороших и могущественных союзников, можно построить глобальный авторитарный ад / создать фашистский интернационал.

Потом можно подумать и об общей системе. Вероятно, она будет в той или иной степени неизбежной, по физическим причинам.

Но механизм ее действия — тотальная манипуляция и прописанная в текущих темниках реальность, — в которую люди верят, которую они считают реальной реальностью, — создается здесь и сейчас.

Когда начинаются последние времена, многие считают, что, по тем или иным соображениям, переход им выгоден. Например, механизм манипуляции итогами выборов был запущен при Ельцине, и многие (я в том числе) были склонны закрывать на это глаза. Сегодняшний режим в той или иной мере поддерживается националистами, патриотами, расистами, религиозными группами и проч.

Многие из тех, кто поддерживал Ельцина, сегодня не очень счастливы. Ситуация изменилась, свобода что-то изменить утрачена.

Ситуация может измениться еще раз. Система останется.

Например, придется молиться, глядя на нечувствительно измененный иконостас.

И быть патриотами Китая, на правах уйгуров.

Мой годишной давности комментарий:

Они занимаются этим больше 20-ти лет, ситуация такова, что проще создать новую систему с нуля, чем пытаться понять, что они там накрутили и как.

Это профессионалы работают, не любители.

Еще я как-то не верю в 1,5% Явлинского. При всех своих известных недостатках он был единственным представителем homo sapiens в списках. У него была хорошая кампания — я видел материалы, они даже меня растрогали.

Понятное дело, что участие в этом шоу изначально было глупостью. Хочется не думать о причинах.

kasparov.ru: Явка на завышенных каблуках

Блогосфера об отмеченных нарушениях и “странностях” в ходе “выборов” 18 марта

update: 20-03-2018 (19:34)

Действо 18 марта не стало исключением из правил проведения такого рода “выборов”: сообщения о нарушениях были. Ряд таких сообщений приводится в обзоре. Еще больше было на этих “выборах” “странностей” с исчезновением из списочного состава избирателей и с конечными подсчетами. Комментаторы и наблюдатели предполагают, что именно таким образом были достигнуты завышенные цифры по явке избирателей, в реальности же она выглядела куда скромнее.

Александр Хоц:
“Спасибо Саше Васильеву, члену УИК, за сведения из первых рук.

Действительно, важно убедиться, что механизм исключения из списков избирателей — работает на повышение явки. (Вместо 39,7% — 53%) А в масштабах страны легко себе представить накрученную цифру..

Официальная явка в Москве и Питере — в сравнении с выборами 2012 года — была примерно одинаковой (58,1% и 59,95% — в Москве, 62,05% и 63,87% — в Питере). С учётом равной явки, рост голосов за Путина в столицах — выглядит провалом кампании Навального за бойкот. Но я бы не спешил делать выводы на основании официальной статистики.

Текст по ссылке как раз и показывает, как достигнуто примерное равенство уровня явки на выборах 12 и 18 года. В частности, за счёт “чистки” списков.

Если принять за данность 70,8% голосов за Путина в Москве (от числа голосовавших), то нет никакой уверенности в % населения, имевшего право голоса.

Натягивая явку (за счёт “чистки” списка избирателей), власть, во-первых, снижает процент бойкотирующих “выборы”. А во-вторых, накручивает Путину электоральный вес его 70,8%, которые выглядели бы менее весомо — при верных цифрах списочного состава избирателей.

Убедиться в этом на примере конкретного участка — важная вещь”.

Александр Васильев:
“Многих членов комиссии поразили две особенности нынешнего голосования. Во-первых, огромное число голосующих по месту нахождения (по предварительному заявлению). У нас из 1433 проголосовавших по заявлению голосовали 208. Про возможные карусели уже много говорили, поэтому я не буду здесь строить предположений.

А вот другая особенность, что меня поразила. Когда мы просматривали списки избирателей, оказалось, что около трети квартир просто отсутствуют, будто бы там никто не прописан. Естественно, все это вылилось в то, что очень многие избиратели, уже много лет проживающие в наших домах, не находили себя в книгах и их включали в дополнительный список на основе прописки в паспорте (таких было 156 человек). Из этого следует, что явка сильно завышается — ведь проголосовали все, кто хотел, а в списках избирателей оказались далеко не все те, кто имеет право голоса. Можно попробовать оценить их количество.

У нас на участке декларируемая явка, согласно протоколу, составила 1433/2712 = 53%. Если предположить такую же явку среди невключенных граждан, то 156/0.53 = 294 и явка должна быть 50%. Это если не предполагать злого умысла. Если предположить, что вычеркивали из списка тех, кто ранее почти не проявлял избирательную активность, то можно провести оценку на основании списка на исключение: всего из МФЦ пришел список на исключение 194 человек (тех, кто подал заявление на голосование на других УИКах, либо умерли, либо выписались). В наших книгах мы нашли около 140 человек (133 на начало работы комиссии, еще 7 мы исключили в процессе работы). Т.е. 54 человека мы не нашли. Простой пропорцией считаем, что 140:2464(человек было в основных книгах)=54:х х=950 человек. Тогда явка должна быть 1433/(2712+950-54) = 39,7% Вместо 53%.

Р.S. Сегодня утром наш декан, проживающий в своем доме более 10 лет, посетовал, что тоже не нашел себя в списке избирателей”.

Алексей Сергеев:
“Так и есть, тоже пропадали целые квартиры, то же на других участках в Питере. В результате, списочное число избирателей, от которого считается явка, уменьшилось, а сама явка как бы в процентах (от сниженной базы) повысилась”.

Telegram-канал “Phonix Russia Crisis”:
“Должен добавить еще пару слов про Гдовский район [Псковской области]. Люди, не особенно интересующиеся работой избирательных комиссий, могут отмахнуться: дескать, подумаешь, давно не сверялись списки, а тут вдруг тщательно всё проверили и выяснили, что четверть избирателей района — мёртвые души. Типа как навели порядок заодно.

Хотя вообще-то избиркомы сверяют списки дважды в год. А в Гдовском районе это пришлось делать и чаще, поскольку голосование 18 марта стало третьим за последние полгода. И вот динамика.

Сентябрь 2017 года, выборы районного Собрания депутатов — в списке ТИК 9784 избирателя.

Ноябрь 2017 года, досрочные выборы главы Гдовского района — в списке ТИК 9754 избирателя.

Март 2018 года, выборы президента РФ — в списке ТИК 7384 избирателя”.

“Во всех ТИКах Тюмени наблюдатели обнаружили комнаты и даже этажи, где тайно заполнялись протоколы”, — сообщает со ссылкой на mbk.media Telegram-канал “Не врать и не воровать”.

Блогер Pan Axxacall:
“Математики посчитали (статистика по Гауссу) что 10 млн голосов было за Путина вброшено. Из 55 млн. А это примерно 20%. А это значит что второй тур был реальностью. Если бы не вброс. И это при недопуске Навального и с учетом его бойкота”.

Агентство “Политсовет”:
“Математический анализ результатов выборов президента показал наличие почти 10 миллионов подозрительных голосов, поданных за Владимира Путина. График распределения голосов опубликовал математик Сергей Шпилькин, который традиционно проводит такие исследования после каждых выборов. На графике показано количество избирательных участков, на которых за каждого кандидата отдан тот или иной процент голосов. Если голоса распределяются нормально, то у графика, как правило, должен быть один пик. Если пиков несколько или они слишком большие, то это может наводить на подозрения. Такое подозрительное место заштриховано розовым цветом. По оценке Шпилькина, речь идет примерно о 10 миллионах голосов”.

[…]

“Что и требовалось доказать. Лепили горбатого при Чурове, лепят и при Эллочке людоедке”, — пишет Игорь Хегай.

Владимир Сатанин:
“И это опять подтверждает мысль о нарисованности голосов за Путина заранее. …Для людей, далеких от матстатистики поясню, что такая картина — это все равно, что сказать, чтто в РФ зарплаты равномерно растут до какого-то предела среднего, а потом начинается, то очень много людей получающих именно 78500 рублей, то очень много людей — с 115300 рублей и т.д. Причем больше чем бедных. Причем получающих 90000 гораздо меньше, непонятно, почему. Такого в природе не бывает НИГДЕ. Вот на графике слева и виден средний показатель — около 45%, его и следует принять за средний по стране процент”.

“Я смотрела на РБК явку по Крыму — в 19-15 было 53,42%, в 20-15 стало 63,43%. Не могу представить, что народ после 19 час. ломанулся голосовать. Вывод однозначен”, — пишет Виктория Победова.

Дмитрий Большаков:
“В Москве не проводилось реального, подконтрольного подсчета голосов. Не объявлялось даже выборочной, по жребию в ТИКах, проверки КОИБов. Я был наблюдателем (ПСГ). Нас в этот раз обжулили с помощью КОИБов. Остальное — мелочи. Наблюдение в этот раз — это была фикция и пустышка. Гонять соцработников и контролировать надомку, писать жалобы — это все фигня. Мы не могли проконтролировать подсчет голосов. Во всей Москве. При наличии тысяч наблюдателей. Нас развели как детей”.

Дмитрий Кузнецов:
“Нагорный! Москва! УИК 1910
Репост!
Привезли левый протокол с разницей в 700 штук! Накрутили явку на 95%!”

[…]

Telegram-канал “Пяр во время чумы”:
“Итак, разборки в АП в связи “триумфом” 18 марта начались. Незыгарь мочит главу ЦИК Памфилову за общий хаос в работе ЦИК и широкомасштабные манипуляции с общей численностью избирателей в стране прямо в день выборов. Но по сути-то, если объективно подходить к ситуации вокруг манипуляций с численностью избирателей, Памфилова сама мало в чем виновата. Ей дали команду “почистить списки” — она взяла под козырек и усердно их чистила. ЦИК еще со времен Вешнякова и Чурова — это шанцевый инструмент на выборах, а не самостоятельный элемент инфраструктуры. Поэтому, несомненно, вопросы к Памфиловой есть, и эти вопросы серьезные. Но еще раз повторяю — дело ведь не только в ней. Не Памфилова же сама себе планку в 65% по явке ставила…”

Роман Удот:
“Признаки рисовки результатов

Выборочный просмотр регионов сервисом https://www.electoral.graphics дал такие аномалии.

Было бы полезно собрать другие аналогичные находки. Это практически единственный метод, когда мы можем адресно, с точностью до номера УИК указать на подозрительные результаты. Например, собрать их в комментах к этому посту или прислать в личку”.

[…]

“Не проголосовавших по разным подсчетам было от 35 до 40 процентов. Это в большинстве своём люди сказавшие “нет” ворам”, — пишет Tatiana Gagen-Delcross.

An advanced breed of monkeys on a minor planet

a.g. — Wed, 10 Apr 2019 07:03:38 GMT

But as I think about it now, I like to imagine he was mulling over a remark he’d made some years earlier, in which he reflected on our bestial past and captured in the simplest and starkest terms what it means to be human: “We are just an advanced breed of monkeys on a minor planet of a very average star. But we can understand the Universe. That makes us something very special.”

— Brian Greene
How Stephen Hawking Helped Redefine the Rules of Reality
via time.com

Secret_2s

a.g. — Tue, 09 Apr 2019 18:06:47 GMT

Erich Fromm on the Inevitability of Freedom and Our Infantile Eagerness to Abandon It for the Sake of the Illusionary Happiness of Submission

a.g. — Fri, 15 Mar 2019 16:07:26 GMT

[…]

The First World War was regarded by many as the final struggle and its conclusion the ultimate victory for freedom. Existing democracies appeared strengthened, and new ones replaced old monarchies. But only a few years elapsed before new systems emerged which denied everything that men believed they had won in centuries of struggle. For the essence of these new systems, which effectively took command of man’s entire social and personal life, was the submission of all but a handful of men to an authority over which they had no control.

At first many found comfort in the thought that the victory of the authoritarian system was due to the madness of a few individuals and that their madness would lead to their downfall in due time. Others smugly believed that the Italian people, or the Germans, were lacking in a sufficiently long period of training in democracy, and that therefore one could wait complacently until they had reached the political maturity of the Western democracies. Another common illusion, perhaps the most dangerous of all, was that men like Hitler had gained power over the vast apparatus of the state through nothing but cunning and trickery, that they and their satellites ruled merely by sheer force; that the whole population was only the will-less object of betrayal and terror.

In the years that have elapsed since, the fallacy of these arguments has become apparent. We have been compelled to recognize that millions in Germany were as eager to surrender their freedom as their fathers were to fight for it; that instead of wanting freedom, they sought for ways of escape from it; that other millions were indifferent and did not believe the defense of freedom to be worth fighting and dying for. We also recognize that the crisis of democracy is not a peculiarly Italian or German problem, but one confronting every modern state. Nor does it matter which symbols the enemies of human freedom choose: freedom is not less endangered if attacked in the name of anti-Fascism than in that of outright Fascism. This truth has been so forcefully formulated by John Dewey that I express the thought in his words: “The serious threat to our democracy,” he says, “is not the existence of foreign totalitarian states. It is the existence within our own personal attitudes and within our own institutions of conditions which have given a victory to external authority, discipline, uniformity and dependence upon The Leader in foreign countries. The battlefield is also accordingly here—within ourselves and our institutions.”

If we want to fight Fascism we must understand it. Wishful thinking will not help us. And reciting optimistic formulae will prove to be as inadequate and useless as the ritual of an Indian rain dance.

In addition to the problem of the economic and social conditions which have given rise to Fascism, there is a human problem which needs to be understood. It is the purpose of this book to analyze those dynamic factors in the character structure of modern man, which made him want to give up freedom in Fascist countries and which so widely prevail in millions of our own people.

These are the outstanding questions that arise when we look at the human aspect of freedom, the longing for submission, and the lust for power: What is freedom as a human experience? Is the desire for freedom something inherent in human nature? Is it an identical experience regardless of what kind of culture a person lives in, or is it something different according to the degree of individualism reached in a particular society? Is freedom only the absence of external pressure or is it also the presence of something—and if so, of what? What are the social and economic factors in society that make for the striving for freedom? Can freedom become a burden, too heavy for man to bear, something he tries to escape from? Why then is it that freedom is for many a cherished goal and for others a threat?

Is there not also, perhaps, besides an innate desire for freedom, an instinctive wish for submission? If there is not, how can we account for the attraction which submission to a leader has for so many today? Is submission always to an overt authority, or is there also submission to internalized authorities, such as duty or conscience, to inner compulsions or to anonymous authorities like public opinion? Is there a hidden satisfaction in submitting, and what is its essence?

What is it that creates in men an insatiable lust for power? Is it the strength of their vital energy—or is it a fundamental weakness and inability to experience life spontaneously and lovingly? What are the psychological conditions that make for the strength of these strivings? What are the social conditions upon which such psychological conditions in turn are based?

Analysis of the human aspect of freedom and of authoritarianism forces us to consider a general problem, namely, that of the role which psychological factors play as active forces in the social process; and this eventually leads to the problem of the interaction of psychological, economic, and ideological factors in the social process. Any attempt to understand the attraction which Fascism exercises upon great nations compels us to recognize the role of psychological factors. For we are dealing here with a political system which, essentially, does not appeal to rational forces of self-interest, but which arouses and mobilizes diabolical forces in man which we had believed to be nonexistent, or at least to have died out long ago. The familiar picture of man in the last centuries was one of a rational being whose actions were determined by his self-interest and the ability to act according to it. Even writers like Hobbes, who recognized lust for power and hostility as driving forces in man, explained the existence of these forces as a logical result of self-interest: since men are equal and thus have the same wish for happiness, and since there is not enough wealth to satisfy them all to the same extent, they necessarily fight against each other and want power to secure the future enjoyment of what they have at present. But Hobbes’s picture became outmoded. The more the middle class succeeded in breaking down the power of the former political or religious rulers, the more men succeeded in mastering nature, and the more millions of individuals became economically independent, the more did one come to believe in a rational world and in man as an essentially rational being. The dark and diabolical forces of man’s nature were relegated to the Middle Ages and to still earlier periods of history, and they were explained by lack of knowledge or by the cunning schemes of deceitful kings and priests.

One looked back upon these periods as one might at a volcano which for a long time has ceased to be a menace. One felt secure and confident that the achievements of modern democracy had wiped out all sinister forces; the world looked bright and safe like the well-lit streets of a modern city. Wars were supposed to be the last relics of older times and one needed just one more war to end war; economic crises were supposed to be accidents, even though these accidents continued to happen with a certain regularity.

When Fascism came into power, most people were unprepared, both theoretically and practically. They were unable to believe that man could exhibit such propensities for evil, such lust for power, such disregard for the rights of the weak, or such yearning for submission. Only a few had been aware of the rumbling of the volcano preceding the outbreak. Nietzsche had disturbed the complacent optimism of the nineteenth century; so had Marx in a different way. Another warning had come somewhat later from Freud.

[…]

The physiologically conditioned needs are not the only imperative part of man’s nature. There is another part just as compelling, one which is not rooted in bodily processes but in the very essence of the human mode and practice of life: the need to be related to the world outside oneself, the need to avoid aloneness. To feel completely alone and isolated leads to mental disintegration just as physical starvation leads to death. This relatedness to others is not identical with physical contact. An individual may be alone in a physical sense for many years and yet he may be related to ideas, values, or at least social patterns that give him a feeling of communion and “belonging.” On the other hand, he may live among people and yet be overcome with an utter feeling of isolation, the outcome of which, if it transcends a certain limit, is the state of insanity which schizophrenic disturbances represent. This lack of relatedness to values, symbols, patterns, we may call moral aloneness and state that moral aloneness is as intolerable as the physical aloneness, or rather that physical aloneness becomes unbearable only if it implies also moral aloneness. The spiritual relatedness to the world can assume many forms; the monk in his cell who believes in God and the political prisoner kept in isolation who feels one with his fellow fighters are not alone morally. Neither is the English gentleman who wears his dinner jacket in the most exotic surroundings nor the petty bourgeois who, though being deeply isolated from his fellow men, feels one with his nation or its symbols. The kind of relatedness to the world may be noble or trivial, but even being related to the basest kind of pattern is immensely preferable to being alone. Religion and nationalism, as well as any custom and any belief however absurd and degrading, if it only connects the individual with others, are refuges from what man most dreads: isolation.

[…]

One important element is the fact that men cannot live without some sort of co-operation with others. In any conceivable kind of culture man needs to co-operate with others if he wants to survive, whether for the purpose of defending himself against enemies or dangers of nature, or in order that he may be able to work and produce. Even Robinson Crusoe was accompanied by his man Friday; without him he would probably not only have become insane but would actually have died. Each person experiences this need for the help of others very drastically as a child. On account of the factual inability of the human child to take care of itself with regard to all-important functions, communication with others is a matter of life and death for the child. The possibility of being left alone is necessarily the most serious threat to the child’s whole existence.

[…]

The social history of man started with his emerging from a state of oneness with the natural world to an awareness of himself as an entity separate from surrounding nature and men. Yet this awareness remained very dim over long periods of history. The individual continued to be closely tied to the natural and social world from which he emerged; while being partly aware of himself as a separate entity, he felt also part of the world around him. The growing process of the emergence of the individual from his original ties, a process which we may call “individuation,” seems to have reached its peak in modern history in the centuries between the Reformation and the present.

In the life history of an individual we find the same process. A child is born when it is no longer one with its mother and becomes a biological entity separate from her. Yet, while this biological separation is the beginning of individual human existence, the child remains functionally one with its mother for a considerable period.

To the degree to which the individual, figuratively speaking, has not yet completely severed the umbilical cord which fastens him to the outside world, he lacks freedom; but these ties give him security and a feeling of belonging and of being rooted somewhere. I wish to call these ties that exist before the process of individuation has resulted in the complete emergence of an individual “primary ties.” They are organic in the sense that they are a part of normal human development; they imply a lack of individuality, but they also give security and orientation to the individual. They are the ties that connect the child with its mother, the member of a primitive community with his clan and nature, or the medieval man with the Church and his social caste. Once the stage of complete individuation is reached and the individual is free from these primary ties, he is confronted with a new task: to orient and root himself in the world and to find security in other ways than those which were characteristic of his pre-individualistic existence. Freedom then has a different meaning from the one it had before this stage of evolution is reached. It is necessary to stop here and to clarify these concepts by discussing them more concretely in connection with individual and social development.

The comparatively sudden change from fetal into human existence and the cutting off of the umbilical cord mark the independence of the infant from the mother’s body. But this independence is only real in the crude sense of the separation of the two bodies. In a functional sense, the infant remains part of the mother. It is fed, carried, and taken care of in every vital respect by the mother. Slowly the child comes to regard the mother and other objects as entities apart from itself. One factor in this process is the neurological and the general physical development of the child, its ability to grasp objects—physically and mentally—and to master them. Through its own activity it experiences a world outside of itself. The process of individuation is furthered by that of education. This process entails a number of frustrations and prohibitions, which change the role of the mother into that of a person with different aims which conflict with the child’s wishes, and often into that of a hostile and dangerous person. This antagonism, which is one part of the educational process though by no means the whole, is an important factor in sharpening the distinction between the “I” and the “thou.”

A few months elapse after birth before the child even recognizes another person as such and is able to react with a smile, and it is years before the child ceases to confuse itself with the universe. Until then it shows the particular kind of egocentricity typical of children, an egocentricity which does not exclude tenderness for and interest in others, since “others” are not yet definitely experienced as really separate from itself. For the same reason the child’s leaning on authority in these first years has also a different meaning from the leaning on authority later on. The parents, or whoever the authority may be, are not yet regarded as being a fundamentally separate entity; they are part of the child’s universe, and this universe is still part of the child; submission to them, therefore, has a different quality from the kind of submission that exists once two individuals have become really separate.

[…]

The other aspect of the process of individuation is growing aloneness. The primary ties offer security and basic unity with the world outside of oneself. To the extent to which the child emerges from that world it becomes aware of being alone, of being an entity separate from all others. This separation from a world, which in comparison with one’s own individual existence is overwhelmingly strong and powerful, and often threatening and dangerous, creates a feeling of powerlessness and anxiety. As long as one was an integral part of that world, unaware of the possibilities and responsibilities of individual action, one did not need to be afraid of it. When one has become an individual, one stands alone and faces the world in all its perilous and overpowering aspects.

Impulses arise to give up one’s individuality, to overcome the feeling of aloneness and powerlessness by completely submerging oneself in the world outside. These impulses, however, and the new ties arising from them, are not identical with the primary ties which have been cut off in the process of growth itself. Just as a child can never return to the mother’s womb physically, so it can never reverse, psychically, the process of individuation. Attempts to do so necessarily assume the character of submission, in which the basic contradiction between the authority and the child who submits to it is never eliminated. Consciously the child may feel secure and satisfied, but unconsciously it realizes that the price it pays is giving up strength and the integrity of its self. Thus the result of submission is the very opposite of what it was to be: submission increases the child’s insecurity and at the same time creates hostility and rebelliousness, which is the more frightening since it is directed against the very persons on whom the child has remained—or become—dependent.

[…]

Phylogenetically, too, the history of man can be characterized as a process of growing individuation and growing freedom. Man emerges from the prehuman stage by the first steps in the direction of becoming free from coercive instincts. If we understand by instinct a specific action pattern which is determined by inherited neurological structures, a clear-cut trend can be observed in the animal kingdom. The lower an animal is in the scale of development, the more are its adaptation to nature and all its activities controlled by instinctive and reflex action mechanisms. The famous social organizations of some insects are created entirely by instincts. On the other hand, the higher an animal is in the scale of development, the more flexibility of action pattern and the less completeness of structural adjustment do we find at birth. This development reaches its peak with man. He is the most helpless of all animals at birth. His adaptation to nature is based essentially on the process of learning, not on instinctual determination. “Instinct… is a diminishing if not a disappearing category in higher animal forms, especially in the human.”

Human existence begins when the lack of fixation of action by instincts exceeds a certain point; when the adaptation to nature loses its coercive character; when the way to act is no longer fixed by hereditarily given mechanisms. In other words, human existence and freedom are from the beginning inseparable. Freedom is here used not in its positive sense of “freedom to” but in its negative sense of “freedom from,” namely freedom from instinctual determination of his actions.

Freedom in the sense just discussed is an ambiguous gift. Man is born without the equipment for appropriate action which the animal possesses; he is dependent on his parents for a longer time than any animal, and his reactions to his surroundings are less quick and less effective than the automatically regulated instinctive actions are. He goes through all the dangers and fears which this lack of instinctive equipment implies. Yet this very helplessness of man is the basis from which human development springs; man’s biological weakness is the condition of human culture.

From the beginning of his existence man is confronted with the choice between different courses of action. In the animal there is an uninterrupted chain of reactions starting with a stimulus, like hunger, and ending with a more or less strictly determined course of action, which does away with the tension created by the stimulus. In man that chain is interrupted. The stimulus is there but the kind of satisfaction is “open,” that is, he must choose between different courses of action. Instead of a predetermined instinctive action, man has to weigh possible courses of action in his mind; he starts to think. He changes his role toward nature from that of purely passive adaptation to an active one: he produces. He invents tools and, while thus mastering nature, he separates himself from it more and more. He becomes dimly aware of himself—or rather of his group—as not being identical with nature. It dawns upon him that his is a tragic fate: to be part of nature, and yet to transcend it. He becomes aware of death as his ultimate fate even if he tries to deny it in manifold phantasies.

One particularly telling representation of the fundamental relation between man and freedom is offered in the biblical myth of man’s expulsion from paradise.

The myth identifies the beginning of human history with an act of choice, but it puts all emphasis on the sinfulness of this first act of freedom and the suffering resulting from it. Man and woman live in the Garden of Eden in complete harmony with each other and with nature. There is peace and no necessity to work; there is no choice, no freedom, no thinking either. Man is forbidden to eat from the tree of knowledge of good and evil. He acts against God’s command, he breaks through the state of harmony with nature of which he is a part without transcending it. From the standpoint of the Church which represented authority, this is essentially sin. From the standpoint of man, however, this is the beginning of human freedom. Acting against God’s orders means freeing himself from coercion, emerging from the unconscious existence of prehuman life to the level of man. Acting against the command of authority, committing a sin is in its positive human aspect the first act of freedom, that is, the first human act. In the myth the sin in its formal aspect is the eating of the tree of knowledge. The act of disobedience as an act of freedom is the beginning of reason. The myth speaks of other consequences of the first act of freedom. The original harmony between man and nature is broken. God proclaims war between man and woman, and war between nature and man. Man has become separate from nature, he has taken the first step toward becoming human by becoming an “individual.” He has committed the first act of freedom. The myth emphasizes the suffering resulting from this act. To transcend nature, to be alienated from nature and from another human being, finds man naked, ashamed. He is alone and free, yet powerless and afraid. The newly won freedom appears as a curse; he is free from the sweet bondage of paradise, but he is not free to govern himself, to realize his individuality.

“Freedom from” is not identical with positive freedom, with “freedom to.” The emergence of man from nature is a long-drawn-out process; to a large extent he remains tied to the world from which he emerged; he remains part of nature—the soil he lives on, the sun and moon and stars, the trees and flowers, the animals, and the group of people with whom he is connected by the ties of blood. Primitive religions bear testimony to man’s feeling of oneness with nature. Animate and inanimate nature are part of his human world or, as one may also put it, he is still part of the natural world.

The primary ties block his full human development; they stand in the way of the development of his reason and his critical capacities; they let him recognize himself and others only through the medium of his, or their, participation in a clan, a social or religious community, and not as human beings; in other words, they block his development as a free, self determining, productive individual. But although this is one aspect, there is another one. This identity with nature, clan, religion, gives the individual security. He belongs to, he is rooted in, a structuralized whole in which he has an unquestionable place. He may suffer from hunger or suppression, but he does not suffer from the worst of all pains—complete aloneness and doubt.

We see that the process of growing human freedom has the same dialectic character that we have noticed in the process of individual growth. On the one hand it is a process of growing strength and integration, mastery of nature, growing power of human reason, and growing solidarity with other human beings. But on the other hand this growing individuation means growing isolation, insecurity, and thereby growing doubt concerning one’s own role in the universe, the meaning of one’s life, and with all that a growing feeling of one’s own powerlessness and insignificance as an individual.

If the process of the development of mankind had been harmonious, if it had followed a certain plan, then both sides of the development—the growing strength and the growing individuation—would have been exactly balanced. As it is, the history of mankind is one of conflict and strife. Each step in the direction of growing individuation threatened people with new insecurities. Primary bonds once severed cannot be mended; once paradise is lost, man cannot return to it. There is only one possible, productive solution for the relationship of individualized man with the world: his active solidarity with all men and his spontaneous activity, love and work, which unite him again with the world, not by primary ties but as a free and independent individual.

However, if the economic, social and political conditions on which the whole process of human individuation depends, do not offer a basis for the realization of individuality in the sense just mentioned, while at the same time people have lost those ties which gave them security, this lag makes freedom an unbearable burden. It then becomes identical with doubt, with a kind of life which lacks meaning and direction. Powerful tendencies arise to escape from this kind of freedom into submission or some kind of relationship to man and the world which promises relief from uncertainty, even if it deprives the individual of his freedom.

European and American history since the end of the Middle Ages is the history of the full emergence of the individual. It is a process which started in Italy, in the Renaissance, and which only now seems to have come to a climax. It took over four hundred years to break down the medieval world and to free people from the most apparent restraints. But while in many respects the individual has grown, has developed mentally and emotionally, and participates in cultural achievements in a degree unheard-of before, the lag between “freedom from” and “freedom to” has grown too. The result of this disproportion between freedom from any tie and the lack of possibilities for the positive realization of freedom and individuality has led, in Europe, to a panicky flight from freedom into new ties or at least into complete indifference.

— Erich Fromm
Escape from Freedom [The Fear of Freedom] [1941]
via libcom.org

Nasrin Sotoudeh: a woman and Iran’s mullahs

a.g. — Tue, 12 Mar 2019 06:48:09 GMT

A shocking 38 years in prison for Iranian human rights lawyer Nasrin Sotoudeh for defending women who didn't want t… twitter.com/i/web/status/1…
—
Kenneth Roth (@KenRoth) March 11, 2019

Amnesty International:

Iran’s forced hijab laws are a blatant breach of the rights to freedom of expression and religion, and the right to privacy. Women and girls in Iran are not allowed to set foot outside their homes unless they cover their hair with a headscarf and cover up their arms and legs with loose clothing.

Under Iranian law, women and girls as young as nine years old who are seen in public without a headscarf can be punished with a prison sentence of between 10 days and two months, or a cash fine. In practice, Iran’s authorities have imposed forced hijab on girls as young as seven years old.

Over the past year, Iran’s authorities have stepped up their crackdown on women’s rights defenders peacefully protesting against forced hijab laws. The most shocking example is the case of prominent human rights lawyer Nasrin Sotoudeh, who was sentenced in the past week to 33 years in prison and 148 lashes, in part, for her opposition to forced hijab laws.

The charges on which Nasrin Sotoudeh was convicted include “inciting corruption and prostitution” and “openly committing a sinful act… by appearing in public without a hijab”. Some of the activities that the authorities have cited as “evidence” against her include: opposing forced hijab; removing her headscarf during prison visits; defending women who peacefully protested against forced hijab; giving media interviews about the violent arrest and detention of women protesting against forced hijab; and placing flowers at the scene where a woman protester was violently arrested.

Outrageous. Draconian. Appalling. Iran follows up #IWD2019 by sentencing a prominent human rights lawyer to 33 ad… twitter.com/i/web/status/1…
—
Human Rights Watch (@hrw) March 12, 2019

al-monitor.com:

Photo by Kaveh Kazemi/Getty Images

There had been conflicting reports about her case. Iranian media initially reported that she had been sentenced to seven years in prison. Judge Mohammad Moghiseh spoke to reporters at the swearing in of the new judiciary chief, Ebrahim Raisi. “Nasrin Sotoudeh has been sentenced to five years in prison for conspiring against the system and sentenced to two years in prison for insulting Supreme Leader [Ayatollah Ali Khamenei],” Moghiseh said.

It is not clear why there has been such a discrepancy in the reported sentencing. Sotoudeh was most recently arrested in June 2018 and was told that she had already been sentenced in absentia to five years in prison, though her husband at the time said they had no idea what the charges were. Sotoudeh was previously arrested in 2010 and sentenced to 11 years for her work as a lawyer. She spent three years in prison and was released early. She called for the release of all lawyers upon her own release, saying their convictions had more to do with the critical security environment of the post-2009 elections when heavy sentences were being handed out. “According to all international laws, lawyers have immunity in conducting their professional responsibilities, and this principle in general for lawyers in Iran has been trampled and violated,” she said upon her release.

HRW:

The Iranian judiciary’s draconian sentence for a prominent human rights lawyer is an appalling travesty of justice, Human Rights Watch said today. Branch 28 of Tehran’s revolutionary court has reportedly sentenced Nasrin Sotoudeh, who has been in prison since June 2018 serving a 5-year sentence, to an additional 33 years in prison and 148 lashes for her peaceful human rights activism.

[…]

On March 6, Mohammad Moghimi, who had represented Sotoudeh in other cases, wrote on his social media account that that she was convicted of seven charges: “assembly and collusion against national security;” “propaganda against the state;” “membership in the Defenders of Human Rights Center, the Legam group (Step by Step to Stop the Death Penalty, and the National Peace Council;” “encouraging corruption and prostitution;” “appearing at the judiciary without Islamic hijab;” “disturbing public peace and order;” and “publishing falsehoods with the intent to disturb public opinion.”

[…]

On March 11, Moghiseh told the Iranian Student News Agency (ISNA) that his court had sentenced Sotoudeh on the charge of “assembly and collusion against the state” to five years in prison and to two years on the charge of “insulting the supreme leader.” Sotoudeh’s family is not aware of this sentence, Khandan told Human Rights Watch.

Sotoudeh’s previous conviction – which Human Rights Watch reviewed, indicated that her 5-year sentence was based solely on her human rights activism.

That verdict says, citing Intelligence Ministry reporting, that she carried out:

Activities against national security in collaboration with domestic and foreign anti-revolutionary elements, including [by] participating in meetings with foreign diplomats suspected of having ties to intelligence services, and these meetings have taken place with a human rights cover to increase pressure of enemy governments [on Iran] and to condemn Iran as a human rights violators…

The verdict also cites her public support of the “illegal” group Step by Step to Stop the Death Penalty, a nongovernmental organization dedicated to reducing executions in Iran. The verdict claims that Sotoudeh’s support for this group reveals “her strategy in opposing the Islamic rulings and abolishing death penalty and Qisas,” which is a retributive punishment under Sharia law.

wikipedia:

In 1995 at the age of 32 she took the Bar (Kanoon Vokala) exam and earned her lawyers credentials, and became one of the most active members of the law society. Sotoudeh’s work has included defending abused children and mothers and working to protect abused children from returning to their abusive fathers. She believes that many abusers are ill or past victims of mistreatment themselves, and in need of professional care and medication. She hopes that the courts will make better use of child specialists and psychologists in verifying abuse cases to better protect innocent children.

Prior to her arrest, Sotoudeh represented activists and journalists such as Kourosh Zaim, Isa Saharkhiz, Heshmat Tabarzadi, Nahid Keshavarz, Parvin Ardalan, Omid Memarian, and Roya Tolouie, as well as child abuse and criminal cases. She worked closely with Nobel Peace Prize laureate Shirin Ebadi and her Defenders of Human Rights Center. Following Sotoudeh’s arrest, Ebadi called for her release and expressed concern regarding her health. In the statement, Ebadi said, “Ms. Sotoudeh is one of the last remaining courageous human rights lawyers who has accepted all risks for defending the victims of human rights violations in Iran”. Former Czech President Václav Havel and Zahra Rahnavard, the wife of opposition leader Mir-Hossein Mousavi, also called for Sotoudeh’s release.

[…]

Hunger strikes

On 25 September 2010, she began a hunger strike to protest being denied visits and phone calls from her family. According to her husband, Sotoudeh ended her hunger strike four weeks later, on 23 October.
On 17 October 2012, Sotoudeh began an indefinite hunger strike in protest of new restrictions placed on her family visits. On the 47th day of strike, her husband described her condition as:
Now her health condition is so drastic that I don’t expect her steady until our next meeting. Dizziness, impaired vision, unsteadiness in walking and low pressure are alarming signs of deterioration, besides the extreme thinness.
On 4 December 2012 Sotoudeh stopped her hunger strike after 49 days following a short visit of some parliament members at Evin prison where they acknowledged and implemented her requests on lifting her daughter’s travel ban.
On 29 August 2018, Sotoudeh began a hunger strike to protest her detention and government harassment of her family and friends.

Мой друг Александр Петрович

a.g. — Mon, 11 Mar 2019 08:56:00 GMT

Я теряю этого товарища не первый раз. Года два назад он тяжко заболел и исчез. Потом вернулся, где-то через месяц, и долго валялся у меня на балконе.

Дней десять назад он перестал есть и т.д., неделю назад пропал. Хочется верить, что заблуждаюсь, но кажется я знаю, в чем дело.

Четыре года большой дружбы. :)

Я его назвал Александром Петровичем в честь Сумарокова, потому что был еще Василий Кириллович — его брат, насколько я понимаю. Василий Кириллович регулярно Александра Петровича бил. Как-то раз они сцепились, я решил помочь АП, потому что он уступал в весовой. И несколько раз стукнул Василия Кирилловича. Ну, в смысле, двумя пальцами по спине, чтоб улетел. Летающий монстр, он сделал вид, что не заметил, и продолжал избиение АП. Я его тоже сфотографировал, но снимки стер. А он потом исчез, они недолго живут. И мне жаль, что я их стер. Василий Кириллович был весьма импозантным монстром.

Когда их видишь раза два в день, можно писать под псевдонимом Пришвин. Сложные отношения, психология и проч. Семейные ссоры. Разводы. Примирения. Отцы и дети. Забота о подругах, довольно трогательная. Выпендреж, характер.

По-хорошему надо было его отловить и взять в дом. Но вряд ли бы он был счастлив. Он (был) свободный птиц и любил большую компанию. Появился через год после смерти Стёпы, сидел на подоконнике, любимом Стёпином месте, почему-то любил прилетать именно тогда, когда я вспоминал Стёпу. Да, первый год он прилетал не пожрать, а чисто потусоваться. Я, собственно говоря, не понимал, чем его кормить. Предлагал чего-то, он отказывался.

…Так что когда-нибудь он еще прилетит, не в этом виде, так в другом.

О простых вещах

a.g. — Sat, 02 Mar 2019 13:23:10 GMT

Это пока не очень серьезно, и, возможно, слетит. Мне это хочется сохранить за-ради сохранения :).

Я по страничке выкладываю новый текст, обновления см. по rss commits. Да, сам список rss и email subscriptions тоже изменился — — ничего, по большому счету, не изменилось, кроме того, что слетел пятый секретный твиттер, а вместо него, по недолгом размышлении, не появилось ничего. Но общий новый стрим теперь новый, если что. А то мало ли. Времена-то такие. Не золотые вообще.

( 1 )

В подлинном мире всё было совсем не так, как сейчас.
Для тех, кто там еще не просыпался, я расскажу,
как на самом-то деле жили свободные народы,
почему мы были так счастливы и прекрасны
и что делало золотой век золотым. И почему
мы так горестно и бессмысленно погибли,
упав в самую черную дыру.

То было самое прекрасное, хотя и самое мимолетное
тысячелетие моей жизни. В период золотого века
— редкий случай — я просыпался и засыпал,
оставаясь самим собой. Я работал архитектором
и специализировался на памятниках Смыслу Жизни.
Моя подруга писала древнегреческую диссертацию,
наш кот, мой друг из лесов, был мыслителем
и занимался осмыслением религиозной литературы.
Мы были молоды и счастливы.

Потому что — по крайней мере для нас — основной смысл
золотого века был в том, что мы жили чем-то своим,
забыв обо всём остальном. В другие времена
таких людей не любят, ибо они игнорируют важное.
Не сражаются с плохим во имя хорошего. Но тогда
плохого, в сущности, не было. И потому, наверное,
мы не смогли заметить, как оно началось.

Но какое счастье — простые вещи, когда можно не думать
ни о чем еще. Ночью с кружкой чая отправиться
на остановку, курить сигареты, ожидая ту, что вот-вот
должна приехать, в пределах 45 мин. Дочитав книжку,
нечаянно заснуть, уронив голову на любимого кота.
Купить бутылку вина, чтобы понять пластинку Баха.
События, не имеющие последствий. Однако потом,
когда время пройдет, мы с усилием вспомним их,
чтобы сказать: да, золотой век состоял из них.
Это было главным, остальное было ерундой.

Важно то, что комната, в которой мы были счастливы,
была одной из миллиона других маленьких комнат
и домов большого белого города на высоком берегу
Ледовитого моря. Жизнь людей и животных,
живших в них, тоже состояла из простых вещей.

И наша жизнь была только частью большого чуда,
а оно жило только этими малыми чудесами,
простыми, как наша счастливая жизнь.

( 2 )

[…]

— i. [3] Золотой век

Усредненная (общая) интенция дистрибутированной самовоспроизводящейся системы, или О Смысле Жизни

a.g. — Sat, 02 Mar 2019 13:08:40 GMT

Не то чтобы очень существенные изменения в тексте про Лосева, Платона и Смысл Жизни.

Сам текст (полностью) здесь.

A googletranslated version.

[…]

◇ ◇ ◇

Иногда модели становятся реальностью в буквальном смысле слова — не всегда к общему счастью — в сфере общественной жизни. Наверное, рано или поздно будут возможны изменения физической реальности и даже физических законов. Если на смену биологическим существам придут небиологические, и сохранится хоть какая-то diversity, и они хоть в чем‑то будут похожи на нас, то жить они будут, преимущественно, в виртуальной реальности.

Этот реверанс здравому смыслу (“сказанное — не только лирика”), по большому счету, не имеет большого значения: реальность воссоздается всякий раз, когда мы что‑то воспринимаем.

Модели — скорее софт, чем хард. Но для существования человека требуется то и другое, и уже сейчас сложно сказать, что более важно. Со временем значение второго будет уменьшаться.

◇ ◇ ◇

Живые существа тем отличаются от компьютерных программ, что их убеждения, верования и надежды не могут быть записаны в виде списка пропозиций. Чтобы эти “системы” были живы, они должны постоянно (само)возобновляться. Чтобы что-то знать, нужно ничего не знать, иными словами, — нужно каждый день начинать с начала. Если что-то начинает повторяться, и, как и десять лет назад, изобретается всё тот же велосипед, то можно говорить, что за этим что-то стоит: знание, убеждение. И напротив — вера в то, что природа реальности до конца ясна, приводит либо к деменции, либо к агрессии — попытке убедить, прежде всего себя самого, что пустота не пуста.

Похоже, что сказанное верно не только в отношении отдельных людей, но и культуры в целом. Конечно, инструментарий имеет значение. Любая карьерная посредственность, занимающаяся предметом профессионально, рано или поздно окажется компетентнее талантливого любителя. Библиотеки, институты и университеты приобщают к общей системе спорадический хаос отдельных усилий, система живет и развивается — так это и работает. Но даже в идеальном состоянии, пока за культурой стоят люди, она остается дистрибутированной системой, в которой невозможен процесс копирования информации. Информации — начиная с 2 + 2 = и заканчивая Эйнштейном и Лотманом — всякий раз приходится претерпевать процесс перевода. (Само)возобновляться. И каждый раз в процессе перевода она что‑то теряет, а что-то приобретает.

Культура суммирует осуществленные и возможные интенции актуальной памяти системы, из чего следует, что составляющие не должны быть нулями.

Поскольку мы, “culture-bearing primates”, живем в системе, систематическое описание которой невозможно, и так или иначе не может быть передано (как список пропозиций), любая картографическая активность приобретает важное значение, независимо от того, отдаем мы себе в этом отчет или не отдаем. (Как правило не отдаем.) Свято место пусто не бывает. Здесь что‑то обязательно должно быть, иначе человек не может существовать. С одной стороны, произвольная система лучше, чем никакая (кроме того, что очевидно, более хаотичная и даже абсурдная система неизбежно будет богаче в плане культуры), а с другой — очевидно, что хаос фанатиков и безумных вождей опасен. Наверное, уже лучше спокойная уверенность в том, что у нас действительно ничего нет.

Это неплохо для начала — хоть что-то. С другой стороны, любая попытка “формализовать хаос”, регламентировать свободу автоматически объединяет нас с теми, против которых мы объединяемся. Они едят людей с высокими целями и по благословению елейного духовника; хорошо бы, конечно, запретить и высокие цели и елейных духовников. Но что тогда останется?

Сумма нулей, см. выше, остается нулями. Не нули опасны. Культура балансирует между.

◇ ◇ ◇

То, о чем неоднократно писал Фромм: наши модели, как правило, произвольны. И не так печально, что человек не знает, кто он, что естественно, как то, что он об этом не задумывается. Обреченный рано или поздно принять то, что ему навяжут обстоятельства, вожди, традиции и проч. В лучшем случае бегая по замкнутому кругу, в худшем — тут уже сложно назвать что‑то гиперболой.

А ведь так просто — создать модель общего космоса и постепенно туда перейти. Космоса, который не предписывал бы варианты развития, а по крайней мере предохранял бы людей и их хрупкие культуры от всё более вероятного самоуничтожения. Если подобные инструкции возможны в садоводстве и котоводстве (как сохранить растение и кота), то почему их сложно представить в отношении культуры?

“Удивительно, что ничего такого еще не изобрели”.

— Платон [Лосев] об искусстве, или О целях

On Tribal Rationality, the Impossibility of Consciousness and Our Chance to Find a Common Ground

a.g. — Sat, 02 Mar 2019 09:22:53 GMT

◇ ◇ ◇

[…]

A tribe often refers to itself using its own language’s word for “people”, and refers to other, neighboring tribes with various epithets. For example, the term “Inuit” translates to “people”.

[…]

Tribalism has a very adaptive effect in human evolution. Humans are social animals and ill-equipped to live on their own. Tribalism and social bonding help to keep individuals committed to the group, even when personal relations may fray. That keeps individuals from wandering off or joining other groups. It also leads to bullying when a tribal member is unwilling to conform to the politics of the collective.

[…]

The tendencies of members to unite against an outside tribe and the ability to act violently and prejudicially against that outside tribe likely boosted the chances of survival in genocidal conflicts.

— Tribalism
via wikipedia

◇ ◇ ◇

Humans, like other primates, are tribal animals. We need to belong to groups, which is why we love clubs and teams. Once people connect with a group, their identities can become powerfully bound to it. They will seek to benefit members of their group even when they gain nothing personally. They will penalize outsiders, seemingly gratuitously. They will sacrifice, and even kill and die, for their group.

[…]

The human instinct to identify with a group is almost certainly hard-wired, and experimental evidence has repeatedly confirmed how early in life it presents itself. In one recent study, a team of psychology researchers randomly assigned a group of children between the ages of four and six to either a red group or a blue one and asked them to put on T-shirts of the corresponding color. They were then shown edited computer images of other children, half of whom appeared to be wearing red T-shirts and half of whom appeared to wearing blue, and asked for their reactions. Even though they knew absolutely nothing about the children in the photos, the subjects consistently reported that they liked the children who appeared to be members of their own group better, chose to hypothetically allocate more resources to them, and displayed strong subconscious preferences for them. In addition, when told stories about the children in the photos, these boys and girls exhibited systematic memory distortion, tending to remember the positive actions of in-group members and the negative actions of out-group members. Without “any supporting social information whatsoever,” the researchers concluded, the children’s perception of other kids was “pervasively distorted by mere membership in a social group.”

Neurological studies confirm that group identity can even produce physical sensations of satisfaction. Seeing group members prosper seems to activate our brains’ “reward centers” even if we receive no benefit ourselves. Under certain circumstances, our reward centers can also be activated when we see members of an out-group failing or suffering. Mina Cikara, a psychologist who runs Harvard’s Intergroup Neuroscience Lab, has noted that this is especially true when one group fears or envies another—when, for example, “there’s a long history of rivalry and not liking each other.”

This is the dark side of the tribal instinct. Group bonding, the neuroscientist Ian Robertson has written, increases oxytocin levels, which spurs “a greater tendency to demonize and de-humanize the out-group” and which physiologically “anesthetizes” the empathy one might otherwise feel for a suffering person. Such effects appear early in life. Consider two recent studies about the in-group and out-group attitudes of Arab and Jewish children in Israel. In the first, Jewish children were asked to draw both a “typical Jewish” man and a “typical Arab” man. The researchers found that even among Jewish preschoolers, Arabs were portrayed more negatively and as “significantly more aggressive” than Jews. In the second study, Arab high school students in Israel were asked for their reactions to fictitious incidents involving the accidental death (unrelated to war or intercommunal violence) of either an Arab or a Jewish child—for example, a death caused by electrocution or a biking accident. More than 60 percent of the subjects expressed sadness about the death of the Arab child, whereas only five percent expressed sadness about the death of the Jewish child. Indeed, almost 70 percent said they felt “happy” or “very happy” about the Jewish child’s death.

[…]

— Amy Chua
Tribal World
via foreignaffairs.com

◇ ◇ ◇

[…]

Our brains distinguish between in-group members and outsiders in a fraction of a second, and they encourage us to be kind to the former but hostile to the latter. These biases are automatic and unconscious and emerge at astonishingly young ages. They are, of course, arbitrary and often fluid. Today’s “them” can become tomorrow’s “us.” But this is only poor consolation. Humans can rein in their instincts and build societies that divert group competition to arenas less destructive than warfare, yet the psychological bases for tribalism persist, even when people understand that their loyalty to their nation, skin color, god, or sports team is as random as the toss of a coin. At the level of the human mind, little prevents new teammates from once again becoming tomorrow’s enemies.

[…]

The human mind’s propensity for us-versus-them thinking runs deep. Numerous careful studies have shown that the brain makes such distinctions automatically and with mind-boggling speed. Stick a volunteer in a brain scanner and quickly flash pictures of faces. Among typical white subjects in the scanner, the sight of a black man’s face activates the amygdala, a brain region central to emotions of fear and aggression, in under one-tenth of a second. In most cases, the prefrontal cortex, a region crucial for impulse control and emotional regulation, springs into action a second or two later and silences the amygdala: “Don’t think that way, that’s not who I am.” Still, the initial reaction is usually one of fear, even among those who know better.

This finding is no outlier. Looking at the face of someone of the same race activates a specialized part of the primate brain called the fusiform cortex, which recognizes faces, but it is activated less so when the face in question is that of someone of another race. Watching the hand of someone of the same race being poked with a needle activates the anterior cingulate cortex, a region implicated in feelings of empathy; being shown the same with the hand of a person of another race produces less activation. Not everyone’s face or pain counts equally.

[…]

Sometimes the very foundations of affection and cooperation are also at the root of humankind’s darker impulses. Consider oxytocin, a compound whose reputation as a fuzzy “cuddle hormone” has recently taken a bit of a hit. In mammals, oxytocin is central to mother-infant bonding and helps create close ties in monogamous couples. In humans, it promotes a whole set of pro-social behaviors. Subjects given oxytocin become more generous, trusting, empathic, and expressive. Yet recent findings suggest that oxytocin prompts people to act this way only toward in-group members—their teammates in a game, for instance. Toward outsiders, it makes them aggressive and xenophobic. Hormones rarely affect behavior this way; the norm is an effect whose strength simply varies in different settings. Oxytocin, however, deepens the fault line in our brains between “us” and “them.”

[…]

That our group identities—national and otherwise—are random makes them no less consequential in practice, for better and for worse. At its best, nationalism and patriotism can prompt people to pay their taxes and care for their nation’s have-nots, including unrelated people they have never met and will never meet. But because this solidarity has historically been built on strong cultural markers of pseudo-kinship, it is easily destabilized, particularly by the forces of globalization, which can make people who were once the archetypes of their culture feel irrelevant and bring them into contact with very different sorts of neighbors than their grand-parents had. Confronted with such a disruption, tax-paying civic nationalism can quickly devolve into something much darker: a dehumanizing hatred that turns Jews into “vermin,” Tutsis into “cockroaches,” or Muslims into “terrorists.” Today, this toxic brand of nationalism is making a comeback across the globe, spurred on by political leaders eager to exploit it for electoral advantage.

In the face of this resurgence, the temptation is strong to appeal to people’s sense of reason. Surely, if people were to understand how arbitrary nationalism is, the concept would appear ludicrous. Nationalism is a product of human cognition, so cognition should be able to dismantle it, too.

Yet this is wishful thinking. In reality, knowing that our various social bonds are essentially random does little to weaken them. Working in the 1970s, the psychologist Henri Tajfel called this “the minimal group paradigm.” Take a bunch of strangers and randomly split them into two groups by tossing a coin. The participants know the meaninglessness of the division. And yet within minutes, they are more generous toward and trusting of members of their in-group. Tails prefer not to be in the company of Heads, and vice versa. The pull of us-versus-them thinking is strong even when the arbitrariness of social boundaries is utterly transparent, to say nothing of when it is woven into a complex narrative about loyalty to the fatherland. You can’t reason people out of a stance they weren’t reasoned into in the first place.

— ROBERT SAPOLSKY
This Is Your Brain on Nationalism. The Biology of Us and Them
via foreignaffairs.com

◇ ◇ ◇

[…]

One of my all-time favorite studies, conducted by Stanley Schachter in the late 1950s, examined whether fear might bring people together. Schachter convinced college-aged women that they would receive a series of electric shocks about 15 minutes later. Some were told that these shocks would barely tickle, and others were told they would be very painful. Participants were then asked whether they wanted to wait for their shocks in a room alone, or with other people. People who believed that shocks would be painful strongly preferred being near others, whereas those who believed the shocks would be mild generally did not care whether or not they had neighbors in their waiting room. On Schachter’s logic, this exposed a powerful rule about social behavior: in times of anxiety, people seek each other out. Like penguins in February, we tend to face adversity by huddling up.

Schachter refined this rule through a follow-up study. Some participants were given the option to be alone or with others who would also be shocked; others could wait alone or with people who would receive no shocks. When individuals could no longer wait with fellow shock-fearers, their preferences for company disappeared. This suggests that the benefit of crowds depends on our belief that others share our experiences. Schachter put this more poetically, claiming that his finding “removes one shred of ambiguity from the old saw ‘Misery loves company.’ Misery doesn’t love just any kind of company, it loves only miserable company.”

[…]

What about like-minded crowds appeals to us? Schachter speculated that they provide a freeing mask of anonymity, allowing individuals to “lose themselves” in the masses. And some music festivals certainly appear to provide such opportunities. Others suggest that similar crowds, such as partisan echo chambers, reinforce our judgments and make us more confident in our opinions. I think the power of groups might also go a bit deeper. One of our most fundamental human needs is that of belonging to a social group, and the right crowd can offer us a taste of such belonging.

— Jamil Zaki
Crowds versus company: When are we drawn to groups?
via sciam.com

◇ ◇ ◇

[…]

…moderates, less encumbered by bias, are more open to new ideas. Moderates are more likely to move toward the extremes than partisans are to move toward the middle. Given their flexibility, moderates tend to adopt the preferences of the intransigent minority.

But how does the moderate majority come to accept the preferences of an extreme minority? Researchers at Rensselaer Polytechnic Institute provide an answer. The researchers, using mathematical modeling, found that there is a tipping point for when opinions held by a committed minority spread to the rest of the population. The tipping point is 10%. “When the number of committed opinion holders is below 10%, there is no visible progress in the spread of ideas… once that number grows above 10 %, the idea spreads like a flame.”

In short, how we behave often depends on how many people are behaving in that manner.

For a viewpoint to become popular, a minimum number of group members must first adopt it. Once this threshold is reached, the viewpoint becomes self-sustaining with more and more adopting it. Thus, the preferences of an intransigent minority are mainstreamed once enough moderates adopt them.

Following Taleb’s “minority rule,” political culture is driven by a small group of charismatic individuals. This makes intuitive sense as the actions of those in Washington drive the news cycle. Whether they be party leaders, activists, or intellectuals, these individuals are the heart and soul of a political movement. They draw the “party lines.” They create the tribe’s preferences and the tribe is willing to follow along.

The “minority rule” manifests rather mundanely in American politics. There is a lot of talk about hope, change, and making America great again. Slogans are indicators of what a party and political movement might become under a new leader. Often, a party comes to resemble the person who leads it. The leader determines what policies to support, what enemies to hate, what morals to espouse, and what hills to die on.

As a result, group preferences can change at the drop of hat. When Barack Obama openly supported gay marriage in 2012, his view not only became the de facto position of the Democratic Party but also produced preference changes across the US. Group preferences can also change radically over time. The Obama presidency significantly changed the political alignment of the Democratic voter base. According to Pew Research, between 2008 and 2016, Democrats have moved significantly leftward on a number of issues including racial discrimination, immigration, and the role of government.

This is not unique to Democrats, however, as Republicans’ political preferences have been “Trumpified.” YouGov polling indicates that between August 2014 and August 2017, Republicans’ view of Russia as an ally increased from 9% to 30%. Furthermore, Vladimir Putin’s favorability rating among Republicans increased from 12% to 32% between 2015 and 2017. And it’s not just Russia. Once supporters of free trade, Republicans are now increasingly against it, favoring steel tariffs.

This is not to suggest that political leaders are solely responsible for determining group preferences. Tribal preferences can be generated by self-righteous late night hosts, potty-mouthed actors, and this guy.

[…]

Imagine a group of people trying to make dinner plans. One person suggests driving to a restaurant in a distant city called Abilene. Another person, not wanting to travel very far but dreading an argument, says “sure.” A third individual, now thinking that her two peers want to go to Abilene, doesn’t want to be the odd person out. She agrees that Abilene is a good idea. This domino effect leads to everyone thinking everyone else wants to go to Abilene when in fact a consensus does not exist.

This is called The Abilene Paradox, described by management expert Jerry B. Harvey. It resembles the aforementioned echo chamber. But the Abilene Paradox is stranger. It consists of individuals who do not agree with an idea yet acquiesce because of their mistaken belief that a consensus has been reached.

[…]

— Vincent Harinam, Rob Henderson
Political Moderates Are Lying
via quillette.com

◇ ◇ ◇

In order to study a wide range of biases, and to avoid confusion, the researchers defined prejudice as “a negative evaluation of a group or of an individual on the basis of group membership” for the purposes of this study.

The study took 5,914 individuals and tested them for their “cognitive ability”, determined by their score on the Wordsum test of verbal ability. The subjects were asked of their opinions of certain groups of people such as Christians, Hispanics, or the poor. Those answers were later converted to a zero to 100 scale, with 100 being the most negatively viewed.

The study showed that individuals of higher and lower intelligence showed similar levels of prejudice, but not towards the same people. Persons of lower cognitive ability tended to be prejudiced towards “low choice” groups, persons who have little control over the fact that they happen to be a member of that group. More intelligent persons were more prejudiced against “high choice” groups, where the members of that group, hypothetically, had greater ability to opt in or out of membership in that group.

[…]

Previous research had focused primarily on persons of lower intelligence and biases towards groups with low choice, such as racial minorities. Those studies have suggested that the prejudice of less intelligent persons is rooted in fear, with a rationalization of the need to identify a potential threat. This research suggests that we all have at least a slight distaste for those who are different from us or who we perceive as being opposed to our worldview. They put it bluntly as “Writ large, prejudice does not appear related to cognitive ability”.

— Scotty Hendricks
How Prejudice Differs in People of Higher and Lower Intelligence
via bigthink.com

◇ ◇ ◇

It may essentially be the case that science can tell us that it is a “fact” that water is made of hydrogen and oxygen. There are many other claims that can, for all intents and purposes, be considered facts as well. However, in contemporary discussions on contentious issues, we generally imagine that science can provide us with facts that are just as authoritative as ‘water is made of hydrogen and oxygen’. This is not the case.

[…]

As an example of this simple-world-philic aspect of human nature, consider the relationship between people’s perception of the severity of human-caused climate change and their perception of economic benefits of green energy policies. In principle, these should be independent issues and a person’s opinion on one should not necessarily predict their opinion on the other.

Many people argue that human-caused climate change will have a catastrophic negative impact on the earth and thus human well-being and many people also argue that green energy policies (e.g., taxing carbon emissions) will have a catastrophic impact on the economy and thus human well-being. However, these arguments are hardly ever heard coming out of the same person’s mouth […]. Similarly, many people argue that the concern over climate change is overblown and many people argue that green energy policies will be a boon to the economy by creating clean-tech jobs. But again, these are hardly ever the same people. Why is this? I think it is just a manifestation of people wanting the world to be simple. We don’t want conflicting information, nuance or shades of gray. We want nice neat conclusions, in other words, we want “facts”.

[…]

Since people desire facts and since most important contemporary issues rely to some degree on scientific conclusions it was perhaps inevitable that a notion of “Science” (proper noun with a capital S) would emerge where Science is thought of as the official arbiter of facts. Many people imagine that Science is an authoritative body that can swoop in, perform its magic, and definitively deem some controversial statement to be fact or fiction, true or false. I think of this view of Science as being somewhat Vatican-like in that it conceptualizes science as a hierarchical, centralized authority that should not be questioned.

This Vatican notion of Science not only comes from our innate simple-world-philia but is also taught to us in our education system. People tend to be taught science in school as if science is simply a catalog of conclusions that have been deemed to be true rather than a way of looking at the world and asking questions.

[…]

So, it may be the case that science has an over-rated ability to produce unquestionable facts, but this hardly means that science can’t tell us anything. Many ideas have been shown to be robust to so many attacks, that they can be considered to be true beyond any reasonable doubt. For climate science these include the fundamentals that the greenhouse effect exists, humans are increasing greenhouse gasses which are warming the planet substantially, and there are substantial negative impacts associated with this warming.

I find that the Vatican notion of Science is commonly held on both the political left as well as the political right in the United States and that this model frames how the politics of climate change get discussed. The primary difference between the right and the left is not on how they conceptualize science but how much legitimacy they give Science. The far left tends to articulate that imminent catastrophe from human-caused climate change is a Scientific fact. Given the perceived legitimacy of Science on the left, it is thought to be either insane or evil to question this […].

The political far-right, however, does not grant that Science has legitimately earned its authority. Rather, they tend to think of Science as a corrupt organization, built and populated by their ideological opponents […]. In this view, it is quite noble to push back against fraudulent, ideologically-driven Science and doing so makes one comparable to Galileo.

The conversation regarding climate change could be defused quite a bit if people realized how flawed the Vatican notion of Science is. The left would have to discontinue the strategy of using “facts” as a bludgeon to end debate and the right would have to admit that conspiracies and collusion are simply not possible in such a decentralized process […].

[…]

Having said that, scientists are humans and humans are social beings who are influenced by the zeitgeist of their proximate culture. Unfortunately, as political polarization has increased in the United States, many of us are becoming more and more hermetically sealed into our ideological bubbles where our ideas are not challenged and we only hear from other people who agree with us. I do worry that this phenomenon has the power to influence the collective research output and communication of climate science.

— Patrick T. Brown
The fact illusion: Objective truth is elusive in (climate) science
via patricktbrown.org

◇ ◇ ◇

[…]

In a recent experiment, we showed it is possible to trick people into changing their political views. In fact, we could get some people to adopt opinions that were directly opposite of their original ones. Our findings imply that we should rethink some of the ways we think about our own attitudes, and how they relate to the currently polarized political climate. When it comes to the actual political attitudes we hold, we are considerably more flexible than we think.

A powerful shaping factor about our social and political worlds is how they are structured by group belonging and identities. For instance, researchers have found that moral and emotion messages on contentious political topics, such as gun-control and climate change, spread more rapidly within rather than between ideologically like-minded networks. This echo-chamber problem seems to be made worse by the algorithms of social media companies who send us increasingly extreme content to fit our political preferences.

We are also far more motivated to reason and argue to protect our own or our group’s views. Indeed, some researchers argue that our reasoning capabilities evolved to serve that very function. A recent study illustrates this very well: participants who were assigned to follow Twitter accounts that retweeted information containing opposing political views to their own with the hope of exposing them to new political views. But the exposure backfired—increased polarization in the participants. Simply tuning Republicans into MSNBC, or Democrats into Fox News, might only amplify conflict. What can we do to make people open their minds?

The trick, as strange as it may sound, is to make people believe the opposite opinion was their own to begin with.

The experiment relies on a phenomenon known as choice blindness. Choice blindness was discovered in 2005 by a team of Swedish researchers. They presented participants with two photos of faces and asked participants to choose the photo they thought was more attractive, and then handed participants that photo. Using a clever trick inspired by stage magic, when participants received the photo it had been switched to the person not chosen by the participant—the less attractive photo. Remarkably, most participants accepted this card as their own choice and then proceeded to give arguments for why they had chosen that face in the first place. This revealed a striking mismatch between our choices and our ability to rationalize outcomes. This same finding has since been replicated in various domains including taste for jam, financial decisions, and eye-witness testimony.

While it is remarkable that people can be fooled into picking an attractive photo or a sweet jam in the moment, we wondered whether it would be possible to use this false-feedback to alter political beliefs in a way that would stand the test of time.

In our experiment, we first gave false-feedback about their choices, but this time concerning actual political questions (e.g., climate taxes on consumer goods). Participants were then asked to state their views a second time that same day, and again one week later. The results were striking. Participants’ responses were shifted considerably in the direction of the manipulation. For instance, those who originally had favoured higher taxes were more likely to be undecided or even opposed to it.

These effects lasted up to a week later. The changes in their opinions were also larger when they were asked to give an argument—or rationalization—for their new opinion. It seems that giving people the opportunity to reason reinforced the false-feedback and led them further away from their initial attitude.

Why do attitudes shift in our experiment? The difference is that when faced with the false-feedback people are free from the motives that normally lead them to defend themselves or their ideas from external criticism. Instead they can consider the benefits of the alternative position.

To understand this, imagine that you have picked out a pair of pants to wear later in the evening. Your partner comes in and criticizes your choice, saying you should have picked the blue ones rather than the red ones. You will likely become defensive about your choice and defend it—maybe even becoming more entrenched in your choice of hot red pants.

Now imagine instead that your partner switches the pants while you are distracted, instead of arguing with you. You turn around and discover that you had picked the blue pants. In this case, you need to reconcile the physical evidence of your preference (the pants on your bed) with whatever inside your brain normally makes you choose the red pants. Perhaps you made a mistake or had a shift in opinion that slipped you mind. But now that the pants were placed in front of you, it would be easy to slip them on and continue getting ready for the party. As you catch yourself in the mirror, you decide that these pants are quite flattering after all.

— Philip Pärnamets, Jay Van Bavel
How Political Opinions Change
via scientificamerican.com

◇ ◇ ◇

[…]

In a subsequent experiment, published in 2013, Hall and Johansson set out to change political attitudes during a general election in Sweden using choice blindness techniques. Study participants stated their voting intentions for the upcoming election and filled out a survey, revealing their attitudes toward hot-topic issues under debate by Sweden’s left- and right-wing coalitions. Then the researchers once more used sleight of hand to alter the respondents’ replies, presenting them with the opposite political views to their own. When invited to explain these doctored survey responses, 92 percent of the participants accepted and endorsed them! Moreover, almost half of the respondents indicated a willingness to consider changing their vote, based on the manipulated results—a much higher percentage than the 10 percent of voters who were prone to swing according to established political polls.

— Susana Martinez-Conde, Stephen L. Macknik
When Free Choice Is an Illusion
via scientificamerican.com

◇ ◇ ◇

[…] what is the relationship between our minds and the physical world? Here, we don’t have a settled answer. We know something about the body and brain, but what about the subjective life inside?

[…]

Many theories have been proposed, but none has passed scientific muster. I believe a major change in our perspective on consciousness may be necessary, a shift from a credulous and egocentric viewpoint to a skeptical and slightly disconcerting one: namely, that we don’t actually have inner feelings in the way most of us think we do.

Imagine a group of scholars in the early 17th century, debating the process that purifies white light and rids it of all colors. They’ll never arrive at a scientific answer. Why? Because despite appearances, white is not pure. It’s a mixture of colors of the visible spectrum, as Newton later discovered. The scholars are working with a faulty assumption that comes courtesy of the brain’s visual system. The scientific truth about white (i.e., that it is not pure) differs from how the brain reconstructs it.

The brain builds models (or complex bundles of information) about items in the world, and those models are often not accurate. From that realization, a new perspective on consciousness has emerged in the work of philosophers like Patricia S. Churchland and Daniel C. Dennett. Here’s my way of putting it:

How does the brain go beyond processing information to become subjectively aware of information? The answer is: It doesn’t. The brain has arrived at a conclusion that is not correct. When we introspect and seem to find that ghostly thing — awareness, consciousness, the way green looks or pain feels — our cognitive machinery is accessing internal models and those models are providing information that is wrong. The machinery is computing an elaborate story about a magical-seeming property. And there is no way for the brain to determine through introspection that the story is wrong, because introspection always accesses the same incorrect information.

You might object that this is a paradox. If awareness is an erroneous impression, isn’t it still an impression? And isn’t an impression a form of awareness?

But the argument here is that there is no subjective impression; there is only information in a data-processing device. When we look at a red apple, the brain computes information about color. It also computes information about the self and about a (physically incoherent) property of subjective experience. The brain’s cognitive machinery accesses that interlinked information and derives several conclusions: There is a self, a me; there is a red thing nearby; there is such a thing as subjective experience; and I have an experience of that red thing. Cognition is captive to those internal models. Such a brain would inescapably conclude it has subjective experience.

I concede that this approach is counterintuitive. One reason is that it seems to leave a gap in the logic: Why would the brain waste energy computing information about subjective awareness and attributing that property to itself, if the brain doesn’t in fact have this property?

This is where my own work comes in. In my lab at Princeton, my colleagues and I have been developing the “attention schema” theory of consciousness, which may explain why that computation is useful and would evolve in any complex brain. Here’s the gist of it:

Take again the case of color and wavelength. Wavelength is a real, physical phenomenon; color is the brain’s approximate, slightly incorrect model of it. In the attention schema theory, attention is the physical phenomenon and awareness is the brain’s approximate, slightly incorrect model of it. In neuroscience, attention is a process of enhancing some signals at the expense of others. It’s a way of focusing resources. Attention: a real, mechanistic phenomenon that can be programmed into a computer chip. Awareness: a cartoonish reconstruction of attention that is as physically inaccurate as the brain’s internal model of color.

In this theory, awareness is not an illusion. It’s a caricature. Something — attention — really does exist, and awareness is a distorted accounting of it.

One reason that the brain needs an approximate model of attention is that to be able to control something efficiently, a system needs at least a rough model of the thing to be controlled. Another reason is that to predict the behavior of other creatures, the brain needs to model their brain states, including their attention. This theory pulls together evidence from social neuroscience, attention research, control theory and elsewhere.

Almost all other theories of consciousness are rooted in our intuitions about awareness. Like the intuition that white light is pure, our intuitions about awareness come from information computed deep in the brain. But the brain computes models that are caricatures of real things. And as with color, so with consciousness: It’s best to be skeptical of intuition.

— Michael S. A. Graziano
Are We Really Conscious?
via nytimes.com

◇ ◇ ◇

What is the New Tribalism?

It is the growth of a politics based upon narrow concerns, rooted in the exploitation of divisions of class, cash, gender, region, religion, ethnicity, morality and ideology a give-no-quarter and take-no-prisoners activism that demands satisfaction and accepts no compromise.

It is a raw permissiveness that escalates rhetorical excess sometimes even to physical violence.

And it is an environment where our political system of limited government is asked to take on social and religious disputes that the system cannot possibly resolve.

[…]

First, we must distrust the language of moral righteousness employed by those who ask for our support, our votes, our money.

Distrust those who bathe in the purity of their motives.

Judge people not by their passion for one cause, but by their capacity to calculate the consequences, long and short term, of their actions in its pursuit.

A second approach is to find our common ground.

— Dave Frohnmayer
The New Tribalism
via uoregon.edu

◇ ◇ ◇

We’re all guilty of not listening at one point or another in our lives. We tune others out while we’re watching the TV, or trying to concentrate on something we’re reading. Nowadays, we try hard to multi-task between twitter and texting, but inevitably that means we’re not always listening to someone who’s trying to talk to us.

Believe it or not, listening is a skill just like writing or playing football is. That’s good news, because it also means you can learn to listen and be with the person who’s talking to you when they’re talking to you. In the meantime, it helps to understand some of the reasons we don’t listen. By identifying those reasons that ring true, you can then work on improving your listening skills, focusing on being aware of those reasons next time you find yourself not listening.

[…]

1. Truth
You take a dualistic position that you are right and the other person is wrong. Dualism supports a preoccupation with proving your point of view. Directly expressing your feelings and thoughts without needing to be “right” allows you to express yourself, and listen to and understand others (without binding your communication to a right/wrong mindset).

2. Blame
You believe that the problem is the other person’s fault. “Owning” your problem (also called problem ownership, which means to take responsibility for it), based on the identification of your needs, is a functional alternative to a “blame-game” (e.g., to attribute to others what may not reflect their personal reality).

3. Need to be a Victim
You feel sorry for yourself and think that other people are treating you unfairly because they are insensitive and selfish. Listening minimizes becoming a voluntary victim or martyr — a position commonly observed when an individual performs tasks for others without their explicit request or approval.

4. Self-Deception
An individual’s behavior can contribute to an interpersonal relationship problem although he or she does not “own” the problem. A “blind spot” prevents an individual from being aware of how her or his behavior affects others. An individual may be evaluated as dogmatic or stubborn. However, the person who’s doing the evaluating could be unaware of her or his tendency to be oppositional with regard to that person’s thoughts and ideas.

5. Defensiveness
You are so fearful of criticism that you cannot listen when someone shares anything negative or unacceptable. Instead of listening and evaluating the perceptions of an individual, you prefer to defend yourself.

6. Coercion Sensitivity
You are uncomfortable with being supervised or given task-related instructions. Without concrete evidence, a position is taken that specific or general others are controlling and domineering; therefore, you must defend yourself.

7. Being Demanding
You feel entitled to better treatment from others, and you get frustrated when they do not treat you in a manner that is consistent with your entitlement. An insistence that they are unreasonable, and should not behave the way they do, negates your ability to understand the probable needs that are met through the other person’s behavior.

8. Selfishness
You want what you want when you want it, and you become confrontational or defiant when you do not get it. The absence of an interest in what others are probably thinking and feeling is a barrier to listening.

9. Mistrust
The position of mistrust includes a fundamental belief that others will manipulate you if you listen to them. An absence of empathic understanding prevents you from listening to others.

10. Help Addiction
You feel the need to help people when they need someone to listen to and understand them. The tendency to look for or seek out solutions when others are hurt, frustrated, or angry is viewed as trying to be helpful (even though the speaker did not explicitly request your recommendations or intervention).

— John M. Grohol
10 Reasons You Don’t Listen
via psychcentral.com

WWI: How to make a total war inevitable

a.g. — Tue, 19 Feb 2019 06:50:44 GMT

The invention of total war

When the first campaigns failed and the belligerents steeled themselves to fight a long war of attrition, World War I became total—that is, a war fought without limitations, between entire societies and not just between armies, with total victory the only acceptable outcome. It became such a war because, for the first time, the industrial and bureaucratic resources existed to mobilize an entire nation’s strength, because the stalemate required total mobilization, and because the tremendous cost and suffering of such a war seemed to preclude settling for a negotiated truce. Only victory might redeem the terrible sacrifices already made by both sides; and if final victory were the only acceptable end, then any means could be justified in pursuit of it.

The first violent battles of 1914 nearly expended prewar munitions reserves. By mid-war the artillerymen of the Western Front might fire more shells in a single day than were expended in the entire Franco-German War. Clearly the home front—the war economy—would be the most decisive of all. And yet the governments, expecting a short war, were unprepared for economic mobilization and had to adjust to emergencies and shortages as they arose. In Germany the process began in the first days of war when private manufacturers, especially Walther Rathenau, suggested a state bureau to distribute raw materials to industry. Over the years it became a model for new agencies, boards, and commissions controlling (command economy) production, labour, rationing, travel, wages and prices. By late 1917, Germany came to dominate the economies of Austria-Hungary and the occupied regions by the same means. In all the belligerent nations, to a greater or lesser degree, civil and economic liberties, the free market, even national sovereignty, gave way to a kind of military socialism in the crucible of war. All the belligerents met their labour needs through employment of old men, children, and women (a fact that ensured the success of the suffragist movement in Europe after the war). The Allies also engaged in economic war through agreements with neutral countries on the Continent not to re-export goods to Germany and through preemptive purchase of everything from Chilean nitrates to Romanian wheat.

[…]

The weapon of morale

The mass conscripted army and labour force, the employment of women and children, and the mobilization of science, industry, and agriculture meant that virtually every citizen contributed to the war effort. Hence all governments tried to stoke morale on the home front, subvert that of the enemy, and sway the opinions of neutrals. A variety of techniques for manipulating information were used, including particularly censorship and vilification of the enemy. German propaganda depicted Russians as semi-Asiatic barbarians and the French as mere cannon fodder for the bloated, envious British Empire lusting to destroy Germany’s power, prosperity, and Kultur. The French Maison de la Presse and British Ministry of Information took German war guilt for granted and made great play of the atrocities committed by the “Hun” in Belgium and on the high seas, where defenseless passenger ships were treacherously torpedoed. War hatred whipped up by such propaganda made it all the more difficult to justify negotiating a truce.

[…]

War aims of the belligerents

For what were the nations of Europe making such total and mortal commitments? In public each government insisted it was fighting first in self-defense, then for victory and some hallowed national goal like naval security for Britain, Alsace-Lorraine for France, or Constantinople for Russia. But in private, now that peacetime constraints were torn off, each indulged greater ambitions. German war aims took shape at once in the September Program of Bethmann. While debate exists over how much this document reflected Bethmann’s real views, it did come to represent the prevailing view of the military, which in turn came to speak increasingly for Germany as a whole. The dream of world power seemed within reach through the acquisition of Belgian and French colonies that, when joined to Germany’s and perhaps Portugal’s, would constitute a Mittelafrika of immense proportions. In Europe the Germans determined to assure that France and Russia would pose no threat in the future and to create an economic base suitable for a world power. This notion of a single economic bloc from Berlin to Baghdad, including Belgium, the Longwy-Briey mines of France, Poland, Courland, the Ukraine, and the Balkans, was popularized as Mitteleuropa in a 1915 best-seller by Friedrich Naumann. How committed Germany’s civilian leadership was to this hegemonic plan is disputed: Bethmann favoured abandoning much of it in hopes of a negotiated peace. But a war-aims majority held the balance in the Reichstag until 1917 and in the military until the bitter end.

[…]

By the end of 1916 Germany had 102 U-boats ready for service, many of the latest type, and the chief of the naval staff assured the kaiser that unrestricted submarine warfare would sink 600,000 tons of Allied shipping per month and force Britain to make peace within five months. Bethmann fought to delay escalation of the submarine war in hopes of another Wilsonian peace move. But the president held off new initiatives during his reelection campaign. When he had still not acted by December 1916, Bethmann was forced to make a deal with his own military, which consented to tolerate a German peace offer in return for Bethmann’s endorsement of unrestricted submarine warfare if the offer failed. But the army helped ensure that the German note (released December 12) would fail by insisting on implicit retention by Germany of Belgium and other battlefield conquests. Wilson followed on the 18th with an invitation to the two camps to define their war aims as a prelude to negotiation. The Allies demanded evacuation of occupied lands and guarantees against Germany in the future. The Germans stuck to their December note, and the military command decided to resume unrestricted submarine warfare on February 1.

— Walter A. McDougall
20th-century international relations
via britannica.com

tabula-4

a.g. — Tue, 19 Feb 2019 06:05:49 GMT

Немножко довел текст, как водится, до ума: изменения, сам текст.

Новый rss для общего стрима — !UPD! rssmix.com/u/8311177/rss.xml. Это технический стрим, — там автоматически собираются все прочие feeds; и он, к сожалению, не соблюдает хронологию. То есть если у вас нет ридера, в котором что-то прочитывается (делается неактуальным), то он довольно бесполезен.

Замену для моего твиттера на Inoreader я пока не придумал (нечем его заменить…); иногда хочется чем-то поделиться (в смысле что-то расшарить), добавив комментарий. Я пока не уверен, что qualia на вордпрессе — оптимальное для этого место.

Ну или моим тутошним фолловерам придется привыкнуть к информационному шуму с моей стороны.

Гуманистическая революция

a.g. — Mon, 18 Feb 2019 14:25:05 GMT

knjka 2.3: i [2]

Tabula rasa (-3)

Permalink: secretcode.gitlab.io/knjka/tabula
Google, translate it

◇ ◇ ◇

Несущественные изменения.

Это не про вчера, это про здесь и сейчас.

Про то, что неолитическая революция еще не завершена.

Что мы всё еще, к сожалению, говорящие животные, и только в минуты просветления доходит, насколько это абсурдно: что у нас есть какие-то вожди, борьба за территорию, великие нации, бесподобные культуры, ради которых обязательно нужно воевать, расширять территорию, иметь вождя и проч. Приматы вы и есть приматы, пусть и способные написать очередную майн кампф и суркостатью. Это то, что приматы писали бы, когда б умели.

2.3: pdf odt fonts
read in gdocs viewer
assembly-line (epub, latest betas etc.)
about

Книжка распространяется по лицензии Open Secret GPL
My personal π

Updates: html, rss, via email

Image credit: eso

i. Краткая история подлинного мира

[1] Дрожь паутинки на ветру
[2] Tabula rasa
[3] […]

ii. Anno Domini MCMLXXXV

[1] Конец света

( 1 )

Как-то раз проснулся, а земля безвидна и пуста,
над землей Дух Божий и вода, а сам я кислота.

Кислота и вся моя родня. Но кто кому родня и почему,
и какая кислота, ДНК ли РНК, — непостижимо,
ибо отсутствуют органы, способные к постижению.
Вот почему мои первые мутации и репликации
не оставили в моей памяти почти никакого следа.

Лишь смутное чувство существования, как сон о сне, —
где-то в глубинах, у самого дна.

Но если бы я заснул, а проснулся кем-то другим,
то даже бы не заметил этого.

Существование в чистом виде, без примеси чего-то еще,
оно у меня было, но как будто его не было.

Как же глубока простая мысль, что настоящая жизнь —
в способности чувствовать, помнить и понимать;
верить, надеяться и любить.

( 2 )

Солнце всходило и заходило. Шли годы. Века.
Миллионы, десятки, сотни миллионов лет…
И потихоньку я умутировал в простого амёба.

Но мне хотелось бы еще сказать здесь несколько слов
о тех моих недалеких близких и родных, которые
стали водорослями, и так водорослями и остались.

Кто-то из них, зацепившись корнями, уполз на сушу —
шуршать стеблями, шелестеть листьями.
И именно из них произошел потом
древесный люд (лешие, энты и т. д.).

Но странное дело: мы провели вместе хренову тучу
миллионов лет, а я ничего не могу о них вспомнить.
Я не помню их лиц. Оттого, что у них не было лиц?
Или потому, что мне нечем их было запомнить?..

Тем не менее, я всегда сознавал наше родство,
и много позже, когда, будучи уже рыбой,
я был вынужден питаться ими,
испытывал крайне смешанные чувства…

( 3 )

Ко времени, когда я был рыбой, относятся мои первые
яркие воспоминания. Языка у нас, конечно, не было,
но несложная система знаков позволяла выражать
наши нехитрые чувства, а также считать до четырех.
Один знакомый краб, впрочем, умел считать до пяти,
а дядя Петя, который был сомом, до шести.

Как-то раз, высунув морду наверх, я увидел, что на ветке,
прямо у берега, сидит очень красивая птица.
Мне страстно захотелось показать ей, что у меня
вызывают восхищение такие существа, как она:
и стремительно выскочив из воды, я пошире развел
плавниками и обдал ее фонтаном брызг из жабр.
Птица сделала вид, что не поняла,
и о чем-то задумалась.

Штука в том, что некоторые были птицами. Наши пути
редко идут параллельно. Кроме того, некоторые ходят
кругами или наоборот напрямик — как знать.
Если она и была рыбой, то когда-то очень давно.
Вряд ли бы она могла меня понять. Возможно,
моя жизнь была для нее тьмой — чем-то холодным,
мокрым и совершенно непригодным для жизни.

Так что не только мутация двигала мной, когда я впервые
попробовал выползти на сушу. Не желание жрать
и не стремление к репликации — я был тогда,
в сущности, весьма юн. Но любовь и тоска о той,
которая была так близка и так недостижима…

( 4 )

Со стыдом, впрочем, вспоминаю я период отрочества,
когда я был рептилией. Боже, как же омерзителен
я был тогда!.. Куда страшней то, однако,
чем я тогда занимался. Не меньше для меня печали,
что существенная часть моей ЦНС, и вообще
головного мозга, сформировалась в ту пору,
что и по сей день подчас я веду себя
как псевдозухия… Знаю — грех неизбежен.
Блаженны те, кто согрешает только слегка,
и чьи преступления не имеют последствий.
Не всем, увы, дано.

Но стыд и раскаяние в том, что ты натворил, сознание,
что ты совсем не это, что ты лучше, двинули
мою эволюцию дальше. Потихоньку я стал
нормальной зверушкой. Еще не приматом,
но уже не крокодилом. Чем-то вроде кошки
или собаки — полукоалой, получебурашкой.

Я впервые поднял глаза к небу и начал задумываться
о смысле жизни, о космосе, о моем месте в нем…
Кто меня из мрака вызвал и, главное, зачем?
вопрошал я небо ночи напролет, задрав мордочку
к звездам, рискуя стать добычей мимопролетающей
или пробегающей рептилии. Много их сновало
вокруг и — любопытный момент — мы были теперь
не столько теми, кто ест, сколько теми, кого жрут.

Что способствует, безусловно, более созерцательному
отношению к бытию. Чтобы спастись,
я стремительно уползал на пальму.

( 5 )

Однажды я сидел на пальме, а внизу жадно рыскали
штук десять или пятнадцать крокодилов. Я подумал:
а так ли мне хочется вниз? И примерно тогда
стал приматом, и больше почти не менялся.

Поскольку мои приятели жили на кокосовой пальме,
родственники — на банановой, а я на финиковой,
картина мира обезьяньего народа утратила
когерентность. Тем не менее, это не мешало нам
понимать друг друга. Истина, известная всем живым
существам кроме отдельных приматов-гоминидов:
наши различия несущественны. Они объясняются
естественными причинами, они важны —
для развития, для эволюции. Мы всегда должны
стремиться к диалогу, ибо пальмы и их плоды —
условность и декорация, не более того.

Тем более что потом, в силу целого ряда обстоятельств,
я был вынужден мигрировать с финиковой пальмы
на кокосовую. Тогда же произошло важное событие,
на котором мне хотелось бы остановиться особо.

Я сорвал с ветки кокос и задал простой вопрос:
что дальше. Допустим, его можно съесть; но как?
Предположим, кокос можно расколоть; но чем?
Ничто на этой пальме не могло бы мне дать ответ.

И тут меня как будто озарило. Внезапно углядев внизу
челюсть дохлого крокодила, и ухватившись за хрящ,
я со всей дури долбанул клыком по скорлупе.

Кокос раскололся! И хотя челюсть разбилась тоже,
я понял принцип. Чтобы решить проблему,
нужно найти подходящую челюсть крокодила.

И, если она не существует, надо ее создать.

( 6 )

Вскоре мои наития пригодились — к нам пришла
свобода. Свобода от рутины, от естественного порядка
бытия, от среды обитания: все наши пальмы погибли.
Так мы стали гоминидами.

То, что было случайным, — инструменты, общение, —
стало нашим последним способом выживания,
спасения близких и себя.

Каждый божий день приходилось что-нибудь изобретать,
мучительно искать варианты, когда нет вариантов.
В сущности, теперь средой обитания была
эта способность — позже ее назовут культурой;
тогда же, по существу, началась Секретная Книжка.
А еще в подкорке засела проклятая мысль —
что где-то был рай, который мы утратили,
что ничего не стоит вернуться назад… Что нужно
только придумать новую рутину… И всегда
тут как тут были те, кто это обещал: вожди.

Впрочем, это было уже во времена моей юности,
когда племена наши расселились в берлогах
по крутым тобским берегам.

( 7 )

Вечерами мы обычно охотились на мамонтов;
по утрам же мы обгладывали их кости.

Я не склонен, впрочем, идеализировать каменный век,
ибо мы ели не только мамонтов. Наша жизнь была
борьбой за нативную племенную территорию —
с австралопитеками, питекантропами, а после
неандертальцами. Иногда мы ели еще друг друга.
Мы были одним целым мы и ели одна часть другую,
самих себя. Само собой, это было по необходимости,
и конечно мы предпочитали есть другие племена.

Вожди говорили, что территория и племя превыше всего.
Мы ведем борьбу за жизненное пространство.
К тому же, все эти опушки — наши исконные земли,
как доподлинно известно из фольклора: сказок и т. д.
Соседнее племя — обезумевшие родственники —
этого не понимает. Богоугодна борьба за правое дело,
а кроме того приносит еду. Если не мы их, то они нас.

Во многом они, конечно, и сами были не правы,
но, простой примитивный человек, я над их трупами
не плясал никогда, ибо уже тогда понимал,
что мы принадлежим миру, а не отдельной его части,
и потому нам самим, по большому счету,
ничего не принадлежит. Но поскольку то были
слишком сложные слова для моего первобытного
сознания, я не мог не испытывать чувства вины
за свое сострадание к побежденным:
я ощущал себя предателем друзей и родных…

Но ничего не мог с собою поделать. Ведь всякий раз,
когда соплеменники занимались каннибализмом,
они вызывали во мне отвращение. И вообще,
не прошло и сотни тысяч лет, и я больше не жрал
не только братьев-приматов, но также мамонтов,
слонов, ослов, бегемотов; и змей и ящериц;
и птиц, и рыб, и насекомых… Тяжко порой
приходилось веганцам в первобытную эпоху.
Но я понял, как я был прав, когда мой друг Лёха
научил меня понимать их язык.

Если бы я мог тогда найти хорошие слова, то сказал бы,
что чувство сопричастности к сущему не оставляет
места для шовинизма не только племени,
но и расы, вида, культуры. Но лишь это чувство,
будучи осознанным, отличает настоящего гоминида
от остальной природы.

Само собой, в этом тоже есть какой-то шовинизм;
но мне он представляется более простительным.

( 8 )

Хотя материальная культура была не на высоте,
зато всё у нас было хорошо с духовной. Наши боги
жили за оврагом, в овраге же водились черти.
Знавал я тех и других; но что касается личного
общения, то бухать я, как приучился, предпочитал
с лешим Лёхой из соседнего леса, а водился
преимущественно с девчонками-полудницами
и с водяницами, а также с некоторыми русалками,
которые из реки. Не все боги были безопасны;
надо было знать подход.

Я не застал палеоботанику; но мой друг леший Лёха,
который родом был из древесного люда, любил
рассказывать лунными вечерами, при свете звезд,
о забытых временах птеродактилей и тираннозавров.

Многие рептилии, по его словам, были так огромны,
что могли притягивать жертв чисто своим весом.
Чета тираннозавров за завтраком запросто могла
уписать небольшое стадо гиппопотамов. Но нечто
более крупное унесло их туда, где нет времени.

Те же из них, которые помельче, по мнению лешего,
так и живут среди нас, но мы не всегда их видим.

Интеллектуальная культура тех сотен тысяч лет,
что пришлись на пору моего отрочества, оставалась,
в сущности, фольклором. Что было в порядке вещей,
потому что письменностью племена наши
не владели: мы писали рунами, понятное дело,
накладные и магические формулы, но всё это
было несерьезно, да и знали их немногие.

Письмо, я знаю теперь, есть не запись, но принцип мысли;
если у племени нет книг / свободы их читать-писать,
оно так и остается стадом приматов,
пусть и говорящих, пусть и достигших
высокой духовной культуры. В сущности для нас,
приматов, речь — лишь еще один инструмент
наподобие отщепа, рубила, скребла, точила…

Различие между приматами говорящими и мыслящими,
впрочем, сохраняется и на поздних стадиях развития,
как мы увидим ниже. Можно совсем утратить облик
человеческий — вообще перестать быть гоминидом,
но всё еще при этом что-то говорить.

И до этих мыслей дошел я сам, без помощи лешего,
ибо сыздетства любил задумываться.

( 9 )

Вожди ведали войной и кормили человечиной
чертей и богов; мы прогнали их и стали людьми.
Штука в том, что когда у племени нет вождя,
у него нет общего “мы”, лишь отдельные “я”,
и каннибализм постепенно сходит на нет.
Начался золотой век.

Гуманистическая революция совершилась незаметно:
как-то постепенно распространилось понимание,
что можно без вечной борьбы, что сотрудничество,
терпимость, уважение приносят больше.

Мы съели питекантропов. Мы съели неандертальцев.
Теперь мы едим друг друга.

А так ведь просто остановиться и стать, наконец, людьми.

Прогнать вождей. Научиться слышать друг друга.
Понять, что нет “племени”, есть люди.
По большому счету, “люди” начались в этот момент.

Люди отличаются особливостью от стадных существ;
особости, пересекаясь с другими, рождают общее:
религию, философию, науку, искусства.

К тому же, мне уже стукнуло семнадцать, на дворе
стоял полный феодализм, пришла пора
задуматься о выборе пути. Недолго думав,
я оседлал кота и поскакал в Санкт-Китежбург,
чтобы попробовать силы на поприще архитектуры.

[knjka]

[crossposted from secretcode.gitlab.io:
https://secretcode.gitlab.io/post/2019/02/knjka_2_3/ ]

Как нам обустроить космос и спейстайм

a.g. — Thu, 14 Feb 2019 09:27:50 GMT

То, о чем неоднократно писал Фромм: наши модели, как правило, произвольны. И не так печально, что человек не знает, кто он, что естественно, как то, что он об этом не задумывается. Обреченный рано или поздно принять то, что ему навяжут обстоятельства, вожди, традиции и проч. В лучшем случае бегая по замкнутому кругу, в худшем — тут уже сложно называть что-то гиперболой.

А ведь так просто — создать модель общего космоса и постепенно туда перейти.

— Платон (Лосев)об искусстве, или О целях

Кто я, где я, почему именно я

a.g. — Mon, 11 Feb 2019 17:01:08 GMT

knjka 2.2: i [1]

Дрожь паутинки на ветру

Permalink: secretcode.gitlab.io/knjka
Google, translate it

◇ ◇ ◇

Я верну наверное старую нелинейную структуру. И хочется быть и приличным, и сказочником, и чтобы не про страшное, — это будет, но не directly. Да и линейную структуру, я, может быть, потом опять верну :).

Дальше проще и быстрее. Сложнее всего найти новый метод. Когда текст перестает быть линейным, сама идея написать что-то по вдохновению кажется ересью. Что я, литератор что ли.

Но в конечном счете текст должен стать предложениями. У предложений должна быть последовательность. Последовательность — линейная вещь. А конструкции уже живут сами по себе, и любая попытка их соотнести неизбежно что-то умаляет. И их становится слишком много, и каждый день вносит новое. И невозможно сказать, что завтра. Что (будет) верно, а что нет. Короче, реальность as is.

Как выбрать точку, в которую можно поставить камеру. Это произвол, произвола быть не должно. Это отрицает смысл работы. Делает из правды литературу (Данте, например, — совершенно не литература), из величия замысла — всего лишь трехмерную архитектуру посильного человеку воплощения.

С другой стороны — чем объясняется интерес к искусствам и необычайная популярность его профанических форм, например блогописи (писателями стали практически все), — когда сложная система, как то жизнь, понимание проблемы, отношение, мечта и т. д., приводится в действие, в частности фактом письма, нередко случается всем известное малое чудо. Вдруг жизнь-проблема (& Co.) оказываются чем-то иным или обнаруживают непредусмотренные черты. Великий многомерный замысел растворяется в трехмерной архитектуре, но архитектура тоже, хотя и на свой лад, многомерна. Не напрямую, но рикошетом мы об этом величии узнаём. (А иногда, и это мой случай, величие замысла всё равно уходит в песок…) А иногда безнадежно евклидовская идея разрастается в бесконечномерное Гильбертово пространство, по законам непонятной и не всегда работающей синергии (“the interaction or cooperation of two or more organizations, substances, or other agents to produce a combined effect greater than the sum of their separate effects” — Oxford American Dictionary).

Одним словом, сложные системы — это почти так же прекрасно, как биология. И почти в той же мере заслуживают Большого Права На Жизнь, как живые вещи. Они не являются живыми в нашем животном понимании (“В обширном. смысле жизнь обусловлена только питанием и усвоением пищи, и в этом значении она дана двум царствам природы: животному и растительному” — В. И. Даль), но в недалеком будущем, при благоприятном и неапокалиптическом сценарии, качественное различие между нами и сущностями, которых мы причина, постепенно будет стираться. Как его нет сейчас, например, между нами и детьми.

2.2: pdf odt fonts
read in gdocs viewer
assembly-line (epubs, latest betas etc.)
about

Книжка распространяется по лицензии Open Secret GPL
My personal π

Updates: html, rss, via email

Image credit: eso

i. Краткая история подлинного мира

[1] Дрожь паутинки на ветру
[2] Tabula rasa
[3] […]

ii. Anno Domini MCMLXXXV

[1] Конец света

( 1 )

Все мечтают о просветлении; мало кто знает,
что с ним делать и как жить потом дальше.

Реальность подлинного мира так неожиданна,
что очень хочется всё вернуть назад.
Увы, отменить просветление невозможно.

И хотя мой опыт специфичен — я перенес просветление,
будучи персонажем секретной книжки, однако
у той книжки, в которой я был персонажем, и этой,
много общего. Тутошние персонажи, как заводные,
упражняются в искусстве рассказывать свои сны
о подлинном мире. Все ваши сны, дорогие мои,
неполны и неточны. Вам не приходит в голову мысль,
что вы смотрите на одну вещь, но с разных сторон,
что вы все — всегда — пишете одну книжку,
но людей много, а секретная книжка только одна.

Многое из того, что я знаю о секретной книжке,
и что я сейчас расскажу, способно лишить сна.

Потому что все мечтают о просветлении, но свет озаряет
не то, что мы ждали увидеть: в обнаженной тьме
зримо многое, что всякий бы предпочел не знать.
А сам свет, когда смотришь на него изнутри, реален.
Как жить без идеала? Если всё, что у тебя есть,
столь заурядно, и всегда только начало пути,
на котором нет ориентиров и самооправданий.
Если больше нет времени и последовательности,
кроме той, которую изобретаем мы сами.

У света нет ни времени, ни массы: он ничего не весит,
он ничто в этом мире. Он реален только для тебя,
и чем больше света, тем нереальнее ты для мира.
О нем ничего не скажешь, разве что то, что я сказал.
И поймут лишь те, кто перенес просветление,
столь же беспомощные и обескураженные.

Но я научился с этим жить, и дополнительная цель
моего повествования заключается в том, чтобы
поделиться опытом: как пережить просветление,
сохранив человеческий облик, веру, надежду, любовь;
вернуться к повседневному существованию
и в конечном счете остаться собой.

Впрочем, обо всем по порядку.

( 2 )

Это случилось со мной, — вернее начало происходить,
ибо процесс занял, по скромным подсчетам,
сотни триллионов лет, — когда я уже был персонажем
той книжки, в которой мы персонажи сейчас.
Дело было года три назад.

Сорокет у меня был печальный, я никому не пожелаю.
Мой первый друг умер, второй заболела. И, вроде бы,
можно было помочь, но как. Очень много денег,
лучшие клиники — такой случай, что не факт,
да и где ж их взять, много денег. А первому другу
я не помог, хотя мог бы. Слишком поздно понял,
что к чему. Я купил бутылку коньяка, две пачки
сигарет и поехал в Тарусу. Возможно, думал я,
я совершил какие-то жуткие ошибки и сам того
не заметил. Прошел мимо чего-то. Не увидел
последствий случайных действий. Самое страшное —
когда не можешь помочь или не помог, хотя мог бы.
В такие минуты хочется умереть от разрыва сердца,
а оно не разрывается. Чувство бессмысленности
и безысходности: как хотелось бы всё отменить,
не рождаться или исчезнуть бесследно.

Я пошел по берегу к даче Рихтера. Прекрасные берега,
прекрасная река: здесь прошла лучшая часть
моего детства. Но словно бы я их не видел.

Я поднялся на высокий берег, свалил несколько высоких
сухих сосенок, сложил огонь и, сев на бревно,
прислонился к стволу. Запрокинул лицо
и смотрел в небо, пока не стемнело.

Ночь была безоблачна. Звезды, как миллионы лет назад,
смотрели на землю, без интереса. Зачем всё это,
если жизнь так чудовищна. Зачем мы мучаемся,
теряя самое дорогое. Если радости столь хрупки,
а горе столь безмерно. Мучаемся и мучим других.
Костер догорел, я заснул.

( 3 )

Я проснулся от холода, но холод тоже был сном:
снилось, что я персонаж секретной книжки,
а мира больше нет: есть только секретная книжка.

Видимо, я некрепко спал, потому что я мог что-то помнить
про мир — из той жизни, которую, если она и была,
я как раз в этот момент терял. Мне не хотелось
просыпаться из этого сна, но я опять проснулся.
Однако я опять проснулся не там, причем на этот раз
уже не помнил: ни про себя, ни про секретную
книжку, ни про то, что я сплю: я был дрожью
паутинки на ветру, которая не умеет помнить.
И вдруг я проснулся опять. На этот раз я был формой,
у которой нет восприятия и сознания.

Я был гусеницей, это да. Морским ежом, и не раз: иногда
одним морским ежом, иногда — разными морскими
ежами одновременно. Прозябанием лозы. Ознобом
мусорной урны в публичном парке утром по весне.
Доводилось также бывать пасечником и ульем пчел.
Однако сам я, лично, предпочитал быть шмелями —
целым роем шмелей без пасечника. В сущности,
у меня никогда не было выбора: я либо был шмелями,
либо не был. Но мне так больше нравилось: когда ты
все шмели вместе и каждый отдельно, и жужжишь.
Вдруг оказалось, что я всегда был кем-то другим,
а всё то время, пока мне так не казалось, я спал.
Реальность одного сна не отличалась от прочих:
все они были нереальны и произвольны.

Всякий раз, когда я засыпал, если я успевал заснуть
до пробуждения, я был собой, а когда просыпался —
кем-то другим. Иногда, проснувшись, я ничего
не помнил, кроме тех фальшивых (или наоборот —
подлинно реальных, как знать) воспоминаний,
которые должны были у меня быть в том сне.
Иногда помнил всё.

Я был гусеницей, носорогом, каплей смолы; ветром
и полночью; персонажем секретной книжки; я был
собой и не собой; я был и не был; я был ничем и чем;
я не был не я и я; и всё это было как дурной сон
и как недурной; как сон и как не сон.

Всякий раз, когда я просыпался, я был кем-то другим.
Но я не успевал запомнить того, кто проснулся,
и сосчитать пробужденных.

Бывало, проснусь, а не понимаю: из которого сна?

( 4 )

Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка,
которой приснилось, что она Чжуан Чжоу.

А у меня был триллион бабочек: каждой снилось,
что она я, Чжуан Чжоу и все прочие
бабочки и небабочки; и, когда они засыпали,
они тоже видели триллион бабочек и небабочек,
которым снилось, что они бабочки и небабочки,
Чжуан Чжоу и я; и не было предела этому и конца.

Однажды я проснулся, сохраняя память
о целом ряде предыдущих пробуждений.

Я осторожно посмотрел вокруг.
Похоже, в этом сне я когда-то просыпался.
Кто я, где я, почему именно я.

Как я дошел до жизни такой, что просыпаюсь
бох весть где, бох весть кем, бох весть зачем.

Зачем персонажу знать, в какой книжке он персонаж,
что написано на титульном листе,
какая бабочка села на корешок.

Зачем такое просветление, которое невозможно понять,
которое больше любой попытки. Зачем, за что.

Одно меня теперь может спасти, подумал я:
если я вспомню, что было на самом деле
до того, как я первый раз заснул.

Но в том сне, в котором я спал, не было времени,
а следовательно не было причин и следствий;
всё было запутано и переплетено — я тянул за нить,
ковер рассыпáлся, и я опять оставался ни с чем.

Я блуждал по этому бесконечному сну вдоль и поперек;
я засыпал и просыпался, просыпался и засыпал;
и каждое пробуждение было похоже на сон.

( 5 )

Нужно во что-то верить, думал я, когда мог помнить.
Но я постоянно просыпался бабочками и жуками,
у которых нет пророков. Каплей росы на лозе,
прозябанием урны в весеннем парке, числом π
и катетом и гипотенузой в абстрактном пространстве
мышления второгодника. Во что я мог верить,
находясь в этом состоянии и ничего не помня
о других? Когда я был числом π, я хотел измениться,
перестать быть собой, стать более рациональным, —
и я ничего не мог с собой сделать, зажатый в рамки
необходимости. Во что я мог верить, когда я помнил?
Я был всеми и никем: поскольку, будучи каждым что,
я был ничто, пустотой во втулке колеса.

Я перестал быть собой и увидел секретную книжку
отовсюду и изнутри. И всё, что не было мной,
увидело меня. С физической точки зрения мы стали
одной системой. Но “система” не мыслит. Это хаос
и набор произвольных точек. Это ужас бытия:
черновик секретной книжки, но не секретная книжка.

Когда я был роем шмелей, я ощущал себя каждым шмелем
одновременно. Я был? Меня не было. Затем — дрожью
осенней паутинки на ветру. Это было реальностью.
Наверное, любимой — потому что я постоянно
возвращался к этой форме, словно бы желая понять.
Что, однако, не было моим осознанным выбором.
Но что может понимать дрожь? Качество предмета,
у которого нет сознания? Тем не менее, это чувство
по-прежнему дорого для меня. Это одно из самых
любимых мной воспоминаний, оно основное.

И тогда я не выдержал и решил написать мемуары.
Потом я опять заснул, но странное дело —
начало мемуаров запомнил.

Прошло неисчислимое множество триллионов лет —
я считаю лишь те, которые я запомнил, —
прежде чем я смог мои мемуары закончить.

Давеча я перевел их с древнеисландского,
и вы их сейчас читаете.

( 6 )

В моих мемуарах был один сюжет: хаос и безумие.
И никакого смысла, сколько я ни пытался найти.
Пока меня не озарило — что все мои пробуждения
ложатся в сюжетную канву секретной книжки.
Словно все эти триллионы лет я читал мои мемуары,
но без порядка: странички разлетелись, мое прошлое
было видно мне по частям. Штука в том, что,
будучи персонажем секретной книжки, я также
не был персонажем секретной книжки, но был также
персонажем какой-то другой, и потому, относительно
секретной книжки, находился вне времени.

Моя личная задача заключалось в том, чтобы выстроить
порядок гипотетических мемуаров ее персонажа
и всесущества. Многое пришлось оставить
за скобками. Но для того чтобы изъяснить смысл
моего просветления, мне придется вкратце изложить
основную канву. Я предпочел бы этого не делать,
но из песни слова не выкинешь. И хотя просветление
валидно и релевантно только в отношении
секретной книжки, в которой я был тогда персонажем,
я бы не стал сотрясать воздух пустыми словесами,
если бы не был убежден, что по-прежнему остаюсь им
— персонажем секретной книжки — абсолютной
и конечной реальности, более того — что все,
кого я знаю и не знаю, тоже являются ее персонажами,
только на самом деле они совсем другие люди,
а иногда животные. Как мне кажется, я нашел
хороший способ конвертации. Поэтому я ее перевожу.

Пока я, правда, не очень понимаю, как относится к целому
тот фрагмент, в котором я перевожу мои мемуары
с древнеисландского. (В городе, где я вырос, мемуары
писали в основном на этом языке.) В данной книжке,
несекретной, где я перевожу, персонажи часто видят
сны о секретной. В подлинном мире этот фрагмент,
насколько я в курсе, мало кому снился. Гамлет,
в частности, ничего не рассказывал мне о Шекспире.
Этот фрагмент, однако, напоминает отдельные главы
повествования, у них много общего. Он безусловно
бедней, мне многого в нем не хватает, но в целом
я не вижу принципиальных отличий. Возможно,
этот росток Мирового Древа пророс на забытой
Богом несолнечной стороне. Он до сих пор скрыт
листвой от взоров других персонажей. И нас ждет
либо общее печальное будущее, либо отдельная,
еще ненаписанная глава.

Я постараюсь не заснуть, пока не пойму.

( 7 )

Впрочем, я думаю, что реальность as is — это ничто.
Пустой лист бумаги, на котором мы пишем слова,
и реальны слова, а не пустота.

Но иногда, чтобы понять, что такое что, нужно понять,
что ничто; увидеть отражение — увидеть зеркало,
и не потеряться в нем, чтобы разглядеть отражение.
Эти слова теперь реальны, и многое объясняют:
правда имеет значение.

Правда, которая за этими словами стоит, — она теперь
часть общей системы, в которой всё соотнесено.

Две условности пересеклись, получилась реальность.
Всё, что случилось, остается в ней навсегда,
пока есть те, кто любит и помнит.

Пустая бумага больше не пуста. Она реальна.

Примерно так работает основной механизм света
и секретной книжки.

( 8 )

Тому, кто не был роем шмелей, дрожью паутины
и персонажем секретной книжки, трудно понять,
что секретная книжка — единственная и подлинная
реальность. Но между мыслимыми книжками
так много сходства, что сложно сказать, валидны ли
различия. Законы одной, однако, по большей части
релевантны для другой. Можно воспринимать ее
как карту реальности, причем вопрос о том,
что является искажением, а что только кажется
искажением (для живущих в кривом зеркале), открыт.
Работающая модель космоса является космосом.
Работающая модель мультиверса — мультиверсом.
Модель секретной книжки — секретной книжкой.
Вопрос только в степени участия персонажей
в сюжетной линии, и, по большому счету,
в их способности осознать участие.

( 9 )

            АНДРЕЙ ЧЕВАКИНСКИЙ

            СЕКРЕТНАЯ КНИЖКА,
                             ИЛИ
       ПОЧТИ ВСЯ ПРАВДА О ТОМ,
   ЧТО ТВОРИТСЯ НА САМОМ ДЕЛЕ

(Андрей Чевакинский — мое имя на самом деле.)

[knjka]

[crossposted from secretcode.gitlab.io:
https://secretcode.gitlab.io/post/2019/02/knjka_2_2/ ]

2.1.1 && minor updates

a.g. — Sun, 23 Dec 2018 19:21:21 GMT

Предварительные сборки, которые не имеют принципиального значения, без лишнего шума собираются на страничке книжки. (Текстовая версия.)

◇ ◇ ◇

Изменения см. на страничке проекта на GitLab (rss).
Файлы я, как раньше, сбрасываю в секрет.

[crossposted from secretcode.gitlab.io:
https://secretcode.gitlab.io/post/2018/knjka_2_1_1_and_updates/ ]

Welcome

a.g. — Tue, 18 Dec 2018 14:07:17 GMT

Друзья,

Новый адрес для static pages & posts — secretcode.gitlab.io, qualia остается по старому адресу — alekseygodin.wordpress.com/qualia. Переподписываться не нужно, я буду кросспостить там всё важное, время от времени. Ну или см. полную сводку rss & email subscriptions.

WordPress, наверное, по-прежнему оптимальный вариант для всех, кто не одержим бесконечностью. И, кстати, это намного лучше, чем Facebook. (Внутри wp.com есть своя соцсеть, более благопристойная и менее инвазивная.)

Для всех одержимых я рекомендую Hugo.

Hugo is cool, основная проблема с бесконечными возможностями в том, что очень сложно определиться, что именно нужно, и найти страничку об этом немногом в бесконечной документации. И, главное, ее понять. Гениальные программисты, как известно, уже не совсем люди, а я всё еще не 3PO.

Преимуществ у SSGs — static site generators (1, 2, 3) — не меньше.

Все наши тексты, посты, файлы остаются текстом / текстовыми файлами, которые можно хранить где угодно (где угодно может быть множественным). Править тоже можно как бох на душу положит (в любом текстовом редакторе). Если подключен Git (1, 2, 3, 4, 5) (что, к слову, необязательно), он увидит изменения и, по команде, их синхронизирует. Писать и править можно офлайн, синхронизировать можно когда угодно. Git, version control system, сохраняет изменения, но также файлы, на всех стадиях работы. Можно вернуться на предыдущую, не теряя последней.

Примерно так работает наше сознание, однако с Git можно работать коллективно. Git, одним словом, формализует нечто неосязаемое; возможные импликации заставляют задуматься. По крайней мере, об озарениях гениальных программистов.

◇ ◇ ◇

Один из авторов Git — Линус Торвалдс. Отличительная особенность свободного мира и его проектов, на мой взгляд, — бесконечность возможностей и вариантов их взаимодействия. Само собой, с описываемыми системами можно работать как в старину, дикарским способом, через GUI и web-интерфейс.

SSGs и Git стоят своей learning curve (не столь длинной и кривой, как на первый взгляд), потому что в былые времена между системами публикации и папкой с рабочими документами сохранялся разрыв. Тогда как человеческое мышление не линейно, и для него файлики и посты — оптимальный вариант построения системы. SSGs, структурируя хаос, делают этот разрыв условностью. Файлики собираются или растут как дерево.

◇ ◇ ◇

Здесь не будет сообщений о текущей человеческой истории.

Наверное, имеет смысл признавать, что мы живем в дикие доисторические времена. В определенной мере выражение эмоций имеет смысл: делает время более историческим, дает возможность почувствовать, что мы не одни в мире, иногда становится стимулом для благих перемен. Что-то важное, что говорить нужно, скорее всего, я как и раньше буду постить в секретном твиттере # 5, а в случае надобности, более развернуто, — в твиттере # 8 (это былая homepage на wordpress, — содержание будет, так или иначе, кросспоститься в секретный твиттер # 5).

Невозможно забыть, что мы живем в каменном веке, игнорировать то, что творится у нас на глазах. Но чтобы сообщать времени движение, имеет смысл думать также о чем-то еще.

[crossposted from secretcode.gitlab.io]

On Privacy

notes — Fri, 07 Dec 2018 18:09:04 GMT

6 Insidious Ways Surveillance Changes the Way We Think and Act

alternet.org

When I moved to a Czech village in 1994 to teach English, I was fascinated by the cultural difference between Americans like me and my new community. At that time, the oppressive memory of the dreaded Communist secret police, the StB, was still fresh. (Check out a haunting series of street photos snapped by agents in their heyday.) As a brash young ex-pat, born after the era of McCarthy and J. Edgar Hoover, I understood little of what it felt like to live under constant surveillance.

The Czechs knew better. Several decades under the watchful eyes of the StB (and before that, the spies of the Habsburg Empire) had molded their attitudes and behavior in ways that were both subtle and profound. They were on their guard with newcomers. When you got to know them, you might sense a tendency toward fatalism about the future. Signature Czech traits included a sophisticated gallows humor and a sharp sense of the absurd, honed by a lifetime of experiencing Kafka-esque political conditions (Kafka himself was a Czech).

Then there was that subversive streak. When you gained their trust, Czechs would often gleefully show you their old smuggled rock-and-roll records or describe a forbidden radio set up in some corner of the house. These proud tales of rebellious triumph over the StB were cast against stories of horror, like a student who told me of the day her daddy disappeared after “talking to the oven” where a radio was hidden. For most Czechs, the salient lesson of the police state was an us-against-them mentality. Only sometimes you didn’t know who “they” were.

1994 was the very beginning of the Information Age, and it has turned out rather differently than many expected. Instead of information made available for us, the key feature seems to be information collected about us. Rather than granting us anonymity and privacy with which to explore a world of facts and data, our own data is relentlessly and continually collected and monitored. The wondrous things that were supposed to make our lives easier—mobile devices, gmail, Skype, GPS, and Facebook—have become tools to track us, for whatever purposes the trackers decide. We have been happily shopping for the bars to our own prisons, one product at at time.

Researchers have long known that there are serious psychological consequences to being surveilled, and you can be sure that it's changing us, both as a society and as individuals. It’s throwing us off balance, heightening some characteristics and inhibiting others, and tailoring our behavior sometimes to show what the watcher wants to see, and other times to actively rebel against a condition that feels intrusive and disempowering.

If you think about it, "Prism" is the perfect name for a secret program of extensive watching that will shift our perspective and potentially fracture our view of each other and of ourselves as citizens. Public opinion is now sorting itself out, and we don’t yet know how Americans will come to feel about the new revelations of spying on the part of the government, private contractors, and their enablers. But whether we like it or not, surveillance is now a factor in how we think and act. Here are some of the things that can happen when watching becomes the norm, a little map to the surveillance road ahead.

1. Shifting power dynamics: When an NSA agent sorts through our personal data, he makes judgments about us—what category to place us in, how to interpret and predict our behavior. He can manipulate, manage and influence us in ways we don’t even notice. He gains opportunities for discrimination, coercion and selective enforcement of laws. Because the analysis of megadata results in a high number of false positives, he may target us even if our activities are perfectly blameless from his perspective.

As Michel Foucault and other social theorists have realized, the watcher/watched scenario is chiefly about power. It amplifies and exaggerates the sense of power in the person doing the watching, and on the flip side, enhances the sense of powerlessness in the watched. Foucault knew that knowledge is linked to power in insidious ways. Each time the watcher observes, she gains new knowledge about the watched, and correspondingly increases her power. That power is then used to shape reality, and the watcher’s knowledge becomes “truth.” Other perspectives are delegitimized, or worse, criminalized.

2. Criminal activity: Every apologist for the surveillance state will make the claim that spying on citizens protects us from things like terrorism, crime and violence. That may indeed be true. What is also true is that surveillance can be used just as easily to commit a crime as to prevent it. History shows us ample cases of governments, including our own, using surveillance to turn upon their own people in unlawful ways, in some cases launching attacks that are just as devastating as those feared from outsiders.

Surveillance also turns citizens into criminals, either by distorting laws to criminalize behavior which was once considered lawful, or in breeding hostility and rebellion on the part of the populace which can lead to crime.

Today’s private contractors also have incentives to use surveillance to commit crimes outside of any political agenda. How about a little insider trading? How about stealing business ideas? How about using collected data to sexually prey upon others? To blackmail for any purpose imaginable? To sell our information to the highest bidder? For every Snowden who balks at the use of data collected for surveillance, you can bet there are two other contractors using it to enrich or empower themselves. Unlike elected officials, there is no way for us to even attempt to make them accountable.

3. Diminished citizenship: In his article, “The Dangers of Surveillance,” Neil M. Richards warns that state scrutiny can chill the exercise of our civil liberties and inhibit us from experimenting with “new, controversial, or deviant ideas.” Intellectual privacy, he argues, is key to a free society. Surveillance protects the status quo and serves as a brake on change.

We’ve begun to see this in the places where we expect intellectual freedom to be most strongly protected. Recently, Harvard University administrators were found to be spying on the email accounts of 16 deans while trying to find the source of a media leak, an action which curtails cherished academic freedom. The U.S. government was outed as spying on journalists at the Associated Press, behavior which dampens reporters’ enthusiasm for investigating the government’s secrets and analyzing its actions.

When intellectual privacy, freedom of speech, and freedom of the press are restricted through surveillance, powerful ideas about truth, values, and how we live are increasingly imposed from the top down, rather than generated by citizens from the bottom up. When Big Brother is watching, Big Brother decides what's best for us. Citizens become apathetic, disengaged, and worst of all, feel a loss of dignity in their very status as citizens.

4. Suspicious minds: Surveillance makes everyone seem suspicous. The watched become instilled with an air of criminality, and eventually begin to feel culpable. Psychological researchers have found that surveillance tends to create perceptions and expectations of dishonesty.

The growing mutual distrust between the watcher and wathed leads to hostility and paranoia. One of the key features of Jeremy Bentham’s Panopticon was the notion that the inmates of an institution based on his design, such as a prison, would never be able to tell whether they were being watched or not, creating a heightened sense of unease. The tradition of secret police operatives and informants blending in with citizens prevents the watched from knowing the identity of the watcher, as does the distance of technology firms and government entities spying through computers and communication devices. All of these can breed an unhealthy social atmosphere as well as an individual sense of discomfort and suspicion.

5. Divided society: In his book, Brain on Fire, Tim McCormack discusses the class divisions that tend to rise between the watcher and the watched. Rights, privileges and power become distributed according to who has the most access to observation. The watcher groups categorize people based on who most arouses suspicion, a criterion which may be based on various prejudices or political agendas.

A watcher class may emerge which protects its interests by more watching, and more punishing and control of the watched. It increasingly wields power over technology, financial and legal systems, the political realms, and military capabilities. Those who hold power may become invisible to all but a few insiders, a nightmare scenario Orwell imagined in 1984.(Maybe that’s why sales of Orwell’s book have skyrocketed in the wake of revelations about Prism).

6. Unhappiness: Finallly, though you will not hear many pundits talking about it, surveillance tends to make us unhappy. Bentham's Panopticon was designed to inflict pain on a few (those in prison) for the sake of the happiness of the many in the community. But when everyone is being watched, everyone is experiencing pain, even, perhaps, the watcher. The brilliant German film "The Lives of Others" depicts the mental anguish of an agent of the East German secret police as he spies on his neighbors.

Some kind os surveillance may make us feel happier, at least initially. The presence of cameras on the street, for example, may give us a comforting sense of security (even though the cameras may actually be doing nothing to stop crime). But when we discover that we are being watched in ways we never imagined, for purposes we can hardly fathom, our happiness decreases. Bosses reading our email, technology firms tracking our Internet searches, and government agencies monitoring our communications for secret purposes makes us feel anxious and resentful. Systematic surveillance may squelch our creativity as we are managed to become more conformist. We come to distrust each other and our sense of unfairness rises.

The goal of using surveillance to produce a happy and stable state may well beget, perversely, the opposite: a society of edgy, unhappy beings whose sense of themselves is chronically diminished. Not exactly a recipe for Utopia.

Lynn Parramore is contributing editor at AlterNet. She is cofounder of Recessionwire, founding editor of New Deal 2.0, and author of "Reading the Sphinx: Ancient Egypt in Nineteenth-Century Literary Culture." She received her Ph.D. in English and cultural theory from NYU. Follow her on Twitter @LynnParramore.

Why Privacy Matters Even if You Have 'Nothing to Hide'

chronicle.com

By Daniel J. Solove

When the government gathers or analyzes personal information, many people say they're not worried. "I've got nothing to hide," they declare. "Only if you're doing something wrong should you worry, and then you don't deserve to keep it private."

The nothing-to-hide argument pervades discussions about privacy. The data-security expert Bruce Schneier calls it the "most common retort against privacy advocates." The legal scholar Geoffrey Stone refers to it as an "all-too-common refrain." In its most compelling form, it is an argument that the privacy interest is generally minimal, thus making the contest with security concerns a foreordained victory for security.

The nothing-to-hide argument is everywhere. In Britain, for example, the government has installed millions of public-surveillance cameras in cities and towns, which are watched by officials via closed-circuit television. In a campaign slogan for the program, the government declares: "If you've got nothing to hide, you've got nothing to fear." Variations of nothing-to-hide arguments frequently appear in blogs, letters to the editor, television news interviews, and other forums. One blogger in the United States, in reference to profiling people for national-security purposes, declares: "I don't mind people wanting to find out things about me, I've got nothing to hide! Which is why I support [the government's] efforts to find terrorists by monitoring our phone calls!"

The argument is not of recent vintage. One of the characters in Henry James's 1888 novel, The Reverberator, muses: "If these people had done bad things they ought to be ashamed of themselves and he couldn't pity them, and if they hadn't done them there was no need of making such a rumpus about other people knowing."

I encountered the nothing-to-hide argument so frequently in news interviews, discussions, and the like that I decided to probe the issue. I asked the readers of my blog, Concurring Opinions, whether there are good responses to the nothing-to-hide argument. I received a torrent of comments:

My response is "So do you have curtains?" or "Can I see your credit-card bills for the last year?"
So my response to the "If you have nothing to hide ... " argument is simply, "I don't need to justify my position. You need to justify yours. Come back with a warrant."
I don't have anything to hide. But I don't have anything I feel like showing you, either.
If you have nothing to hide, then you don't have a life.
Show me yours and I'll show you mine.
It's not about having anything to hide, it's about things not being anyone else's business.
Bottom line, Joe Stalin would [have] loved it. Why should anyone have to say more?

On the surface, it seems easy to dismiss the nothing-to-hide argument. Everybody probably has something to hide from somebody. As Aleksandr Solzhenitsyn declared, "Everyone is guilty of something or has something to conceal. All one has to do is look hard enough to find what it is." Likewise, in Friedrich Dürrenmatt's novella "Traps," which involves a seemingly innocent man put on trial by a group of retired lawyers in a mock-trial game, the man inquires what his crime shall be. "An altogether minor matter," replies the prosecutor. "A crime can always be found."

One can usually think of something that even the most open person would want to hide. As a commenter to my blog post noted, "If you have nothing to hide, then that quite literally means you are willing to let me photograph you naked? And I get full rights to that photograph—so I can show it to your neighbors?" The Canadian privacy expert David Flaherty expresses a similar idea when he argues: "There is no sentient human being in the Western world who has little or no regard for his or her personal privacy; those who would attempt such claims cannot withstand even a few minutes' questioning about intimate aspects of their lives without capitulating to the intrusiveness of certain subject matters."

But such responses attack the nothing-to-hide argument only in its most extreme form, which isn't particularly strong. In a less extreme form, the nothing-to-hide argument refers not to all personal information but only to the type of data the government is likely to collect. Retorts to the nothing-to-hide argument about exposing people's naked bodies or their deepest secrets are relevant only if the government is likely to gather this kind of information. In many instances, hardly anyone will see the information, and it won't be disclosed to the public. Thus, some might argue, the privacy interest is minimal, and the security interest in preventing terrorism is much more important. In this less extreme form, the nothing-to-hide argument is a formidable one. However, it stems from certain faulty assumptions about privacy and its value.

To evaluate the nothing-to-hide argument, we should begin by looking at how its adherents understand privacy. Nearly every law or policy involving privacy depends upon a particular understanding of what privacy is. The way problems are conceived has a tremendous impact on the legal and policy solutions used to solve them. As the philosopher John Dewey observed, "A problem well put is half-solved."

Most attempts to understand privacy do so by attempting to locate its essence—its core characteristics or the common denominator that links together the various things we classify under the rubric of "privacy." Privacy, however, is too complex a concept to be reduced to a singular essence. It is a plurality of different things that do not share any one element but nevertheless bear a resemblance to one another. For example, privacy can be invaded by the disclosure of your deepest secrets. It might also be invaded if you're watched by a peeping Tom, even if no secrets are ever revealed. With the disclosure of secrets, the harm is that your concealed information is spread to others. With the peeping Tom, the harm is that you're being watched. You'd probably find that creepy regardless of whether the peeper finds out anything sensitive or discloses any information to others. There are many other forms of invasion of privacy, such as blackmail and the improper use of your personal data. Your privacy can also be invaded if the government compiles an extensive dossier about you.

Privacy, in other words, involves so many things that it is impossible to reduce them all to one simple idea. And we need not do so.

In many cases, privacy issues never get balanced against conflicting interests, because courts, legislators, and others fail to recognize that privacy is implicated. People don't acknowledge certain problems, because those problems don't fit into a particular one-size-fits-all conception of privacy. Regardless of whether we call something a "privacy" problem, it still remains a problem, and problems shouldn't be ignored. We should pay attention to all of the different problems that spark our desire to protect privacy.

To describe the problems created by the collection and use of personal data, many commentators use a metaphor based on George Orwell's Nineteen Eighty-Four. Orwell depicted a harrowing totalitarian society ruled by a government called Big Brother that watches its citizens obsessively and demands strict discipline. The Orwell metaphor, which focuses on the harms of surveillance (such as inhibition and social control), might be apt to describe government monitoring of citizens. But much of the data gathered in computer databases, such as one's race, birth date, gender, address, or marital status, isn't particularly sensitive. Many people don't care about concealing the hotels they stay at, the cars they own, or the kind of beverages they drink. Frequently, though not always, people wouldn't be inhibited or embarrassed if others knew this information.

Another metaphor better captures the problems: Franz Kafka's The Trial. Kafka's novel centers around a man who is arrested but not informed why. He desperately tries to find out what triggered his arrest and what's in store for him. He finds out that a mysterious court system has a dossier on him and is investigating him, but he's unable to learn much more. The Trial depicts a bureaucracy with inscrutable purposes that uses people's information to make important decisions about them, yet denies the people the ability to participate in how their information is used.

The problems portrayed by the Kafkaesque metaphor are of a different sort than the problems caused by surveillance. They often do not result in inhibition. Instead they are problems of information processing—the storage, use, or analysis of data—rather than of information collection. They affect the power relationships between people and the institutions of the modern state. They not only frustrate the individual by creating a sense of helplessness and powerlessness, but also affect social structure by altering the kind of relationships people have with the institutions that make important decisions about their lives.

Legal and policy solutions focus too much on the problems under the Orwellian metaphor—those of surveillance—and aren't adequately addressing the Kafkaesque problems—those of information processing. The difficulty is that commentators are trying to conceive of the problems caused by databases in terms of surveillance when, in fact, those problems are different.

Commentators often attempt to refute the nothing-to-hide argument by pointing to things people want to hide. But the problem with the nothing-to-hide argument is the underlying assumption that privacy is about hiding bad things. By accepting this assumption, we concede far too much ground and invite an unproductive discussion about information that people would very likely want to hide. As the computer-security specialist Schneier aptly notes, the nothing-to-hide argument stems from a faulty "premise that privacy is about hiding a wrong." Surveillance, for example, can inhibit such lawful activities as free speech, free association, and other First Amendment rights essential for democracy.

The deeper problem with the nothing-to-hide argument is that it myopically views privacy as a form of secrecy. In contrast, understanding privacy as a plurality of related issues demonstrates that the disclosure of bad things is just one among many difficulties caused by government security measures. To return to my discussion of literary metaphors, the problems are not just Orwellian but Kafkaesque. Government information-gathering programs are problematic even if no information that people want to hide is uncovered. In The Trial, the problem is not inhibited behavior but rather a suffocating powerlessness and vulnerability created by the court system's use of personal data and its denial to the protagonist of any knowledge of or participation in the process. The harms are bureaucratic ones—indifference, error, abuse, frustration, and lack of transparency and accountability.

One such harm, for example, which I call aggregation, emerges from the fusion of small bits of seemingly innocuous data. When combined, the information becomes much more telling. By joining pieces of information we might not take pains to guard, the government can glean information about us that we might indeed wish to conceal. For example, suppose you bought a book about cancer. This purchase isn't very revealing on its own, for it indicates just an interest in the disease. Suppose you bought a wig. The purchase of a wig, by itself, could be for a number of reasons. But combine those two pieces of information, and now the inference can be made that you have cancer and are undergoing chemotherapy. That might be a fact you wouldn't mind sharing, but you'd certainly want to have the choice.

Another potential problem with the government's harvest of personal data is one I call exclusion. Exclusion occurs when people are prevented from having knowledge about how information about them is being used, and when they are barred from accessing and correcting errors in that data. Many government national-security measures involve maintaining a huge database of information that individuals cannot access. Indeed, because they involve national security, the very existence of these programs is often kept secret. This kind of information processing, which blocks subjects' knowledge and involvement, is a kind of due-process problem. It is a structural problem, involving the way people are treated by government institutions and creating a power imbalance between people and the government. To what extent should government officials have such a significant power over citizens? This issue isn't about what information people want to hide but about the power and the structure of government.

A related problem involves secondary use. Secondary use is the exploitation of data obtained for one purpose for an unrelated purpose without the subject's consent. How long will personal data be stored? How will the information be used? What could it be used for in the future? The potential uses of any piece of personal information are vast. Without limits on or accountability for how that information is used, it is hard for people to assess the dangers of the data's being in the government's control.

Yet another problem with government gathering and use of personal data is distortion. Although personal information can reveal quite a lot about people's personalities and activities, it often fails to reflect the whole person. It can paint a distorted picture, especially since records are reductive—they often capture information in a standardized format with many details omitted.

For example, suppose government officials learn that a person has bought a number of books on how to manufacture methamphetamine. That information makes them suspect that he's building a meth lab. What is missing from the records is the full story: The person is writing a novel about a character who makes meth. When he bought the books, he didn't consider how suspicious the purchase might appear to government officials, and his records didn't reveal the reason for the purchases. Should he have to worry about government scrutiny of all his purchases and actions? Should he have to be concerned that he'll wind up on a suspicious-persons list? Even if he isn't doing anything wrong, he may want to keep his records away from government officials who might make faulty inferences from them. He might not want to have to worry about how everything he does will be perceived by officials nervously monitoring for criminal activity. He might not want to have a computer flag him as suspicious because he has an unusual pattern of behavior.

The nothing-to-hide argument focuses on just one or two particular kinds of privacy problems—the disclosure of personal information or surveillance—while ignoring the others. It assumes a particular view about what privacy entails, to the exclusion of other perspectives.

It is important to distinguish here between two ways of justifying a national-security program that demands access to personal information. The first way is not to recognize a problem. This is how the nothing-to-hide argument works—it denies even the existence of a problem. The second is to acknowledge the problems but contend that the benefits of the program outweigh the privacy sacrifice. The first justification influences the second, because the low value given to privacy is based upon a narrow view of the problem. And the key misunderstanding is that the nothing-to-hide argument views privacy in this troublingly particular, partial way.

Investigating the nothing-to-hide argument a little more deeply, we find that it looks for a singular and visceral kind of injury. Ironically, this underlying conception of injury is sometimes shared by those advocating for greater privacy protections. For example, the University of South Carolina law professor Ann Bartow argues that in order to have a real resonance, privacy problems must "negatively impact the lives of living, breathing human beings beyond simply provoking feelings of unease." She says that privacy needs more "dead bodies," and that privacy's "lack of blood and death, or at least of broken bones and buckets of money, distances privacy harms from other [types of harm]."

Bartow's objection is actually consistent with the nothing-to-hide argument. Those advancing the nothing-to-hide argument have in mind a particular kind of appalling privacy harm, one in which privacy is violated only when something deeply embarrassing or discrediting is revealed. Like Bartow, proponents of the nothing-to-hide argument demand a dead-bodies type of harm.

Bartow is certainly right that people respond much more strongly to blood and death than to more-abstract concerns. But if this is the standard to recognize a problem, then few privacy problems will be recognized. Privacy is not a horror movie, most privacy problems don't result in dead bodies, and demanding evidence of palpable harms will be difficult in many cases.

Privacy is often threatened not by a single egregious act but by the slow accretion of a series of relatively minor acts. In this respect, privacy problems resemble certain environmental harms, which occur over time through a series of small acts by different actors. Although society is more likely to respond to a major oil spill, gradual pollution by a multitude of actors often creates worse problems.

Privacy is rarely lost in one fell swoop. It is usually eroded over time, little bits dissolving almost imperceptibly until we finally begin to notice how much is gone. When the government starts monitoring the phone numbers people call, many may shrug their shoulders and say, "Ah, it's just numbers, that's all." Then the government might start monitoring some phone calls. "It's just a few phone calls, nothing more." The government might install more video cameras in public places. "So what? Some more cameras watching in a few more places. No big deal." The increase in cameras might lead to a more elaborate network of video surveillance. Satellite surveillance might be added to help track people's movements. The government might start analyzing people's bank records. "It's just my deposits and some of the bills I pay—no problem." The government may then start combing through credit-card records, then expand to Internet-service providers' records, health records, employment records, and more. Each step may seem incremental, but after a while, the government will be watching and knowing everything about us.

"My life's an open book," people might say. "I've got nothing to hide." But now the government has large dossiers of everyone's activities, interests, reading habits, finances, and health. What if the government leaks the information to the public? What if the government mistakenly determines that based on your pattern of activities, you're likely to engage in a criminal act? What if it denies you the right to fly? What if the government thinks your financial transactions look odd—even if you've done nothing wrong—and freezes your accounts? What if the government doesn't protect your information with adequate security, and an identity thief obtains it and uses it to defraud you? Even if you have nothing to hide, the government can cause you a lot of harm.

"But the government doesn't want to hurt me," some might argue. In many cases, that's true, but the government can also harm people inadvertently, due to errors or carelessness.

When the nothing-to-hide argument is unpacked, and its underlying assumptions examined and challenged, we can see how it shifts the debate to its terms, then draws power from its unfair advantage. The nothing-to-hide argument speaks to some problems but not to others. It represents a singular and narrow way of conceiving of privacy, and it wins by excluding consideration of the other problems often raised with government security measures. When engaged directly, the nothing-to-hide argument can ensnare, for it forces the debate to focus on its narrow understanding of privacy. But when confronted with the plurality of privacy problems implicated by government data collection and use beyond surveillance and disclosure, the nothing-to-hide argument, in the end, has nothing to say.

Daniel J. Solove is a professor of law at George Washington University. This essay is an excerpt from his new book, Nothing to Hide: The False Tradeoff Between Privacy and Security, published this month by Yale University Press.

Panopticism

wikipedia

Panopticism is a social theory originally developed by French philosopher Michel Foucault in his book, Discipline and Punish.

Background

Jeremy Bentham proposed the panopticon as a circular building with an observation tower in the centre of an open space surrounded by an outer wall. This wall would contain cells for occupants. This design would increase security by facilitating more effective surveillance. Residing within cells flooded with light, occupants would be readily distinguishable and visible to an official invisibly positioned in the central tower. Conversely, occupants would be invisible to each other, with concrete walls dividing their cells. Due to the bright lighting emitted from the watch tower, occupants would not be able to tell if and when they are being watched, making discipline a passive rather than an active action. Although usually associated with prisons, the panoptic style of architecture might be used in other institutions with surveillance needs, such as schools, factories, or hospitals.

Foucault's Discipline and Punish

In Discipline and Punish, Michel Foucault builds on Bentham's conceptualization of the panopticon as he elaborates upon the function of disciplinary mechanisms in such a prison and illustrated the function of discipline as an apparatus of power. The ever-visible inmate, Foucault suggests, is always "the object of information, never a subject in communication". He adds that,

"He who is subjected to a field of visibility, and who knows it, assumes responsibility for the constraints of power; he makes them play spontaneously upon himself; he inscribes in himself the power relation in which he simultaneously plays both roles; he becomes the principle of his own subjection" (202-203).

Foucault offers still another explanation for the type of "anonymous power" held by the operator of the central tower, suggesting that, "We have seen that anyone may come and exercise in the central tower the functions of surveillance, and that this being the case, he can gain a clear idea of the way the surveillance is practiced". By including the anonymous "public servant," as part of the built-in "architecture" of surveillance, the disciplinary mechanism of observation is decentered and its efficacy improved.

As hinted at by the architecture, this panoptic design can be used for any "population" that needs to be kept under observation or control, such as: prisoners, schoolchildren, medical patients, or workers:

"If the inmates are convicts, there is no danger of a plot, an attempt at collective escape, the planning of new crimes for the future, bad reciprocal influences; if they are patients, there is no danger of contagion; if they are madmen there is no risk of their committing violence upon one another; if they are schoolchildren, there is no copying, no noise, no chatter, no waste of time; if they are workers, there are no disorders, no theft, no coalitions, none of those distractions that slow down the rate of work, make it less perfect or cause accidents".

By individualizing the subjects and placing them in a state of constant visibility, the efficiency of the institution is maximized. Furthermore, it guarantees the function of power, even when there is no one actually asserting it. It is in this respect that the Panopticon functions automatically. Foucault goes on to explain that this design is also applicable for a laboratory. Its mechanisms of individualization and observation give it the capacity to run many experiments simultaneously. These qualities also give an authoritative figure the "ability to penetrate men’s behavior" without difficulty. This is all made possible through the ingenuity of the geometric architecture. In light of this fact Foucault compares jails, schools, and factories in their structural similarities.

Examples in the late 20th and early 21st centuries

A central idea of Foucault’s panopticism concerns the systematic ordering and controlling of human populations through subtle and often unseen forces. Such ordering is apparent in many parts of the modernized and now, increasingly digitalized, world of information. Contemporary advancements in technology and surveillance techniques have perhaps made Foucault’s theories more pertinent to any scrutiny of the relationship between the state and its population.

However, while on one hand, new technologies, such as CCTV or other surveillance cameras, have shown the continued utility of panoptic mechanisms in liberal democracies, it could also be argued that electronic surveillance technologies are unnecessary in the original "organic" or "geometric" disciplinary mechanisms as illustrated by Foucault. Foucault argues, for instance, that Jeremy Bentham's Panopticon provides us with a model in which a self-disciplined society has been able to develop. These apparatuses of behavior control are essential if we are to govern ourselves, without the constant surveillance and intervention by an "agency" in every aspect of our lives. The Canadian historian Robert Gellately has observed, for instance, that because of the widespread willingness of Germans to inform on each other to the Gestapo that Germany between 1933-45 was a prime example of Panopticism.

Panoptic theory has other wide-ranging impacts for surveillance in the digital era as well. Kevin Haggerty and Richard Ericson, for instance, have hinted that technological surveillance "solutions" have a particularly "strong cultural allure" in the West. Increasingly visible data, made accessible to organizations and individuals from new data-mining technologies, has led to the proliferation of “dataveillance,” which may be described as a mode of surveillance that aims to single out particular transactions through routine algorithmic production. In some cases, however, particularly in the case of mined credit card information, dataveillance has been documented to have led to a greater incidence of errors than past surveillance techniques.

According to the tenets of Foucault's panopticism, if discursive mechanisms can be effectively employed to control and/or modify the body of discussion within a particular space (usually to the benefit of a particular governing class or organization), then there is no longer any need for an "active agent" to display a more overtly coercive power (i.e., the threat of violence). Since the beginning of the Information Age, there exists a debate over whether these mechanisms are being refined or accelerated, or on the other hand, becoming increasingly redundant, due to new and rapid technological advancements.

Panopticism and capitalism

Foucault also relates panopticism to capitalism:

"[The] peculiarity of the disciplines [elements of Panopticism] is that they try to define in relation to the multiplicities a tactics of power that fulfils three criteria: firstly, to obtain the exercise of power at the lowest possible cost (economically, by the low expenditure it involves; politically, by its discretion, its low exteriorization, its relative invisibility, the little resistance it arouses); secondly, to bring the effects of this social power to their maximum intensity and to extend them as far as possible, without either failure or interval; thirdly, to link this 'economic' growth of power with the output of the apparatuses (educational, military, industrial or medical) within which it is exercised; in short, to increase both the docility and the utility of all elements of the system" (218).

"If the economic take-off of the West began with the techniques that made possible the accumulation of capital, it might perhaps be said that the methods for administering the accumulation of men made possible a political take-off in relation to the traditional, ritual, costly, violent forms of power [i.e. torture, public executions, corporal punishment, etc. of the middle ages], which soon fell into disuse and were superseded by a subtle, calculated technology of subjection. In fact, the two processes - the accumulation of men and the accumulation of capital - cannot be separated; it would not be possible to solve the problem of the accumulation of men without the growth of an apparatus of production capable of both sustaining them and using them; conversely, the techniques that made the cumulative multiplicity of men useful accelerated the accumulation of capital ... The growth of the capitalist economy gave rise to the specific modality of disciplinary power, whose general formulas, techniques of submitting forces and bodies, in short, 'political anatomy', could be operated in the most diverse political régimes, apparatuses or institutions" (220-221).

Panopticism and Information Technology

Building onto Foucault's Panopticism and Bentham's original Panopticon, Shoshana Zuboff applies the Panoptical theory in a technological context in her book, "In the Age of the Smart Machine." In chapter nine, Zuboff provides a very vivid portrayal of the Information Panopticon as a means of surveillance, discipline and, in some cases, punishment in a work environment. The Information Panopticon embodies Bentham's idea in a very different way. Information Panopticons do not rely on physical arrangements, such as building structures and direct human supervision. Instead, a computer keeps track of a worker’s every move by assigning him or her specific tasks to perform during their shift. Everything, from the time a task is started to the time it is completed, is recorded. Workers are given a certain amount of time to complete the task based on its complexity. All this is monitored by supervision from a computer. Based on the data, the supervisor can monitor a worker’s performance and take any necessary action when needed.

The Information Panopticon can be defined as a form of centralized power that uses information and communication technology as observational tools and control mechanisms. Unlike the Panopticon envisioned by Bentham and Foucault, in which those under surveillance were unwilling subjects, Zuboff’s work suggests that the Information Panopticon is facilitated by the benefits it offers to willing participants.

In chapter ten of “In the Age of the Smart Machine,” Zuboff provides the example of DIALOG, a computer conferencing system used at a pharmaceutical corporation in the 1970s. The conferencing system, originally intended to facilitate communication among the corporation’s many branches, quickly became popular with employees. Users of DIALOG found that the system facilitated not only innovation and collaboration, but also relaxation, as many employees began to use the system to joke with one another and discuss non-work related topics. Employees widely reported that using the system was a positive experience because it created a culture of shared information and discussion, which transcended the corporation’s norms of formality and hierarchy that limited the spread of information between divisions and employees of different ranks. This positive culture was enabled by the privacy seemingly offered by the conferencing system, as discussion boards could be made to allow access only to those who were invited to participate. The Panoptic function of the conferencing system was revealed, however, when managers were able to gain access to the informal discussion boards where employees posted off-color jokes. Messages from the discussion were posted around the office to shame contributors, and many of DIALOG’s users, now knowing there was a possibility that their contributions could be read by managers and fearing they would face disciplinary action, stopped using the system. Some users, however, kept using the system, raising the question of whether remaining users modified their behavior under the threat of surveillance, as prisoners in Bentham’s Panopticon would, or whether they believed that the benefits offered by the system outweighed the possibility of punishment.

Zuboff’s work shows the dual nature of the Information Panopticon – participants may be under surveillance, but they may also use the system to conduct surveillance of others by monitoring or reporting other users’ contributions. This is true of many other information and communication technologies with Panoptic functions – cellphone owners may be tracked without their knowledge through the phones’ GPS capabilities, but they may also use the device to conduct surveillance of others. Thus, compared to Bentham’s Panopticon, the Information Panopticon is one in which everyone has the potential to be both a prisoner and a guard.

It is argued by Foucault that industrial management has paved the way for a very disciplinary society. A society that values objectivity over everything else. The point of this is to get as much productivity from the workers as possible. Contrasting with Bentham's model prison, workers within the Information Panopticon know they are being monitored at all times. Even if a supervisor is not physically there, the computer records their every move and all this data is at the supervisor's finger tips at all times. The system's objectivity can have a psychological impact on the workers. Workers feel the need to conform and satisfy the system rather than doing their best work or expressing concerns they might have.

The Information Panopticon diverts from Jeremy Bentham's model prison by adding more levels of control. While the Bentham's model prison system is made up of inmates at the lowest level monitored by a guard, the Information Panopticon can have various levels. A company or firm can have various satellite locations, each monitored by a supervisor, and then a regional supervisor monitoring the supervisors below him or her. Depending on the structure and size of a firm, information Panopticons can have several levels, each monitoring all the levels beneath it.

Now, the efficiency of the Information Panopticon is in question. Does it really lead to a better work place and higher productivity, or does it simply put unnecessary stress on the people being monitored? A major criticism of the system is its objectivity. It is solely based on numbers, therefore not allowing for human error. According to Zuboff, some people find the system to be highly advantageous, while others think it is very flawed because it does not account for the effort a worker puts into a task or things outside of a worker's control. Furthermore, the lack of direct supervision only adds to a potentially precarious situation.

Social desirability bias

wikipedia.org

In social science research, social desirability bias is a type of response bias that is the tendency of survey respondents to answer questions in a manner that will be viewed favorably by others. It can take the form of over-reporting "good behavior" or under-reporting "bad," or undesirable behavior. The tendency poses a serious problem with conducting research with self-reports, especially questionnaires. This bias interferes with the interpretation of average tendencies as well as individual differences.

Topics where socially desirable responding (SDR) is of special concern are self-reports of abilities, personality, sexual behavior, and drug use. When confronted with the question "How often do you masturbate?," for example, respondents may be pressured by the societal taboo against masturbation, and either under-report the frequency or avoid answering the question. Therefore, the mean rates of masturbation derived from self-report surveys are likely to be severe underestimates.

When confronted with the question, "Do you use drugs/illicit substances?" the respondent may be influenced by the fact that controlled substances, including the more commonly used marijuana, are generally illegal. Respondents may feel pressured to deny any drug use or rationalize it, e.g. "I only smoke marijuana when my friends are around." The bias can also influence reports of number of sexual partners. In fact, the bias may operate in opposite directions for different subgroups: Whereas men tend to inflate the numbers, women tend to underestimate theirs. In either case, the mean reports from both groups are likely to be distorted by social desirability bias.

Other topics that are sensitive to social desirability bias:

Self-reported personality traits will correlate strongly with social desirability bias^[1]
Personal income and earnings, often inflated when low and deflated when high
Feelings of low self-worth and/or powerlessness, often denied
Excretory functions, often approached uncomfortably, if discussed at all
Compliance with medicinal dosing schedules, often inflated
Religion, often either avoided or uncomfortably approached
Patriotism, either inflated or, if denied, done so with a fear of other party's judgment
Bigotry and intolerance, often denied, even if it exists within the responder
Intellectual achievements, often inflated
Physical appearance, either inflated or deflated
Acts of real or imagined physical violence, often denied
Indicators of charity or "benevolence," often inflated
Illegal acts, often denied
Voter turnout^[2]^[3]^[4]^[5]

Cognitive liberty

wikipedia.org

Cognitive liberty, or the "right to mental self-determination", is the freedom of an individual to control his or her own mental processes, cognition, and consciousness. It has been argued to be both an extension of, and the principle underlying, the right to freedom of thought.[1][2][3] Though a relatively recently defined concept, many theorists see cognitive liberty as being of increasing importance as technological advances in neuroscience allow for an ever-expanding ability to directly influence consciousness.[4] Cognitive liberty is not a recognized right in any international human rights treaties, but has gained a limited level of recognition in the United States, and is argued to be the principle underlying a number of recognized rights.[5]

Overview

The term "cognitive liberty" was coined by neuroethicist Dr. Wrye Sententia and legal theorist and lawyer Richard Glen Boire, the founders and directors of the non-profit Center for Cognitive Liberty and Ethics (CCLE).[6] Sententia and Boire define cognitive liberty as "the right of each individual to think independently and autonomously, to use the full power of his or her mind, and to engage in multiple modes of thought."[7]

Sententia and Boire conceived of the concept of cognitive liberty as a response to the increasing ability of technology to monitor and manipulate cognitive function, and the corresponding increase in the need to ensure individual cognitive autonomy and privacy.[8] Sententia divides the practical application of cognitive liberty into two principles:

As long as their behavior does not endanger others, individuals should not be compelled against their will to use technologies that directly interact with the brain or be forced to take certain psychoactive drugs.
As long as they do not subsequently engage in behavior that harms others, individuals should not be prohibited from, or criminalized for, using new mind-enhancing drugs and technologies.[9]

These two facets of cognitive liberty are reminiscent of Timothy Leary's "Two Commandments for the Molecular Age", from his 1968 book The Politics of Ecstasy:

Thou shalt not alter the consciousness of thy fellow man
Thou shalt not prevent thy fellow man from altering his own consciousness.[10]

Supporters of cognitive liberty therefore seek to impose both a negative and a positive obligation on states: to refrain from non-consensually interfering with an individual's cognitive processes, and to allow individuals to self-determine their own "inner realm" and control their own mental functions.[11]

Freedom from interference

This first obligation, to refrain from non-consensually interfering with an individual's cognitive processes, seeks to protect individuals from having their mental processes altered or monitored without their consent or knowledge, "setting up a defensive wall against unwanted intrusions".[12] Ongoing improvements to neurotechnologies such as transcranial magnetic stimulation and electroencephalography (or "brain fingerprinting"); and to pharmacology in the form of selective serotonin reuptake inhibitors (SSRIs), Nootropics, Modafinil and other psychoactive drugs, are continuing to increase the ability to both monitor and directly influence human cognition.[13][14][15] As a result, many theorists have emphasized the importance of recognizing cognitive liberty in order to protect individuals from the state using such technologies to alter those individuals’ mental processes: "states must be barred from invading the inner sphere of persons, from accessing their thoughts, modulating their emotions or manipulating their personal preferences."[16]

This element of cognitive liberty has been raised in relation to a number of state-sanctioned interventions in individual cognition, from the mandatory psychiatric 'treatment' of homosexuals in the US before the 1970s, to the non-consensual administration of psychoactive drugs to unwitting US citizens during CIA Project MKUltra, to the forcible administration of mind-altering drugs on individuals to make them competent to stand trial.[17][18] Futurist and bioethicist George Dvorsky, Chair of the Board of the Institute for Ethics and Emerging Technologies has identified this element of cognitive liberty as being of relevance to the debate around the curing of autism spectrum conditions.[19] Duke University School of Law Professor Nita Farahany has also proposed legislative protection of cognitive liberty as a way of safeguarding the protection from self-incrimination found in the Fifth Amendment to the US Constitution, in the light of the increasing ability to access human memory.[20]

Though this element of cognitive liberty is often defined as an individual’s freedom from state interference with human cognition, Jan Christoph Bublitz and Reinhard Merkel among others suggest that cognitive liberty should also prevent other, non-state entities from interfering with an individual’s mental "inner realm".[21][22] Bublitz and Merkel propose the introduction of a new criminal offense punishing "interventions severely interfering with another’s mental integrity by undermining mental control or exploiting pre-existing mental weakness."[23] Direct interventions that reduce or impair cognitive capacities such as memory, concentration, and willpower; alter preferences, beliefs, or behavioral dispositions; elicit inappropriate emotions; or inflict clinically identifiable mental injuries would all be prima facie impermissible and subject to criminal prosecution.[24] Sententia and Boire have also expressed concern that corporations and other non-state entities might utilize emerging neurotechnologies to alter individuals' mental processes without their consent.[25][26]

Freedom to self-determine

Where the first obligation seeks to protect individuals from interference with cognitive processes by the state, corporations or other individuals, this second obligation seeks to ensure that individuals have the freedom to alter or enhance their own consciousness.[27] An individual who enjoys this aspect of cognitive liberty has the freedom to alter their mental processes in any way they wish to; whether through indirect methods such as meditation, yoga or prayer; or through direct cognitive intervention through psychoactive drugs or neurotechnology.

As psychotropic drugs are a powerful method of altering cognitive function, many advocates of cognitive liberty are also advocates of drug law reform; claiming that the "war on drugs" is in fact a "war on mental states".[28] The CCLE, as well as other cognitive liberty advocacy groups such as Cognitive Liberty UK, have lobbied for the re-examination and reform of prohibited drug law; one of the CCLE's key guiding principles is that: "governments should not criminally prohibit cognitive enhancement or the experience of any mental state".[29] Calls for reform of restrictions on the use of prescription cognitive-enhancement drugs (also called smart drugs or nootropics) such as Prozac, Ritalin and Adderall have also been made on the grounds of cognitive liberty.[30]

This element of cognitive liberty is also of great importance to proponents of the transhumanist movement, a key tenet of which is the enhancement of human mental function. Dr Wrye Sententia has emphasized the importance of cognitive liberty in ensuring the freedom to pursue human mental enhancement, as well as the freedom to choose against enhancement.[31] Sententia argues that the recognition of a "right to (and not to) direct, modify, or enhance one's thought processes" is vital to the free application of emerging neurotechnology to enhance human cognition; and that something beyond the current conception of freedom of thought is needed.[32] Sententia claims that "cognitive liberty's strength is that it protects those who do want to alter their brains, but also those who do not".[33]

[...]

Privacy and the Threat to the Self

nytimes.com

By Michael P. Lynch

In the wake of continuing revelations of government spying programs and the recent Supreme Court ruling on DNA collection – both of which push the generally accepted boundaries against state intrusion on the person — the issue of privacy is foremost on the public mind. The frequent mantra, heard from both media commentators and government officials, is that we face a “trade-off” between safety and convenience on one hand and privacy on the other. We just need, we are told, to find the right balance.

The connection between loss of privacy and dehumanization is a well-known and ancient fact.

This way of framing the issue makes sense if you understand privacy solely as a political or legal concept. And its political importance is certainly part of what makes privacy so important: what is private is what is yours alone to control, without interference from others or the state. But the concept of privacy also matters for another, deeper reason. It is intimately connected to what it is to be an autonomous person.

What makes your thoughts your thoughts? One answer is that you have what philosophers sometimes call “privileged access” to them. This means at least two things. First, you access them in a way I can’t. Even if I could walk a mile in your shoes, I can’t know what you feel in the same way you can: you see it from the inside so to speak. Second, you can, at least sometimes, control what I know about your thoughts. You can hide your true feelings from me, or let me have the key to your heart.

The idea that the mind is essentially private is a central element of the Cartesian concept of the self — a concept that has been largely abandoned, for a variety of reasons. Descartes not only held that my thoughts were private, he took them to be transparent — all thoughts were conscious. Freud cured us of that. Descartes also thought that the only way to account for my special access to my thoughts was to take thoughts to be made out of a different sort of stuff than my body — to take our minds, in short, to be non-physical, distinct from the brain. Contemporary neuroscience and psychology have convinced many of us otherwise.

But while Descartes’s overall view has been rightly rejected, there is something profoundly right about the connection between privacy and the self, something that recent events should cause us to appreciate. What is right about it, in my view, is that to be an autonomous person is to be capable of having privileged access (in the two senses defined above) to information about your psychological profile — your hopes, dreams, beliefs and fears. A capacity for privacy is a necessary condition of autonomous personhood.

To get a sense of what I mean, imagine that I could telepathically read all your conscious and unconscious thoughts and feelings — I could know about them in as much detail as you know about them yourself — and further, that you could not, in any way, control my access. You don’t, in other words, share your thoughts with me; I take them. The power I would have over you would of course be immense. Not only could you not hide from me, I would know instantly a great amount about how the outside world affects you, what scares you, what makes you act in the ways you do. And that means I could not only know what you think, I could to a large extent control what you do.

That is the political worry about the loss of privacy: it threatens a loss of freedom. And the worry, of course, is not merely theoretical. Targeted ad programs, like Google’s, which track your Internet searches for the purpose of sending you ads that reflect your interests can create deeply complex psychological profiles — especially when one conducts searches for emotional or personal advice information: Am I gay? What is terrorism? What is atheism? If the government or some entity should request the identity of the person making these searches for national security purposes, we’d be on the way to having a real-world version of our thought experiment.

But the loss of privacy doesn’t just threaten political freedom. Return for a moment to our thought experiment where I telepathically know all your thoughts whether you like it or not From my perspective, the perspective of the knower — your existence as a distinct person would begin to shrink. Our relationship would be so lopsided that there might cease to be, at least to me, anything subjective about you. As I learn what reactions you will have to stimuli, why you do what you do, you will become like any other object to be manipulated. You would be, as we say, dehumanized

The connection between a loss of privacy and dehumanization is of course, a well-known and ancient fact, and one for which we don’t need to appeal to science fiction to illustrate. It is employed the world over in every prison and detention camp. It is at the root of interrogation techniques that begin by stripping a person literally and figuratively of everything they own. Our thought experiment merely shows us the logical endgame. Prisoners might hide their resentment, or bravely resist torture (at least for a time) but when we lose the very capacity to have privileged access to our psychological information — the capacity for self-knowledge, so to speak, we literally lose our selves.

aleksey.godin@yahoo.com

(несущественные) modified: content/page/knjka/gossamer.md modified: content/page/opensecret.md modified: content/page/pgp.md modified: content/page/pi.md new file: content/page/pi_2.md modified: content/post/2019/06_23_knjka_2_4_0_golden_txt.md modified: content/post/scholia/losev_art.md modified: static/files/knjka/source/GOLDEN.odt modified: static/files/knjka/source/GSMR.odt new file: static/img/bitcoin.png

renaming

aleksey.godin@yahoo.com

бесконечный текст, который, кажется, наконец закончился :) то есть анонс о нем, опять передвинутый. renamed: content/post/2019/05_02_knjka_2_4_0_golden_txt.md -> content/post/2019/06_23_knjka_2_4_0_golden_txt.md

techs

aleksey.godin@yahoo.com

nothing special really modified: content/page/knjka/tabula.md modified: content/page/pi.md modified: content/post/2019/05_02_knjka_2_4_0_golden_txt.md modified: content/post/scholia/1999.md modified: content/secret_2/secretum_2.md modified: static/files/knjka/source/TABULA.odt modified: static/img/styopa.jpg new file: static/img/styopa2.jpg

all of it

Tarusa once again

Ю.М.Лотман о неизбежности диалога и неврозах искусственного интеллекта

knjka 2.4.1

﻿Чжуан‑цзы о подлинной свободе, которая больше любого порядка

Чжуан-цзы. ДАТЬ ВОЛЮ МИРУ

В. В. Малявин. ВЕЩЬ, ОТ ВЕКА ЗАБЫТАЯ

Примечания В. В. Малявина

Posts

Golden 2.4.0

Осторожно, крышка закрывается

“Суверенный интернет” одобрен во втором чтении. Что ждет россиян?

Обновленная версия реальности

kasparov.ru: Явка на завышенных каблуках

Блогосфера об отмеченных нарушениях и “странностях” в ходе “выборов” 18 марта

An advanced breed of monkeys on a minor planet

Secret_2s

Erich Fromm on the Inevitability of Freedom and Our Infantile Eagerness to Abandon It for the Sake of the Illusionary Happiness of Submission

See also

Nasrin Sotoudeh: a woman and Iran’s mullahs

Hunger strikes

See also

Мой друг Александр Петрович

О простых вещах

( 1 )

( 2 )

Усредненная (общая) интенция дистрибутированной самовоспроизводящейся системы, или О Смысле Жизни

On Tribal Rationality, the Impossibility of Consciousness and Our Chance to Find a Common Ground

See also

WWI: How to make a total war inevitable

The invention of total war

The weapon of morale

War aims of the belligerents

See also

tabula-4

Гуманистическая революция

knjka 2.3: i [2]

Tabula rasa (-3)

i. Краткая история подлинного мира

ii. Anno Domini MCMLXXXV

( 1 )

( 2 )

( 3 )

( 4 )

( 5 )

( 6 )

( 7 )

( 8 )

( 9 )

Как нам обустроить космос и спейстайм

Кто я, где я, почему именно я

knjka 2.2: i [1]

Дрожь паутинки на ветру

i. Краткая история подлинного мира

ii. Anno Domini MCMLXXXV

( 1 )

( 2 )

( 3 )

( 4 )

( 5 )

( 6 )

( 7 )

( 8 )

( 9 )

2.1.1 && minor updates

Welcome

On Privacy

6 Insidious Ways Surveillance Changes the Way We Think and Act

Why Privacy Matters Even if You Have 'Nothing to Hide'

Panopticism

Background

Foucault's Discipline and Punish

Examples in the late 20th and early 21st centuries

Panopticism and capitalism

Panopticism and Information Technology

Social desirability bias

Cognitive liberty

Overview

Freedom from interference

Freedom to self-determine

Чжуан‑цзы о подлинной свободе, которая больше любого порядка